Сара Пеннер

Тайная лавка ядов

Sarah Penner

THE LOST APOTHECARY

Copyright © 2021 by Sarah Penner

© Ракитина Е. перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моим родителям

Клянусь и обещаю перед лицом Господа, творца и создателя всего сущего…

Никогда не учить секретам и таинствам своего ремесла неблагодарных или неразумных…

Никогда не разглашать открытых мне тайн…

Никогда не давать никому яда…

Бежать, как чумы, и отрекаться от постыдных и губительных приемов шарлатанов, знахарей и алхимиков…

Не держать в своей лавке испорченных или дурного качества снадобий.

Пусть Божье благословение будет со мной, пока я соблюдаю эти правила!

Старинная клятва аптекаря

1. Нелла. 3 февраля 1791 года

Она собиралась прийти на рассвете – женщина, чье письмо я держала в руках и чьего имени пока не знала.

Не знала я ни сколько ей лет, ни где она живет. Я не знала, какое положение она занимает в обществе, не знала, какие мрачные сны ей снятся, когда наступает ночь. Она могла быть жертвой или грешницей. Молодой женой или мстительной вдовой. Нянькой или куртизанкой.

Но, сколько бы всего ни было от меня скрыто, одно я понимала: эта женщина точно знает, кого хочет лишить жизни.

Я подняла розоватый листок, освещенный угасающим пламенем единственной свечи с тростниковым фитилем. Провела пальцами по чернилам, складывавшимся в ее слова, попыталась представить, какое отчаяние заставило эту женщину искать кого-то вроде меня. Не просто аптекаря, но убийцу. Искусного притворщика.

Требование ее было простым и прямым. «Для мужа моей госпожи, с завтраком. На рассвете 4 февраля». Мне сразу пришла на ум средних лет служанка, исполняющая волю хозяйки. И отточенное последними двумя десятилетиями чутье тут же подсказало мне самое подходящее для такого случая средство: яйцо, приправленное nux vomica, рвотным орехом.

На приготовление уйдет пара минут; яд был у меня под рукой. Но по причине, мне пока непонятной, что-то в этом письме меня тревожило. Дело было не в тонком древесном запахе пергамента и не в том, как слегка загибался вперед левый нижний уголок, словно его когда-то омочили слезами. Нет, беспокойство поднималось во мне самой. Смутное осознание того, что с чем-то не нужно бы иметь дела.

Но какое неписаное предостережение могло содержаться в одном листе пергамента, покрытом следами пера? Никакого, уверяла я себя; в этом письме нет предзнаменования. Тревожные мысли мне просто навевает усталость – уже поздно – и неотпускающая боль в суставах.

Я занялась своим переплетенным в телячью кожу журналом, который лежал передо мной на столе. Мой бесценный журнал был книгой жизни и смерти, списком множества женщин, получавших снадобья здесь, в мрачнейшей из аптекарских лавок.

На первых страницах журнала чернила были светлыми, их нанесли более легкой рукой, не знавшей горя и неприязни. Те выцветшие, истертые записи сделала моя мать. Аптечная лавка для женщин в третьем доме по Малому переулку принадлежала ей задолго до того, как стала моей.

Временами я читала ее записи – «23 марта 1767 года, миссис Р. Рэнфорд, Тысячелистника трава, 15 др., трижды», – и слова навевали воспоминания о ней: о том, как ложились ей сзади на шею волосы, когда она толкла пестиком стебли тысячелистника, или о натянутой, как бумага, коже ее рук, когда она лущила семена из цветочной головки. Но моя мать не прятала свою лавку за обманной стеной, она не подсыпала свои снадобья в сосуды с темным красным вином. Ей не было нужды скрываться. Настойки, которые она отпускала, были предназначены лишь во благо: успокоить воспаленные, нежные места на теле молодой матери или принести месячные бесплодной жене. Так она заполняла страницы своего журнала самыми благотворными растительными снадобьями. Они ни у кого бы не вызвали подозрений.

Конечно, я на своих страницах тоже писала о крапиве, иссопе и амаранте, но также и о снадобьях более зловещих: белладонне, чемерице и мышьяке. Следы чернил в моем журнале скрывали предательство, муку… и мрачные тайны.

Тайны о полном сил юноше, которого накануне венчания подвело сердце, или о том, как крепкий молодой отец вдруг пал жертвой лихорадки. Мой журнал раскрывал все: дело было не в слабых сердцах и не в лихорадках, вовсе нет, но в соке дурмана и белладонне, добавленных в вино и пироги хитрыми женщинами, чьи имена пятнали мой журнал.

О, если бы только журнал открывал и мою тайну, то, как все это началось! Потому что я отметила на этих страницах всех жертв, кроме одной. Фредерик. Резкие, черные очертания его имени марали только мое угрюмое сердце, мое истерзанное чрево.

Я бережно закрыла журнал, потому что нужды в нем мне сегодня не было, и вернулась к письму. Что меня так встревожило? Я так и не могла отвести взгляд от края пергамента, словно под ним что-то ползало. И чем дольше я сидела за столом, тем сильнее у меня болел живот, тем больше дрожали пальцы. Колокольчики повозки вдали, за стенами моей аптеки, звенели пугающе похоже на цепи на поясе констебля. Но я уверяла себя, что констебли сегодня не придут, как не приходили последние два десятка лет. Моя лавка, как и мои яды, были слишком умно замаскированы. Никто не нашел бы это место; оно было скрыто глубоко за стенкой шкафа в конце извилистого переулка в темных глубинах Лондона.

Я перевела взгляд на покрытую сажей стену, которую мне недоставало ни решимости, ни сил отскрести дочиста. Увидела свое отражение в пустом флаконе на полке. В моих глазах, когда-то ярко-зеленых, как у матери, теперь почти не было жизни. Щеки, когда-то оживленные румянцем, стали желтыми и впалыми. Я выглядела призраком, гораздо старше своего сорока одного года.

Я принялась бережно растирать круглую косточку на левом запястье, распухшую от жара, как камень, забытый в огне. Боль в суставах годами переползала по моему телу; она стала так мучительна, что во время бодрствования не покидала меня ни на час. Каждый яд, который я отпускала, приносил мне новую волну боли; иногда вечерами пальцы так опухали и костенели, что я была уверена – кожа вот-вот лопнет и обнажит то, что под нею.

Так сказались на мне убийства и тайны. Из-за них я начала гнить изнутри, что-то собиралось разорвать меня.

Воздух вдруг сделался затхлым, и под низким потолком моей тайной комнаты заклубился дым. Свеча почти догорела, и вскоре капли лауданума окутают меня тяжелым теплом. Давно наступила ночь, она придет уже через несколько часов – женщина, чье имя я внесу в свой журнал и чью тайну начну распутывать, какая бы тяжесть ни рождалась во мне от этого.

2. Кэролайн. Наши дни, понедельник

Я не должна была оказаться в Лондоне одна.

Праздничные поездки в честь годовщин предназначены для двоих, не для одного, и все-таки, когда я вышла из гостиницы на яркое солнце лондонского лета, пустое место рядом со мной говорило об обратном. Сегодня, в десятую годовщину нашей свадьбы, мы с Джеймсом должны были быть вместе, вместе идти к «Лондонскому глазу», колесу обозрения на берегу Темзы. Мы забронировали ночную поездку в вип-кабинке, с бутылкой игристого и личным официантом. Я неделями представляла себе, как качается под звездами приглушенно освещенная кабинка, как мы смеемся, прерываясь только на звон бокалов и соприкосновение губ.

Но нас с Джеймсом разделял океан. Я была в Лондоне одна: расстроенная, злая и уставшая после перелета, и мне предстояло принять решение, которое должно было изменить мою жизнь.

Вместо того чтобы повернуть на юг, к колесу обозрения и реке, я направилась в противоположную сторону, к собору Святого Павла и Ладгейт-Хилл. Ища глазами ближайший паб, я чувствовала себя до мозга костей туристкой – в серых кроссовках и с большой сумкой через плечо. В ней лежала моя записная книжка, исписанная синими чернилами и сердечками на полях – расписание нашей десятидневной поездки. Я только приехала, но читать нашу программу для двоих и игривые замечания друг другу было невыносимо. «Саутуарк[1], экскурсия по парку для пар», – написала я на одной странице.

«Упражнение по заделыванию детей за деревом», – нацарапал рядом Джеймс. Я собиралась надеть платье, ну, на всякий случай.

Теперь записная книжка была мне не нужна, и я отменила все, что в ней было запланировано. Когда я подумала о том, что еще вскоре придется отменить, у меня защипало в горле от подступивших слез. Наш брак? Мы с Джеймсом были вместе с колледжа; я не знала жизни без него. Я себя без него не знала. И с надеждой на ребенка тоже придется попрощаться? От этой мысли у меня свело живот – мне нужно было куда больше, чем нормально поесть. Я так хотела стать матерью: целовать крохотные идеальные пальчики ног и дуть в круглый животик своего ребенка.

Пройдя всего квартал, я заприметила вывеску над пабом, «Таверна Олд Флит». Но не успела я войти, как мне махнул стоявший на тротуаре потрепанный мужчина в запачканных брезентовых штанах и с папкой-планшетом. На вид ему было лет пятьдесят с чем-то, он широко улыбнулся и спросил:

– Не хотите попробовать себя в мадларкинге?

«Мадларкинге? – подумала я. – Это какая-то настольная игра или спорт?»

Я вымученно улыбнулась и покачала головой:

– Нет, спасибо.

От него было не так-то легко отвязаться.

– Читали когда-нибудь викторианских авторов? – спросил он; я его едва расслышала из-за сигнала красного туристического автобуса.

Тут я остановилась. Десять лет назад я получила в колледже диплом по британской истории. Оценки у меня были приличные, но меня всегда больше интересовало то, что оставалось за пределами учебников. Сухие, формальные главы просто не интересовали меня – в отличие от заплесневелых старинных альбомов, хранившихся в архивах старых зданий, или оцифрованных выцветших эфемер, театральных программок, данных переписей, списков пассажиров, которые я находила в сети. Я часами могла рассматривать эти на первый взгляд бессмысленные документы, пока мои однокурсники встречались в кофейнях, чтобы заниматься. Я не могла связать свои необычные интересы ни с чем конкретным, просто знала, что обсуждение гражданских революций и жадных до власти мировых лидеров нагоняло на меня зевоту. Для меня очарование истории состояло в мелочах давно ушедшей жизни, в нерассказанных тайнах обычных людей.

– Кое-что читала, да, – сказала я.

Конечно, мне нравились многие классические британские романы, я запоем читала их в школе. Временами я жалела, что не пошла на филологический, казалось, это больше соответствовало бы моим интересам. Чего я не сказала, так это того, что не читала ничего из викторианской литературы – или, если на то пошло, никого из своих прежних английских любимцев – уже много лет. Если бы наш разговор закончился викториной, я бы позорно провалилась.

– Ну, они все рассказали о мадларкерах – об этих бесчисленных душах, рыщущих у реки в поисках чего-то старого и ценного. Можно промочить ноги, но нет лучшего способа погрузиться в прошлое. Прилив, потом отлив – каждый раз на берег выносит что-то новое. Милости просим к нам на экскурсию, если хотите приключений. С новичков денег в первый раз не берем. Мы будем с той стороны вон тех кирпичных зданий, вон там… – показал он. – Ищите спуск к реке. Группа собирается в половине третьего, когда начинается отлив.

Я улыбнулась ему. Несмотря на неряшливую внешность, его ореховые глаза лучились теплом. За его спиной качалась на скрипучей петле деревянная вывеска «Таверна Олд Флит», соблазняя меня зайти.

– Спасибо, – сказала я, – но я как раз иду… на другую встречу.

По правде говоря, мне нужно было выпить.

Он медленно кивнул:

– Хорошо, но, если передумаете, мы будем работать где-то до половины шестого.

– Удачи, – пробормотала я, перевешивая сумку на другое плечо и полагая, что больше никогда не увижу этого человека.

Я зашла в полутемный, сырой паб и угнездилась на высоком кожаном стуле у барной стойки. Наклонившись вперед посмотреть, какое есть разливное пиво, я передернулась, потому что угодила локтями во что-то мокрое – пот или эль, пролившийся до моего прихода. Заказала «Боддингтонс» и нетерпеливо ждала, пока поднимется до края бокала и установится кремовая пена. Наконец сделала большой глоток. Я была слишком вымотана, чтобы обратить внимание на то, что у меня начинает болеть голова, что пиво тепловатое, а в животе слева зреет спазм.

Викторианцы. Я снова подумала о Чарльзе Диккенсе, имя писателя отозвалось у меня в ушах, словно имя бывшего парня, которого с приязнью позабыл, – интересный чувак, но недостаточно многообещающий, чтобы связываться всерьез. Я многое у него читала – особенно любила «Оливера Твиста» и еще «Большие надежды», но ощутила укол неловкости.

Послушать того мужчину у бара, викторианцы «все рассказали» об этом мадларкинге, а я даже не знала, что означает это слово. Если бы рядом был Джеймс, он бы точно стал надо мной подшучивать из-за этого промаха. Он всегда шутил, что я «пересидела университет в книжном клубе», допоздна зачитываясь готическими сказками, хотя, по его мнению, мне бы стоило побольше анализировать академические журналы и работать над собственным дипломом об исторических и политических волнениях. Только в таких исследованиях, говорил он, и состоит польза от диплома по истории, потому что тогда можно заняться академической работой, писать докторскую и стать профессором.

В каком-то смысле Джеймс был прав. Десять лет назад, после выпуска, я быстро поняла, что мой диплом бакалавра не дает тех же перспектив, что диплом Джеймса по бухгалтерскому учету. Пока тянулись мои бесплодные поиски работы, он легко получил высокооплачиваемую должность в бухгалтерской фирме из Цинциннати, входившей в «большую четверку». Я отправила резюме в несколько местных школ и общественных колледжей, но, как и предсказывал Джеймс, они все предпочли магистров или кандидатов наук.

Я сочла то, что меня отвергли, возможностью продолжить обучение. Вся на нервах, я начала оформлять документы в магистратуру Кембриджа, всего в часе езды к северу от Лондона. Джеймс был неколебимо против этой идеи, и я вскоре поняла почему: всего через пару месяцев после выпуска он отвел меня на дальний конец пирса, выходившего на реку Огайо, опустился на колено и со слезами на глазах попросил стать его женой.

И мне стало все равно, Кембридж мог бы вообще исчезнуть – и Кембридж, и аспирантура, и все романы, которые за всю свою жизнь написал Чарльз Диккенс. С той секунды, когда я, стоя у края пирса, обвила руками шею Джеймса и прошептала «Да!», целеустремленный историк во мне заржавел, и его сменила будущая жена. Я выбросила заявление в магистратуру в мусорное ведро и с готовностью окунулась в водоворот свадебных приготовлений, занялась шрифтами на приглашениях и оттенками розового для пионов, которые должны были стоять в центре каждого стола. А когда свадьба стала сверкающим у реки воспоминанием, я направила энергию на покупки для нашего первого дома. В итоге мы осели в Идеальном Доме: три спальни, две ванных, местечко в конце тупика, в районе, где много молодых семей.

Семейная жизнь вошла в свою колею, такую же прямую и предсказуемую, как ряды кизила, которые росли вдоль улиц в нашем районе. А когда Джеймс начал обживаться на первой ступеньке корпоративной лестницы, мои родители – которым принадлежала ферма к востоку от Цинциннати – сделали мне заманчивое предложение: оплачиваемая работа на семейной ферме, базовая бухгалтерия и административная работа. Стабильно, безопасно. Никакой неизвестности.

Я несколько дней обдумывала предложение, только на секунду вспомнив о так и стоявших в подвале коробках с десятками книг, которые я обожала в школе. «Нортенгерское аббатство», «Ребекка», «Миссис Дэллоуэй». Что хорошего они мне дали? Джеймс был прав: то, что я зарылась в старинные документы и рассказы о домах с привидениями, не принесло мне ни единого предложения о работе. Напротив, все это стоило мне десятков тысяч долларов студенческих ссуд. Я начала презирать книги, лежавшие в тех коробках, и уверяться в том, что желание учиться в Кембридже было дикой мыслью неустроенной безработной выпускницы колледжа.

К тому же, учитывая надежную работу Джеймса, правильно – зрело – было остаться в Цинциннати с молодым мужем, в нашем новом доме.

Я приняла предложение родителей, Джеймс был очень доволен. А Бронте и Диккенс и все, что я столько лет обожала, остались в коробках, в дальнем углу нашего подвала, которые я так и не распаковала и о которых в итоге забыла.

Сидя в темном пабе, я сделала большой, долгий глоток пива. Чудо, что Джеймс вообще согласился поехать со мной в Лондон. Когда мы обсуждали, куда отправиться на годовщину, он четко обозначил свои предпочтения: пляжный курорт на Виргинских островах, где можно целыми днями дремать рядом с пустым коктейльным бокалом. Но мы уже устроили себе пропитанные дайкири каникулы на прошлое Рождество, и я стала упрашивать Джеймса рассмотреть другие варианты, вроде Англии или Ирландии. С условием, что мы не станем тратить время ни на что слишком академическое – вроде курса по реставрации книг, о котором я вскользь упомянула, – он в конце концов согласился на Лондон. Он сказал, что уступил, потому что знал, как я когда-то мечтала поехать в Англию.

И эту мечту он всего несколько дней назад поднял в воздух, как хрустальный бокал шампанского, и раздавил в кулаке.

Бармен сделал движение в сторону моей полупустой кружки, но я покачала головой; одной было уже достаточно. Не находя себе места, я вытащила телефон и открыла мессенджер «Фейсбука». Роуз – моя лучшая подруга детства – прислала сообщение: «Ты как? Люблю тебя».

И еще: «Вот фотка малышки Эйнсли. Она тебя тоже любит. <3».

И вот она, новорожденная Эйнсли, завернутая в серый конвертик. Безупречная кроха, три сто, моя крестная дочь, сладко спит на руках у моей любимой подруги. Я порадовалась, что она родилась до того, как я узнала тайну Джеймса; я смогла провести с малышкой уже много славных, спокойных минут. Несмотря на всю свою печаль, я улыбнулась. Если я все потеряю, у меня, по крайней мере, останутся эти двое.

Если судить по соцсетям, то мы с Джеймсом, похоже, были единственными среди наших друзей, кто еще не катал коляски и не целовал испачканные макаронами с сыром щечки. И, хотя ожидание давалось нам непросто, это было верным решением для нас обоих: в бухгалтерской фирме, где работал Джеймс, предполагалось, что служащие должны ужинать с клиентами и развлекать их: иногда так набегало больше восьмидесяти рабочих часов в неделю. Я хотела детей с тех пор, как мы поженились, но Джеймс не хотел разрываться между долгими рабочими днями и заботами молодой семьи. И поэтому он каждый день в течение десяти лет карабкался по корпоративной лестнице, а я клала на кончик языка розовую таблетку и говорила себе: когда-нибудь.

Я посмотрела на дату в телефоне: второе июня. Прошло уже почти четыре месяца с тех пор, как Джеймса повысили и стали готовить в партнеры, это означало, что долгие часы с клиентами остались дня него в прошлом.

Четыре месяца с тех пор, как мы начали пытаться завести ребенка.

Четыре месяца, как настало мое «когда-нибудь».

Но ребенка так и не было.

Я погрызла большой палец и закрыла глаза. Впервые за четыре месяца я была рада тому, что не забеременела. Несколько дней назад наш брак начал разваливаться под давящим весом того, что я узнала: наши отношения больше не ограничивались двоими. К нам вторглась другая женщина. Какой ребенок заслуживает таких сложностей? Никакой – ни мой, ни чей-то еще.

Была только одна проблема: месячные у меня должны были начаться вчера, а пока не было никаких признаков. Я изо всех сил надеялась, что дело в перелете и стрессе.

Я в последний раз посмотрела на новорожденную малышку своей лучшей подруги, чувствуя не столько зависть, сколько тревогу о будущем. Я бы хотела, чтобы мой ребенок был лучшим другом Эйнсли, на всю жизнь, чтобы между ними была связь, как у нас с Роуз. Но после того, как я узнала тайну Джеймса, я не была уверена, что карта брака все еще оставалась у меня на руках, не говоря уже о материнстве.

Впервые за десять лет я задумалась о том, не совершила ли ошибку на том пирсе, сказав Джеймсу «да». А если бы я сказала «нет» или «не сейчас»? Я очень сомневалась, что была бы сейчас в Огайо, проводя дни за нелюбимой работой, пока мой брак опасно кренился над обрывом. Может быть, я бы жила где-нибудь в Лондоне, преподавала и занималась наукой? Может быть, с головой погрузилась бы в сказки, как любил шутить Джеймс, но разве это не было бы лучше, чем тот кошмар, в котором я оказалась?

Я всегда ценила практичность своего мужа и его все просчитывающий ум. Большую часть нашей семейной жизни я считала все это способом, которым Джеймс удерживает меня на земле, в безопасности. Когда я выступала со спонтанной идеей – чем-то, выходящим за рамки обозначенных целей и желаний, – он быстро возвращал меня на землю, обрисовывая риски и оборотную сторону медали. В конце концов, именно эта рациональность помогла ему продвинуться по службе. Но теперь в целом мире от Джеймса я впервые подумала, было ли то, о чем я когда-то мечтала, для него чем-то, кроме бухгалтерской проблемы. Его больше заботили доходы от вложений и управление рисками, чем мое счастье. И то, что я всегда считала в Джеймсе рассудительностью, теперь впервые показалось мне чем-то другим: удушением и искусной манипуляцией.

Я поерзала на стуле, отклеивая липкие бедра от кожаной обивки, и погасила телефон. Мысли о доме и о том, что могло бы статься, в Лондоне никакой пользы мне не принесут.

К счастью, немногочисленные посетители «Таверны Олд Флит» не видели в тридцатичетырехлетней женщине, сидевший возле барной стойки в одиночестве, ничего побуждающего к действию. Я оценила отсутствие внимания, а «Боддингтонс» начал растекаться по моему ноющему, утомленному путешествием телу. Я крепко обхватила кружку, так что кольцо на левой руке впилось в палец, прижатый к стеклу, и допила пиво.

Выйдя на улицу и размышляя, что делать дальше, – подремать в гостинице казалось заслуженной наградой, – я дошла до места, где меня остановил мужчина в брезентовых штанах; это он приглашал меня попробовать свои силы в… как это, мадлукинге? Нет, мадларкинге. Он сказал, что группа собирается чуть дальше, у подножья лестницы, в половине третьего. Я вытащила телефон и посмотрела, сколько времени: оказалось, 2:35. Я ускорила шаг, внезапно почувствовав себя моложе. Десять лет назад меня привлекло бы именно такое приключение: пойти за эдаким старым британцем к Темзе, чтобы узнать о викторианцах и мадларкинге. Без сомнения, Джеймс был бы против такого спонтанного приключения, но его не было рядом, чтобы меня остановить.

А одна я могла делать все, что мне заблагорассудится.

По дороге я прошла мимо La Grande – наше пребывание в пафосном отеле оплатили мои родители, подарок в честь годовщины, – но я даже не взглянула на него. Я дошла до реки, сразу увидела бетонные ступеньки, спускавшиеся к воде. Грязный мутный поток на глубине бурлил, словно под ним билось что-то растревоженное. Я шагнула вперед, а пешеходы вокруг меня двинулись более предсказуемыми дорогами.

Ступеньки оказались круче и в куда худшем состоянии, чем я ожидала в центре такого современного города. Глубиной минимум в полметра и сделаны из битого камня, вроде древнего цемента. Я спускалась медленно, радуясь, что на мне кроссовки и сумка у меня удобная. У подножия лестницы я помедлила, заметив, какая вокруг тишина. За рекой, на южном берегу, мчались машины и пешеходы, но издали я ничего этого не слышала. Я слышала только мягкий плеск волн о берег, позвякивание камешков, крутившихся в воде, а над головой – крик одинокой чайки.

Группа мадларкеров стояла неподалеку, внимательно слушая гида – мужчину, которого я встретила на улице. Взяв себя в руки, я пошла вперед, осторожно ступая между податливыми камнями и грязными лужами. Я подошла к группе и усилием воли заставила себя отбросить все мысли о доме: о Джеймсе, о тайне, которую я узнала, о нашем неосуществившемся желании завести ребенка. Мне нужно было передохнуть от душившего меня горя, от шипов ярости, таких острых и неожиданных, что у меня перехватывало дыхание. Неважно, как я решу провести следующие десять дней, вспоминать и заново переживать то, что я двое суток назад узнала о Джеймсе, смысла не было.

Здесь, в Лондоне, в этой «праздничной» поездке в честь годовщины, мне нужно было понять, чего я действительно хочу и входят ли еще в список моих желаний Джеймс и дети, которых мы надеялись вместе растить.

Но для этого мне сначала нужно было извлечь на свет некоторую правду о себе самой.

3. Нелла. 4 февраля 1791 года

Когда в третьем доме по Малому переулку помещалась почтенная аптека для женщин, принадлежавшая моей матери, там была всего одна комната. Лавка, озаренная пламенем бесчисленных свечей, частенько забитая посетительницами с детьми, давала ощущение тепла и безопасности. В те дни, казалось, все в Лондоне знали о лавке снадобий для женщин, и тяжелая дубовая входная дверь редко бывала закрытой подолгу.

Но много лет назад – после смерти матери, после предательства Фредерика и после того, как я начала отпускать лондонским женщинам яды – стало необходимо разбить помещение на две отдельные, разграниченные части. Это было нетрудно, достаточно оказалось выстроить стену из полок, разделившую комнату пополам.

В первую, переднюю, комнату по-прежнему можно было попасть прямо с Малого переулка. Кто угодно мог открыть входную дверь – она почти всегда была не заперта, – но большинству показалось бы, что они не туда попали. Теперь я ничего не держала в той комнате, кроме старой бочки с зерном, а кому интересен бочонок полусгнившей перловки? Иногда, когда мне везло, в углу шебуршилось крысиное гнездо, отчего впечатление заброшенности и запустения только усиливалось. Эта комната была моим первым прикрытием.

Многие покупатели и в самом деле перестали приходить. Они слышали о смерти моей матери, а увидев пустую комнату, решали, что лавка просто закрылась навсегда. Более любопытных и ушлых – вроде мальчишек, ищущих, что плохо лежит – пустота не отпугивала. В поисках добычи они углублялись в комнату, высматривая на полках товары или книги. Но отыскать им ничего не удавалось, потому что я ничего не оставила ворам, вообще ничего стоящего внимания. И они шли прочь. Они всегда шли прочь.

Какими же глупцами они были – все, кроме женщин, которым подруги, сестры или матери указывали, где искать. Только они знали, что бочонок с перловкой играл очень важную роль: он был средством связи, тайником для писем, содержание которых не смели произнести вслух. Только они знали, что в стене из полок спрятана незримая дверь, ведшая в мою лавку снадобий для женщин. Только они знали, что я безмолвно жду за стеной и пальцы мои запятнаны осевшим на них ядом.

Там-то я теперь и ждала женщину, которая должна была прийти на рассвете, мою новую заказчицу.

Услышав, как медленно заскрипели дверные петли в кладовке, я поняла, что она пришла. Я выглянула сквозь едва заметную щель между рядами полок, намереваясь украдкой бросить на нее первый взгляд.

И, отшатнувшись, прикрыла рот дрожащими пальцами. Что это, какая-то ошибка? То была не женщина; то была совсем девочка, не старше двенадцати-тринадцати лет, одетая в серое шерстяное платье и укрывшая плечи темно-синим вытертым плащом. Она не туда зашла? Возможно, она была одной из юных воришек, которых не обманывала моя хитрость, и искала, что бы украсть. Если так, лучше бы ей было зайти в пекарню, утащить пару булочек с вишней, чтобы хоть немного поправиться.

Но девочка, несмотря на свою молодость, пришла точно с рассветом. Она спокойно, уверенно стояла в кладовке, глядя прямо на фальшивую стену из полок, за которой пряталась я.

Нет, она не была случайной посетительницей.

Сперва я приготовилась отослать ее прочь из-за возраста, но одернула себя. В письме она написала, что ей нужно что-нибудь для мужа ее госпожи. Что станется с моим делом, если эту госпожу знают в городе и пойдет слух, что я отослала девочку прочь? К тому же, продолжая подглядывать за девочкой сквозь щелку, я увидела, как высоко она держит свою черноволосую голову. Глаза у нее были круглые и ясные, но она не смотрела себе под ноги и не оглядывалась на входную дверь. Она слегка дрожала, но я была уверена, что от холода, а не от волнения. Девочка стояла слишком прямо и гордо, чтобы счесть, что она боится.

Что внушало ей эту смелость? Строгий приказ госпожи или что-то более зловещее?

Я откинула щеколду, отвела створку с полками внутрь и поманила девочку внутрь. Ее глаза тут же привыкли к крошечному помещению, ей даже не пришлось моргать; комнатка была настолько маленькой, что если бы мы с девочкой встали рядом и раскинули руки в стороны, то могли бы коснуться противоположных стен.

Я проследила за взглядом, которым она обвела полки вдоль задней стены, заставленные стеклянными флаконами, жестяными воронками, аптечными банками и ступками. У второй стены, подальше от огня, стоял дубовый шкаф моей матери с набором фарфоровых и глиняных сосудов, предназначенных для настоек и трав, которые рассыпались и портились от малейшего света. Вдоль ближайшей к двери стены шла на высоте девочкиных плеч длинная узкая стойка; на ней помещались несколько металлических весов, стеклянные и каменные гирьки и несколько переплетенных справочников по женским болезням. А если бы девочка заглянула в шкафы за стойкой, то увидела бы ложки, пробки, подсвечники, оловянные тарелки и десятки листов пергамента, многие из которых покрывали сделанные наскоро заметки и расчеты.

Осторожно обойдя свою новую заказчицу и заперев дверь, я задумалась о том, как обеспечить девочке ощущение безопасности и уединения. Но страхи мои были необоснованны, потому что она плюхнулась на один из двух моих стульев, словно бывала у меня в лавке сотню раз. Теперь, когда она сидела на свету, я смогла рассмотреть ее получше. Сложения она была хрупкого, у нее были ясные ореховые глаза, едва ли не слишком большие для овального личика. Она переплела пальцы, положила руки на стол, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Добрый день.

– Здравствуй, – ответила я, удивившись ее тону.

В одно мгновение я почувствовала себя глупо из-за того, что увидела нечто угрожающее в розоватом письме, написанном этим ребенком. Еще я удивилась ее прекрасному почерку, в таком-то юном возрасте. Волнение мое таяло, и его сменяло спокойное любопытство; мне хотелось побольше узнать об этой девочке.

Я повернулась к очагу, занимавшему один из углов комнаты. Чайник, который я недавно подвесила над огнем, испускал струйки пара.

– Я заварила травы, – сказала я девочке.

Налила отвар в две кружки и поставила одну перед ней.

Она поблагодарила меня и потянула кружку к себе. Ее взгляд остановился на столе, где помещались наши кружки, единственная зажженная свеча, мой журнал и письмо, которое она оставила в бочонке перловки: «Для мужа моей госпожи, с завтраком. На рассвете 4 февраля». Щеки девочки, на которых, когда она вошла, играл румянец, по-прежнему были румяными от юности и полноты жизни.

– Какие травы?

– Валерьяну, – ответила я. – С коричной палочкой. Несколько глотков согреют тело, еще пара прояснит и успокоит мысли.

С минуту мы помолчали, но в этом не было неловкости, как бывает между взрослыми. Я подумала, что девочка мне, скорее всего, благодарна за то, что ушла с холода. Я дала ей пару минут, чтобы согреться, а сама отошла к стойке и занялась мелкими черными камешками. Их нужно было отшлифовать на точильном камне, после чего из них выйдут отличные пробки для флаконов. Зная, что девочка за мной наблюдает, я взяла первый камешек, прижала его ладонью, прокатала, потом развернула и снова прокатала. Продержаться я смогла секунд десять-пятнадцать, потом мне пришлось остановиться и отдышаться.

Год назад я была сильнее, сил у меня было столько, что я могла бы прокатать и отшлифовать эти камешки за несколько минут, даже не откидывая волосы с лица. Но сегодня, когда на меня смотрело это дитя, я не могла продолжать – так у меня болело плечо. О, я не могла понять, что это за хворь; месяцы назад она зародилась в моем локте, потом переместилась в запястье, и только недавно жар начал проникать в суставы пальцев.

Девочка сидела тихо, плотно обхватив кружку.

– А что это, такое густое, в миске над огнем?

Я оторвалась от камешков и посмотрела в сторону очага.

– Мазь, – сказала я, – из свиного жира и пурпурной наперстянки.

– Значит, вы ее греете, потому что она слишком затвердела?

– Да, так и есть.

– А для чего она?

У меня загорелись щеки. Я не могла сказать ей, что листья пурпурной наперстянки, если высушить их и истолочь, высасывают жар и кровь из кожи и потому очень помогают в первые дни после того, как женщина родила ребенка, – этот опыт девочке такого возраста был незнаком.

– От разрывов кожи, – ответила я, садясь на стул.

– Ядовитая мазь от разрывов кожи?

Я покачала головой:

– В этой мази яда нет, дитя.

Ее плечики напряглись.

– Но миссис Эмвелл, моя хозяйка, сказала, что вы торгуете ядами.

– Да, но я торгую не только ядами. – Женщины, приходившие сюда за моими смертельными снадобьями, видели, сколько всего у меня на полках, и некоторые шепотом рассказывали об этом своим самым близким подругам. Я продаю все виды масел, настоек и вытяжек – все, что можно найти в лавке уважаемого аптекаря.

В самом деле, когда много лет назад стала отпускать яды, не могла же я убрать с полок все, кроме мышьяка и опия. Я продолжала держать составляющие для лекарств от большинства болезней, такие безобидные вещи, как мускатный шалфей или тамариск. Пусть женщина избавится от одного недуга – к примеру, от вероломного мужа, – это не значит, что она неуязвима для прочих болезней. Мой журнал был лучшим тому доказательством; среди смертельных средств попадалось и много исцеляющих.

– Сюда приходят только девушки, – сказала девочка.

– Это тебе тоже сказала твоя госпожа?

– Да, мэм.

– Что ж, в этом она не ошиблась. Сюда приходят только девушки.

За единственным исключением, много лет назад, в мою лавку с ядами не ступала нога мужчины. Я помогала только женщинам.

Моя мать придерживалась этого принципа, с юных лет взращивая во мне осознание того, как важно предоставить женщинам безопасную гавань, место исцеления. Лондон мало что может предложить женщинам, нуждающимся в бережной заботе; вместо этого он кишит врачами-джентльменами, и каждый так же бесчестен и развращен, как прочие. Моя мать посвятила себя тому, чтобы дать женщинам убежище, место, где они могли бы и открыто говорить о своих недугах, не возбуждая мужской похоти.

С положениями медицины джентльменов моя мать также не была согласна. Она полагалась на проверенные средства прекрасной плодородной земли, а не на схемы, расписанные в книгах, которые изучают джентльмены в очках и со вкусом бренди на языке.

Девочка осмотрела мою лавку, в ее глазах отразилось пламя.

– Как умно. Мне здесь нравится, хотя и темновато. Откуда вы знаете, что уже утро? Окон-то нет.

Я указала на часы на стене.

– Время можно определить разными способами, – сказала я. – А окно мне совсем ни к чему.

– Наверное, вы устаете от темноты.

Бывали дни, когда я не отличала день от ночи, потому что уже давно утратила природное ощущение бодрости. Мое тело, казалось, вечно пребывало в усталости.

– Я привыкла, – сказала я.

Так странно было сидеть напротив этого ребенка. Последним ребенком в этой комнате была я, десятилетия тому назад, наблюдала за работой матери. Но я не была этой девочке матерью, и ее присутствие начинало меня тревожить. Ее наивность была так мила, и все же она еще совсем ребенок. Что бы она ни думала о моей лавке, ей еще не могло быть нужно ничего из того, чем я торговала, – средства от бесплодия, кора от колик. Она пришла только ради яда, так что я решила вернуться к тому, что было под рукой.

– Ты не притронулась к отвару.

Она посмотрела на него с сомнением.

– Я не хочу показаться невежливой, но миссис Эмвелл велела мне быть очень осторожной…

Я остановила ее, подняв руку. Она была умной девочкой. Я взяла ее кружку в руки, сделала большой глоток и снова поставила перед ней на стол.

Она тут же схватила кружку и, поднеся ее к губам, выпила все до дна.

– Я умирала от жажды, – сказала она. – Спасибо, это так вкусно! Можно мне еще?

Я поднялась со стула, сделала два шажка к очагу. Постаралась не поморщиться, поднимая тяжелый чайник, чтобы вновь наполнить ее чашку.

– Что у вас с рукой? – спросила она у меня из-за спины.

– О чем ты?

– Вы ее странно держите все время, как будто вам больно. Вы ее повредили?

– Нет, – ответила я. – И подсматривать некрасиво.

Но я тут же пожалела, что заговорила с ней таким тоном. Она просто была любознательной, как я когда-то.

– Сколько тебе лет? – спросила я, смягчив голос.

– Двенадцать.

Я кивнула, чего-то в этом роде я и ожидала.

– Совсем юная.

Она замешкалась, и по мерному покачиванию ее подола я поняла, что она постукивает по полу ногой.

– Я никогда… – Она замялась. – Никогда никого не убивала.

Я чуть не рассмеялась:

– Ты еще ребенок. Я и не ждала, что ты за свою недолгую жизнь поубивала множество людей.

Мой взгляд упал на полку за ее спиной, на которой стояло фарфоровое блюдце цвета молока. На блюдце лежало коричневое куриное яйцо, скрывавшее в себе яд.

– Как тебя зовут?

– Элайза. Элайза Фэннинг.

– Элайза Фэннинг, – повторила я. – Двенадцати лет от роду.

– Да, мисс.

– И тебя сюда прислала твоя госпожа, так?

По этой договоренности я поняла, что хозяйка должна очень доверять Элайзе.

Но девочка помолчала, нахмурившись, и то, что она сказала следом, удивило меня.

– Изначально да, это была ее задумка, но это я предложила сделать все за завтраком. Мой хозяин предпочитает ужинать в закусочных, иногда его не бывает по две ночи кряду. Я подумала, что завтрак – самое удобное.

Я взглянула на письмо Элайзы, лежавшее на столе, и провела большим пальцем по его краю.

– Ты понимаешь, что это не просто ему навредит? Он от этого не просто заболеет, но… – Я произнесла это медленнее. – Это убьет его, как убило бы животное? На это рассчитывает твоя госпожа?

Элайза подняла на меня глаза, пристально посмотрела. Сложила перед собой руки.

– Да, мисс.

При этих словах у нее даже не дрогнуло лицо.

4. Кэролайн. Наши дни, понедельник

– Не смогли устоять перед древним зовом реки, да? – произнес знакомый голос.

Гид стоявшей передо мной группы сделал шаг ко мне; на нем были огромные, доходившие до колена резиновые сапоги и голубые резиновые перчатки.

– Судя по всему, не смогла.

Сказать по правде, я по-прежнему не догадывалась, чем мы собирались заняться у реки, но это меня отчасти и привлекало. Я невольно улыбнулась гиду.

– Мне тоже такие понадобятся? – Я кивнула в сторону его сапог.

Он покачал головой.

– Ваши кроссовки подойдут, но возьмите вот что. – Он вынул из рюкзака пару бывших в употреблении, заляпанных грязью резиновых перчаток, таких же, как у него. – Вы же не хотите порезаться. Идемте, мы там, подальше.

Он зашагал по берегу, потом обернулся ко мне:

– Да, кстати, я Альфред. Но меня все зовут Альф Холостяк. Смешно, если учесть, что я женат уже сорок лет. Но это старое прозвище, мне его дали за то, что я нашел кучу гнутых колец.

Заметив, с каким ошарашенным лицом я натягиваю перчатки, он продолжил:

– Сотни лет назад мужчины сгибали металлические кольца, чтобы показать, насколько они сильны, а уж потом просили руки дамы. Но если дама не хотела идти за мужчину, она, понимаете ли, бросала кольцо с моста и отказывала. Я нашел сотни таких колец. Похоже, много джентльменов ушло от этой реки холостыми, если вы следите за моей мыслью. В общем, странная традиция.

Я посмотрела на свои руки. Мое собственное кольцо сейчас было спрятано под грязной резиновой перчаткой. Мне традиция тоже на пользу не пошла. Несколько недель назад, прежде чем моя жизнь внезапно дернулась и замерла, я купила Джеймсу старинную шкатулку для новых деловых визиток. Шкатулка была жестяная, традиционный подарок на десятую годовщину, это должно было символизировать прочность нашего брака. Я заказала на ней гравировку с инициалами Джеймса, и посылку с ней доставили вечером накануне нашего предполагаемого отъезда в Лондон – как раз вовремя.

Но с тех пор все пошло наперекосяк.

Как только шкатулку принесли, я побежала с ней наверх спрятать ее в свой чемодан. Пока я возилась в гардеробной, нашлось несколько вещей, которые я еще не уложила: кое-какое белье, пара босоножек на каблуках, флаконы с эфирными маслами. Я перебрала их и отложила лаванду, абсолют розы и сладкий апельсин. Джеймсу особенно нравился сладкий апельсин.

Сидя по-турецки на полу в гардеробной, я подняла белье – не могла решить, брать его или нет, – клубок ярко-красной ленты, которая каким-то образом укладывалась вокруг попы и между ног. Я пожала плечами и бросила его в чемодан рядом с аптечным тестом на беременность, который я в то время отчаянно надеялась использовать в Лондоне, когда у меня не начнутся месячные. И тут я вспомнила: витамины для беременных. По рекомендации врача я начала принимать их, как только мы стали пытаться зачать.

Когда я пошла в ванную за витаминами, мое внимание привлекло жужжание – мобильник Джеймса на комоде. Я мимоходом взглянула на него без особого интереса, но он зажужжал снова, и я увидела две буквы: XO.

Вся дрожа, я наклонилась, чтобы прочесть сообщение. Оно было от кого-то, записанного в контактах Джеймса как «Б».

«Я буду так по тебе скучать», – это первое.

И дальше:

«Не пей столько шипучки, чтобы забыть, что было в пятницу. ХО».

Во втором сообщении, к моему ужасу, была еще и фотография черных трусиков в ящике письменного стола. Под трусиками я узнала яркий буклет с логотипом работодателя Джеймса. Судя по всему, фотография была сделана у него на работе.

Я в оцепенении смотрела на телефон. В прошлую пятницу я провела вечер в больнице с Роуз и ее мужем, пока Роуз рожала. Джеймс был в офисе, работал. Или не работал, как я теперь начала подозревать.

Нет, нет, это, должно быть, какая-то ошибка. Ладони у меня стали липкими. Я услышала, как Джеймс внизу ходит по кухне. Сделала несколько медленных вдохов и взяла телефон, сжав его, как оружие.

Я сбежала по лестнице.

– Кто такая Б.? – спросила я, показывая Джеймсу телефон.

По его лицу все было понятно.

– Кэролайн, – сказал он ровным голосом, словно я была клиентом и он собирался изложить мне анализ коренных причин. – Это не то, что ты думаешь.

Трясущейся рукой я открыла первое сообщение.

– «Я буду так по тебе скучать»? – прочитала я вслух.

Джеймс уперся ладонями в столешницу, подался вперед.

– Она просто коллега. Несколько месяцев, как запала на меня. Это предмет шуток в офисе. Серьезно, Кэролайн, полная ерунда.

Откровенная ложь. Я – пока – не обнародовала содержание второго сообщения.

– У вас что-то было? – спросила я, стараясь говорить спокойно.

Он медленно выдохнул, зачесал волосы пальцами назад.

– Мы встретились на мероприятии по продвижению пару месяцев назад, – наконец сказал он. Его фирма проводила обед для новых выдвиженцев в Чикаго; супругам тоже можно было прийти, за отдельную плату, но мы тщательно копили на Лондон, и я с легким сердцем решила не ходить. – В тот вечер мы поцеловались, всего разок, потому что слишком много выпили. У меня перед глазами все плыло.

Он шагнул ко мне, посмотрел мягким умоляющим взглядом:

– Я совершенно по-идиотски ошибся. Больше ничего не было, и с тех пор я ее не видел…

Новая ложь. Я снова ткнула в него телефоном, показывая пару черных трусиков в ящике стола.

– Уверен? Потому что она только что прислала тебе вот эту фотографию, попросив не забывать прошлую пятницу. Похоже, она теперь хранит в твоем столе свое нижнее белье?

У него заблестел от пота лоб, пока он придумывал объяснение.

– Это просто розыгрыш, Кэ…

– Вранье, – перебила его я, и по лицу у меня полились слезы.

В мозгу у меня нарисовалась безымянная фигура – женщина, которой принадлежали эти крошечные черные трусики, – и я впервые в жизни поняла необъятную ярость, которая доводит некоторых до убийства.

– Ты не очень-то работал в офисе в пятницу, да?

Джеймс не ответил; молчание было таким же признанием вины, как согласие.

Я поняла, что не могу больше верить ничему, что он говорил. Я подозревала, что он не только видел черные трусики своими глазами, но и сам их с нее снял. Джеймс редко не находил слов; если бы между ними не произошло ничего серьезного, он бы сейчас непреклонно защищался. Вместо этого он молчал, и на его потухшем лице большими буквами была написана вина.

Сам по себе секрет – то, что Джеймс мне изменил – был уже плох. Но в тот момент отвратительные болезненные вопросы о той женщине и серьезность их отношений казались не такими критичными, как то, что он несколько месяцев хранил эту тайну. А если бы я не нашла его телефон? Сколько бы он еще это от меня скрывал? Мы только прошлой ночью занимались любовью. Как он смел притащить в нашу постель тень этой женщины, в священное место, где мы пытались зачать ребенка.

У меня тряслись плечи, руки дрожали.

– Все эти ночи, когда мы старались зачать. Ты думал о ней, а не…

Но я подавилась словами, не в силах выговорить «обо мне». Я не могла связать эту пародию с нами, с моим браком.

Прежде чем он успел ответить, меня накрыла неукротимая тошнота, и я рванулась в туалет, захлопнула за собой дверь и заперла ее. Меня вырвало пять, семь, десять раз, пока совершенно не опустошило.

Рев лодочного мотора на реке выдернул меня из воспоминаний. Я подняла глаза на Холостяка Альфа – он смотрел на меня, разведя руки в стороны.

– Готовы? – спросил он.

Я смущенно кивнула и пошла за ним к группе из пяти-шести человек. Некоторые стояли на коленях, перебирая гальку. Я подошла поближе к своему гиду и тихонько сказала:

– Простите, но я не совсем понимаю, что такое мадларкинг. Мы что-то ищем?

Он взглянул на меня и рассмеялся так, что затрясся живот.

– Я вам так и не сказал, да? Ну, вот все, что вам нужно знать: Темза протекает через Лондон, и это довольно протяженный участок. Прямо здесь, в грязи, можно найти мелкие осколки истории, вплоть до римского периода, если достаточно долго искать. Мадларкеры с давних пор находят монеты, кольца, керамику, раньше они все это продавали. Об этом писали викторианские авторы – о бедных детишках, пытающихся заработать на хлеб. Но теперь мы ищем просто потому, что нам это нравится. Найденное оставляем себе, это наше правило. Смотрите, вот, – сказал он, указывая на мою ногу. – Вы почти наступили на глиняную трубку.

Он нагнулся и поднял ее. Мне она показалась тонким камешком, но Альф Холостяк улыбался во весь рот.

– За день их можно тысячу найти. Ничего особенного, если только ты не новичок. Вот сюда набивали табачные листья. Видите ребра вдоль корпуса? Я бы отнес ее к 1780–1820 годам.

Он замолчал, ожидая, как я отреагирую.

Я подняла брови и внимательнее взглянула на глиняную трубку, меня внезапно охватило волнение от того, что я держу в руках предмет, которого в последний раз касались столетия назад. Альф Холостяк уже сказал, что прилив и отлив каждый раз выносят новые тайны. Какие еще старинные артефакты могут оказаться неподалеку? Я убедилась, что перчатки плотно сидят у меня на руках, потом опустилась на колени; возможно, я найду еще пару глиняных трубок, или монету, или гнутое кольцо, как сказал Альф Холостяк. А может быть, можно снять свое собственное кольцо, согнуть его и бросить в воду, к прочим символам рухнувшей любви.

Я медленно осматривала камни и проводила кончиками пальцев по блестящей гальке цвета ржавчины. Но через минуту нахмурилась; все казалось таким одинаковым. Даже если бы в иле лежало брильянтовое кольцо, сомневаюсь, что я бы его заметила.

– А подсказку вы дать не можете? – крикнула я Альфу Холостяку. – Или, может, лопату?

Он стоял от меня в нескольких метрах, изучая яйцевидный предмет, найденный кем-то другим.

Он рассмеялся:

– Управление Лондонского порта, к несчастью, запрещает пользоваться лопатами, да и вообще копать. Нам разрешено только осматривать поверхность. Так что, если что-то находишь, это судьба; ну, по крайней мере, мне нравится так думать.

Судьба – или пустая трата времени. Но или берег, или холодная, пустая огромная кровать в гостинице, так что я переместилась поближе к воде и опять опустилась на колени, отмахнувшись от стайки мошек, вившихся у моих ног. Я медленно обвела взглядом камни и уловила блеск чего-то гладкого и зеркального. У меня перехватило дыхание, я уже готова была позвать Альфа Холостяка, чтобы показать ему свою находку. Но, подойдя поближе и потянув к себе тонкий блестящий предмет, я поняла, что ухватилась всего лишь за перламутровый гниющий хвост дохлой рыбы.

– Фу, – простонала я. – Гадость.

Внезапно за спиной у меня раздался взволнованный вскрик. Я обернулась и увидела, как одна из участниц – женщина средних лет, склонившаяся так низко, что концы ее волос почти касались мокрого песка под ногами – подняла белесый камень с острыми краями. Она яростно потерла перчаткой его поверхность, а потом гордо вскинула руку.

– А, фрагмент дельфтской керамики! – воскликнул Альф Холостяк. – И прекрасный, сказал бы я. Такого синего теперь не найдешь. Церулеум, открытый в конце восемнадцатого века. Теперь это дешевая краска. Посмотрите, – он показал взволнованной женщине узор, – похоже, это край каноэ, возможно, лодки-дракона.

Женщина радостно сунула фрагмент в сумку, и все вернулись к поискам.

– Послушайте, все, – пояснил Альф Холостяк. – Суть в том, чтобы дать вашему подсознанию уловить аномалию. Наш мозг заточен на то, чтобы выявлять сбои в последовательности. Это результат эволюции, мы стали такими много миллионов лет назад. Вы ищете не столько предмет, сколько нестыковку или отсутствие.

Ну, у меня в тот момент отсутствовало довольно много всего, не в последнюю очередь – ощущение безопасности или уверенность в том, что принесет мне остаток жизни. Когда я, узнав о Джеймсе, заперлась в ванной, он попытался туда вломиться, пока я лежала, свернувшись на коврике. Я умоляла оставить меня в покое; каждый раз, когда я просила, он отвечал какой-то мольбой, вроде «Позволь мне все исправить» или «Я всю жизнь буду это заглаживать». Я хотела одного – чтобы он ушел.

А еще я позвонила Роуз и рассказала ей обо всем этом кошмаре. Она совершенно ошалела, на заднем плане плакал ребенок, но она терпеливо слушала, и, когда я сказала ей, что не могу представить, как завтра полечу с ним в Лондон отмечать годовщину, она ответила:

– Так не лети с ним. Лети одна.

Жизнь у нас с Роуз в тот момент была совсем разная, но когда меня накрыло отчаянием, Роуз смогла увидеть то, чего не видела я: мне нужно было оказаться очень, очень далеко от Джеймса. Я не могла оставаться так близко к его рукам, к его губам; они будили мое воображение, и у меня снова сжимался желудок. И в этом смысле предстоявший мне полет в Лондон стал спасательным жилетом, брошенным за борт. Я отчаянно, яростно за него ухватилась.

За несколько часов до полета, когда Джеймс увидел, как я укладываю последние вещи в чемодан, он посмотрел на меня и молча покачал головой, выглядел он подавленным, а по моему измученному плачем, лишенному сна телу струилась горячая ярость.

Но, несмотря на то что мне нужны были время и расстояние, мне на каждом шагу напоминали, что Джеймса нет рядом. На регистрации в аэропорту сотрудница бросила на меня странный взгляд, постукивая по столу яркими оранжевыми ногтями, когда спросила, что с мистером Парсуэллом, вторым пассажиром, указанным в брони. Женщина в гостинице нахмурилась, когда я сказала, что мне нужен только один ключ от номера. А теперь я оказалась там, где совсем не ожидала: на грязном речном берегу, в поисках артефактов и, как сказал Альф, нестыковок.

– Доверяйте инстинктам больше, чем глазам, – продолжал Альф.

Обдумывая его слова, я уловила сернистый запах канализации откуда-то ниже по течению, и меня накрыло неожиданной волной тошноты. Я явно была не единственной, кого беспокоил запах, потому что некоторые вслух застонали.

– Это еще одна причина, по которой мы не копаем лопатами, – сказал Альф Холостяк. – Запахи тут не самые приятные.

Продвигаясь вдоль кромки воды в поисках нетронутых остальными участков, я оступилась и оказалась по щиколотку в мутной луже. Ахнув от внезапно хлынувшей в башмак холодной воды, я задумалась: что скажет Альф, если я сольюсь в самом начале? Даже если забыть про неприятные запахи, это приключение не сильно подняло мне настроение.

Я взглянула на телефон и решила, что потрачу на поиски еще двенадцать минут, до трех дня. Если до тех пор дело не пойдет веселее – не отыщется что-нибудь хоть немного интересное, – я вежливо извинюсь.

Двенадцать минут. Крошечная часть жизни, которой тем не менее хватит, чтобы все изменить.

5. Нелла. 4 февраля 1791 года

Я подошла к полке за спиной Элайзы и сняла с нее молочного цвета блюдце. На нем лежали четыре коричневых куриных яйца, два – чуть покрупнее остальных. Я поставила блюдце на стол.

Склонившись вперед, словно ей непреодолимо хотелось потянуться к блюдцу, Элайза положила руки на стол, и от ее ладоней остался влажный отпечаток.

По правде говоря, я видела в ней себя, когда была ребенком, – широко открытые от любопытства глаза при виде чего-то нового, чего-то, чего не знает большинство других детей, – хотя та часть меня умерла, казалось, тысячу лет назад. Разница была в том, что я впервые увидела содержимое этой лавки – сосуды, весы и каменные гири, – когда мне было куда меньше двенадцати. Мать познакомила меня с ними, как только я смогла поднимать и раскладывать предметы, отличать один от другого, складывать по порядку и переставлять.

Когда мне было всего шесть или семь и я не могла подолгу сосредоточиться на одном, мать учила меня простым, легким вещам, вроде цветов: склянки с синим и черным маслом должны стоять на этой полке, а красные и желтые на той. Когда я стала подростком и овладела разными навыками, научилась различать больше, трудность заданий возросла. Например, она могла высыпать целую банку хмеля на стол, разметать сухие горькие шишки и попросить меня разложить их по цвету. Пока я работала, мать трудилась рядом над настойками и отварами, объясняя мне разницу между скрупулами и драхмами[2], аптечными банками и котелками.

Они были моими игрушками. Пока другие дети развлекались в грязных переулках с кубиками, палочками и картами, я проводила детство в этой самой комнате. Я выучила цвета, плотность и вкус сотен снадобий. Я изучала великих гербологов и запоминала латинские названия из фармакопеи. Мало было сомнений в том, что однажды я приму лавку матери и продолжу ее дело на благо женщинам.

Я никогда не хотела запятнать это наследие – исказить его и осквернить.

– Яйца, – прошептала Элайза, пробудив меня от размышлений. Она растерянно взглянула на меня. – У вас есть курица, несущая ядовитые яйца?

Несмотря на серьезность нашей с Элайзой встречи, я не могла не рассмеяться. Для ребенка было совершенно логично сказать именно это, и я откинулась на спинку стула.

– Нет, не совсем. – Я взяла одно яйцо, показала его девочке и вернула на блюдце. – Посмотри, если мы взглянем на эти четыре яйца, лежащие рядом, ты сможешь сказать, какие крупнее?

Элайза нахмурила лоб, склонилась вперед так, что ее глаза оказались на уровне стола, и несколько секунд рассматривала яйца. Потом она резко выпрямилась и с гордым лицом указала пальцем:

– Вот эти два, – объявила она.

– Хорошо, – кивнула я. – Два покрупнее. Ты должна это запомнить. Те два, что покрупнее, ядовитые.

– Те, что покрупнее, – повторила она. Отпила чаю. – Но как?

Я положила три яйца обратно на блюдце, но одно из тех, что покрупнее, оставила. Повернула его в руке так, чтобы оно легло тупым концом мне в ладонь.

– Чего ты не видишь, Элайза, так это крохотной дырочки на вершине яйца. Сейчас она замазана воском в цвет скорлупы, но, если бы ты была здесь вчера, ты бы увидела крошечную черную точку там, куда я иголкой внесла яд.

– И оно не разбилось! – воскликнула Элайза, словно я показала фокус. – И я даже не вижу воск.

– Именно. И все-таки яд внутри – его достаточно, чтобы кого-нибудь убить.

Элайза кивнула, глядя на яйца:

– А что это за яд?

– Nux vomica, крысиный яд. Яйцо – лучшее место для истолченного семени, потому что желток – вязкий и прохладный – сохраняет его так же, как сохранил бы цыпленка.

Я вернула яйцо на блюдце, к остальным.

– Вы скоро будете использовать яйца?

– Завтра утром, – сказала Элайза. – Когда он дома, моя госпожа ест вместе с мужем.

Она помолчала, словно представляя накрытый для завтрака стол.

– Я подам госпоже два яйца поменьше.

– А как ты их различишь после того, как разобьешь на сковородку?

Это ее озадачило, но ненадолго.

– Я сперва приготовлю яйца поменьше, положу их на тарелку госпожи, а потом пожарю те, что покрупнее.

– Очень хорошо, – сказала я. – Это совсем недолго. Через пару мгновений он может пожаловаться на то, что у него горит во рту. Смотри, подай яйца как можно более горячими, так, чтобы он не разобрал, – может, с подливкой или под перечным соусом. Он подумает, что просто обжег язык. Вскоре его затошнит, и он, скорее всего, захочет прилечь.

Я склонилась к Элайзе, чтобы она ясно поняла то, что я собиралась сказать.

– Советую после воздержаться от того, чтобы его видеть.

– Потому что он умрет? – сказала она без выражения.

– Нет, сразу, – пояснила я. – В часы после употребления nux vomica большинство жертв страдают от судорог. Их может прогибать назад, как будто их тело – натянутый лук. Я никогда не видела этого сама, но говорят, что это ужасно. Что видевшим потом всю жизнь снятся кошмары. – Я откинулась на стуле и смягчила взгляд. – Конечно, когда он умрет, эти судороги прекратятся. Тогда он будет выглядеть куда более мирно.

– А потом, если кто-нибудь захочет осмотреть кухню или сковородки?

– Они ничего не найдут, – заверила я ее.

– Из-за чародейства?

Я сложила руки на коленях и покачала головой:

– Малышка Элайза, постарайся понять – это не чародейство. Не ворожба и заклинания. Это все вещи земные, такие же настоящие, как грязь у тебя на щеке.

Я облизнула палец и провела по ее щеке. Потом удовлетворенно откинулась назад.

– Чародейство и маскировка могут вести к одному, но, уверяю тебя, сами по себе они различны.

На ее лице отразилось непонимание.

– Ты знаешь, что такое маскировка? – добавила я.

Она покачала головой и дернула плечом.

Я подвела Элайзу к тайной двери, в которую она зашла.

– Когда ты сегодня утром вошла на склад, с той стороны стены, ты знала, что я за тобой наблюдаю сквозь дырочку в стене?

Я указала на вход в свою тайную комнату.

– Нет, – ответила она. – Я понятия не имела, что вы там. Когда я вошла и увидела, что тут пусто, я думала, вы войдете из переулка, у меня из-за спины. Я бы очень хотела себе в дом такую спрятанную комнату когда-нибудь потом.

Я склонила к ней голову:

– Ну, если тебе будет что прятать, тебе, возможно, и придется выстроить тайную комнату.

– Она всегда тут была?

– Нет. Когда я была ребенком и работала тут с матушкой, в такой комнате не было нужды. У нас тогда не было ядов.

Девочка нахмурилась:

– Вы не всегда торговали ядами?

– Не всегда, нет.

Делиться с юной Элайзой подробностями смысла не было, но это признание пробудило болезненные воспоминания.

Двадцать лет назад моя мать в начале недели начала кашлять, к середине у нее развилась лихорадка, а к воскресенью она умерла. Ее не стало всего за шесть дней. В двадцать один год я потеряла всю семью, единственного друга, лучшего учителя. Дело моей матери стало моим делом, я не знала в мире ничего, кроме наших настоек. В то время я жалела, что не умерла вместе с ней.

Я едва могла удержать лавку на плаву, такое отчаяние тянуло меня на дно. Я не могла обратиться к отцу, потому что не знала его. Десятилетия назад он, моряк, прожил несколько месяцев в Лондоне – достаточно, чтобы соблазнить мою мать, – а потом отплыл с командой дальше. У меня не было ни братьев, ни сестер, и друзей почти не было. Аптекарь ведет странную и одинокую жизнь. Сама природа занятия моей матери означала, что мы проводили больше времени в обществе зелий, чем в человеческом. Когда она меня покинула, я считала, что мое сердце разбито, и боялась, что наследие моей матери – и лавку – постигнет та же участь.

Но в самое пламя моей скорби будто плеснули эликсира: в мою жизнь вошел темноволосый юноша по имени Фредерик. В то время я думала, что эта случайная встреча – благословение; его присутствие начало остужать и смягчать то многое, что пошло вкривь и вкось. Он был торговцем мясом, и он быстро справился с неразберихой, которая накопилась у меня после смерти матери: с долгами, которые я не выплатила, красителями, которые не внесла в опись, платой, которую не собрала с должников. И даже когда дела лавки были приведены в порядок, Фредерик остался. Он не хотел расставаться со мной, а я с ним.

Когда-то я думала, что сведуща только в тонкостях аптекарского ремесла, но вскоре осознала, что понимаю и в другом, в том, что происходит между двумя телами, целебном средстве, которое нельзя было отыскать в склянках, стоявших у меня вдоль стен. Следующие несколько недель мы были чудовищно, чудесно влюблены. Море моей скорби обмелело; я снова могла дышать, я видела будущее – будущее рядом с Фредериком.

Я не могла знать, что всего через несколько месяцев после того, как полюбила его, приготовлю смертельную дозу крысиного яда, чтобы его убить.

Первое предательство. Первая жертва. Первое пятно на моем наследии.

– Лавка тогда была не такой забавной, – сказала Элайза, отворачиваясь, будто с разочарованием. – Ни ядов, ни тайной комнаты? Хм. Тайная комната любому понравится.

Ее невинности можно было только позавидовать, она была слишком молода, чтобы понять, каким проклятием становится место, которое когда-то любили, – тайная комната или что угодно другое, – если его омрачит потеря.

– Дело не в забавности, Элайза. Дело в сокрытии. Вот что означает маскировка. Любой может купить яд, но нельзя просто бросить крупинку кому-то в яичницу, потому что следователь может найти остаток или коробку от яда в мусоре. Нет, все нужно так хитро замаскировать, чтобы отследить было нельзя. Яд спрятан в этом яйце, так же как моя лавка спрятана в недрах старого склада. Так, что любой, кого здесь не ждут, без сомнения развернется и уйдет. Склад перед лавкой – это, можно сказать, моя маскировка.

Элайза кивнула, и узел волос качнулся у нее на шее. Скоро она станет красивой молодой женщиной, куда красивее других, с этими длинными ресницами и четкими чертами. Она прижала блюдце с яйцами к груди.

– Тогда, думаю, у меня есть все, что нужно.

Она вытащила из кармана несколько монет и положила их на стол. Я быстро их пересчитала: четыре шиллинга и шестипенсовик.

Она встала, потом коснулась губ кончиками пальцев.

– Но как же я их донесу? Боюсь, они могут разбиться у меня в кармане.

Я продавала яд женщинам втрое старше ее, и те не задумывались о том, что сосуд разобьется у них в кармане; Элайза, похоже, была умнее всех них, вместе взятых. Я протянула ей рыжеватую стеклянную банку, и мы вдвоем аккуратно уложили яйца в банку, засыпав каждое древесным пеплом на сантиметр, прежде чем класть следующее.

– Но все-таки неси их осторожно, – предупредила я. – И, – я легонько коснулась ее руки, – если потребуется, хватит и одного яйца.

Она помрачнела, и в эту секунду я поняла, что, несмотря на ее юность и жизнерадостность, которую она до сих пор выказывала, она и в самом деле осознает всю серьезность того, что собирается сделать.

– Спасибо, мисс… эээ…

– Нелла, – сказала я. – Нелла Клэвинджер. А его как зовут?

– Томпсон Эмвелл, – уверенно ответила она. – С Уорик-лейн, возле собора.

Она подняла банку, чтобы убедиться, что яйца должным образом улеглись внутри, но вдруг нахмурилась.

– Медведь, – заметила она, глядя на маленький значок, выгравированный на банке.

Моя мать давно выбрала медведя, поскольку Малых переулков в Лондоне было множество, но только наш пролегал рядом с Медвежьим переулком. Маленькая гравировка на банке была достаточно безопасна, ее узнавали только те, кто был должен.

– Да, – поторопила я Элайзу, – чтобы ты не спутала банку с другой.

Элайза шагнула к двери. Уверенным движением провела одним пальцем по закопченным камням возле входа. В саже осталась резкая черта, открывшая полосу незапачканного камня шириной в палец. Она улыбнулась весело, словно только что нарисовала мне картинку на чистом листке бумаги.

– Спасибо, мисс Нелла. Должна сказать, что мне понравился ваш чай и эта тайная лавка, и я очень надеюсь, что мы еще увидимся.

Я подняла брови. Большая часть моих покупателей не промышляла убийствами, и, если только она не вернется за лекарством, я не думала, что увижу ее снова. Но я только улыбнулась любознательной девочке.

– Да, – сказала я, – возможно, мы еще увидимся.

Я отперла дверь, открыла ее и смотрела, как Элайза вышла через склад в переулок, пока ее маленький силуэт не смешался с тенями снаружи.

Когда она ушла, я на несколько минут задумалась о ее визите. Странное юное создание. Я не сомневалась, что она исполнит свою задачу, и была благодарна за мгновение веселья, которое она принесла в мою лавку, торговавшую ядами. Я была рада, что не отказала ей, рада, что не послушалась зловещего предчувствия, которое сперва внушило мне ее письмо.

Усевшись обратно к столу, я подтянула к себе журнал. Открыла его с конца, нашла свободное место и приготовилась сделать запись.

Потом, окунув перо в чернильницу, поднесла его к бумаге и написала:

«Томпсон Эмвелл. Яйцо обр. NV. 4 фев. 1791. По заказу мисс Элайзы Фэннинг, двенадцати лет».

6. Кэролайн. Наши дни, понедельник

Я стряхнула грязь с мокрого башмака и пошла дальше вдоль кромки воды. Стоило мне отдалиться от остальных участников группы, их негромкий разговор стал неслышен, и мягкое биение слабого речного прибоя поманило меня к воде. Я посмотрела вверх, в небо – над моей головой скользила туча цвета синяка. Я поежилась и подождала, чтобы ее отнесло в сторону, но за ней ползли другие. Похоже, приближалась гроза.

Я скрестила руки и осмотрела землю у себя под ногами, все ту же смесь серой и медного цвета гальки. Ищите нестыковки, сказал Альф Холостяк. Я шагнула ближе к воде, глядя, как мелкие волны подкатываются ко мне и отступают в неизменном ровном ритме, пока мимо не промчится катер, заставивший воду плеснуть выше. А потом я услышала его: гулкий булькающий звук, словно пузырьки воздуха попали в бутылку.

Когда вода отступила, я пошла на звук и увидела стеклянный сосуд, голубоватый, застрявший между двумя камнями. Наверное, старая бутылка из-под газировки.

Я опустилась на колени, чтобы его осмотреть, потянула бутылку за узкое горлышко, но ее донышко крепко засело в камнях. Пока я возилась, вытаскивая ее, мне бросился в глаза крошечный значок на ее стенке. Может быть, торговая марка или логотип компании? Я убрала камень, что был побольше, и, высвободив бутылку, вынула ее из ямки.

В ней было не больше пяти дюймов – это был скорее, флакон, учитывая небольшой размер, – сделана она была из прозрачного, небесно-голубого стекла, скрытого слоем запекшейся грязи. Я окунула флакон в воду и обтянутым резиной пальцем стерла грязь, потом снова подняла флакон, чтобы изучить его поближе. Значок на боку казался остатком гравировки, сделанной, скорее, вручную, чем машиной, и изображал какое-то животное.

Я понятия не имела, что такое нашла, но подумала, что вещь достаточно интересная, чтобы позвать Альфа. Но он и сам уже шел ко мне.

– Что тут у вас? – спросил он.

– Точно не знаю, – сказала я. – Какой-то флакон с выгравированным сбоку зверьком.

Альф Холостяк взял флакон, поднес его к глазам. Перевернул его, поскреб ногтем стекло.

– Странно. Похоже на аптечный флакон, но обычно есть другие знаки: название компании, дата, адрес. Возможно, это просто домашняя утварь. Кто-то учился гравировать. Надеюсь, у него потом стало получаться лучше.

Он пару секунд помолчал, изучая дно флакона.

– И стекло местами неровное. Он не фабричной работы, это точно, так что, судя по всему, лет ему изрядно. Он ваш, если хотите. – Альф развел руками. – Завораживает, правда? Лучшая работа в мире, не устану повторять.

Я выдавила из себя полуулыбку, отчасти завидуя, что не могу сказать того же про свою работу. Скажем так, внесение цифр в устаревшую программу на устаревшем компьютере семейной фермы нечасто давало мне повод улыбнуться так же широко, как улыбался сейчас Альф. Вместо этого я день за днем проводила за шатким столом из желтого дуба, тем же, за которым больше трех десятилетий работала моя мать. Десять лет назад, когда у меня не было работы, но был новый дом, возможность поработать на ферме казалась слишком удачной, чтобы от нее отмахнуться, но я иногда задумывалась, почему осталась там так надолго. Да, я не могла преподавать историю в местной школе, но это не значило, что у меня не было других путей; наверняка существовало что-то поинтереснее административной работы на ферме.

Но дети! Учитывая, что в перспективе планировались дети, первостепенную важность обретала стабильность моей работы, как любил напоминать мне Джеймс. И поэтому я оставалась на месте и научилась выносить разочарование и неприятные мысли о том, не упускаю ли что-то большее. А возможно, и что-то совершенно из другой области.

Стоя на берегу с Альфом, я задумалась о том, не мог ли он давным-давно заниматься скучной работой за письменным столом. И что в итоге решил, что жизнь слишком коротка, чтобы страдать сорок часов в неделю? Или, возможно, он был смелее, решительнее меня и превратил свою страсть – мадларкинг – в полноценную работу. Я думала, не спросить ли его, но не успела: его позвал кто-то из других участников группы осмотреть находку.

Я забрала у Альфа флакон и наклонилась, чтобы положить его на место, но что-то сентиментальное и печальное во мне отказывалось это делать. Я ощутила странную связь с тем, кто последним держал в руках этот флакон, – внутреннее родство с человеком, отпечатки чьих пальцев в прошлый раз остались на стекле, как сейчас мои. Что за настойку смешивали в этой небесно-голубой бутылочке? И кому хотели помочь, кого исцелить?

У меня защипало глаза, когда я задумалась о том, каковы были шансы найти этот предмет на берегу: исторический артефакт, возможно, когда-то принадлежавший ничем не примечательному человеку, кому-то, чье имя не значилось в учебниках, но чья жизнь все равно была завораживающей. Именно это мне казалось таким чудесным в истории: от того, кто последним держал в руках этот флакон, меня могли отделять века, но нас объединяло ощущение прохладного стекла в пальцах. Казалось, будто вселенная в своей странной и нелепой манере захотела дотянуться до меня, напомнить о том, как меня когда-то волновали пустячные осколки прошедших веков, если только получалось разглядеть что-то сквозь скопившуюся за годы грязь.

Мне вдруг пришло в голову, что с той секунды, когда мой самолет сел в Хитроу, я ни разу не заплакала из-за Джеймса. И разве не ради этого я сбежала в Лондон? Отсечь, пусть всего на несколько минут, болезненную тяжесть печали? Я улетела в Лондон продышаться, и именно это, черт возьми, я и делала, даже если часть времени провела в буквальном смысле по колено в грязи.

Я поняла, что оставить флакон себе будет правильно. Не только потому, что ощущала тонкую связь с тем, кому он когда-то принадлежал, но и потому, что нашла его во время занятия по мадларкингу, которое и близко не входило в изначальное, заранее составленное для нас с Джеймсом расписание. Я пришла на берег одна. Я сунула руки в грязную щель между двумя камнями. Я удержалась от слез. Этот стеклянный предмет – хрупкий, но все же неповрежденный, в чем-то похожий на меня – был доказательством того, что я могу быть смелой, могу искать приключений и самостоятельно делать что-то сложное. Я сунула флакон в карман.

Над нашими головами продолжали сгущаться тучи, где-то к западу от излучины реки сверкнула молния. Альф Холостяк подозвал нас всех к себе.

– Извините, ребята, – проревел он, – но, раз ударила молния, продолжать нельзя. Давайте сворачиваться. Вернемся завтра, в это же время, если кто-то захочет к нам снова присоединиться.

Стягивая перчатки, я подошла к Альфу. Теперь, как-то даже привыкнув к обстановке, я не могла не огорчаться из-за того, что занятие закончилось так рано. В конце концов, я только что нашла что-то стоящее, и меня обуревали любопытство и желание продолжить поиски. Я понимала, как можно подсесть на это занятие.

– Будь вы на моем месте, – спросила я Альфа, – куда бы вы пошли, чтобы узнать побольше о флаконе?

Даже если на нем и не было знаков, которые Альф ожидал увидеть на типичном аптечном флаконе, возможно, я все равно могла отыскать какую-то информацию о нем, особенно учитывая это животное, выгравированное сбоку, которое, по-моему, походило на стоящего на четырех лапах медведя.

Альф тепло улыбнулся, отряхнул мои перчатки и бросил их к остальным, в ведро.

– Ну, думаю, можно показать его какому-нибудь любителю или коллекционеру, который изучает стекольное дело. Формы, полировка и техника меняются, так что, возможно, кто-то сможет помочь вам с его датировкой.

Я кивнула, понятия не имея, как отыскать любителя-стеклодува.

– Думаете, флакон здешний, из Лондона?

Я раньше слышала, как Альф Холостяк сказал кому-то из участников, что Виндзорский замок километрах в сорока к западу. Кто знает, какой путь проделал флакон и откуда?

Альф поднял бровь.

– Без адреса или какой-либо надписи? Это почти невозможно определить.

Над нами угрожающе пророкотал гром. Альф поколебался, раздираемый желанием помочь любознательному новичку вроде меня и не дать нам промокнуть – или пострадать.

– Слушайте, – сказал он, – попробуйте зайти в Британскую библиотеку и спросить в отделе карт Гейнор. Можете сказать ей, что я вас прислал. – Он взглянул на часы. – Сегодня они скоро закрываются, так что вам лучше поспешить. Поезжайте на метро, с «Темзлинк» до «Сент-Панкрас». Так будет быстрее всего – и суше. К тому же не худшее место, чтобы переждать грозу.

Я поблагодарила его и поспешила прочь, надеясь, что у меня еще есть пара минут до того, как разразится гроза. Я вытащила телефон, с облегчением вздохнула, увидев, что станция всего в нескольких кварталах, и смирилась с тем, что, если я десять дней проведу в Лондоне одна, надо начинать учиться пользоваться метро.

Выйдя из метро под ливень, я увидела прямо перед собой Британскую библиотеку. Я побежала трусцой, оттянув ворот в безнадежной попытке проветрить майку изнутри. И, что еще хуже, башмак – в который залилась вода, когда я наступила на берегу в лужу – так и не просох. Зайдя наконец в библиотеку, я взглянула на свое отражение в окне и вздохнула, опасаясь, что Гейнор меня отправит прочь из-за неопрятного вида.

В фойе библиотеки набились пешеходы, туристы и студенты, прятавшиеся от дождя. И все же мне казалось, что я единственная, у кого есть веская причина, чтобы здесь находиться. Многие были с рюкзаками и фотоаппаратами, а я пришла всего лишь с куском непонятного стекла в кармане и именем, даже без фамилии, женщины, которая могла тут вообще-то даже и не работать. На мгновение я задумалась, не пора ли сдаться; возможно, пора отыскать себе сэндвич и заняться составлением настоящего плана.

Едва эта мысль обозначилась у меня в мозгу, я покачала головой. Что-то именно такое сказал бы Джеймс. Дождь продолжал лупить по окнам библиотеки, и я решила игнорировать голос разума – тот самый, который велел мне порвать заявление в Кембридж и подтолкнул пойти работать на семейную ферму. Вместо этого я спросила себя, что бы сделала прежняя Кэролайн – Кэролайн десятилетней давности, увлеченная студентка, еще не ослепленная бриллиантом на своем пальце.

Я подошла к лестнице, где толклась группа вытаращивших глаза туристов, развернувших перед собой буклет и раскидавших под ногами чехлы от зонтов. Возле лестницы сидела за столом молодая служащая; я пошла к ней и с облегчением увидела, что ее не возмущает моя мокрая неопрятная одежда.

Я сказала ей, что мне нужно поговорить с Гейнор, но она только хихикнула.

– У нас больше тысячи сотрудников, – сказала она. – Вы знаете, в каком отделе она работает?

– Карт, – сказала я, сразу ощутив, что у меня больше оснований тут быть, чем минуту назад.

Служащая поискала в компьютере, кивнула и сказала, что в справочной читального зала карт на третьем этаже действительно работает Гейнор Бэймонт. Потом указала мне дорогу к лифтам.

Через несколько минут я стояла перед справочным столом в читальном зале карт, глядя, как привлекательная женщина за тридцать с волнистыми каштановыми волосами склоняется над черно-белой картой с лупой в одной руке и карандашом в другой; ее лоб покрывали сосредоточенные морщины. Минуту-другую спустя она выпрямилась, чтобы размять спину, и вздрогнула, увидев меня.

– Простите, что беспокою, – прошептала я, поскольку в зале не было слышно почти ни звука. – Я ищу Гейнор.

Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась.

– Вы пришли в нужное место. Я Гейнор. – Она отложила лупу и убрала с лица упавшую прядь волос. – Чем я могу вам помочь?

Теперь, когда я стояла перед ней, моя просьба казалась нелепой. Было понятно, что эта карта – беспорядочная путаница кривых линий и мелких надписей – сейчас представляет собой важную часть ее исследования.

– Я могу зайти попозже, – предложила я, отчасти надеясь, что она ухватится за это предложение, отправит меня прочь и таким образом заставит заняться чем-то более плодотворным.

– Не говорите ерунды. Этой карте сто пятьдесят лет. Она не изменится за ближайшие пять минут.

Я сунула руку в карман, вызвав у Гейнор растерянный взгляд: она, наверное, больше привыкла к студентам с длинными, свернутыми в трубку пергаментами, чем к промокшим под дождем женщинам, достающим из кармана какую-то мелочь.

– Я недавно нашла это на берегу реки. Была в группе по мадларкингу – с нами занимался человек, которого зовут Альф, – и он мне сказал, чтобы я пошла к вам. Вы его знаете?

Гейнор широко улыбнулась.

– Вообще-то он мой папа.

– Ой! – воскликнула я, и ближайший посетитель бросил на меня раздраженный взгляд. Как хитро со стороны Альфа Холостяка ничего мне не сказать! – Ну, здесь есть значок… – Я показала. – Это единственный знак на флаконе. По-моему, это медведь. Мне просто интересно, откуда он мог взяться.

Она с интересом склонила голову набок.

– Большинство людей не заинтересовались бы такой вещью. – Гейнор протянула руку, и я отдала ей флакон. – Вы, наверное, историк или исследователь?

Я улыбнулась.

– Не профессиональный. Но немного интересуюсь историей.

Гейнор подняла на меня глаза:

– Мы родственные души. Я по работе вижу самые разные карты, но больше всего люблю старые, темные. Они всегда оставляют разные возможности для интерпретации, поскольку места со временем заметно меняются.

Места и люди, подумала я. Я чувствовала перемену в самой себе как раз в этот момент: беспокойство во мне ухватилось за возможность приключения, за вылазку в мое давно утраченное увлечение прошлыми временами.

Гейнор подняла флакон к свету.

– Я видела несколько старинных флаконов вроде этого, но обычно они чуть крупнее. Мне всегда казалось, что в них есть что-то неприятное, ведь неизвестно толком, что там когда-то было. Кровь или мышьяк, так я думала, когда была маленькой.

Она пристальнее рассмотрела гравировку, провела по миниатюрному животному пальцем.

– Правда похоже на маленького медведя. Странно, что больше нет никаких знаков, но, наверное, можно счесть, что он когда-то принадлежал хозяину лавки, вроде аптекарской. – Она вздохнула, возвращая мне флакон. – У папы золотое сердце, но я не понимаю, зачем он послал вас ко мне. Я честно не представляю, что это за флакон или откуда он.

Она взглянула на лежавшую перед ней карту, вежливый способ дать мне понять, что наш краткий разговор окончен.

Тупик. От разочарования у меня вытянулось лицо. Я поблагодарила Гейнор за то, что уделила мне время, и пошла прочь от стола. Но едва я развернулась, она меня позвала:

– Простите, мисс, я не расслышала, как вас зовут?

– Кэролайн. Кэролайн Парсуэлл.

– Вы из Штатов?

Я улыбнулась:

– По акценту, наверное, сразу понятно. Да, я приехала туристом.

Гейнор взяла ручку и склонилась над картой.

– Ну, Кэролайн, если я еще чем-то могу вам помочь или если выясните что-то о флаконе, я с радостью вас выслушаю.

– Конечно, – сказала я, кладя флакон в карман.

Впав в уныние, я решила забыть и про этот предмет, и вообще про мадларкинг. Я, в общем, не очень-то верила в то, что некоторые находки – это судьба.

7. Элайза. 5 февраля 1791 года

Я проснулась от боли в животе, какой не испытывала прежде. Сунула руки под ночную сорочку, прижала пальцы к коже. Кожа под ними была на ощупь теплой и припухшей, и я сжала зубы, когда внутри начала разрастаться тупая боль.

Боль была не такая, как бывает, когда объешься сладостей или закружишься со светлячками в саду, как бывало дома. Она гнездилась ниже, словно мне нужно было облегчиться. Я побежала к горшку, но тяжесть все равно не ушла.

А ведь меня ждала такая важная работа! Самая важная из тех, что мне поручала госпожа. Важнее любых тарелок, что я скребла, или пудингов, что пекла, или конвертов, что запечатывала. Я не могла огорчить госпожу, сказав, что мне нехорошо и я хотела бы полежать. Эти отговорки могли бы сработать у родителей на ферме в день, когда нужно было чистить коней или собирать созревшие бобы. Но не сегодня, не в высоком кирпичном доме Эмвеллов.

Выпутавшись из сорочки и подойдя к умывальному тазу, я решила, что не буду обращать внимания на неудобство. Помывшись, я прибралась в своей чердачной комнате и, гладя полосатую кошку, которая спала в ногах у меня на кровати, тихонько прошептала себе, словно, если сказать это вслух, было легче поверить: «Сегодня утром я подам ему отравленные яйца».

Яйца. Они так и лежали в банке с пеплом, в кармане моего платья, висевшего у кровати. Я вынула банку, прижала ее к груди и почувствовала холод стекла даже сквозь нижнюю рубашку. Я сжала банку покрепче, и руки у меня не дрожали, ни капельки.

Я была смелой девочкой. По крайней мере, в чем-то.

Два года назад, когда мне было десять, мы с матерью выехали из нашей маленькой деревушки, Суиндона, в большой, обширный город Лондон. Я никогда не бывала в Лондоне, слышала только, как говорят про то, какой он грязный и богатый. «Негостеприимное место для таких, как мы», – всегда бормотал мой отец-фермер.

Но мать была не согласна. Наедине она рассказывала мне о ярких красках Лондона – о золотых шпилях церквей, о павлиньей синеве платьев – и разных городских лавках и магазинах. Она описывала диковинных животных, одетых в кафтаны, их погонщиков, водящих зверей по улицам, рыночные прилавки, на которых продают горячие булочки с миндалем и вишней и к которым выстраивается очередь до трех десятков человек.

Девочка вроде меня, выросшая среди скотины и диких кустов, на которых не родится ничего, кроме горьких плодов, такого места и вообразить не могла.

У меня было четверо старших братьев, которые могли помогать на ферме, и мать настояла на том, чтобы найти мне место в Лондоне, едва я доросла до положенных лет. Она знала, что, если я не уеду из деревни совсем молодой, не видать мне в жизни ничего, кроме пастбищ и свинарников. Родители спорили об этом месяцами, но мать не отступала ни на шаг.

Утро моего отъезда было напряженным и полным слез. Отец злился, что ферма теряет пару годных рабочих рук, а мать переживала, что расстается со своим младшим ребенком. «Кажется, будто кусок от сердца отрезаю, – плакала она, разглаживая лоскутную накидку, которую только что уложила в мой сундучок. – Но я не дам этому обречь тебя на жизнь вроде моей».

Направлялись мы в контору по найму слуг. Когда мы въехали в город, мать прижалась ко мне, и печаль в ее голосе сменилась оживлением.

– Начинать нужно там, куда поместит тебя жизнь, – сказала она, сжав мое колено, – и двигаться оттуда вверх. Нет ничего дурного в том, чтобы начать в судомойках или горничных. К тому же Лондон – чародейское место.

– Что это значит, чародейское, матушка? – спросила я, широко раскрыв глаза при виде открывавшегося понемногу города.

День был ясный и синий; я уже представила, как мозоли у меня на руках станут меньше.

– Это значит, что в Лондоне можно быть кем захочешь, – ответила она. – В деревенских полях тебя не ждет ничего. Изгороди тебя не выпустят, как свиней, как меня не выпустили. Но в Лондоне? Со временем, если будешь умницей, сможешь достичь власти, как колдунья. В таком великолепном городе даже бедная девушка может превратиться в кого захочет.

– Как синяя бабочка, – сказала я, подумав о блестящих коконах, которые видела на пустоши летом. За несколько дней они становились черными как сажа, будто живое существо внутри съеживалось, чтобы умереть. Но потом темнота отступала, обнажая бабочкины сверкающие синие крылья в бумажной обертке. Вскоре крылья пронзали кокон, и бабочка вылетала на волю.

– Да, как бабочка, – согласилась мать. – Даже великие мужи не могут объяснить, что творится внутри кокона. Это чародейство, точно, как то, что творится в Лондоне.

С этой минуты я хотела знать больше про то, что называют чародейством, мне не терпелось исследовать город, в который мы только что приехали.

В конторе по найму слуг мать терпеливо стояла в сторонке, пока меня осматривала пара женщин; одной из них была миссис Эмвелл в розовом атласном платье и чепчике, отороченном кружевом. Я не могла удержаться и все таращилась на нее: никогда в жизни я не видела розового атласного платья.

Миссис Эмвелл я, похоже, сразу приглянулась. Она склонилась, чтобы со мной поговорить, так близко, что наши лица почти соприкоснулись, а потом обняла за талию мою мать, глаза у которой снова наполнились слезами. Я обрадовалась, когда миссис Эмвелл наконец взяла меня за руку, подвела к массивному столу красного дерева у входа в контору и попросила у служителя бумаги.

Пока она вносила в них требовавшиеся сведения, я заметила, что руки у миссис Эмвелл сильно дрожат, казалось, ей с трудом удается удержать на бумаге кончик пера. Слова у нее получились неровные, они изгибались под странными углами, но для меня это ничего не значило. В те дни я не умела читать, и все почерки казались мне одинаково неразборчивыми.

После того как я попрощалась с плачущей матерью, мы с моей новой хозяйкой сели в экипаж и поехали в дом, где она жила с мистером Эмвеллом, своим мужем. Сперва меня определили в судомойки, так что миссис Эмвелл представила меня Салли, кухарке и кухонной прислуге.

Следующие несколько недель Салли в выражениях не стеснялась: поверить ей, так я ни кастрюлю толком отскрести не умела, ни глазки из картошки вырезать, чтобы не попортить клубень. Когда она показывала мне «как надо», я не жаловалась, потому что мне нравилось у Эмвеллов. Мне отвели отдельную комнату на чердаке, это было больше, чем я могла ожидать по рассказам матери, и оттуда я видела увлекательную, вечно оживленную уличную жизнь: проносящиеся мимо портшезы, носильщики с огромными коробками, в которых скрывались какие-то неведомые товары, приходы и уходы юной пары, у которой, как я сочла, только начался роман.

В конце концов Салли притерпелась к моим способностям и стала позволять мне помогать с готовкой. Это казалось небольшим продвижением наверх, точно как сказала мать, и я исполнилась надежды; однажды я надеялась тоже трудиться на блистательных улицах Лондона, добиваясь чего-то большего, чем картошка и кастрюли.

Как-то утром, когда я тщательно раскладывала на блюде сухие травы, вниз прибежала горничная. Миссис Эмвелл требовала меня в гостиную. Я застыла от ужаса. Я была уверена, что натворила что-то, и, медленно поднимаясь по лестнице, едва могла двигаться от страха. Я и двух месяцев не пробыла у Эмвеллов; мать ужаснется, если меня так быстро рассчитают.

Но когда я вошла в бледно-голубую гостиную госпожи, она закрыла за мной дверь, только лишь улыбнулась и пригласила сесть рядом с ней за письменный стол. Потом открыла книгу и положила рядом чистый лист бумаги, перо и чернильницу. Указала на несколько слов в книге и попросила меня их выписать.

Я обращалась с пером неловко, крайне неловко, но придвинулась к странице и тщательно срисовала слова, со всем старанием. Миссис Эмвелл внимательно за мной наблюдала, пока я работала, сдвинув брови и опершись подбородком на руки. Когда я закончила с первыми словами, она выбрала еще несколько, и я почти сразу заметила, насколько лучше у меня теперь получается. Госпожа, должно быть, тоже это заметила, потому что одобрительно закивала.

Потом она отложила лист и взяла книгу. Спросила, понимаю ли я какие-то слова, и я покачала головой. Тогда она показала мне слова покороче – она, воз, лук – и объяснила, как из буквы получается звук и как слова, выстроенные на бумаге, могут передать мысль, рассказать историю.

Как чародейство, подумала я. Оно было всюду, стоило только присмотреться.

В тот день в гостиной у нас был первый урок. Первый из бесчисленных уроков, иногда дважды в день – потому что болезнь моей госпожи, которую я заметила в конторе по найму, ухудшилась. Руки у нее так дрожали, что она уже не могла сама писать письма, и ей нужна была для этого я.

Время шло, я работала в кухне все меньше и меньше, и миссис Эмвелл часто звала меня к себе в гостиную. Остальная домашняя прислуга приняла это скверно, Салли – хуже всех. Но я из-за этого не тревожилась: моей госпожой была миссис Эмвелл, а не Салли, и разве могла я отказаться от конфет с ганашем, и лент, и уроков письма в гостиной у камина?

У меня ушло много месяцев, чтобы научиться читать и писать, и еще больше, чтобы выучиться говорить не как деревенская девчонка. Но миссис Эмвелл была чудесной учительницей: ласковая, с мягким голосом, она брала мою руку в свою, чтобы рисовать буквы, и смеялась со мной, когда перо срывалось. Вся тоска по дому исчезла; мне стыдно признаваться, но я не хотела больше видеть ферму, никогда. Я хотела остаться в Лондоне, в великолепной гостиной своей госпожи. Те долгие дни за письменным столом, когда меня тяготили только взгляды завистливых слуг, стали одними из лучших моих воспоминаний.

Потом что-то изменилось. Год назад, когда лицо у меня стало не такое округлое, а край корсажа сделался туговат, я не смогла больше этого не замечать: ощущение еще одного взгляда, нового, ощущения, что кто-то слишком пристально за мной наблюдает.

Мистер Эмвелл, муж моей госпожи. По причинам, которые я понимала очень смутно, он начал оказывать мне знаки внимания. И я была уверена, что госпожа это тоже уловила.

Время почти пришло. Боль в животе немного отступила; казалось, суета на кухне помогла. Я была благодарна, что так вышло, потому что исполнение того, чему научила меня Нелла, требовало осторожности и уравновешенности. Неуклюжесть, над которой можно было посмеяться в гостиной у госпожи, сегодня дорого бы мне обошлась.

Два яйца поменьше скворчали на сковородке. Жир брызнул мне на фартук, пока белые края яйца пузырились и закручивались. Я стояла тихо, сосредоточившись, потом переложила яйца на тарелку, когда края стали медового цвета, как раз как любила госпожа. Тарелку я накрыла салфеткой и отставила подальше. Потом несколько минут занималась подливкой, как предложила Нелла.

Когда подливка загустела, я поняла, что настало последнее мгновение, когда я могу предотвратить то, чего еще не сделала, выдернуть нитку, которую еще не вшили в ткань. Если я продолжу, то стану вроде тех людей в Тайберне, про которых слышала на ярмарках в день казни: преступницей. При мысли об этом по коже у меня побежали мурашки, и я ненадолго задумалась, не солгать ли госпоже – не сказать ли, что яд в яйцах был слишком слабым.

Я покачала головой. Такая ложь будет трусостью, и мистер Эмвелл останется жив. План – который привела в действие миссис Эмвелл – сорвется из-за меня.

Я сегодня вообще не должна была заходить на кухню. На прошлой неделе Салли попросила у миссис Эмвелл несколько дней отпуска, чтобы навестить занедужившую мать. Госпожа с готовностью согласилась и после позвала меня в гостиную на урок. Только это был урок не чистописания и не составления писем; он был о тайной аптечной лавке. Госпожа велела мне оставить записку в бочонке ячменя сразу за дверью номера три по Малому переулку, в записке нужно было назвать день и время, когда я вернусь за лекарством – смертельным, разумеется.

Я не спросила госпожу, почему она хочет навредить мужу; предположила, что это из-за того, что случилось месяц назад, сразу после Нового года, когда госпожа уехала из дому и провела день в зимних садах возле Ламбета.

В тот день миссис Эмвелл попросила меня разобрать пачку писем, выдала мне несколько десятков, прежде чем отправиться в сады, но я не смогла исполнить назначенное из-за головной боли. Позже тем утром мистер Эмвелл наткнулся на меня, я была в слезах; давление за глазами стало почти невыносимым. Он настоял, чтобы я пошла к себе и поспала. Через несколько минут он предложил мне выпить то, что, как он сказал, поможет, и я втянула резкую, медового цвета жидкость так быстро, как только могла, хотя от нее у меня перехватило дыхание и я закашлялась. Она походила на бренди, которое госпожа иногда отпивала из бутылки, хотя я не могла постичь, как кто-то по своей воле станет такое пить.

Я переспала головную боль в тишине и уютном солнечном свете у себя в комнате. В конце концов я проснулась от запаха животного жира – сальной свечи – и прикосновения прохладной руки госпожи ко лбу. Боль ушла. Миссис Эмвелл спросила, сколько я проспала, и я честно ответила, что не знаю – легла я еще до полудня. Сейчас половина одиннадцатого вечера, сказала она мне, что означало, что проспала я почти двенадцать часов.

Миссис Эмвелл спросила, снилось ли мне что-нибудь. И хотя я покачала головой, на самом деле у меня всплыло смутное воспоминание, я была уверена, что это сон, который я видела пару часов назад. Я вспомнила мистера Эмвелла у себя в комнате под крышей; он снял толстую кошку с ее места у меня на кровати и вынес ее в коридор, потом закрыл дверь и подошел ко мне. Сел рядом, положил руку мне на живот, и мы стали разговаривать. Как я ни старалась, я не могла вспомнить, о чем мы говорили во сне. Потом он подвинул руку повыше, мимо моего пупка, и тут лакеи подняли шум внизу; пришли двое джентльменов, которым срочно нужно было переговорить с мистером Эмвеллом.

Я рассказала об этом госпоже, но сказала, что не знаю, во сне это было или на самом деле. Она так и осталась сидеть со мной, и лицо у нее было встревоженное. Она показала на пустой бокал из-под бренди, спросила, не мистер ли Эмвелл дал мне его. Я сказала да. Потом она склонилась ко мне, накрыла мою руку своей.

– Он раньше так делал?

Я покачала головой.

– Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит?

Я покачала головой. Ничего не болело.

Госпожа внимательно осмотрела стакан, подоткнула мне одеяло и пожелала доброй ночи.

Только когда она ушла, я услышала тихое мяуканье полосатой кошки под дверью. Она была в коридоре и просилась в комнату.

С яйцами покрупнее я обращалась так, будто они стеклянные. Это было непросто, я никогда так не задумывалась, с какой силой бить, когда прежде разбивала яйца. Сковородка все еще была раскалена, и желтки начали жариться почти сразу. Я боялась приблизиться, чтобы не вдохнуть испарения яда, так что с яичницей управлялась, далеко вытянув руку, и вскоре у меня заболело плечо, как бывало, когда я в деревне лазала по деревьям.

Когда яичница была готова, я переложила крупные яйца на вторую тарелку. Полила их подливкой, бросила четыре скорлупки в мусорное ведро, расправила фартук и – позаботившись о том, чтобы отравленные яйца стояли на правильной стороне подноса, – вышла из кухни.

Хозяин и госпожа уже сидели за столом и тихо беседовали о грядущем банкете.

– Мистер Бэтфорд говорит, будут представлены скульптуры, – сказала миссис Эмвелл. – Со всего мира.

Мистер Эмвелл в ответ крякнул и уставился на меня, едва я вошла в столовую.

– Ага, – пробурчал он. – Наконец-то.

– Прекрасные вещи, уверял он.

Госпожа потерла ключицу; там, где ее пальцы коснулись кожи, виднелось покраснение и припухлость. Госпожа выглядела встревоженной, хотя поднос с отравленными яйцами несла я, и из-за этого я почувствовала раздражение. Госпожа была слишком напугана, чтобы сходить за яйцами, а теперь, казалось, не могла унять нервы.

– Ммм-ммм, – сказал ей хозяин, не сводя с меня глаз. – Давай сюда. Поживее, девочка.

Подойдя к нему поближе со спины, я сняла его тарелку с правильной стороны подноса и осторожно поставила перед ним. А он тем временем завел руку мне за ноги и тихонько потянул тяжелую ткань моей юбки вверх. Провел рукой по внутренней стороне моего колена и выше, по бедру.

– Вот и славно, – сказал он, наконец убрав руку и взяв со стола вилку.

Нога у меня зудела там, где он до нее дотронулся, словно под кожей выступила невидимая сыпь. Я отошла от него и поставила вторую тарелку перед госпожой.

Она кивнула мне, ключица у нее по-прежнему горела. Глаза у госпожи были печальные и темные, тусклые, как бордовые розетки на обоях у нее за спиной.

Я заняла свое место у стены в столовой и стала ждать, неподвижно, как камень, что будет дальше.

8. Кэролайн. Наши дни, понедельник

Когда я в ту ночь проснулась, часы на тумбочке показывали три. Я застонала и отвернулась от тусклого красного света, но, когда я попыталась снова уснуть, у меня скрутило живот, и от этого беспокойного ощущения я взмокла и загорелась. Я отпихнула одеяло, вытерла пот с верхней губы и встала проверить термостат. Он был запрограммирован по Цельсию, а не по Фаренгейту, так что, возможно, я случайно выставила его накануне на слишком высокую температуру. Я едва тащила ноги по ковролину, остановилась, чтобы не потерять равновесие, и уперлась рукой в стену.

И внезапно к моему горлу подкатила тошнота.

Я рванулась в ванную, едва добежала до унитаза и выблевала все, что съела накануне. Раз, два, три, меня вырвало трижды, я чуть не осела на пол рядом с унитазом.

Когда мой желудок разжался и мне удалось отдышаться, я потянулась за полотенцем возле раковины. Моя рука сбила что-то маленькие и твердое. Флакон. Вернувшись в гостиницу, я вынула его из сумки и поставила возле раковины. Теперь, чтобы не разбить его, я уложила флакон в безопасное место, на дно своего чемодана, и вернулась в ванную почистить зубы.

Пищевое отравление в чужой стране, подумала я со стоном. Но потом прикрыла рот дрожащими мокрыми пальцами. Пищевое отравление или… что-то другое. Разве меня вчера пару раз не тошнило? Я почти ничего не ела, так что на плохую еду эту тошноту списать не могла.

Все это внезапно показалось мне чудовищной шуткой – если я и в самом деле беременна, то не так я себе это представляла. Я долго мечтала о моменте, когда мы с Джеймсом вместе узнаем новости: о счастливых слезах, поздравительном поцелуе, о том, как мы побежим покупать первую книжку для будущих родителей. Вдвоем, вместе, отметим то, что у нас получилось. И вот она я, одна в гостиничной ванной, глубокой ночью, надеюсь, что у нас не получилось ничего. Я не хотела ребенка от Джеймса, не сейчас. Я хотела одного: ощутить тяжесть, неудобство и боль начинающихся месячных.

Я заварила себе ромашкового чая. Медленно прихлебывая его, полежала полчаса, дожидаясь, чтобы отпустила тошнота; сна не было ни в одном глазу. Я не могла заставить себя даже подумать о том, чтобы сделать тест на беременность. Подожду еще несколько дней. Я молилась, чтобы причина была в перелете и стрессе – возможно, месячные начнутся сегодня вечером или завтра.

Желудок понемногу успокаивался, но джетлаг не давал мне уснуть и расслабиться. Я вытянула руку на правую сторону кровати, где должен был бы быть Джеймс, и смяла в пальцах прохладную простыню. На мгновение мне пришлось признать правду: часть меня отчаянно по нему скучала.

Нет. Я отпустила простыню и легла на левый бок, отвернувшись от пустого места рядом. Я не позволю себе по нему скучать. Не сейчас.

Но помимо тайны Джеймса – как будто этого было мало – меня тяготило еще кое-что: пока я рассказала о неверности своего мужа только лучшей подруге, Роуз. Сейчас, лежа без сна посреди ночи, я думала, не позвонить ли родителям, не рассказать ли им обо всем. Но родители оплатили невозвратную бронь в гостинице, и мне не хватало духу сказать им, что в номер заселился только один из нас. Скажу им, когда вернусь, когда все хорошенько обдумаю – когда решу, какое будущее ожидает мой брак.

В конце концов я отчаялась уснуть, зажгла лампу на прикроватной тумбочке и сняла телефон с зарядки. Открыла приложение, занесла пальцы над клавиатурой – меня так и подмывало поискать лондонские достопримечательности. Но главные, вроде Вестминстера и Букингемского дворца, уже и так были внесены в мой блокнот, с часами работы и ценами билетов – но ничто из этого меня не привлекало. Я едва выдерживала то, что Джеймса не было рядом в просторном гостиничном номере; разве смогу я гулять по извилистым дорожкам Гайд-парка, не ощущая рядом с собой пустое место? Лучше уж вообще не ходить.

Вместо этого я зашла на сайт Британской библиотеки. Пока мы разговаривали с Гейнор в отделе карт, я заметила карточку с рекламой поиска по онлайн-базе. Сейчас, мучимая джетлагом и нездоровьем, я поглубже угнездилась в хлопковых простынях и решила немного порыться.

Тронув пальцем ссылку «Поиск по основному каталогу», я набрала два слова: «флакон», «медведь». Высветилось несколько результатов, из самых разных областей: недавняя статья в журнале по биомеханике; книга апокалиптических пророчеств XVII века; собрание бумаг начала XIX века из больницы Святого Фомы. Я щелкнула по третьему результату и дождалась, пока загрузится страница.

Появилось еще несколько подробностей, в основном даты создания документов – от 1815 до 1818-го, – и информация об их поступлении в библиотеку. На сайте говорилось, что они поступили из южного крыла больницы и относятся как к сотрудникам, так и к пациентам.

В верхней части списка была ссылка «Запросить документ». Я нажала на нее и вздохнула, ожидая, что потребуется зарегистрироваться в библиотеке и запросить его лично. Но, к моему удивлению, несколько страниц были оцифрованы для примера. В течение нескольких секунд они начали возникать на экране моего телефона.

С тех пор как я последний раз что-то вот так исследовала, прошло десять лет, и я не могла не ощутить внезапный прилив адреналина. Мысль о том, что Гейнор день за днем проводит в Британской библиотеке, с полным доступом к таким архивам, заставила меня почти корчиться от зависти.

Пока изображение загружалось, экран телефона осветился от входящего звонка. Номер был незнакомый, но определитель показал, что звонят из Миннеаполиса. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, есть ли у меня знакомые в Миннесоте. Покачала головой; наверное, какая-нибудь реклама. Я сбросила звонок, устроилась поудобнее на подушке и начала читать приведенные страницы документа.

Первые несколько не имели отношения к делу: имена служащих больницы, документ об аренде, подписанное завещание – возможно, пациент подписал его на смертном одре. Но на четвертой странице мой взгляд кое за что зацепился: за слово «медве-жий».

То была оцифрованная короткая записка от руки, буквы местами шли неровно и выцвели:

22 октября 1816 года

Для мужчин – лабиринт. Я могла бы показать им все, что они захотели бы увидеть в Медвежьем переулке.

Убийце не надо было даже поднимать длинную, изящную руку. Ей не нужно было прикасаться к нему, чтобы он умер.

Есть другие, более ученые пути: флаконы и съестное.

Аптекарь была другом всем нам, женщинам, разливала по флаконам наши тайны: мужчины умирали из-за нас.

Только все пошло не так, как я хотела.

В этом не было ее вины. Даже моей не было.

Я возлагаю вину на своего мужа и его жажду того, что предназначалось не ему.

Записка не была подписана. У меня затряслись руки; в ней присутствовали слова «медвежий» и «флакон», что означало, что именно эта страница выпала на мой поисковый запрос. И написавшая эту записку, кем бы она ни была, явно хотела поделиться обременявшей ее тайной, пока лежала в больнице. Не могло ли это быть каким-то предсмертным признанием?

И как это понимать: «все, что они захотели бы увидеть в Медвежьем переулке»? Автор записки упоминала лабиринт, что позволяло предположить, что она знала, как по нему пройти. А если был лабиринт, казалось вполне логичным, что в конце его находилось что-то ценное – или тайное.

Я погрызла ноготь, совершенно не понимая, что значат эти странные слова.

Но больше всего меня поразило другое: упоминание об аптекаре. Автор писала, что аптекарь была «другом» и «готовила тайны». Если тайной было то, что умирали мужчины – и явно не случайной смертью, – казалось, что аптекарь была связующей нитью между этими смертями. Как серийный убийца. Меня зазнобило, и я натянула одеяло повыше.

Когда я перечитывала записку, на экране появилось уведомление о непрочитанном письме. Я не обратила на него внимания, вместо этого перешла в Google Maps и быстренько набрала «Медвежий переулок, Лондон», как значилось в начале записки.

Через мгновение появился единственный результат: Медвежий переулок в Лондоне действительно существовал. И я поверить не могла, он был неподалеку – совсем близко! – от моей гостиницы. Десять минут пешком, не больше. Но был ли это тот самый Медвежий переулок, что упоминался в записке? Наверняка за двести лет некоторые улицы поменяли названия.

На фотографии со спутника в Google Maps было видно, что окрестности Медвежьего переулка в Лондоне застроены массивными бетонными зданиями, а в перечне фирм на карте значились в основном инвестиционные банки и бухгалтерские конторы. Что означало, что, даже если это тот самый Медвежий переулок, я не найду там ничего, кроме толпы мужчин в костюмах. Толпы мужчин вроде Джеймса.

Я взглянула на свой чемодан, куда положила флакон. Гейнор согласилась со мной, что на боку у него выгравирован именно медведь. Может флакон быть как-то связан с Медвежьим переулком? Эта мысль была как наживка на крючке – вряд ли, но не то чтобы невозможно. Я не могла противиться притяжению тайны – притяжению «а что, если», чего-то неведомого.

Я посмотрела на часы: почти четыре. Как только взойдет солнце, прихвачу кофе и отправлюсь в Медвежий переулок.

Прежде чем отложить телефон, я заглянула в непрочитанные письма в почтовом ящике и ахнула: письмо было от Джеймса. Я начала читать и стиснула зубы.

«Пытался позвонить из аэропорта Миннеаполиса. Кэролайн, я не могу дышать. Половина моего сердца в Лондоне. Я должен с тобой увидеться. Собираюсь сесть на самолет до Хитроу. Я приземлюсь в девять по твоему времени. Какое-то время уйдет на паспортный контроль. Встретимся в гостинице часов в одиннадцать?»

Со звоном в ушах я перечитала письмо. Джеймс летит в Лондон. Даже не спросил, хочу ли я его видеть, не дал мне побыть одной и на расстоянии, а мне это было так нужно. Неопределившийся звонок несколько минут назад, наверное, был от него, он звонил из аэропорта, возможно, из автомата – скорее всего, понимал, что я не возьму трубку, если увижу его номер.

У меня затряслись руки; я как будто снова узнала, что у него роман на стороне. Я занесла палец над «Ответить», собираясь написать Джеймсу: «Нет, не смей приезжать». Но я его достаточно давно знала; стоит ему в чем-то отказать, он приложит вдвое больше усилий, чтобы этого добиться. К тому же он знал, где я остановилась, и, даже если я откажусь с ним встречаться, я не сомневалась, что он будет дожидаться в вестибюле столько, сколько потребуется. Не могла же я навеки запереться в номере.

Ни о каком сне теперь и думать было нечего. Если Джеймс собирался прибыть в одиннадцать, у меня оставалось всего несколько часов, не отягощенных его присутствием и отговорками. Несколько часов, пока можно не разбираться с нашим пошатнувшимся браком. Несколько часов, чтобы отправиться в Медвежий переулок.

Я встала с постели и принялась ходить перед окном, каждые несколько минут поглядывая на небо в отчаянном желании увидеть первые лучи солнца.

Я не могла дождаться рассвета.

9. Элайза. 5 февраля 1791 года

Когда прошла минута, потом вторая, а поведение мистера Эмвелла за завтраком не изменилось, смелость начала меня покидать. Я отчаянно хотела еще кружку горячего валерьянового чая Неллы, от которого мне стало так спокойно в ее маленькой лавке с тайной комнатой.

Само по себе то, что я сделала, было не так страшно – разбила яйца и вылила их на скворчащую сковородку. Я не страшилась даже злых слов, которые мог бросить мне мистер Эмвелл, когда отравленные яйца станут бурлить у него в животе, даже того, как может изогнуться его окостеневшее тело, о чем рассказала Нелла, предупредив, что увидевшему такое всю жизнь могут сниться кошмары.

Пусть в чем-то я и была храброй, но не во всем. Боялась я его призрака, его необузданного духа после смерти. Его незримого движения сквозь стены, сквозь кожу.

Призраков я стала бояться недавно. Это началось несколько месяцев назад, когда Салли затащила меня в холодный темный погреб и рассказала о девушке по имени Джоанна.

С того дня я утратила смелость, поняв, что чародейство может испортиться и стать злым.

По рассказам Салли, Джоанна служила у Эмвеллов незадолго до того, как к ним пришла я. Она была всего на год или два старше меня и вдруг заболела – так заболела, что не могла выйти из комнаты. И пока она сидела взаперти, по коридорам шептались: что она вовсе не больна, а носит ребенка и скоро родит.

Салли сказала, что однажды холодным ноябрьским утром с Джоанной сидела одна из горничных, пока она весь день мучилась родами. Она тужилась и тужилась, но ни разу не закричала. Ребенок так и не вышел, а Джоанна уснула и больше не проснулась.

Комната под крышей, где я спала, – с ее заплетенными паутиной углами, из которых дуло, – была рядом с той, где умерли Джоанна и ее ребенок. После того как Салли мне об этом рассказала, я стала слышать ночами, как Джоанна плачет и кричит за стеной. Казалось, она зовет меня, выкрикивает мое имя. Временами я слышала что-то, похожее на шум воды, и удары, как будто ребенок у нее в животе пытался выйти наружу, стучась маленькими кулачками.

– А кто был отец? – спросила я Салли тогда в погребе.

Она сурово на меня посмотрела, словно я сама должна была бы знать.

В конце концов я набралась смелости и открыла миссис Эмвелл кое-что из того, что Салли рассказала мне о Джоанне, но моя госпожа уверяла, что ни одна девушка в доме не беременела и уж точно ни одна не умерла. Она пыталась втолковать мне, что Салли завидует моему положению в доме, а стучит мое собственное испуганное сердце, что все это не больше чем дурные сны.

Я не спорила с миссис Эмвелл. Но знала, что слышу ночами. Разве можно с чем-то спутать то, как тебя зовут по имени?

Теперь, пока я ждала в столовой, прислонившись к стене и глядя, как мистер Эмвелл поглощает яйца, все это меня тревожило – так тревожило, что мне пришлось прижать ладони к стене, чтобы удержать равновесие. Я не жалела о том, что сделала; просто надеялась, что отравленные яйца убьют мистера Эмвелла быстро, при свете дня, потому что не могла вынести мысль о том, что еще один голос станет звать меня сквозь стены. Я молилась, чтобы злой дух мистера Эмвелла не покинул его в этой самой комнате, а если и так, то чтобы не задержался в ней.

Я не понимала это чародейство. Не понимала, почему дух Джоанны все еще здесь, почему она меня преследует, и боялась, что вскоре дух мистера Эмвелла присоединится к ней в коридорах.

Да, в чем-то я была храброй, и яды меня не пугали. Но от безудержных рассерженных духов у меня подкашивались ноги.

Не доев второе яйцо, он схватился за горло.

– Бог ты мой, – выкрикнул он, – что в подливке? Я умираю от жажды.

Он осушил половину графина воды, пока я стояла у стены столовой, дожидаясь, чтобы можно было унести тарелки.

У госпожи округлились глаза. Она коснулась бледно-желтой ленты на шнуровке корсажа; мне показалось или у нее дрожала рука?

– Дорогой, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила она.

– А что, похоже? – огрызнулся мистер Эмвелл. Он подергал нижнюю губу, которая опухла и покраснела. – У меня во рту все горит, ты что, перца положила?

Он промокнул каплю подливки, упавшую на подбородок, и салфетка выпала у него из руки на пол. Я видела, я так ясно видела: его ярость загустевала, становясь чем-то вроде страха.

– Нет, сэр, – ответила я. – Я ее сделала как всегда. Молоко уже почти скисло.

– Думаю, проклятое молоко уже скисло. – Он закашлялся и снова схватился за горло.

Госпожа поковыряла яичницу с подливкой на своей тарелке и осторожно положила кусочек в рот.

– Да будь оно проклято! – Он оттолкнул тарелку и встал, его стул упал на пол, задев чистейшие занавески в маргаритках. – Меня сейчас стошнит, девочка! Унеси это!

Я бросилась к столу и схватила тарелку, с радостью увидев, что он съел одно яйцо полностью, а второе наполовину. Нелла обещала, что хватит и одного.

Мистер Эмвелл поднялся по лестнице, его шаги эхом отдавались в столовой. Мы с госпожой молча посмотрели друг на друга, и, должна признаться, отчасти я была удивлена, что план вообще сработал. Я пошла на кухню, быстро вытерла тарелку и сунула ее в мутную мыльную воду.

В столовой госпожа так и сидела над тарелкой. Слава богу, госпожа казалась совершенно здоровой, но мистера Эмвелла так громко рвало наверху, что я задумалась, не убьет ли это его до того, как подействует сам яд. Я никогда не слышала таких позывов, таких стонов. Сколько это может продлиться? Нелла мне не сказала, а я не додумалась спросить.

Прошло два часа. Если бы миссис Эмвелл так и продолжала прятаться за письменным столом внизу, где мы вдвоем занимались письмами, которые вовсе не нужно было писать, будто ничего не происходило, это вызвало бы подозрения.

Все знали, что мистер Эмвелл много пьет и что много дней и ночей промучился, уткнувшись головой в ночной горшок. Но дело было в том, что он никогда так мучительно не стонал; сегодня все выглядело иначе, и, думаю, многие в доме это заметили. Мы с госпожой вместе поднялись его проведать, и, поняв, что муж лишился дара речи, госпожа велела послать за доктором.

Доктор тут же объявил, что состояние мистера Эмвелла опасно, заметив, что живот пациента раздулся и спазмирует так, как прежде ему не доводилось видеть. Доктор пытался объяснить это госпоже странными врачебными словами, которых я не понимала, но спазмы видели все, у мистера Эмвелла будто зверь бился в животе. Глаза его были налиты кровью, он не мог уследить взглядом даже за пламенем свечи.

Пока доктор и моя госпожа стояли и тихо разговаривали, мистер Эмвелл повернул голову с пустыми черными дырами вместо глаз и посмотрел прямо на меня, прямо мне в душу, и, клянусь, в это мгновение он знал. Я подавила крик и бросилась прочь из комнаты, как раз когда доктор прощупывал пах пациента, вызвав у него такой глубокий первобытный вой, что я побоялась, это дух мистера Эмвелла только что отлетел.

Только хриплое обрывистое дыхание – которое было слышно из коридора, где я стояла, вся дрожа, – говорило о том, что этого не произошло.

– Его мочевой пузырь готов лопнуть, – сказал доктор миссис Эмвелл, когда я выходила из комнаты. – Такое бывало прежде, вы говорите?

– Много раз, – ответила госпожа.

Это не было ложью, и все-таки она солгала. Я прислонилась к стене коридора, возле двери, в прохладной чернильной темноте, прислушиваясь к словам госпожи и задыханию ее умирающего мужа.

– Он подвержен пороку пьянства.

– Но такое вздутие живота нетипично…

Доктор умолк, и я представила, как он обдумывает этот странный случай и решает, не позвать ли констебля. Умирающий мужчина, его красавица-жена. Доктор заметил пустые бутылки из-под бурбона, которые мы разбросали внизу нарочно, чтобы его одурачить?

Я шагнула вперед, не в силах сдержать любопытство, и заглянула в приоткрытую дверь. Доктор скрестил руки, побарабанил пальцами и подавил зевоту. Я задумалась, не ждет ли его самого дома красавица-жена, у которой почти готов ужин. Доктор поколебался, потом сказал:

– Стоит послать за священником, миссис Эмвелл. Безотлагательно. Он не переживет эту ночь.

Госпожа прикрыла рот рукой.

– Господи, – выдохнула она с неподдельным изумлением.

По приказу госпожи я проводила доктора до двери. Потом, заперев парадную дверь, обернулась и увидела, что она стоит и ждет меня.

– Давай вместе посидим у огня, – прошептала она, и мы пошли туда, куда всегда уходили. Она накрыла наши ноги одеялом, достала блокнот и стала диктовать письмо к матери, в Норидж. – «Матушка, – начала она, – мой муж тяжело заболел…»

Я написала все, как она сказала, каждое слово, хоть и знала, что ни в одном из них нет правды. И даже когда письмо было закончено – я написала шесть страниц, потом восемь, она все повторяла и повторяла то, что уже говорила, – она продолжала говорить, а я – писать. Ни ей, ни мне не хотелось шевелиться; ни ей, ни мне не хотелось идти наверх. На часах была почти полночь. Дневной свет давно угас.

Но мы не могли сидеть так вечно, потому что внезапно я ощутила что-то странное: что-то липкое и мокрое у себя между ног. В ту же минуту по лестнице, прыгая через ступеньку, сбежала служанка с вытаращенными заплаканными глазами.

– Миссис Эмвелл, – закричала она, – мне очень жаль, но он больше не дышит.

Миссис Эмвелл сбросила с колен одеяло и вскочила, я последовала за ней. Но, к моему ужасу, по теплому вогнутому следу, там, где я сидела, шла теперь алая полоса, яркая, как только что сорванное яблоко. Я ахнула; неужели смерть собиралась забрать и меня? Задышала, сильнее втягивая воздух, не желая, чтобы он меня покинул.

Миссис Эмвелл уже шла к лестнице, но я окликнула ее.

– Постойте, – взмолилась я, – п-пожалуйста, не оставляйте меня здесь одну.

Сомнений быть не могло: меня снова настигло какое-то ужасное чародейство. Дух мистера Эмвелла, возможно, и оставил его наверху, но, как Джоанна, не совсем ушел. Что еще могло исторгнуть у меня кровь в тот самый миг, когда он умер?

Я осела на пол, на колени, по лицу у меня лились крупные слезы.

– Не оставляйте меня, – снова взмолилась я.

Госпожа странно на меня посмотрела, потому что оставляла меня одну в комнате уже сотни раз, но я чувствовала, как истекаю влажным теплом каждую секунду. Не поднимаясь с пола, я указала на диван, где мы сидели, а вокруг нас плясали тени от свечей, подходя все ближе, дразня меня, и в каждой скрывался мистер Эмвелл.

10. Нелла. 7 февраля 1791 года

Седьмого февраля в бочонке с ячменем оставили новую записку.

Прежде чем прочесть ее, я подняла тонкий пергамент – тонкий, как кожа моих усталых рук, – и вдохнула запах духов. Вишня, с тонами лаванды и розовой воды.

Как и по письму Элайзы, увидев уверенные завитки и ровные петли чернил, я сразу поняла, что написавшая его хорошо воспитана и грамотна. Я представила женщину моих лет: хозяйку дома, жену торговца. Представила сердечную верную подругу, но не светскую даму, кого-то, кто находит удовольствие в увеселительных садах и театрах, но не так, как куртизанка. Представила полную грудь, бедра. Мать.

Но когда я уняла воображение и принялась читать тщательно выведенные слова, у меня пересохло во рту. Записка была очень необычной. Как будто написавшая ее сомневалась, стоит ли говорить, чего она хочет, и предпочла уклончиво намекнуть. Я уронила записку на стол. Поднесла к пергаменту свечу и перечитала:

Лакей видел их вдвоем в сторожке привратника.

Мы собираем гостей через два дня, она будет в их числе.

Возможно, у вас есть что-то, обостряющее похоть? Я зайду к вам в лавку завтра в десять.

О, умереть в любовных объятиях, пока я лежу одна в ожидании, но в коридоре ни звука.

Я рассекла каждую строку, как внутренности крысы, в поисках глубоко спрятанных ключей. В хозяйстве у женщины имелись лакей и сторожка привратника, так что я предположила, что она состоятельна. Меня это обеспокоило, потому что вмешиваться в дела богатых мне не было резона, я за годы поняла, как они непредсказуемы и неуравновешенны. И женщина хотела чего-то «обостряющего похоть», чтобы он – надо полагать, муж – мог умереть в любовных объятиях – надо полагать, с любовницей. Расклад меня поразил некоторой извращенностью, письмо мне не нравилось.

И все нужно подготовить за два дня. Времени едва хватало.

Но и письмо Элайзы мне не понравилось, а все вышло как нельзя лучше. Я была уверена, что тяжелое чувство от этого письма тоже можно объяснить болями в теле и истерзанным духом. Возможно, отныне каждое письмо будет вызывать у меня тревогу. К этому я, наверное, смогу привыкнуть, как привыкла к отсутствию света в лавке.

К тому же письмо женщины подразумевало предательство, а именно предательство и побудило меня торговать ядами – из-за этого я стала принимать на себя тайны этих женщин, вписывать их в журнал, защищать их и помогать им. Лучший аптекарь глубоко чувствует отчаяние своих пациентов, идет ли речь о теле или о сердце. И хотя я не могла соотнести себя с местом этой женщины в обществе – в Малом переулке не водилось ни лакеев, ни сторожек привратника, – я не понаслышке знала, какая буря у нее внутри. Сердце у всех болит одинаково, оно не благосклоннее к тем, кто стоит выше.

Поэтому вопреки себе я подготовила все, что нужно, для отлучки на день. Надела самый толстый плащ и захватила запасные носки. Поля, куда я собиралась, сейчас сырые и неприветливые, но это единственное место, где можно отыскать жуков-нарывников – средство, лучше всего подходящее для особых нужд этой женщины.

Я быстро, со знанием дела шла по извилистым переулкам своего города, уклоняясь от портшезов и конского навоза, проталкиваясь сквозь давящую массу тел, втекавшую и вытекавшую из магазинов и домов, путь мой лежал в поля возле Уолворта, в Саутуорке, где можно было отыскать жуков. Я часто ходила на реку и по мосту Блэкфрайерс могла бы пройти с закрытыми глазами, но сегодня шатающиеся под ногами камни представляли собой опасность. Я шла осторожно, обходя препятствия вроде дворняжки, грызущей какую-то падаль, и полураскрытого свертка с вонючей, обсиженной мухами рыбы.

Пока я спешила по Уотер-стрит, глядя на открывавшуюся впереди реку, женщины по обе стороны от меня сметали с порогов сор и грязь, поднимая облака пепла и пыли. Я чуть закашлялась, и меня вдруг накрыло приступом удушья. Я согнулась пополам, упершись руками в колени.

Никто не обращал на меня внимания, слава богу; последнее, что мне было нужно, это расспросы о том, куда я иду и как меня зовут. Нет, все вокруг были слишком заняты своими делами, товарами и детьми.

Легкие мои продолжали втягивать воздух, пока наконец я не ощутила, как жар в глотке расходится. Я стерла с губ влагу, ужаснувшись комку зеленоватой слизи, оставшемуся на ладони, словно я опустила руку в реку и вынула всю в скользких водорослях. Я стряхнула его на землю, растерла башмаком и распрямила плечи, двинувшись вперед, к реке.

Подойдя к нижней ступени Блэкфрайерского моста, я заметила приближавшихся ко мне с той стороны дороги мужчину и женщину. Глаза мужчины, смотревшего в мою сторону, были прищурены и решительны. Я взмолилась про себя, чтобы он узнал кого-то у меня за спиной. Женщина рядом с ним с усилием несла младенца, примотанного к груди, но издалека я могла различить лишь его мягкую, похожую на яйцо голову. Младенец был аккуратно завернут в красивое кремовое одеяльце.

Я опустила глаза и прибавила шагу, но едва дошла до нижней ступеньки моста, на мое плечо легла легкая река.

– Мисс?

Я обернулась, и вот они, стоят втроем, образуя идеальный ряд: отец, мать, ребенок.

– Вы хорошо себя чувствуете?

Мужчина сдвинул шляпу с лица и ослабил шарф, обмотанный вокруг шеи.

– Я… Я хорошо, да, – заикаясь, пробормотала я.

Перила моста под моими пальцами были на ощупь как лед, но я не ослабила хватку.

Он облегченно вздохнул.

– Господи, мы увидели вас оттуда, вы так кашляли. Вам нужно уйти с этой промозглой дороги, под крышу, к огню. – Он взглянул на лестницу, у подножья которой я стояла. – Вы же не думаете отправиться через мост в Саутуорк, правда? Такое усилие, на таком холоде…

Я старалась не смотреть на туго спеленутого младенца, всего в ямочках.

– Пустое, это нетрудно, уверяю вас.

Женщина с жалостью склонила голову набок.

– Идемте с нами, мы наймем лодку. Эта малышка слишком тяжелая, чтобы с ней идти пешком.

Она взглянула на младенца, потом кивнула одному из мужчин, ожидавших поблизости вдоль берега.

– Спасибо, но со мной все хорошо, честно, – возразила я, шагнув на первую ступеньку.

Я улыбнулась милой паре, желая, чтобы они ушли, но меня снова схватил за горло кашель, и попытка его подавить оказалась бесполезна. Я ничего не могла поделать, пришлось отвернуться и снова закашляться, и, сделав это, я снова ощутила, как меня взяли за плечо – теперь уже крепче.

Это оказалась женщина, и взгляд у нее был непреклонный.

– Если уж вам нельзя сидеть дома, я настаиваю, идемте с нами в лодку. Вы не осилите лестницу, уверяю вас, а тем более переход через мост. Идемте, тут недалеко.

Она потянула меня с собой, одной рукой придерживая голову младенца, а вторую положив мне на спину, и подвела к одному из лодочников.

Я сдалась, едва мы уселись в лодку, прикрыв колени толстыми шерстяными одеялами, сразу ощутила благодарность за эту передышку.

Младенец начал возиться, как только лодка отчалила от берега. Мать вынула грудь, лодка запрыгала и закачалась в ледяных водах. Я слегка перевесилась за борт, надеясь, что желудок меня не подведет, пока мы будем добираться до Саутуорка. На мгновение я забыла, зачем я в этой лодке, на реке, с прекрасным семейством. А потом вспомнила: жуки. Сторожка привратника. Лакей. Что-нибудь, обостряющее похоть.

– Вам дурно? – спросил мужчина. – Река сегодня довольно сурова, но, уверяю вас, это все равно лучше, чем пешком.

Я кивнула, соглашаясь. К тому же ощущение было мне не в новинку; оно очень походило на утреннюю тошноту, которую я все еще помнила, спустя два десятилетия. Накатывающие волны тошноты пришли ко мне рано, еще до того, как пропал месячный цикл, а вскоре последовала и вечная усталость. Но я знала, что это не просто усталость. Так же ясно, как, положив рядом два семечка, видела, какое от белой лилии, а какое от желтой, я знала, что ношу дитя. Несмотря на тошноту и усталость, казалось, я открыла тайну вечного счастья, потому что никогда в жизни я не была веселее, чем в те первые дни, нося ребенка Фредерика.

Мать улыбнулась мне и отняла спящего младенца от груди.

– Хотите ее подержать? – спросила она.

Я покраснела, осознав, что так и таращусь на младенца.

– Да, – прошептала я, не успев понять, что говорю. – Да.

Она передала мне малышку, сказав, что ее зовут Беатрис.

– Источник радости, – сказала она.

Но когда я ощутила в руках тяжесть малышки и ее тепло проникло сквозь слои ткани к моей коже, чувство, охватившее меня, было чем угодно, только не радостью. Узелок с персиковой кожей и тихим дыханием лежал у меня на руках, как могильный камень, знак утраты, как напоминание о том, что нечто особенное было у меня, но его вырвали прочь. У меня сжалось горло, и я тут же пожалела о том, какой выбрала способ добраться до Саутуорка.

«Умереть в любовных объятиях, пока я лежу одна в ожидании, но в коридоре ни звука». Слова из письма, которое меня сюда привело, уже казались проклятием.

Малышка, должно быть, ощутила мою досаду, потому что вздрогнула, проснулась и стала озираться по сторонам, ничего не понимая. Животик у нее был полон, но она наморщила лоб, точно собиралась заплакать.

Инстинкт подсказал мне покачать ее, вверх-вниз, вверх-вниз, и обнять покрепче.

– Шшшш, – прошептала я ей, понимая, что мать и отец наблюдают за мной. – Шшш, малышка, тише-тише, не о чем переживать.

Беатрис успокоилась и уставилась мне в глаза, точно хотела заглянуть вглубь меня, подсмотреть мои тайны, то, что причиняло мне боль.

Если бы она могла увидеть, что гниет там, внутри. Если бы только ее сердечко могло понять ту тяжесть, которая мучила меня два десятка лет, то, что зажгло огонь мести, пылавший теперь по всему Лондону, и обременило меня жизнью, полной чужих тайн.

Об этом я раздумывала, пока наша лодка перекатывалась по волнам, доставляя нас на другой берег. И все же даже с малышкой Беатрис, источником радости, у себя на руках я не могла не смотреть на Блэкфрайерский мост. Глядя на каменные арки, поддерживавшие строение и поднимавшие его высоко над водой, я позволила себе минутку помечтать о свободе и облегчении, которых так легко достичь одним-единственным шагом с моста.

Мгновение свободного падения, удар леденящей воды. Всего мгновение, чтобы покончить с этим проклятием и со всеми другими – запечатать все тайны внутри и защитить то, что мне доверили. Всего мгновение, и утрату с гнилью высосет из моих костей. Всего мгновение, и я соединюсь со своей малышкой. Где бы они ни была.

Я продолжала качать Беатрис на руках, молясь про себя, чтобы ей никогда не пришлось обдумывать такие же мрачные и жуткие мысли, как мои. И я была уверена, что, если бы моя малышка выжила, ей бы сейчас было девятнадцать, молодая женщина – я бы не думала о таком. Я точно не смотрела бы с такой тягой на черную тень моста неподалеку.

Я перевела взгляд на личико Беатрис. В ней не было ни малейшего недостатка, ни единой родинки. Очень бережно я отвернула край кремового одеяльца, чтобы рассмотреть складочки кожи под ее подбородком и на шее. По мягкости шерсти под пальцами я поняла, что одеяльце стоило больше, чем одежда матери и отца, вместе взятых. Беатрис, сказала я про себя, надеясь как-то передать ей, что хотела, взглядом, твои мать и отец тебя очень любят.

Произнося это, я чуть не закричала; моя утроба никогда не казалась такой пустой, такой опустошенной. Хотела бы я сказать те же слова своему утраченному ребенку – что ее мать и отец очень ее любят, – но я не могла бы это сказать, потому что правдой это было бы только наполовину.

Вся дрожа, я вернула Беатрис матери, когда лодочник стал править к берегу.

На следующее утро ни свет ни заря, набрав в полях жуков и высушив их над очагом, я едва смогла подняться с лежанки на полу. От ледяного воздуха накануне колени у меня окостенели, а от долгого перехода после переправы на лодке распухли щиколотки. Пальцы у меня тоже саднили и кровоточили, но это было ожидаемо; я выкопала в полях возле Уолворта больше сотни жуков, каждого вынула из гнезда, оторвав от возлюбленных сородичей.

Облегчение от всех этих хворей давал низкий огонь в очаге и вода с опиумом, кипевшая над ним. У меня был час на то, чтобы отдохнуть до тех пор, пока не придет богатая посетительница, чей неизбежный визит по-прежнему внушал мне отчетливое беспокойство.

И все-таки меня одурачили; стоило мне прислониться спиной к стене у очага, раздался стук в тайную дверь, такой внезапный, такой пугающий, что я едва не вскрикнула. Быстро-быстро собралась я с мыслями. Я так утомилась, что забыла о назначенной встрече? Не заметила письма? Для дамы, собиравшейся прийти в десять, было еще слишком рано; слишком рано, чтобы винить спешащие часы.

Проклятье, это, должно быть, женщина, которой нужна полынь или аптечная ромашка, какое-то повседневное средство. Я застонала и стала подниматься с пола, но мой собственный вес, как зыбучий песок, тянул меня вниз. Постучали еще раз, на этот раз погромче. Я про себя прокляла пришельца, причинявшего мне новую боль.

Подошла к двери и выглянула в щелочку, чтобы посмотреть, кто там.

Это была Элайза.

11. Элайза. 8 февраля 1791 года

Когда Нелла открыла дверь, потянув ее к своему худому телу, вид у нее был страшно испуганный.

– Простите, что застала вас врасплох, – сказала я.

– Ох, заходи, – выдохнула она, прижав руку к груди.

Я потопала мокрыми башмаками и шагнула в комнату. Она была точно такой же, как несколько дней назад, только запах изменился; пахло чем-то землистым, вроде здоровой сырой грязи. Я с любопытством оглядела полки.

– Я вчера читала газеты, – сказал Нелла, поймав мой взгляд. Сегодня тени на ее ввалившихся щеках казались темнее, а вокруг лица торчали дыбом прядки угольно-черных жестких волос. – О том, что мистера Эмвелла в конце концов доконала выпивка. Все, видимо, прошло, как нужно.

Я кивнула, исполнившись гордости. Мне не терпелось рассказать ей, как хорошо сработали отравленные яйца, и жалела, что она уже прочитала об этом, прежде чем я могла рассказать ей все сама.

– Он сразу занемог, – сказала я. – И лучше ему не стало, ни на минуточку.

Одно было плохо. Я невольно прижала руку к низу живота, где так и болело с тех пор, как умер мистер Эмвелл. Он-то отравился, как мы и планировали, но у меня в тот самый миг, как его дух отлетел, пошла кровь. Единственным выходом, казалось, было вернуться в лавку Неллы; уж конечно, какая-нибудь из ее настоек могла справиться с его призраком.

К тому же ее флаконы и яды меня завораживали. Она, может, и не считала их чародейскими, но я всем сердцем не могла с этим согласиться. Я знала, что мистер Эмвелл не просто умер; что-то в нем преобразилось, как бабочка в коконе. Он принял новую форму, и я была уверена, что только эликсирами Неллы можно обратить все впять, прекратить кровотечение у меня из живота.

Но я не могла сказать об этом Нелле, пока не могла, потому что, когда я приходила в первый раз, она отрицала чародейство. Я не хотела, чтобы она сочла меня утомительной – или просто сумасшедшей, – так что пришла, заготовив другой подход.

Нелла скрестила руки на груди, оглядывая меня с ног до головы. Костяшки ее пальцев, всего в нескольких дюймах от моего лица, выглядели опухшими, круглыми и красными, как вишни.

– Я очень рада, что яйца сработали, – сказала она, – но, учитывая, что ты справилась со своей задачей, не могу понять, что тебя снова ко мне привело. Еще и без предупреждения.

Тон у нее был не обвиняющий, но я почувствовала, что она мне не рада.

– Полагаю, ты вернулась не для того, чтобы уготовить ту же судьбу своей госпоже?

– Конечно, нет, – покачала я головой. – Она со мной всегда была так ласкова. – Потянуло внезапным сквозняком, я уловила сильный сырой землистый запах. – Чем это пахнет?

– Подойди сюда, – сказала Нелла, поманив меня к глиняному горшку на полу, возле очага.

Горшок доходил мне до пояса, он был полон рыхлой черной земли. Я с готовностью пошла к нему, но она подняла руку.

– Ближе не подходи, – сказала она.

Потом надела пару грубых кожаных перчаток и маленьким, похожим на лопатку орудием отгребла немножко земли к краю горшка, показав мне скрывавшийся внутри твердый белесый предмет.

– Корень волчьего аконита, – сказала она.

– Волчий ако… нит, – повторила я.

Предмет походил на камень, но, изогнув шею, я различила несколько торчавших из него узелков, как у картошки или моркови. – Чтобы убивать волков?

– Когда-то так и было. Греки извлекали яд и мазали им стрелы, когда охотились на диких собак. Но здесь ничего такого не будет.

– Потому что им будут убивать мужчин, а не волков, – сказала я, стараясь показать, что все понимаю.

Нелла подняла бровь.

– Ты не похожа ни на одну двенадцатилетнюю девочку из тех, что мне встречались. – Она снова повернулась к горшку и бережно засыпала корень землей. – Через месяц я порежу этот корешок на тысячу кусочков. Щепотка этого снадобья, смешанная с горьким соусом из хрена, остановит сердце за час. – Она склонила голову набок. – Ты так и не ответила на мой вопрос. Тебе еще что-то от меня нужно?

Она сняла перчатки и сплела пальцы на колене.

– Я не хочу оставаться у Эмвеллов, – пробормотала я. Это не было неправдой, хотя и не было всей правдой. Я закашлялась и почувствовала, как из меня течет липкое и мокрое; кровь. Вчера я утащила из прачечной тонкую ткань и порезала ее на куски, чтобы не пачкать кровью белье.

Нелла в растерянности склонила голову:

– А как же твоя хозяйка? Твоя работа?

– Она уехала на несколько недель на север, к родным в Норидж. Уехала сегодня утром, экипаж убран черным, сказала, что должна быть с семьей, пока… – Я замолчала, потом повторила то, что она велела мне перед отъездом написать в нескольких письмах: – Пока она в трауре.

– Так домашней работы, должно быть, хватает, чтобы ты не скучала.

Я покачала головой. Теперь, когда госпожа уехала, ее муж умер, а Салли вернулась от матери, делать мне было почти нечего.

– Я только пишу для нее письма, так что миссис Эмвелл сказала, что мне нет нужды оставаться в доме, пока ее не будет.

– Пишешь для нее письма? Это объясняет твой почерк.

– У нее дрожат руки. Она больше толком не может писать.

– Ясно, – сказала Нелла. – И она тебя на время отпустила.

– Она предложила, чтобы я навестила родителей в деревне – в Суиндоне. Думала, наверное, что отдых пойдет мне на пользу.

Нелла на это подняла брови, но это было правдой; после того, как я с рыданиями осела на пол, миссис Эмвелл нашла следы моей крови на стуле и обняла меня. Я была безутешна из-за освободившегося духа мистера Эмвелла, не могла унять икоту, но ее, казалось, ничто не тревожило, она была даже спокойна. Как она могла не понимать правды? У меня пошла кровь в тот самый час, как умер мистер Эмвелл; как она не понимала, что это со мной сотворил его дух? Его омерзительный призрак в ту ночь обернулся вокруг моего живота.

Это не стоит слез, прошептала госпожа, это так же естественно, как движение луны по небу.

Но ничего естественного в этой смертной крови, которая до сих пор не остановилась, хотя прошло два дня, не было. Госпожа ошибалась насчет Джоанны – я знала, что она умерла в комнате рядом с моей, – и насчет этого тоже ошиблась.

– Но ты не поехала в Суиндон, – сказала Нелла, привлекая мое внимание.

– Путь неблизкий.

Нелла скрестила руки, вид у нее был недоверчивый. Она знала, что я лгу; она знала, что есть что-то еще, еще какая-то причина не возвращаться домой. Нелла посмотрела на часы, потом на дверь. Ждала ли она кого-то или хотела, чтобы я ушла, я не знала – но, если я не хотела рассказывать ей о кровотечении, надо было придумать другой способ остаться, и побыстрее.

Я сжала руки, приготовившись произнести то, что репетировала по дороге сюда. Голос у меня дрожал; нельзя ошибиться, иначе она меня прогонит.

– Я хочу остаться у вас и помогать в лавке, – эти слова вырвались у меня на одном дыхании. – Я хочу научиться рубить корни, которые убивают волков, и класть яд в яйцо, не разбив его.

Я подождала, пытаясь понять, как это приняла Нелла, но на ее лице ничего не отразилось, и от этого я расхрабрилась.

– Я буду вроде подмастерья, это ненадолго. Пока миссис Эмвелл не вернется из Нориджа. Обещаю, я буду вам во всем помогать.

Нелла улыбнулась, от ее глаз разбежались морщинки. Еще мгновение назад я считала, что она не старше моей госпожи, а теперь задумалась: может быть, Нелле сорок или даже пятьдесят лет от роду.

– Мне не нужна помощь с настойками, дитя.

Я не сдавалась и выпрямила спину. У меня был припасен второй довод на случай, если первый не сработает.

– Тогда я могу помогать вам с флаконами, – сказала я, указав на полки. – Некоторые этикетки выцвели, а я видела, как вы странно держите руку. Я могу подновить чернила, чтобы вам не пришлось причинять себе боль.

Я подумала обо всех часах и днях, проведенных с миссис Эмвелл в гостиной за совершенствованием почерка.

– Вас не разочарует моя работа, – добавила я.

– Нет, малышка Элайза, – сказала она. – Нет, на это я согласиться не могу.

У меня едва не разорвалось сердце, и я поняла, что мне даже в голову не приходило, что она и на это может сказать нет.

– Почему нет?

Она рассмеялась, не в силах поверить услышанному.

– Ты хочешь быть подмастерьем, ученицей, выучиться составлять яды, чтобы никчемные женщины могли убивать своих мужей? Своих господ? Братьев, кавалеров, кучеров и сыновей? Это не кондитерская лавка, девочка. В этих флаконах не шоколад, в который мы добавляем растертую малину.

Я прикусила язык, подавляя желание напомнить ей, что всего пару дней назад разбила отравленное яйцо на сковородку и подала своему хозяину. Но составление писем от имени миссис Эмвелл научило меня тому, что именно то, что человек больше всего хочет сказать, ему часто нужно держать в себе. Я помолчала, потом спокойно ответила:

– Я понимаю, что это не кондитерская лавка.

Теперь ее лицо было серьезным.

– Что влечет тебя к этому ремеслу, дитя? Мое сердце черно, черно, как уголья под этим огнем, по причинам, которые ты по малолетству еще не поймешь. Что так тебя ранило, в твои всего-то двенадцать лет, что ты захотела быть к этому поближе?

Она обвела комнату рукой, и ее взгляд остановился на горшке с землей, где были прикопаны корни аконита.

– Ты подумала о том, каково спать на лежанке в комнате, в которой едва и один-то помещается, не говоря уже о нас двоих? Подумала, что здесь негде побыть одной? Здесь нет ни минутки отдыха, Элайза, – что-то все время кипит, варится, тушится, отмокает. Я просыпаюсь ночью, в любое время, чтобы заниматься тем, что ты видишь вокруг. Это тебе не господский дом с розовыми обоями, где по ночам тишина. Ты можешь быть простой служанкой, но думаю, твое жилище куда лучше, чем это. – Нелла перевела дух и мягко коснулась моей руки. – Не говори, что мечтаешь работать в таком месте, девочка. Разве ты не хочешь большего?

– О да, – ответила я. – Я хочу жить возле моря. Я видела картины из Брайтона, замки из песка. Я бы хотела там жить, наверное.

Я отняла у нее руку и провела пальцами по подбородку; там выскочил зудящий прыщик, едва ли больше острия иголки. Придумать я больше ничего не могла, поэтому выдохнула и решила рассказать Нелле остаток истории.

– Меня преследует дух мистера Эмвелла. Я боюсь оставаться в доме, пока нет миссис Эмвелл, боюсь, как бы он не причинил мне еще больше вреда, чем уже принес.

– Глупости, дитя. – Нелла решительно покачала головой.

– Клянусь! В доме есть еще один дух, молоденькой девушки, которая там жила до меня, ее зовут Джоанна. Она умерла в комнате рядом с моей, и я слышу, как она плачет по ночам.

Нелла развела руками, словно поверить не могла моим словам, словно я сошла с ума.

Но я упорно продолжала:

– Я очень хочу остаться в услужении у миссис Эмвелл. И обещаю, я вернусь на свое место, как только она возвратится в Лондон. Я не хочу причинять вам неудобства. Я просто подумала, может быть, вы можете научить меня готовить что-нибудь, чтобы отвадить духов от дома, чтобы мне не слушать больше вечного плача Джоанны и чтобы мистер Эмвелл оставил меня в покое раз и навсегда. Я бы могла еще чему-нибудь выучиться, а еще, может быть, помогать вам, пока я здесь.

Нелла твердо взглянула мне в глаза.

– Послушай меня, Элайза. Нет снадобья, которое вывело бы духов из пустого воздуха, которым мы дышим. Если бы такое существовало и если бы мне удалось приготовить такой настой и разлить его по бутылкам, я была бы богатой женщиной и жила бы где-нибудь в большом доме. – Она поскребла ногтем царапину на столе, за которым мы сидели. – Ты смелая, раз сказала мне правду. Но прости, дитя. Я не могу тебе помочь, и ты не можешь здесь остаться.

Я упала духом; как я ни умоляла, Нелла не предложила мне никакой помощи, даже пожить у нее, пока не вернется миссис Эмвелл. И все-таки я уцепилась за то, что голос у нее дрогнул.

– Вы верите в духов? Миссис Эмвелл мне не верит, ни капельки.

– Я не верю в призраки, если ты об этом. В облачка зла, которых дети вроде тебя боятся по ночам. Подумай, если мы становимся призраками после смерти и если остаемся там, где жили, разве весь Лондон не окутывал бы вечный туман? – Она помолчала, за спиной у нее громко потрескивал огонь. – Но я верю в то, что иногда мы чувствуем что-то, оставшееся от тех, кто жил прежде. Это не духи, скорее создания нашего собственного мятущегося воображения.

– То есть Джоанна, которая плачет в соседней комнате… по-вашему, я ее сама придумала?

Этого не могло быть; я ее в жизни не видела.

Нелла пожала плечами:

– Не могу сказать, дитя. Я тебя не так давно знаю, но ты молода, а значит, склонна к сумасбродству.

– Мне двенадцать, – огрызнулась я, наконец потеряв терпение. – Не такая уж я молодая.

Нелла встретилась со мной глазами и, в конце концов, встала, поморщилась и шагнула к большому шкафу в глубине комнаты. Она провела пальцами по корешкам книг, прищелкнула языком. Не найдя то, что искала, она открыла дверцу и просмотрела еще стопку книг, не такую ровную, как первая. Зацепила корешок в нижней части стопки и вытащила книгу.

Книжка была совсем тоненькая, скорее памфлет, чем книга, а мягкая обложка была надорвана на уголке.

– Она принадлежала моей матери, – сказала Нелла, протягивая мне книжку. – Хотя я ни разу не видела, чтобы она ее открывала, и сама тоже не нашла в ней нужды.

Я отвернула выцветшую бордовую обложку и ахнула, увидев фронтиспис; на нем было изображение женщины, рожавшей изобилие плодов, репы, земляники и грибов. На ее голой груди были разложены рыбы и молочный поросенок.

– Что это? – спросила я Неллу, зардевшись.

– Кто-то подарил ее моей матери, много лет назад, где-то за год до ее смерти. Вроде бы это книга о чародействе, предназначенная для повитух и знахарей.

– Но она тоже не верила в чародейство, – догадалась я.

Нелла покачала головой, потом подошла к своему журналу и стала листать его назад, нахмурив лоб, пока не нашла нужную дату. Провела пальцами по записям, кивнула.

– Да, вот. Взгляни.

Она развернула журнал ко мне и указала на запись.

«6 апреля 1764 года. Мисс Брейли, дикий мед, чист., ½ фунта, наружн.».

– Полфунта дикого меда, – прочла Нелла вслух.

Я вытаращила глаза.

– Чтобы есть?

Она ткнула в слово «наружн.».

– Нет, наносить на кожу. – Она откашлялась и пояснила: – Мисс Бейли была немногим старше меня тогда. Немногим старше тебя сейчас. Она пришла к матери в лавку после полуночи. Нас разбудили ее крики. У нее на руках был младенец… Она сказала, что за несколько дней до того мальчик сильно обварился из чайника с кипятком. Моя мать не спросила, как это вышло. Это было не так важно, как плачевное состояние ребенка. Рана начала воспалятся и гноиться. И, что еще хуже, на других частях тела выступила сыпь, как будто рана расползлась по всему его телу.

Мать взяла мальчика на руки, почувствовала, как он горит, потом положила его на стол и раздела. Открыла горшок дикого меда и намазала все его тельце. Младенец заплакал, мать тоже. Она понимала, какую боль это должно причинять его нежной юной коже. Это самое тяжелое на свете, Элайза, причинять кому-то боль, даже когда знаешь, что она во благо.

Нелла промокнула глаза.

– Мать не позволила молодой женщине с ребенком уйти, три дня их не отпускала. Они жили с нами, в лавке, чтобы наносить мед каждые два часа. Мать не пропустила ни единого раза – ни на минуту не опаздывала натереть младенца медом, все три дня. Она отнеслась к мальчику как к родному. – Нелла захлопнула журнал. – Волдыри подсохли. Сыпь пропала. Загноившаяся рана затянулась, почти без шрама.

Она указала на книгу чародейства, которую только что мне дала.

– Вот поэтому моя мать никогда не открывала книгу, которая у тебя в руках. Потому что спасать жизни дарами земли, Элайза, это не хуже чародейства.

Я подумала о покрытом медом ребенке, который когда-то лежал на столе, за которым сейчас сидела я, и мне вдруг стало стыдно, что я вообще заговорила о чародействе.

– Но я понимаю, почему тебя занимают призраки, – продолжала Нелла, – и это не касается спасения жизней никоим образом. На задней обложке есть название книжной лавки и улицы, где она находится. Не вспомню сейчас, что-то вроде Бейсинг-лейн. У них есть разные книги о чародействе, по крайней мере, так мне говорили. Лавки, возможно, уже и нет, но, видя, как ты жаждешь снадобья, которое отвадит духов от твоего дома, я думаю, начать можно и оттуда. – Она закрыла дверцу шкафа. – Всяко лучше, чем здесь.

Я держала книгу в руках, чувствуя ее прохладу под своими влажными ладонями. Книга о чародействе, довольно думала я, с адресом лавки, где продают и другие. Возможно, мой сегодняшний приход сюда не был таким уж бесплодным, как я боялась минуту назад. В груди у меня стучало от предвкушения. Сейчас же пойду в эту лавку.

Внезапно раздался тихий стук, четыре мягких удара, в дверь. Нелла снова посмотрела на часы и застонала. Я поднялась со стула, готовясь уйти. Но Нелла, шагнув к двери, положила руку мне на плечо и мягко усадила меня обратно.

У меня забилось сердце, а Нелла, понизив голос, прошептала:

– Руки меня не слушаются, я не смогу насыпать во флакон порошок, который собираюсь продать женщине, что только что пришла. Мне бы не помешала твоя помощь, всего разок, если ты не против.

Я закивала – чародейская книжная лавка могла и подождать. И Нелла, со своими красными распухшими костяшками, открыла дверь.

12. Кэролайн. Наши дни, вторник

В начале седьмого со стаканом кофе в руке, под утренним светом, которого едва хватало, чтобы разобрать дорогу, я вышла из гостиницы и отправилась в Медвежий переулок. Я глубоко дышала, очищая голову и раздумывая, как лучше поступить с грядущим приездом Джеймса. Можно было попросить его снять номер в другой гостинице, желательно в другом городе, или распечатать наши клятвы и спросить, что именно было ему непонятно в словах «буду тебе верен». В любом случае ясно было одно: когда мы наконец увидимся, ему не понравится, что я скажу.

Занятая своими мыслями, я прозевала светофор, и меня чуть не сбило такси, когда я переходила Фаррингдон-стрит. Я помахала водителю в бессмысленной попытке извиниться и про себя выругалась на Джеймса, из-за которого чуть не погибла.

По обе стороны Фаррингдон-стрит возвышались величественные здания из стекла и бетона; как я и опасалась, окрестности Медвежьего переулка выглядели так, словно их захватили крупные корпорации, и казалось, здесь едва ли сохранилось что-то двухсотлетней давности. Когда до места назначения осталось полквартала, я смирилась с тем, что Медвежий переулок окажется не чем иным, как подъездной дорожкой.

В конце концов я добралась до небольшой черно-белой таблички с названием переулка, спрятанного между высотными зданиями: Медвежий переулок, ЕС4. Переулок и правда выглядел проездом для грузовиков. По одну его сторону сгрудились переполненные мусорные баки, почерневший тротуар был усыпан окурками и контейнерами из-под фастфуда. Грудь мою сдавило от разочарования; я не ждала вывески «Здесь была Аптекарь-убийца», но надеялась найти что-то поинтереснее всего этого.

Углубившись в переулок так, что за спиной у меня быстро стих шум улицы, я поняла, что за фасадами из бетона и стали стоят кирпичные строения постарше. Переулок тянулся вперед метров на двести. Я осмотрелась, увидела мужчину, прислонившегося к стене, он курил и глядел в телефон – кроме него, вокруг никого не было. Несмотря на это, я не испугалась; в ожидании приезда Джеймса адреналин у меня и так зашкаливал.

Я медленно прошла между кирпичными постройками в поисках чего-нибудь интересного, добралась почти до конца переулка, но обнаружила только новые горы мусора. Я спросила себя, чего я ищу. Дело было не в доказательстве того, что флакон или безымянная женщина-аптекарь были как-то связаны с этим переулком. В конце концов, я даже не была уверена, существовала ли она на самом деле; записку из больницы могла написать безумная женщина в предсмертном бреду.

Но сама возможность, что аптекарь все же существовала, и ее тайна тянули меня все дальше. Молодая Кэролайн, жаждущая приключений, снова начала оживать. Я подумала о своей так и не нашедшей применения степени по истории, о дипломе, засунутом в ящик стола. Когда я была студенткой, меня завораживала жизнь обычных людей, тех, чьи имена не были известны и не значились в учебниках. И теперь я наткнулась на тайну такого безымянного, забытого человека – да еще и женщины.

Если быть с собой честной, это приключение меня так затянуло по другой причине: я искала, чем отвлечься от висевшего во входящих сообщения. Как в последний день каникул, я страстно желала, чтобы что-то, что угодно, отсрочило неизбежное противостояние. Я прижала руку к животу и вздохнула. Еще я хотела отвлечься от того, что месячные у меня так не начались.

В унынии я дошла до конца переулка. Но тут заметила справа железные ворота: футов шесть высотой и четыре в ширину – потрескавшиеся и погнутые от старости. За воротами виднелся небольшой квадратный пустырь, примерно в половину баскетбольной площадки, незаасфальтированный, заросший кустарником. Повсюду валялись брошенные стройматериалы: поржавевшие трубы, металлические листы и прочий мусор, на вид прекрасно подходивший для того, чтобы в нем обитала колония бродячих кошек. Пустырь окружали побитые временем стены кирпичных построек, и мне показалось странным, что в таком популярном деловом районе есть явно не используемый участок. Застройщик из меня никакой, но, на мой взгляд, пропадало прекрасное место.

Я навалилась на ворота, висевшие на двух каменных столбах, и прижалась лицом к прутьям, чтобы получше разглядеть пустырь. С тех пор как тут могла жить женщина-аптекарь, прошло двести лет, но мое воображение все равно ухватилось за возможность того, что этот укромный, заброшенный пустырь ничуть не изменился. Быть может, она ходила как раз по этой земле. Я страшно жалела, что пустырь так зарос кустами и сорняками, потому что стены, окружавшие его, тоже казались древними. Сколько тут вообще стоят эти здания?

– Ищете пропавшую кошку? – раздался у меня за спиной хриплый голос.

Я рывком отпрянула от ворот и обернулась. Метрах в пяти стоял, разглядывая меня, мужчина в синих холщовых штанах и такой же рубашке; лицо у него было веселое. Наверное, рабочий со стройки. С губы у него свисала зажженная сигарета.

– Извините, не хотел вас напугать, – добавил он.

– Н-ничего, – выговорила я, чувствуя себя глупо. Какое разумное объяснение я могла дать тому, что заглядываю сквозь запертые ворота в неприметном переулке? – Мой муж тут неподалеку, – соврала я. – Он хотел меня сфотографировать на фоне этих старых ворот.

Меня саму внутренне перекосило от того, что я несла.

Он оглянулся, словно искал моего невидимого мужа.

– Ну, тогда не буду вам мешать. Но странное место для фотографий, как по мне.

Он хмыкнул и затянулся.

Я оценила то, что он стоял на безопасном расстоянии, потом посмотрела на окна вокруг. Мне точно ничего не угрожало; каким бы пустым ни казался переулок, он был на виду у кучи народа в окрестных зданиях.

Мне полегчало, и я решила обратить появление незнакомца себе на пользу. Возможно, мне удастся у него что-нибудь выведать.

– Да, наверное, странное, – сказала я. – Не знаете, почему тут этот пустырь?

Он затоптал окурок пяткой и скрестил руки на груди.

– Понятия не имею. Несколько лет назад тут пытались открыть пивной ресторанчик. Идеальное было бы место, но, как я слышал, им не удалось получить разрешение. Отсюда не видно, но там вообще-то служебный вход… – Он указал в глубину пустыря, где росло несколько кустов выше меня. – Наверное, ведет в подвал или что-то в этом роде. Судя по всему, хозяева здания не хотят застраивать пустырь, вдруг понадобится туда войти.

У него внезапно запищало в кармане, и он вынул маленькую рацию.

– Это меня, – сказал он. – Вечно нужно или установить, или починить трубу.

Так он водопроводчик.

– Спасибо за информацию, – сказала я.

– Нет проблем.

Он помахал мне на ходу, и я прислушивалась к его ровным шагам, пока они не затихли вдали.

Потом снова повернулась к воротам. Ухватившись за выемку от выпавшего камня в одном из столбов, я подтянулась на несколько дюймов, чтобы получше разглядеть, что за ним. Вгляделась в левую часть пустыря, куда показывал водопроводчик. С этой более высокой точки я прищурилась, пытаясь разглядеть что-то сквозь ветки.

За одним из кустов виднелось что-то, похожее на большой кусок дерева, встроенный в старую кирпичную стену; нижнюю его часть скрывали высокие густые сорняки. Порыв ветра слегка шевельнул ветки, и я различила осыпающийся красноватый выступ в середине доски. Ржавая дверная ручка.

Я ахнула, едва не потеряв опору на каменном столбе. Это была явная дверь. И, судя по тому, как она выглядела, ее уже очень-очень давно не открывали.

13. Нелла. 8 февраля 1791 года

Когда я открыла дверь женщине, прихода которой страшилась, тени превратили ее фигуру в силуэт, а черты ее скрывала густая вуаль. Я могла различить только ширину ее юбок и тонкое кружево по краю воротника. Потом она неуверенно шагнула вперед, в лавку, оставляя за собой волну лавандового аромата, и ее озарил свет свечей.

Я прижала пальцы к губам; второй раз за неделю передо мной стояла посетительница, каких прежде у меня в лавке не бывало. Сперва ребенок, теперь взрослая женщина, которой, судя по ее виду, место было скорее в просторных покоях Кенсингтонского дворца, чем в моей скромной тайной лавке. Ее платье, темно-зеленое, с каймой из вышитых золотом лилий, заняло почти четверть комнаты, и я боялась, что, стоит ей повернуться, половина моих флаконов окажется на полу.

Женщина сняла вуаль и перчатки, положила их на стол. Элайза, казалось, ничуть не удивилась такой посетительнице и немедленно отнесла перчатки к огню, чтобы просушить. Поступок этот был настолько естественным, и все же мне это не пришло в голову, пока я стояла, пораженно рассматривая представшую перед нами даму. Если у меня и были сомнения в ее богатстве и положении, то теперь их не осталось.

– Здесь так темно, – сказала она, и уголки ее окрашенных кошенилью губ опустились.

– Я положу еще дров в огонь, – прощебетала Элайза.

Она всего второй раз была у меня в лавке, но кое в чем начала соображать быстрее меня.

– Прошу, миледи, садитесь, – сказала я, указывая на второй стул.

Она осторожно опустилась на стул и протяжно, прерывисто вздохнула. Вынула из узла на затылке маленькую шпильку, поправила прядь и заколола ее обратно.

Элайза шагнула вперед с кружкой в руке, бережно поставила ее на стол перед женщиной.

– Теплая мятная вода, мисс, – сказала она, сделав книксен.

Я озадаченно посмотрела на Элайзу, гадая, где она вообще нашла чистую кружку, а тем более измельченные листья мяты. Для нее стула не осталось, но я думала, что она устроится на полу и займется книжкой о чародействе, которую я ей дала.

– Спасибо за то, что сообщили в письме, – сказала я женщине.

Она подняла бровь.

– Я не знала, сколько можно открыть. Предприняла все возможное, чтобы защитить себя, если письмо перехватят.

Еще одна причина, по которой я не связывалась с богатыми: всем вокруг нужно то, что у них есть, особенно их тайны.

– Вы сказали вполне довольно и, полагаю, останетесь довольны приготовленным.

Нас прервал громкий скрип, и, обернувшись, я увидела, как Элайза тащит по полу большой деревянный сундук. Она дотолкала его до стола, поставила между мной и дамой, села и сложила руки на коленях.

– Я Элайза, – сказала она даме. – Мы так рады, что вы к нам заглянули.

– Спасибо, – ответила женщина, и взгляд ее смягчился. – Когда я сегодня сюда шла, я не думала, что вас будет двое. – Она вопросительно взглянула на меня. – Ваша дочь?

О, как бы я хотела, чтобы рядом со мной была моя дочь. Но тогда мы бы всем этим не занимались, не продавали бы яды и не таились во тьме. Я запнулась, отвечая.

– Она иногда мне помогает, – солгала я, не желая признать, что Элайза только что пришла без предупреждения, совершенно не вовремя.

У стола не просто так стояли всего два стула, и вскоре я ощутила облако сожаления из-за того, что позволила Элайзе остаться. Я всю жизнь ценила осторожность и теперь понимала, как ошиблась, позволив ей присутствовать при обмене тайнами.

– Элайза, возможно, тебе пора идти.

– Нет, – сказала женщина с напором человека, привыкшего, что все происходит, как она захочет. – Этот мятный чай очень хорош, – продолжила она, – и вскоре я захочу еще. К тому же я нахожу присутствие ребенка… утешительным. У меня нет детей, знаете ли, как я ни хотела их и как мы ни… – Она умолкла. – Неважно. Сколько тебе, малышка Элайза? И откуда ты?

Я ушам своим не верила. У этой женщины, явной наследницы большого состояния, было что-то общее со мной: мы обе желали, чтобы наши животы увеличились, чтобы нас пинали изнутри утробы. И все же как ей повезло, что ее время еще не ушло. По коже вокруг ее глаз я поняла, что ей не больше тридцати. Для нее еще не все было потеряно.

– Двенадцать, – тихо ответила Элайза. – И я из Суиндона.

Женщина одобрительно кивнула, а я, отчаянно желая закончить эту встречу, подошла к полке и сняла с нее маленькую роговую баночку. Я сделала Элайзе знак, чтобы помогла мне, и показала, как осторожно пересыпать порошок из жуков в банку из стоявшей на столе миски. Как я и надеялась, рука у нее оказалась тверже моей.

Когда мы закончили, я поставила открытую баночку перед женщиной, чтобы она все проверила. Внутри мерцал сияющий зеленый порошок, такой мелкий, что можно было пропустить его сквозь пальцы, как воду.

– Шпанская мушка, – прошептала я.

У нее округлились глаза.

– А не опасно сидеть так близко? – спросила она.

Она подалась вперед, и ее широкие юбки зашелестели.

– Нет, если не трогать.

Элайза потянулась заглянуть в баночку, а женщина кивнула, так и не опустив поднятых изумленно бровей.

– Я слышала о них лишь однажды. Что-то о том, что их применяют в парижских борделях… – Она легонько наклонила баночку к себе. – Сколько времени это у вас заняло?

Меня сразу охватило воспоминание о том, как я переправлялась через Темзу: приступ кашля, женщина, кормящая малышку Беатрис.

– Всю ночь и сегодняшнее утро, – выдохнула я. – Нужно не просто собрать жуков. Их нужно прожарить над огнем и смолоть. – Я указала на ступку с пестом в дальней части комнаты; ступка была в обхвате такой же, как лиф женщины. – Я смолола их вон в том тазу.

Дама, чьего имени я так и не узнала, подняла баночку с порошком и покачала ее на свету.

– Мне просто насыпать порошка в еду или питье? Все так просто?

Я скрестила лодыжки и откинулась на спинку стула.

– Вы просили что-то, чтобы обострить похоть. Шпанская мушка служит прежде всего для возбуждения. Кровь приливает к паху и переполняет… – Я умолкла, поняв, что Элайза по-прежнему внимательно меня слушает. Обернулась к ней. – Это все не для твоих ушей. Не могла бы ты выйти в складскую комнату?

Но женщина накрыла мою руку своей и покачала головой:

– Это же мой порошок, так? Продолжайте. Пусть девочка учится.

Я вздохнула и продолжила:

– Пах неутолимо распухает. Возбуждение продержится какое-то время, потом к нему добавятся боль в животе и язвы во рту. Лучше подготовить что-то темное – возможно, ликер из патоки – и бросить в него порошок, а потом хорошо размешать. – Я помедлила, тщательно выбирая слова. – Четверть баночки, и он не переживет ночь. Половина – не проживет и часа.

Пока дама это обдумывала, воцарилась тишина, единственным звуком было тиканье часов возле двери и потрескивание огня. Я сидела тихо, моя тревога из-за визита этой дамы вернулась и лишь усилилась. Она машинально потрогала тонкое обручальное кольцо на пальце, ее взгляд остановился на низком огне у меня за спиной, в ее глазах плясало отражение пламени.

Она подняла подбородок:

– Я не могу его убить. Я не смогу родить ребенка, если убью его.

Я испугалась, что толком не объяснила, насколько опасен порошок. У меня дрогнул голос:

– Уверяю вас, это смертельный яд. Нельзя без опаски дать человеку не смертельную дозу…

Она подняла руку, останавливая меня:

– Вы меня не поняли. Я и в самом деле ищу смертельный яд. Я лишь хотела сказать, что не его хочу убить. А ее.

Ее. Я вздрогнула, услышав это слово; больше мне ничего не нужно было знать.

Меня не впервые просили о таком. За два десятка лет меня несколько раз просили о яде, который предназначался для другой женщины, но я отказывала таким посетительницам без дальнейших расспросов. Неважно, какое предательство было совершено, ни одна женщина не должна была пострадать от моих рук. Моя мать открыла аптеку в третьем номере по Малому переулку, чтобы лечить и поддерживать женщин, и я продолжу это делать до конца своих дней.

Конечно, могло быть и так, что мои посетители мне лгали – что скрывали от меня свои истинные намерения и собирались дать мои настойки сестрам или куртизанкам. И как я могла им помешать? Это было невозможно. Но, насколько я знала, мои яды никогда не использовались против женщин. Никогда. И пока я жива, я по своей воле на это не соглашусь.

Я думала о том, как это сказать – как сказать этой женщине нет, – но ее глаза потемнели, и я почувствовала, что она уловила мое желание ей отказать. Она ухватилась за мгновение тишины, за мою слабость, точно я была кроликом, а она – лисицей.

– Вам, кажется, это не по душе.

Я собралась с силами и нашла слова:

– Я благодарна, что вы потрудились меня отыскать, но я не могу на такое пойти. Я не могу отпустить вас с этим порошком, если вы собираетесь убить женщину. Эта лавка предназначена для того, чтобы помогать женщинам и лечить их, а не причинять им вред. Таков краеугольный камень. Я не изыму его.

– И все-таки вы убийца, – обвинила она. – Как можете вы говорить о помощи и исцелении для кого-то, мужчина это или женщина? – Она взглянула на баночку с порошком из жуков. – Вам вообще есть дело до того, кто она, это насекомое? Она его любовница, его шлюха…

Женщина продолжала объяснять, но ее слова превратились в слабый гул, а комната вокруг меня потемнела, и я медленно заморгала. Меня охватило старое, постыдное воспоминание: я тоже когда-то была любовницей, хотя и не знала об этом в то время. Насекомым, шлюхой, если послушать эту женщину. Я была тайной, спрятанной во мраке, – не той, кого любят, но неким развлечением. И неважно, что я его обожала, я никогда не забуду тот миг, когда узнала о притворстве Фредерика – о паутине его лжи. Проглотить это было нелегко, нелегко осознать, что я была лишь пустым сосудом для его похоти.

О, если бы то было худшим из моих падений. Худшим из того, что он сделал со мной. Я машинально провела пальцами по животу.

Эта безжалостная женщина не стоила того, чтобы тратить на нее время. Я не стану рассказывать ей свою историю, историю о трусе, который посеял первое семя запятнанного наследия, приведшего ее ко мне на порог. Комната продолжала вращаться вокруг меня, но женщина наконец замолчала. Мои неверные руки потянулись к надежной твердой плоскости стола.

Я точно не знала, сколько секунд или минут прошло, но в конце концов ощутила, что Элайза трясет меня за плечи.

– Нелла, – шептала она. – Нелла, вам нехорошо?

Перед глазами у меня прояснилось, и я увидела их, сидящих напротив меня с тревогой на лицах. Элайза, склонившаяся вперед, чтобы до меня дотянуться, явно переживала за мое самочувствие. Женщина, однако, напоминала капризного ребенка, который боится, что не получит желаемого.

Успокоившись от прикосновения Элайзы, я сумела коротко кивнуть, стряхивая с себя случайные воспоминания.

– Все хорошо, – заверила я Элайзу. Потом обернулась к даме. – То, кому я помогаю и кому причиняю вред, это только мое дело. Я не продам вам этот порошок.

Она недоверчиво на меня посмотрела, сощурив глаза, точно ей впервые в жизни сказали нет. Издала лающий смешок.

– Я – леди Кларенс с Картер-лейн. Мой муж… – Она замолчала, глядя на баночку с порошком из жуков. – Мой муж – лорд Кларенс.

Она пристально на меня посмотрела, ожидая удивления, но я не доставила ей такой радости.

– Вы явно не понимаете, насколько все это серьезно, – продолжила она. – Как я и упомянула в письме, завтра вечером мы даем прием. Мисс Беркуэлл, кузина и любовница моего мужа, приглашена. – Леди Кларенс подергала край своего лифа, пожевала губами. – Она влюблена в моего мужа, а он в нее. Так больше не может продолжаться. Месяц за месяцем я уверена, что до сих пор не понесла, потому что у него для меня ничего не остается, он все тратит на нее. Я возьму этот порошок, – сказала она, сунув руку в карман, вшитый в юбки возле талии. – Сколько вы вообще за него хотите? Я дам вам вдвое больше.

Я покачала головой, деньги меня не интересовали. Я не пойду на это, так же как не пойду на то, чтобы женщина – любовница она или нет – умерла из-за меня.

– Нет, – сказала я, поднявшись со стула и твердо встав на ноги. – Мой ответ – нет. А теперь можете идти.

Леди Кларенс поднялась со стула, взглянула мне в глаза.

Тем временем Элайза крутила головой, глядя то на меня, то на леди Кларенс. Она сидела прямо, с ровной спиной, твердо сжав губы. Сомневаюсь, что, когда она попросилась ко мне в ученицы, она представляла себе подобную встречу. Возможно, этого будет достаточно, чтобы она передумала.

Внезапно все пришло в движение; я подумала, что леди Кларенс уронила деньги на стол, потому что ее руки метнулись над ним. Но потом я с ужасом поняла, что одной рукой она тянется к стоявшей посреди стола баночке с порошком, которую мы с Элайзой еще не запечатали, а второй оттягивает карман. Она собиралась забрать сверкающий зеленый порошок, хотела я того или нет.

Я рванулась за баночкой – выхватила ее из-под пальцев леди Кларенс в последний момент и с такой силой толкнула Элайзу, что она едва не свалилась с сундука, – и сделала единственное, что пришло мне в голову: швырнула банку ядовитых шпанских мушек в огонь, горевший у меня за спиной.

Пламя вспыхнуло зеленым, в одно мгновение превратив яд в ничто. Я изумленно уставилась в огонь, не веря тому, что работа, отнявшая у меня всю ночь и утро, только что была так легко уничтожена. Руки у меня дрожали, я очень медленно повернулась и увидела покрасневшую, пораженную леди Кларенс и малышку Элайзу, уставившуюся на меня вытаращенными глазами.

– Я не могу… – пробормотала леди Кларенс. – Я не в силах… – Глаза ее метались по комнате, как мы, в поисках второй банки порошка. – Вы не в своем уме? Прием завтра вечером!

– Это все, что было, – сказала я, прежде чем указать на дверь.

Леди Кларенс гневно взглянула на меня, потом повернулась к Элайзе.

– Перчатки, – потребовала она.

Элайза ринулась к огню, бережно сняла перчатки с сушильной решетки и протянула их леди Кларенс.

Та начала натягивать перчатки, засовывая в них все пальцы сразу. Отдышалась и снова заговорила:

– Вы, без сомнения, легко сможете сделать для меня еще одну порцию, – сказала она.

Боже, эту женщину ничто не брало. Я в отчаянии вскинула руки.

– Вы что, не можете подкупить какого-нибудь врача? Зачем возлагать это на меня после того, как я дважды вам отказала?

Она накинула на лицо вуаль, и нежное плетение кружева напомнило мне листья болиголова.

– Глупая женщина, – отозвалась она из-под кружева. – Неужели вы думаете, что я не рассмотрела всех врачей, всех аптекарей города? Я не хочу, чтобы меня поймали. Вы хоть понимаете, что в вас особенного? – Она замолчала, разглаживая платье. – Я ошиблась, доверившись вам. Но теперь нет смысла менять решение. – Она взглянула на свою затянутую в перчатку руку, сосчитала по пальцам. – Вы сделали порошок за день, так?

Я растерянно нахмурилась. Какая теперь была разница?

– Да, – пробормотала я.

– Очень хорошо, – сказала леди Кларенс. – Я вернусь завтра, как я понимаю, времени, чтобы заново приготовить порошок, достаточно, и вы дадите мне банку свежей шпанской мушки, такую же, как та, что вы только что по глупости уничтожили. Я буду в половине второго.

Я смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова, я готова была вытолкать ее за дверь, с помощью Элайзы, если понадобится.

– Если вы не подготовите порошок, как я просила, – продолжала леди Кларенс, – тогда вам лучше собрать вещи, и побыстрее, потому что я пойду прямиком к властям и расскажу о вашей лавочке, полной паутины и крысиного яда. И когда я буду с ними говорить, я особо велю пройти складскую комнату насквозь и проверить, что за ее задней стеной. Все тайны этой мерзкой дыры выйдут на свет. – Она плотно запахнула шаль. – Я жена лорда. Не пытайтесь меня обмануть.

Она рывком распахнула дверь и вышла, захлопнув ее за собой.

14. Кэролайн. Наши дни, вторник

До прибытия Джеймса оставалось всего несколько часов, и у меня не было времени исследовать дверь за воротами, но любопытство мое, задетое вчера, сейчас просто пылало. Вся собранная по крупицам информация – сперва флакон, потом загадочная записка о Медвежьем переулке, а теперь дверь на его задворках – казалась кусочками соблазнительного пазла. Я решила еще покопаться и вернуться, как только смогу.

Когда я выходила из Медвежьего переулка, солнце скользнуло за облако, и меня окружила прохладная тень. Если считать, что женщина-аптекарь и правда существовала, как она могла выглядеть? Я представила себе пожилую женщину с седыми растрепанными волосами, секущимися на концах из-за того, что она слишком много времени проводит над котелком, представила, как она спешит прочь по брусчатке переулка, одетая в черный плащ с капюшоном. Потом я покачала головой, удивляясь своему воображению: она не ведьма, и это все не «Гарри Поттер».

Я вернулась мыслями к записке из больницы. Написавшая ее, кем бы она ни была, сказала, что умирали мужчины – во множественном числе. Это все было удручающе неопределенно. И все же, если из-за аптекаря умерло немало людей, должно быть хоть какое-то упоминание, какая-то запись в сети об известном аптекаре.

Свернув обратно на Фаррингдон-стрит, я вытащила телефон, открыла браузер и напечатала в поисковой строке «Лондон, аптекарь-убийца, 1800-е».

Результаты вышли самые разные: несколько статей об одержимости XVIII века джином, страница Википедии о Законе об аптеках 1815 года и страница академического журнала о переломах. Я открыла вторую страницу результатов поиска и увидела пока что самое близкое к тому, что искала: страницу архива старейшего уголовного суда Лондона, Олд Бейли. Я принялась проматывать ее пальцем, но страница была ужасно длинной, а я понятия не имела, как открыть поиск по тексту в телефоне. Секунду спустя объем данных с сайта подвесил мне браузер. Я выругалась и смахнула его вверх по экрану, чтобы закрыть.

От разочарования я вздохнула. Неужели я и правда надеялась все решить простым поиском в сети? Джеймс, вероятно, списал бы все на несоответствующие методы поиска, которые я могла бы прокачать еще студенткой, если бы, сидя целыми днями в библиотеке, читала побольше учебников, а не романы.

Библиотека. Я вскинула голову и спросила у прохожего, где ближайшая станция метро, скрестив пальцы в надежде, что Гейнор сегодня будет на месте.

Вскоре я вошла в отдел картографии, радуясь, что сегодня не вымокла под дождем и не покрыта вонючим илом. Гейнор я заметила сразу, но она как раз помогала кому-то за компьютером, так что я терпеливо стала ждать, когда она освободится.

Через несколько минут Гейнор подошла обратно к своему столу. Увидев меня, она улыбнулась.

– Вы вернулись! Узнали что-нибудь о флаконе? – весело спросила она. Потом с притворной серьезностью продолжила: – Или опять занимались мадларкингом и принесли мне новую загадку?

Я засмеялась, почувствовав к ней тепло.

– Вообще-то, ни то ни другое.

Я рассказала ей о бумагах из больницы и записке, написанной неизвестно кем, в которой упоминалась женщина-аптекарь, причастная ко многим смертям.

– Записка была датирована 1816 годом. В ней говорилось о Медвежьем переулке, который оказался недалеко от моей гостиницы. Я сходила туда сегодня утром, но ничего толком не увидела.

– Вы начинающий исследователь, – шутливо заметила Гейнор. – И я бы сделала то же самое. – Она выровняла стопку папок, лежавших перед ней на столе, и отложила их в сторону. – Медвежий переулок, говорите? Что ж, гравировка на вашем флаконе напоминала медведя, хотя предположить, что они как-то связаны, будет некоторой натяжкой.

– Согласна. – Я прислонилась бедром к столу. – Вся эта история выглядит натяжкой, если уж начистоту, но… – Я замолчала, глядя на стопку книг у Гейнор за спиной. – А что, если нет? Что, если в этом что-то есть?

– Думаете, женщина-аптекарь могла существовать на самом деле? – Гейнор скрестила руки на груди и вопросительно на меня посмотрела.

Я покачала головой:

– Я точно не могу сказать, что думаю. Отчасти поэтому я здесь. Думала, спрошу у вас, нет ли старых карт этого района – в смысле, Медвежьего переулка – начала XIX века. И еще я подумала, что у вас лучше получится просто поискать в сети. Я пыталась поискать аптекаря-убийцу в Лондоне, но мало что нашла.

Лицо Гейнор озарилось при моей просьбе; как она и сказала мне при первой встрече, старые исторические карты были ее любимой темой. Во мне тихонько зашевелилась зависть. С каждым днем я приближалась к возвращению на работу в Огайо – работу, не имевшую никакого отношения к истории.

– Что ж, в отличие от вчерашнего случая, – сказала Гейнор, – с этим я вам, по-моему, и в самом деле смогу помочь. У нас есть отличные ресурсы. Идемте со мной.

Она провела меня к компьютеру и жестом велела сесть. Впервые за десять лет я снова ощутила себя студенткой-историком.

– Так, начать лучше всего, конечно же, с карты Рока от 1746 года. Для нашего периода рановато, но ее целое столетие считали самой точной и подробной картой Лондона. У Рока десять лет ушло на исследования и публикацию.

Гейнор щелкнула по значку на экране и перешла в окно, полное черно-белых прямоугольников.

– Можем увеличить любой квадрат, чтобы рассмотреть улицы, или просто ввести название. Так, давайте наберем «Медвежий переулок», раз уж он упоминается в записке из больницы.

Она нажала «Ввод», и карта немедленно перескочила к единственному Медвежьему переулку.

– Чтобы сориентироваться, – объяснила Гейнор, двигая карту, – посмотрим, что вокруг. Восточнее собор Святого Павла, ниже, на юге, река. Как по-вашему, это примерно тот же район, где вы были сегодня?

Я нахмурилась, ни в чем не уверенная. Карте было больше двухсот пятидесяти лет. Я прочла названия окрестных улиц и не узнала ни одной: Флит-Призон, Мил-Ярд, Флит-Маркет.

– Точно не могу сказать, – ответила я, чувствуя себя глупо. – У меня вообще не очень хорошо с картами. Помню только Фаррингдон-стрит, большую улицу, по которой шла.

Гейнор прищелкнула языком.

– Отлично. Тогда наложим современную карту на карту Рока, это нетрудно. – Она нажала еще несколько клавиш, и поверх первой карты мгновенно появилась вторая. – Фаррингдон-стрит, вот она. На старой карте она называется Флит-Маркет, так что название в какой-то период поменялось. Ничего удивительного.

Глядя на вторую, современную карту, я сразу узнала район – на ней даже был отмечен переход, где меня чуть не сбило такси.

– Вот он! – воскликнула я, подавшись вперед. – Да, это точно тот самый Медвежий переулок.

– Отлично. Давайте вернемся к старой карте и получше ее рассмотрим.

Она убрала современную карту с экрана и максимально увеличила Медвежий переулок, изображенный на карте Рока.

– А это интересно, – сказала она. – Видите?

Она указала на крошечную линию, тонкую, как волосок, отходившую от Медвежьего переулка. Она была подписана как «Малый пер.».

Я едва заметила неожиданный спазм, стянувший низ моего живота.

– Да, вижу, – сказала я. – А что в ней интересного?

Но едва эти слова слетели с моего языка, у меня забилось сердце. Дверь.

– Он такой крошечный, – сказала Гейнор. – Рок очень хорошо отобразил размеры улиц – так, например, главные у него нарисованы шире всего, – но эта немногим шире того, как нарисована на карте. Наверное, непримечательная улочка, возможно, просто проход. Понятно, раз уж она называется Малый переулок.

Она снова вывела поверх старой карты современную, переключив ее мышкой.

– И сегодня она уже точно не существует. Так часто бывает – тысячи городских улиц перемещаются, отклоняются или просто застраиваются.

Она взглянула на меня, и я отняла руку от лица; я, сама того не замечая, грызла ноготь.

– Вас что-то тревожит.

Наши глаза встретились. На мгновение я ощутила почти непреодолимое желание выложить ей все, что тяготило мое сердце. Но едва у меня горячо закололо за глазами, я сунула руки под себя и снова повернулась к компьютеру. Джеймс еще не прилетел в Лондон; это время было только моим, и я не собиралась тратить его, плача по Джеймсу.

Снова глядя на карту, я задумалась, не рассказать ли Гейнор о том, что я видела дверь именно там, где, согласно карте, от Медвежьего переулка отходил не существующий теперь Малый переулок. Но это ведь ничего не значило, так? Как сказал мне водопроводчик, дверь вела в подвальный склад одного из зданий. И все.

– Все хорошо, – сказала я, выдавив из себя улыбку. – Так, Медвежий переулок пережил два столетия, а Малому не повезло. Наверное, его застроили.

Гейнор кивнула:

– Такое постоянно происходит. Давайте перенесемся на сто лет вперед от карты Рока.

Она нажала еще несколько клавиш и вывела на экран еще одну карту, покрытую заштрихованными фигурами неправильной формы.

– Это муниципальная землемерная карта конца XIX века, – пояснила она. – А заштрихованные части – постройки, так что мы легко сможем увидеть, какие здания уже существовали.

Гейнор помолчала, разглядывая экран.

– Так, судя по всему, этот район основательно застроили уже к середине десятых годов XIX века. То есть, несмотря на то что Малый переулок существовал в XVIII веке, к началу XIX он практически исчез. Но… – Она замолчала и указала на муниципальную карту. – Вот эта неровная линия, разделяющая два здания, почти полностью повторяет очертания Малого переулка. Возможно, он существовал и в XIX веке как проход между зданиями. Но мы не можем знать наверняка.

Я кивнула; несмотря на то что я мало что понимала в землемерных картах, логика ее была мне ясна. И с каждой секундой я все больше уверялась в том, что тонкая неровная линия, обозначавшая Малый переулок на карте XIX века, связана с дверью, которую я сегодня увидела. Точно расположение двери, если соотнести его с двумя старыми картами, которые показала мне Гейнор, казалось уж слишком большим совпадением.

Впервые с тех пор, как нашла флакон, я позволила себя помечтать о том, что раскрою важную историческую загадку. Что, если за этой дверью что-то есть, что-то, имеющее отношение к записке из больницы, к флакону и аптекарю? И что, если я расскажу об этой связи Гейнор и она решит, что всем этим стоит поделиться с историками? Возможно, меня позовут помогать в каком-то исследовательском проекте или пригласят на короткую стажировку в Британскую библиотеку…

Я глубоко вдохнула, напоминая себе, что надо придерживаться фактов и не забегать вперед. Нечего строить далеко идущие планы.

– Это так здорово, – продолжала Гейнор, – сопоставлять все эти карты. Но если хотите узнать побольше об аптекаре, не знаю, чем они могут помочь.

Я не могла не согласиться.

– Хорошо, – сказала я, собираясь перейти ко второй просьбе, возможно, более важной. – Так, если мы хотим удостовериться, что женщина-аптекарь действительно существовала, как это лучше сделать? Я говорила, поиски онлайн мне ничего не дали.

Гейнор кивнула, не выразив удивления.

– Интернет – бесценный инструмент, но алгоритмы поиска вроде гугловского – кошмар для исследователя. Он не приспособлен для поисков старых документов и газет, даже если они оцифрованы. – Она вернулась на основной экран и щелкнула по новому значку, открыв Британский архив прессы. – Так, – сказала она, поворачиваясь ко мне, – давайте попробуем. Он ищет построчно в большинстве британских газет за последние пару сотен лет. Если статья об аптекаре существует, она здесь будет, но все дело в правильных ключевых словах. Что вы пробовали искать?

– Что-то вроде «1800-е, аптекарь-убийца, Лондон».

– Отлично. – Гейнор напечатала ключевые слова и нажала ввод. Секунду спустя на странице отразился результат: ноль.

– Так, давайте уберем дату, – сказала она.

И опять ничего не найдено.

– Может быть, что-то не так с поиском? – спросила я.

Гейнор рассмеялась:

– В этом весь смысл: чем дольше и упорнее ищешь, тем большей наградой будет результат.

Пока она продолжала пробовать новые ключевые слова, я обдумывала двойной смысл ее фразы. Я искала пропавшего аптекаря, да, но мне стало грустно, когда я поняла, что еще ищу: выход. Как быть с моим пошатнувшимся браком, моим желанием быть матерью, выбором карьеры. Меня окружали тысячи осколков, впереди был долгий трудный поиск, мне предстояло перебрать их все и решить, что я хочу сохранить, а что нет.

Гейнор чертыхнулась себе под нос, на лице у нее явно была написана досада.

– Что ж, пока ничего не нашлось. Не удивительно, что ваши поиски ничего не дали. Давайте попробуем по-другому.

Она ввела в строку поиска одно слово, «аптекарь», и вручную отфильтровала результаты в левой части экрана, выставив период с 1800 по 1850 год, и место – Лондон, Англия.

Появилось несколько результатов, и сердце у меня едва не выпрыгнуло, когда я увидела заголовок газетной статьи: «Обвинения в мошенничестве и убийстве в Миддлсексе». Но статья была датирована 1825 годом, слишком поздно для нас – к тому же выяснилось, что она была о мужчине-аптекаре, которого убили за то, что он украл лошадь.

У меня опустились руки.

– А что еще можно попробовать?

Гейнор задумчиво поджала губы.

– Ну, мы пока не можем оставить поиск по газетам. Может быть, стоит отбросить слово «аптекарь» и попробовать другие, например, «Медвежий переулок». Но есть множество других ресурсов. Например, база рукописей… – Она умолкла, выводя на экран новую страницу. – По определению база рукописей включает рукописные документы, такие как журналы, дневники, даже документы о семейной собственности. Там часто упоминается очень личная информация. Но в нашем собрании рукописей есть и печатные материалы: машинописные тексты, отпечатанные реестры и прочее.

Я кивнула, это я помнила еще по студенчеству.

Гейнор взяла ручку и принялась крутить ее в пальцах.

– У нас в собрании миллионы рукописей. Но с поиском по ним связаны свои сложности. Понимаете, газетные страницы можно сразу увидеть на экране, потому что они оцифрованы, но рукописи надо заказывать. Пишешь требование, ждешь своей очереди, иногда пару дней, потом тебе предоставляют для изучения сам документ.

– И на изучение может уйти не один день.

Гейнор медленно кивнула, нахмурившись, как врач, который должен сообщить пациенту плохие новости.

– Да, а то и недели или месяцы.

Одна мысль о поисках такого размаха уже выматывала, особенно если учесть, что история аптекаря не более чем миф; что, если все поиски окажутся напрасными, потому что не было реального лица, которое можно было найти? Я откинулась на спинку стула, чувствуя себя раздавленной. Казалось, ни в одной области своей жизни я не могу отделить ложь от правды.

– Выше нос, – сказала Гейнор, толкнув мое колено своим. – Вас явно увлекают такие вещи, а это само по себе редкость. Я хорошо помню первую неделю работы в библиотеке… Я понятия не имела, что делать, но больше всего здесь любила старые карты. Людям вроде нас надо держаться вместе и не сдаваться.

Не сдаваться. Я не знала, что именно хочу найти – да и есть ли, что находить, – но одно со счетов сбрасывать было нельзя: дверь в конце Медвежьего переулка, точно совпадавшую со старыми картами. Работала в тех местах женщина-аптекарь или нет, мысль о старом проходе или улице, известной только тем, кто жил двести лет назад, но все еще погребенной под сегодняшним городом, меня завораживала.

Возможно, именно это имела в виду Гейнор, говоря о притягательности поиска. Я понятия не имела, что за этой дверью, – скорее всего, рассыпающийся обвалившийся кирпич, полный крыс и паутины, – но если я что о себе и знала, что-то, о чем не подозревала еще несколько дней назад, так это то, что заглядывать внутрь не всегда приятно. Именно поэтому я пока избегала думать о Джеймсе, именно поэтому не сказала родителям, да и вообще никому, кроме Роуз, о том, что он натворил. По сути, именно поэтому я и отвлеклась на пропавшего аптекаря.

Мы с Гейнор обменялись телефонами, и я сказала, что свяжусь с ней, если захочу заказать какую-то рукопись или еще поискать в оцифрованной базе газет.

Когда я вышла из библиотеки, телефон показал, что уже начало десятого. Джек вот-вот должен был приземлиться. И, хотя безрезультатные поиски меня расстроили, я вдохнула теплый лондонский воздух, направляясь к метро и Ладгейт-Хилл, и собралась с духом, готовая встретиться лицом к лицу с тем, от чего больше нельзя было отмахиваться.

При всем отчаянии, в котором я пребывала последние дни, в Лондоне, окруженная старой тайной, старой историей, я чувствовала себя такой живой, какой не была уже многие годы. Я решила продолжить поиски. Пробиться сквозь мрак и заглянуть внутрь всего.

15. Элайза. 8 февраля 1791 года

После того как леди Кларенс вылетела из лавки Неллы, воздух в маленькой комнатке сделался влажным и горячим, как часто бывало в кухне. Волосы у меня на руках стояли дыбом; я никогда не слышала, чтобы кто-то разговаривал таким тоном, как Нелла и леди Кларенс только что.

Лицо Неллы было перекошено от тоски и усталости. Я видела, как тяготы ее работы – и требования женщин вроде леди Кларенс – прорезали борозды на ее лбу, как обвисли ее щеки. В воздухе все еще вились тонкие струйки дыма, когда она опустилась на стул, и по лицу ее, как от уксуса, разлилась тревога.

– Убить любовницу лорда, – пробормотала она, – или болтаться на виселице? – Она склонила голову, чтобы посмотреть в огонь, словно искала, что осталось от ее жуков. – Одно ужаснее другого.

– Вы должны сделать порошок заново. – Она не спрашивала, что я думаю, но слова сами вырвались у меня, я не успела даже осознать, что говорю. – Это единственный выход.

Она бросила на меня дикий взгляд.

– Легче, чем убить женщину? Всю жизнь я старалась помогать женщинам. Это, по сути, единственная часть наследия матери, которую я хоть как-то сохранила.

Но Нелла показывала мне свой журнал, и я знала, что записи в нем включают имена, даты и средства. Хуже того, я знала, что в нем значатся и имя миссис Эмвелл, и мое. Это означало, что, если Нелла не сделает новый порошок и леди Кларенс захочет отомстить, я окажусь под ударом.

Мы все, упомянутые в этой книге, окажемся.

Я ткнула пальцем в ее журнал.

– Вы можете не вписывать туда имя мисс Беркуэлл, но как же я? Как же все остальные, записанные на этих страницах?

Нелла взглянула на журнал и нахмурилась, словно мысль о нем даже не приходила ей в голову. Словно она в глубине души не верила, что леди Кларенс исполнит свою угрозу. Она медленно перечитала несколько последних строк.

– У меня не хватит сил, – наконец прошептала она. – Я провела всю прошлую ночь в поле, собирая жуков, и до рассвета сушила и молола их. Когда она вернется, я ей так и скажу. Я покажу ей, как у меня все распухло под платьем, все свои больные места, если она захочет их видеть. Я не могу сделать новый порошок, даже если бы хотела.

Мне представлялась возможность, если только у меня хватит ума правильно ею воспользоваться. Страхи мои перед духом мистера Эмвелла не ослабли, а теперь на меня навалилось новое несчастье: то, что лавку и журнал Неллы могут найти констебли.

Я собрала со стола пустые кружки, отнесла их к тазу и сполоснула.

– Тогда я это сделаю. Я соберу жуков, вы меня научите, как, высушу их и смелю.

В конце концов, я привыкла делать за других грязную работу. Означало ли это, что нужно лгать в письмах для миссис Эмвелл или растирать ядовитых жуков для Неллы, болтушкой я не была. Мне можно было доверять.

Нелла какое-то время мне не отвечала, так что я продолжила мыть кружки, хотя они давно уже были чистыми. Казалось, ее тревога на мгновение унялась, хотя я не понимала, из-за того ли, что она увидела надежду в моем предложении помочь, или из-за того, что она смирилась с судьбой.

– Поле за рекой, – наконец сказала она, клонясь вперед, будто ее утомляла одна мысль о возвращении. – Идти придется далеко, но одна ты не справишься. Я соберусь с силами. Пойдем после захода солнца. Жуков легче ловить ночью, когда они спят. – Она закашлялась, вытерла руки о юбку. – До тех пор не будем тратить время впустую. Ты сказала, что поможешь мне с этикетками на флаконах. – Она искоса на меня посмотрела. – Не нужно. Я их наизусть знаю, есть на них этикетки или нет.

– А если они перепутаются? Если их поставить не так?

Она указала на свой нос, потом на глаза.

– Понюхать, после посмотреть. – Она махнула в сторону журнала на столе. – Но есть кое-что еще. Посажу тебя подновить выцветшие записи в журнале. У меня рука недостаточно тверда, чтобы самой это сделать.

Я нахмурилась, придвинула большую книгу к себе, гадая, почему вдруг имена и даты в журнале важнее флаконов на полках. Я бы сочла, что наоборот; в этой книге значились имена всех, кто покупал у Неллы яд. Мне казалось, что эти страницы нужно сжечь, а не подновлять.

– Почему так важно освежить выцветшие записи? – спросила я.

Нелла склонилась вперед и перелистала журнал до страницы, покрытой неразборчивыми записями от 1763 года. Провела рукой по нижнему левому углу; на страницу когда-то пролилась жидкость, и многие записи невозможно было прочесть. Нелла пододвинула ко мне перо и чернильницу. По ее указанию я взяла перо и начала обводить бледные строчки в книге свежими чернилами, повторяя названия средств – кислица, бальзам, сафлор, – так же аккуратно, как имена клиентов.

– Имена многих из этих женщин, – прошептала Нелла, – записаны только у меня в журнале. Это единственное место, где их помнят. Я пообещала это матери, сохранять память о женщинах, имена которых иначе будут стерты из истории. Мир к нам недобр… Мало есть мест, где женщина может оставить нестираемый след.

Я закончила обводить запись и перешла к следующей.

– Но этот журнал их сохранит – их имена, их воспоминания, их ценность.

Задача оказалась сложнее, чем я думала: все эти обводы и подновления. Повторять слова не то же самое, что писать; двигаться приходилось очень медленно, за петлями чужого почерка, и я не так гордилась тем, что получалось, как надеялась. Но Неллу, похоже, все устраивало, и я расслабила плечи, отчего работа пошла живее.

Нелла перелистала журнал на более поздние записи, сделанные всего несколько месяцев назад. В какой-то момент страницы, должно быть, слиплись, повредив несколько строчек. Я начала обводить первую, читая вслух. «7 декабря 1790 года, мистер Бичем, черная чемерица, 12 гран, по просьбе сестры, мисс Элли Бичем».

Я, ахнув, указала на слово «сестра».

– Эту я хорошо помню, – сказала Нелла, пока я обновляла запись. – Брат мисс Бичем был человеком алчным. Она нашла письмо – он собирался через неделю убить их отца, чтобы унаследовать огромное состояние.

– Она убила брата, чтобы он не убил отца?

– Именно. Понимаешь, Элайза, от алчности добра не бывает. И тут тоже не вышло… Мисс Бичем понимала, кто-нибудь да умрет. Вопрос был лишь в том, кто.

Я обвела имя мисс Бичем – Элли – длинными штрихами. Перо легко скользило по грубому пергаменту, словно само понимало, как важны эти усилия, как важно сохранить имя мисс Элли Бичем и память о том, что она сделала.

Потом мой взгляд снова зацепился за ее имя. Всего через несколько дней, 11 декабря, она снова пришла в лавку.

– На этот раз я продала мисс Бичем адамовой головы для ее матери, – пояснила Нелла. – Бедная женщина потеряла сына, когда ничто не предвещало беды. Адамова голова совершенно безопасна, ею нельзя навредить. Она помогает при истерии.

– Бедная женщина. Надеюсь, ей помогло.

Нелла указала на журнал, торопя меня.

– Адамова голова очень действенна, – сказала она, – хотя лучшим лекарством была бы правда о ее сыне и заговоре. Увы, я не знаю, открыла ли дочь правду. Неважно, ее тайна надежно спрятана здесь.

Она провела по обрезу книги, перебирая страницы.

Теперь я поняла, почему Нелла, помимо ядов, продавала и лекарства. Людям вроде мисс Бичем нужно было и то и другое.

Вот только я по-прежнему не знала, почему Нелла вообще стала торговать ядами. Когда я первый раз была в лавке, она сказала, что еще девочкой работала в лавке с матерью, когда тайной комнаты не существовало. Зачем Нелла ее построила и зачем начала готовить в ней ужасные вещи? Я решила собраться с духом и спросить ее в ближайшее время.

Когда я закончила с записью, Нелла снова перелистала страницы, открыв журнал на 1789 годе. Тот год отпечатался у меня в памяти; в том году мать оставила меня в Лондоне, в услужении у семьи Эмвеллов. Вот только записи на странице на вид были в хорошем состоянии. Я не понимала, что с ними делать.

– Это было как раз перед тем, как я приехала в Лондон, – заметила я.

– Думаю, тебе может понравиться эта страница, – ответила Нелла. – На ней есть имя, которое должно быть тебе знакомо.

Все тут же превратилось в игру. Я просматривала записи, изо всех сил стараясь отрешиться от дат и составов, и вместо этого искала знакомое имя. Может быть, это моя собственная мать?

Потом я увидела его: миссис Эмвелл.

– Ох! – выдохнула я. – Моя госпожа! – Я быстро прочла запись целиком; неужели госпожа уже кого-то отравила прежде? – Индийская конопля? – спросила я Неллу, указывая в журнал.

– Одно из самых сильных средств в моей лавке, – ответила она, – но, как и в адамовой голове, в ней нет ничего вредного. Индийская конопля особенно полезна при треморах и спазмах. – Она выжидающе взглянула на меня и, когда я не отозвалась, объяснила: – Элайза, твоя хозяйка приходила ко мне в лавку, когда у нее только начали дрожать руки. Я забыла об этом, но сегодня ты упомянула, что писала для нее письма.

Она провела пальцами по записи, и в глазах у нее появилось отрешенное выражение.

– Доктора джентльменов ничем не могли ей помочь. Она побывала у десятков. Ко мне она пришла, когда почувствовала, что выхода не осталось. – Нелла ненадолго накрыла мою руку своей. – Твоя хозяйка не бывала здесь прежде. Знала обо мне лишь по рассказам подруги.

Меня охватила всепоглощающая печаль. Я никогда не задумывалась о том, что миссис Эмвелл искала помощи у стольких врачей. Никогда не задумывалась, как она себя чувствует из-за своего недомогания.

– Индийская конопля ей помогла? – спросила я, снова взглянув на запись, чтобы убедиться, что верно повторила слова.

Нелла помолчала и посмотрела на свои руки, словно ей было совестно.

– Помни, что я тебе говорила, Элайза, – наконец сказала она. – Это не чародейская лавка. Дары земли ценны, но не безотказны. – Она подняла голову, сбрасывая с себя задумчивость. – Но все к лучшему. Потому что, если бы индийская конопля помогла слишком хорошо, твоей хозяйке не было бы нужды в твоей помощи для написания писем. И ты бы сейчас не сидела здесь, помогая мне с моим журналом. Ты ведь помнишь, что я сказала о том, как он важен, правда?

Желая произвести на нее впечатление, я повторила то, что она сказала несколько минут назад.

– Журнал важен, потому что иначе имена этих женщин были бы забыты. Здесь, на ваших страницах, они сохраняются, пусть больше им сохраниться негде.

– Очень хорошо, – продолжала Нелла. – Давай сделаем еще несколько. Солнце быстро садится.

Откуда она знала? Без окон, не глядя на часы, я бы точно не могла сказать, быстро ли садится солнце. Но спросить ее я не могла, потому что Нелла уже перелистала журнал, задерживая руку над каждой записью, которой требовалось уделить внимание.

Я вернулась к работе, стремясь угодить своей новой наставнице.

После заката я взяла плащ, вынула перчатки, которые никогда не перебирали кусты или грязь, или где там гнездятся жуки, и с готовностью их натянула.

Руки у меня уже болели – от тщательного повторения записей они затекли, – но я дождаться не могла следующего приключения.

Заметив, как блестят мои глаза, Нелла подняла брови.

– Не жди, что твои перчатки будут такими же чистенькими, когда мы закончим, – сказала она. – Это грязная работа, дитя.

Мы шли больше часа и наконец пришли к широкому, тихому полю, отделенному от дороги живой изгородью выше меня ростом. Когда по небу растеклась тьма, воздух сделался невыносимо холодным, и я не могла не думать, что, будь я жуком, я бы давно отправилась на юг, в теплый влажный воздух какой-нибудь приморской деревни. И все же Нелла заверила меня, что жукам нравится холод – они предпочитают крахмалистые корнеплоды, вроде свеклы, где могут гнездиться, питаясь сахаром, и спать.

Единственным источником света была серебристая луна. У нас с Неллой было по полотняному мешку, и я внимательно следила за тем, как она опустилась в темноте на четвереньки, нашла пучок жилистых зеленых листьев и разгребла тонкий слой соломы, пока не показалась верхушка свеклы, сидевшей в земле.

– Вот здесь у нас плод, – сказала она, продолжая копать. – Они предпочитают есть листья, но в ночное время зарываются в землю.

И тут, словно из ниоткуда, она вытащила блестящего жучка, величиной не больше ногтя большого пальца.

– Теперь о важном, – сказала она, бросая извивавшегося жука в мешок. – Не сжимай их и не раздави.

Я поджала пальцы ног, едва чувствуя их в башмаках, хотя мы провели в поле всего несколько минут.

– Как же я вытащу его из земли, не надавив? – спросила я, чувствуя, как весь мой интерес к этому занятию улетучивается. – Когда я найду жука, мне же нужно будет его схватить, чтобы он не убежал, а я не смогу это сделать, не надавив.

– Давай достанем следующего вместе, – поторопила Нелла, похлопывая по земле рядом с собой. Казалось, ее боль и недомогание уменьшились; возможно, их притупил холод. – Суй руку туда, где я дотронулась. Уверена, я почувствовала там еще шевеление лапок.

Я передернулась. Я ожидала, что мы воспользуемся инструментом – какой-то стекой или лопаткой, – а не собственными руками в перчатках. Но я сделала, как она просила, благодаря темное небо за то, что оно не дает Нелле разглядеть гримасу у меня на лице. Я ощупала пальцами твердый, гладкий кругляш свеклы, а потом почувствовала – вот оно! – что-то копошилось у меня под пальцами, что-то очень живое. Собравшись, я развернула руку в земле и захватила его в горсть. Достала комок земли, чтобы показать Нелле, и точно, из него выполз зеленый полосатый жук, словно хотел поздороваться с нами.

– Очень хорошо, – сказала Нелла. – Твой первый улов. Бросай его в мешок и затяни горловину, иначе он быстро сбежит обратно к своей свеколке. Я начну вон там, в следующем ряду. Нам нужна сотня жуков. Считай своих.

– Сотня? – Я посмотрела на своего единственного жука, копошившегося в мешке. – Так мы здесь всю ночь проведем.

Нелла склонила голову набок, глядя на меня с серьезным лицом. Лунный свет отразился в ее левом глазу, придав ей странный, двуликий вид.

– Что меня удивляет, дитя, так это то, что ты жалуешься на то, что придется потрудиться, чтобы собрать ночной урожай жуков – простых букашек, – а убить человека тебе ничего не стоит.

Я вздрогнула, пожалев, что она напомнила мне о призраке мистера Эмвелла, все еще давившем меня изнутри и заставлявшем источать кровь.

– Это тяжелый труд, – сказала Нелла, – и мне он в последнее время дается все тяжелее. Давай, пора приниматься за работу.

Ночь шла своим чередом, хотя сколько ее миновало, я точно не знала. Луна прошла четверть пути по небу, но мне не хватало знаний, чтобы использовать ее как часы.

– Семьдесят четыре, – услышала я голос Неллы у себя за спиной; под ногами у нее хрустела солома. – А у тебя?

– Двадцать восемь, – ответила я.

Я прилежно считала, повторяя про себя число, чтобы не забыть и не лезть в мешок пересчитывать хрустящих жуков.

– А! Так мы закончили, и у нас даже два про запас.

Она помогла мне подняться на ноги, потому что у меня ныли колени и болели руки.

Мы двинулись к дороге, и тут я схватила ее за руку, меня мгновенно бросило в жар от тревоги.

– Дилижансы так поздно не ездят, – ахнула я. – Нам же не придется идти пешком всю дорогу?

Я не могла, ни за что на свете.

– У тебя есть пара годных ног, разве нет? – ответила Нелла, но при виде моего опрокинутого лица улыбнулась. – Не отчаивайся. Мы отдохнем здесь, вон в том сарае. Там довольно тепло и совершенно тихо. Утром сядем на первый дилижанс.

Вторгнуться в чужие владения было еще худшим преступлением, чем собирать ядовитых жуков, но я охотно последовала за Неллой – даже радостно, потому что отчаянно хотела отдохнуть, – и мы вошли в незапертый деревянный сарай, где было, как и обещала Нелла, тепло, темно и тихо. Он напомнил мне амбары у нас дома, в деревне, и я сжалась при мысли о том, что сказала бы мне мать, увидь она меня сейчас – не спящую среди ночи, с мешком ядовитых жуков в руках.

Через несколько мгновений мои глаза привыкли к темноте, и я различила тачку в дальнем углу, а ближе к нам – набор инструментов для работы в поле. У стены справа было аккуратно сложено сено. Тут Нелла шагнула вперед и устроилась на копне.

– Здесь теплее всего, – сказала она, – а если раскидать сено по земле, получится неплохая кровать. Но берегись мышей. Им здесь нравится так же, как и нам.

Я оглянулась на дверь, опасаясь, что за нами гонится какой-нибудь разгневанный землевладелец, потом нехотя последовала примеру Неллы и устроила себе место для ночлега. Нелла сидела напротив, наши ноги почти соприкасались, потом она вытащила из-под плаща узелок и вынула из него краюшку хлеба, кусок сыра и фляжку, как я предположила, с водой. Когда она протянула фляжку мне, я поняла, как отчаянно хочу пить. Пока я пила, в мешке возле меня шуршали жуки.

– Пей сколько хочешь, – сказала Нелла. – За сараем есть бочка с дождевой водой.

Я поняла, что она раньше не только укрывалась в этом сарае, но и явно изучила его окрестности в поисках чего-то полезного.

Я наконец отняла фляжку ото рта и вытерла воду с губ краем юбки.

– Вы часто заходите на чужую землю за тем, что вам нужно?

Я думала не только о сарае, который нам не принадлежал, но и о поле, в котором мы только что провели почти всю ночь.

Она покачала головой.

– Почти никогда. Большую часть того, что мне нужно, дает дикая, необработанная земля, она хорошо прячет свои яды. Ты ведь видела, как цветет белладонна? Открывается, как кокон. Почти соблазняет. Она может показаться редкой и необычной, но, по правде, ее можно найти повсюду. Земля умеет скрывать. Многие и не поверят, что в полях, где они работают, или в плюще, под которым целуются, прячется яд. Просто нужно знать, где искать.

Я взглянула на сено, среди которого мы сидели, гадая, не известна ли Нелле тайна извлечения яда из чего-то столь безобидного, как сухая трава.

– Вы это узнали из книг?

Я видела в ее лавке десятки книг, некоторые были потрепанными и зачитанными, и мне начинало казаться, что я сглупила, заговорив о недолгом ученичестве. У нее, наверное, годы ушли на то, чтобы выучить все, что она знает.

Нелла откусила сыр и стала медленно жевать.

– Нет. От матери.

Голос у нее был резкий и холодный, но от этого мое любопытство только обострилось.

– От матери, у которой не было ни ложной стены, ни ядов.

– Это верно. Как я сказала, женщине нет нужды прятаться за стеной, если у нее нет тайн и она ничего дурного не делает.

Я подумала о своей госпоже и о себе, о том, как мы сидели в гостиной за закрытой дверью, делая вид, что пишем письма, пока мистер Эмвелл мучился наверху.

– Моя мать была хорошей женщиной, – продолжала Нелла, издав судорожный вздох. – Она в жизни никому не отпустила яда. Может быть, ты это заметила, когда сегодня работала с более старыми записями в моем журнале. Те снадобья помогают и исцеляют. Все.

Я села прямее, гадая, не поделится ли наконец Нелла со мной своей историей. Я отважно решилась задать вопрос:

– Если она не отпускала яды, то как она вас научила?

Нелла сурово на меня посмотрела:

– Многие добрые средства в больших количествах ядовиты – или если приготовить их определенным образом. Она рассказала мне и об этих количествах, и о способах приготовления, для моей же безопасности и для безопасности наших клиентов. К тому же то, что моя мать не использовала ни против кого яд, не означает, что она не знала, как это делается. – Она зарылась поглубже в сено. – Наверное, это делало ее еще более достойной восхищения. Как собака с полным ртом острых зубов, которая ни разу не напала, знание моей матери было оружием, которым она ни разу не воспользовалась.

– Но вы…

Слова сорвались у меня с языка, и я захлопнула рот прежде, чем закончила фразу. Было ясно, что Нелла решила использовать свое знание как оружие. Почему?

– Да, я. – Она сложила руки на коленях и прямо посмотрела мне в глаза. – Элайза, дай-ка я тебя кое о чем спрошу. Когда ты поставила перед мистером Эмвеллом тарелку, ту, с яйцами покрупнее, которые, как ты знала, должны были убить его в тот же день, что ты почувствовала?

Я задумалась, вспомнила то утро, как будто все это случилось несколько секунд назад: его горячий взгляд, когда я вошла в столовую; мягкий взор моей госпожи, в молчаливом союзе со мной; ощущение жирных пальцев, скользящих по моей ноге вдоль бедра. Еще я подумала о том дне, когда мистер Эмвелл, хозяин, которому я когда-то верила, дал мне бренди, пока моя госпожа была в зимних садах, – и о том, что могло бы случиться, если бы лакей не позвал его вниз.

– Я чувствовала, что защищаюсь, – сказала я. – Потому что он хотел мне навредить.

Нелла с готовностью кивнула, как если бы вела меня по лесной тропинке и звала за собой.

– А от чего ты защищалась?

Я сглотнула, боясь открыть правду; я так и не сказала Нелле, почему миссис Эмвелл хотела убить своего мужа и почему я ей в этом помогала. Но я первая начала расспрашивать, так что и с меня полагалась история.

– Он начал меня трогать так, как мне не нравилось.

Она снова медленно кивнула.

– Да, но загляни поглубже. Его непрошеные прикосновения, как бы отвратительны они тебе ни были… Чем это отличалось от, скажем, незнакомца на улице? Полагаю, ты бы не решилась на убийство, если бы незнакомец распустил руки?

– Я не верю большинству незнакомцев на улицах, – сказала я. – А мистеру Эмвеллу верила. До недавних пор он не давал мне повода не верить. – Я замолчала, замедлив дыхание, и подумала о Джоанне. – Я узнала, что в его доме есть тайны. То, что он уничтожил, то, что спрятал. Я боялась, что стану одной из них.

Нелла удовлетворенно потянулась вперед и похлопала меня по руке.

– Сперва было доверие. Потом предательство. Одно без другого не бывает. Тот, кому не доверяешь, не может тебя предать. – Я кивнула, и она снова откинулась назад. – Элайза, то, что ты описала, это разрывающий сердце путь каждой женщины, которой я продала яд. И тот же путь я прошла сама.

Она нахмурилась, словно вспомнила что-то давно погребенное в памяти.

– Я не собиралась готовить яды. Я не явилась из утробы на свет прирожденной убийцей. Со мной кое-что случилось, очень давно. Видишь ли, когда-то я была влюблена. Его звали Фредерик. – Она внезапно замолчала вопреки себе, и я подумала, что она может оборвать рассказ. Но она прочистила горло и продолжала: – Я ждала предложения руки и сердца. Он мне это обещал. Увы, он был фантастическим актером и лжецом, и я вскоре узнала, что была не единственным предметом его привязанности.

Я ахнула и прижала пальцы к губам.

– Как вы узнали? – спросила я, чувствуя, что меня допустили до скандала и тайны, обычно приберегаемых для девушек куда старше меня.

– Это грустная история, Элайза, – сказала она, толкнув мою ногу своей. – И слушать меня ты должна очень внимательно. После того как мы утром вместе приготовим порошок из жуков, я больше не хочу видеть тебя у себя в лавке. Это моя работа, моя скорбь, мне ее разливать по бутылкам и раздавать.

Я была разочарована и захвачена, так что просто кивнула, чтобы она продолжала.

И она начала рассказ, и, хотя каждое слово поднималось к поверхности с болью, как волдырь, я чувствовала, что эти слова для нее – род освобождения. Пусть мне было всего двенадцать, но мы сидели вместе среди сена, и мне казалось, что Нелла считает меня другом.

– Моя мать умерла, когда я была совсем юной, – пояснила она. – Это было два десятилетия назад, хотя скорбь так и ноет, как синяк. Ты о ком-нибудь горевала?

Я покачала головой. Я не знала никого, кто бы умер, кроме мистера Эмвелла.

Нелла сделала глубокий вдох, чтобы собраться.

– Это чудовищное, изматывающее одиночество. Однажды, в самый разгар моего горя, в лавку – где тогда еще не торговали ядами – зашел молодой человек по имени Фредерик, умолявший дать что-нибудь для его сестры, Риссы, чтобы пришли крови, потому что спазмы у нее в животе были нестерпимые и уже полгода не наступал месячный цикл.

Я нахмурилась. Я не вполне понимала, что такое «месячный цикл», но независимо от того, какую роль Рисса играла в истории, я могла понять и пожалеть ее из-за боли в животе.

– Он был первым мужчиной, который вошел в мою лавку, – продолжала Нелла, – но он был в отчаянии! И раз у Риссы не было ни сестры, ни матери, чтобы послать их ко мне, как я могла ему отказать? Так что я дала ему настойку материнской травы, месячногонного.

– Материнская трава, – повторила я. – Это для матерей?

Нелла улыбнулась и объяснила, что больше ста лет назад Калпепер – великий целитель – считал, что она приносит радость молодым матерям и избавляет от меланхолии, часто встречавшейся тогда после родов.

– Но, видишь ли, – продолжала Нелла, – материнская трава также успокаивает утробу и побуждает ее сбрасывать то, что внутри. Из-за этого ее свойства назначать ее следует очень осторожно и только тем, кто точно знает, что не носит ребенка.

Она вытащила из копны сена стебелек и стала накручивать его на палец, как кольцо.

– На следующей неделе Фредерик вернулся, сияющий и любезный, поблагодарить меня за то, что вернула его сестре обычную здоровую жизнь. Я обнаружила, что меня очень тянет к нему по причинам, которых тогда не понимала. Я тогда считала, что это любовь, но теперь думаю, не было ли это просто пустотой горя, искавшей, что впустить, чтобы избавиться от чувства опустошения.

Она выдохнула.

– Фредерика, казалось, тоже тянуло ко мне, и через несколько недель он пообещал мне свою руку. С каждым днем, с каждым его обещанием что-то в моем сердце возвращалось к жизни. Он обещал мне дом, полный детишек, и нарядную лавку с розовыми стеклами в окнах в память о моей матери. Представь себе, что я чувствовала… Могла ли я назвать это чем-то, кроме любви? – Она опустила взгляд на свою руку, на обернутый вокруг пальца идеальным колечком стебелек. Тут же сбросила его, и он упал ей на колени.

– Вскоре я забеременела. Можно было бы подумать, что я знала, как этого избежать, но вышло иначе. Несмотря на свое горе, от новой жизни внутри меня я исполнилась надежды. Не все в мире испустило последний вздох, как моя мать. И когда я в то зимнее утро сказала Фредерику о нашем ребенке, он, казалось, был вне себя от радости. Он сказал, что мы должны пожениться через неделю, после Дня святого Мартина, пока никто не заметил, что я ношу ребенка. Ты, может быть, быть еще молода, Элайза, но знаешь довольно, чтобы понимать, что на детей, рожденных вне брака, солнце светит не так ярко.

Во мне забурлила тревога. Нелла ни разу не упоминала о ребенке, взрослом или еще каком; где сейчас был тот ребенок?

– Как ты можешь понять, ребенка я носила недолго. Так часто случается, малышка Элайза, но от этого оно не менее ужасно. Надеюсь, тебе не придется такое пережить. – Она подтянула ноги к телу и скрестила руки, словно защищаясь от того, что нужно было сказать дальше. – Это случилось глубокой ночью. Фредерик собирался на неделю уехать из города, чтобы навестить родных, так что мы весь вечер провели вместе. Он приготовил нам ужин, помог починить несколько полок, прочел мне стихотворение, которое написал… идеальный вечер, по крайней мере, так я думала. Ушел он от меня после долгого поцелуя, пообещав вернуться через неделю.

Нелла передернулась и на мгновение умолкла.

– Через несколько часов начались схватки, и я потеряла ребенка. Никакими словами не опишешь эту боль. После мне было нужно одно: утешение в объятиях Фредерика. Мучаясь в постели, я ждала, когда кончится неделя, давила в себе горе до его возвращения, чтобы он помог мне справиться с этим бременем. Но он не пришел – ни через две недели, ни через три. Я начала подозревать ужасное, было очень странно, что ночь, когда я заболела, – ночь, когда потерла нашу девочку, – была последней, когда он показался у меня.

Фредерику были знакомы многие полки и шкафы в моей лавке. Как я и сказала, многие благие средства могут быть смертельными в больших количествах. Я проверила несколько флаконов по журналу, и, к моему ужасу, оказалось, что запасы материнской травы у меня меньше указанных. Фредерик знал о ее свойствах, поскольку я отпускала ее его сестре, Риссе. Тогда я поняла, что он использовал против меня мои собственные настойки. Против нашего ребенка. Мы провели столько времени вместе, что было вполне возможно, что он как-то ее замаскировал и обманом заставил меня принять ее за ужином. Шли дни, и я все больше уверялась, что материнская трава – предназначенная для того, чтобы избавлять от меланхолии и дарить радость душе молодой матери, – отняла у меня ребенка, прямо из утробы.

Пока Нелла говорила, горло у меня сжалось и стало горячим. Я хотела спросить, как Фредерику удалось ее обмануть – как он сумел порыться в ее вещах, незаметно капнуть снадобье ей в еду или питье, – но я не хотела обращать это против нее, не хотела, чтобы ей становилось еще хуже, чем сейчас.

– А потом, малышка Элайза, в мою дверь наконец постучали. И кто, как ты думаешь, пришел меня повидать?

– Фредерик, – сказала я, подаваясь вперед.

– Нет. Его сестра, Рисса. Вот только… она была ему не сестрой. Она без колебаний сообщила мне, что она его жена.

Я потрясла головой, словно воспоминания Неллы разворачивались прямо сейчас, у меня перед глазами.

– К-как она узнала, где вас найти? – заикаясь, спросила я.

– Она знала о лавке моей матери, аптеке для женщин. Это она прислала Фредерика ко мне, когда ей была так нужна материнская трава. Еще она знала, что у него есть, так сказать, склонность не пропускать ни одной юбки. Она попросила меня открыть ей правду. Прошло всего четыре недели с тех пор, как я потеряла ребенка. Я все еще кровоточила, и сердце у меня все еще болело, так что я все ей открыла. После она сказала мне, что я не первая его любовница, а потом начала задавать вопросы о бутылках и отварах у меня на полках. Я рассказала ей то, что сказала тебе, – что в больших количествах почти любое средство смертельно, – и к моему изумлению, Рисса попросила nux vomica, который можно в очень малых дозах использовать для лечения лихорадки и даже чумы. Но это, конечно, крысиный яд. Тот самый, что убил твоего хозяина.

Нелла развела руками.

– Когда она попросила, я колебалась лишь мгновение, а потом отпустила ей смертельную дозу, не взяв с нее денег, и дала совет, как лучше всего скрыть вкус. Точно так же, как Фредерик подсунул яд мне, я научила Риссу, как сделать то же самое. Так, дитя, все и началось. С Риссы. С Фредерика.

После того как Рисса ушла, меня словно отпустило. Месть – сама по себе лекарство. – Она слегка закашлялась. – Фредерика не стало на следующий день. Я прочитала об этом в газетах. Доктора объявили причиной сердечный приступ.

Кашель Неллы стал громче и превратился в настоящий приступ. Она несколько минут хрипло дышала, схватившись за живот. В конце концов склонилась вперед, задыхаясь.

– Моя мать, мое дитя, мой любовник. Так и пошло – как крохотная течь, сперва медленная и тихая, по городу стали распространяться слухи. В какой-то момент мне стали оставлять письма, и пришлось построить в лавке стену, чтобы избежать чужих глаз. У меня не хватило духу закрыть лавку, наследие моей матери, как бы я его ни осквернила.

Она похлопала по сену рядом с собой.

– Я знаю, каково видеть, как мое дитя вырывают из моего тела мужские руки. И пусть моя история чудовищна, любая женщина так или иначе сталкивалась со злом в образе мужчины. Даже ты. – Она уперлась рукой в пол, чтобы удержать равновесие, потому что начала клониться на бок. – Я аптекарь, мой долг отпускать женщинам лекарства. И потом они годами шли ко мне, и я продавала им то, чего они хотели. Я оберегала их тайны. Я принимала на себя их бремя. Возможно, если бы ко мне после потери вернулись крови, если бы утроба моя не была изранена, я бы давно перестала. Но то, что крови прекратились, было постоянным напоминанием о предательстве Фредерика, о том, что он у меня отнял.

Я недоуменно сморщила в темноте лоб. Крови прекратились? Я решила, что она оговорилась из-за усталости.

Ослабев, Нелла медленно повалилась на бок и зевнула. Я знала, что ее история почти окончена, но, хотя она и была утомлена, у меня сна не было ни в одном глазу.

– Конечно, я не смогу продолжать так вечно, – прошептала она. – Я слабею. И хотя давным-давно я думала, что моя боль станет легче, если я причиню боль другим, я ошибалась. Она только разрослась, у меня опухают и болят кости, все сильнее с каждой неделей. Я уверена, что продажа ядов разрушает меня изнутри, но как разрушить то, что я построила? Ты слышала леди Кларенс… Всем известно, что во мне особенного.

Она прочистила горло.

– Такая странная головоломка, – закончила она. – Сколько бы я ни трудилась, чтобы облегчить недуги женщин, свои я облегчить не могу. Мое горе никуда не уходит, уже двадцать лет.

Она говорила так тихо, что я едва ее слышала, я даже подумала, не провалилась ли она в какой-то мирный ночной кошмар.

– Потому что от этой боли нет настойки.

16. Кэролайн. Наши дни, вторник

Когда я вошла в вестибюль La Grande, в груди моей сгустился страх. Большую часть поездки на метро до гостиницы я думала об аптекаре, но сейчас более насущная забота – неизбежный приезд мужа – вытеснила все мысли о Медвежьем переулке, флаконе и библиотечных документах.

Учитывая, сколько времени нужно, чтобы пройти границу и поймать такси, казалось математически невозможно, что Джеймс уже в гостинице. И все-таки я замешкалась перед дверью номера, думая, не постучать ли. На всякий случай.

Нет. Это моя комната и моя поездка. Он здесь – незваный гость. Я прокатала карточку в замке и вошла.

Слава богу, номер был пуст, и все в нем было моим собственным, хотя и прибранным несколько аккуратнее, чем я оставила. Хрустящие белые простыни были тщательно заправлены под матрас, в кухонном уголке стояли чистые кружки, и… черт. На столике возле двери стояла ваза с прекрасными голубыми гортензиями.

Я вынула из глубины букета конвертик и открыла его, надеясь, что это всего лишь поздравления от кого-то из наших ничего не подозревающих родителей.

Но нет. Надпись была короткая, но я сразу поняла, кто послал цветы. «Прости меня, – так начиналась записка. – Я столько всего должен исправить, столько объяснить. Я всегда буду тебя любить. Скоро увидимся. Д».

Я закатила глаза. Джеймс был умен; он решил заранее, до прилета, попытаться уменьшить ущерб, нажав на все кнопки, чтобы я хотя бы открыла ему дверь номера. Но если он думал, что мы все обсудим за одно утро, потом выпьем по «Мимозе» – другой и вернемся к изначальной программе влюбленных голубков, он жестоко ошибался.

Брать на себя вину за это я не стану. Возможно, меня наша жизнь не во всем устраивала, но не я выбросила ее в помойку.

Через некоторое время, когда я лежала на кровати, потягивая ледяную воду, в дверь постучали. Я сразу поняла, что это он. Я это чувствовала, точно так же, как чувствовала радость, исходившую от его тела, когда стояла напротив него у алтаря в день нашей свадьбы.

Я сделала глубокий вдох и открыла дверь, невольно вдохнув его запах: знакомый аромат сосны и лимона, легкий след мыла ручной работы, которое он так любил. Мы купили его вместе на ярмарке несколько месяцев назад в те дни, когда я проводила все свободное время, проглядывая советы по зачатию на Pinterest. Тогда все казалось настолько проще.

Джеймс стоял передо мной, прислонив к ноге темно-серый чемодан. Он не улыбался, я тоже, и, если бы, на свое несчастье, кто-нибудь проходил в тот момент мимо, он бы подумал, что это самое неловкое, неприятное воссоединение семьи из тех, что ему случалось видеть. Пока мы бессмысленно таращились друг на друга, я поняла, что до последней минуты часть меня не верила, что он на самом деле появится в Лондоне.

– Привет, – прошептал он, так и стоя за порогом. Мы стояли на расстоянии вытянутой руки, но нас как будто разделял океан.

Я открыла дверь пошире и сделала ему знак войти, словно он был посыльным, доставившим мой багаж. Пока он закатывал в номер чемодан, я пошла налить себе еще воды.

– Ты нашел мой номер, – бросила я через плечо.

Джеймс посмотрел на вазу с цветами на столе.

– Мое имя тоже внесено в бронь, Кэролайн.

Он бросил на стол рядом с цветами какие-то документы – паспорт, пару квитанций. Плечи у него были ссутулены, в уголках глаз залегли морщины. Я никогда не видела его таким уставшим.

– Вид у тебя измученный, – хрипло сказала я. У меня пересохло во рту.

– Я не спал три дня. Измученный – это слабо сказано. – Он потрогал цветок, провел пальцем по краю голубого лепестка. – Спасибо, что не прогнала меня от двери, – сказал он, со слезами взглянув на меня.

Я лишь дважды видела, чтобы он плакал: на нашей свадьбе, когда поднял бокал розового шампанского за меня, свою молодую жену, и еще раз, после похорон дяди, когда мы отошли от зияющей дыры, которую скоро должны были забросать землей.

Но его слезы не вызвали у меня сочувствия. Я не хотела быть с ним рядом, я едва могла на него смотреть. Я указала на стоявший у окна диван с круглыми подлокотниками, обитый ворсистой тканью. Он не предназначался для сна, скорее для отдыха, легкой болтовни и страстных занятий любовью поздним вечером – для всего того, чем мы с Джеймсом собирались заниматься.

– Тебе надо отдохнуть. В шкафу есть запасные одеяла. И обслуживание в номерах работает быстро, если ты голоден.

Он растерянно на меня посмотрел:

– Ты куда-то собираешься?

Предполуденное солнце ярко освещало комнату, бросая на пол гостиничного номера бледно-желтые полосы.

– Я собираюсь пойти поесть, – сказала я, снимая кроссовки и надевая мокасины.

В папке на столе номера перечислялось несколько вариантов; было итальянское заведение всего в нескольких кварталах. Мне нужно было что-то утешительно вкусное и, возможно, бокал кьянти. Не говоря о том, что в итальянском ресторане, скорее всего, будет приглушенное освещение. Идеально для того, кому, как мне, нужно укромное место, чтобы подумать, а может быть, и поплакать. Увидев Джеймса во плоти, я ощутила, как в горле у меня собирается комок. Я хотела обнять его так же сильно, как взять за плечи и потрясти, как заставить объяснить, почему он все разрушил.

– Можно мне с тобой? – Он провел рукой по подбородку, покрытому трехдневной щетиной.

Я понимала, как ему нехорошо после перелета, и невольно его пожалела. И потом, разве я не решила заглядывать в глубину, не боясь огорчений? Можно уже и начать выговариваться. Я только надеялась, что смогу удержаться от слез.

– Конечно, – пробормотала я, потом взяла сумку и вышла за дверь.

Ресторан, Dal Fiume, был всего в квартале от Темзы. Хостес отвела нас к столику в углу, в стороне от других посетителей; видимо, решила, что у нас с Джеймсом первое свидание, судя по тому, на каком расстоянии мы держимся друг от друга. Несколько винтажных светильников горели над обеденным залом, как будто стоял поздний вечер, тяжелые алые портьеры окутывали комнату, как кокон. В любой другой день я сочла бы ее уютной, но в тот момент она показалось мне удушающей. Возможно, место оказалось слишком укромным, но мы оба хотели есть и устали так, что дружно вздохнули, опустившись в кожаные кресла по обе стороны стола.

Нас очень кстати отвлекло обширное меню, и какое-то время мы не разговаривали, общаясь только с официанткой, которая принесла воду и вскоре после того пару бокалов кьянти. Но едва она поставила передо мной бокал, я вспомнила: месячные. Все еще запаздывают. Алкоголь. Беременность.

Я обвела пальцем ножку бокала, думая, что делать – и делать ли вообще что-нибудь. Я не могла попросить забрать вино – Джеймс бы что-нибудь заподозрил, а я не хотела ему рассказывать. Не здесь, не в этом богом забытом красном зале, который грозил удушить нас обоих.

Я подумала о Роуз. Разве она не пила алкоголь в первые недели беременности, до того, как сделала тест? Ее врача на такой ранней стадии ничего не обеспокоило.

Меня это устроило. Я выпила глоток вина и вернулась к меню, которое видела, но прочитать не могла.

Через несколько минут официантка приняла у нас заказы и забрала меню, и я тут же пожалела, что между Джеймсом и мной больше нет защитного барьера; нам больше не на чем было сосредоточиться, кроме друг друга. Мы сидели так близко, что я слышала, как он дышит.

Я посмотрела прямо на мужа: его лицо в этом освещении было еще более осунувшимся, чем раньше. Я постаралась не задумываться о том, когда он в последний раз ел, но, казалось, он потерял пару фунтов. Отпив для храбрости вина, я начала:

– Я так зла…

– Послушай, Кэролайн, – перебил меня он, переплетая пальцы, как делал, когда говорил по телефону с недовольными клиентами. – Все кончено. Мы переводим ее в другое отделение, и я ей скажу, что, если она еще раз со мной свяжется, я сообщу в отдел кадров.

– Так это ее вина? Ее проблема? Это ты собираешься стать партнером, Джеймс. Мне кажется, отдел кадров может больше заинтересоваться твоим в этом участием. – Я покачала головой, уже чувствуя разочарование. – И каким образом это вообще касается твоей работы? Как насчет нашего брака?

Он вздохнул и подался вперед.

– Неудачно, что все вышло наружу именно так, – интересный подбор слов; он собирался разделить ответственность. – Но, возможно, все к лучшему, – добавил он. – Возможно, из этого выйдет что-то хорошее для нас и наших отношений.

– Из этого выйдет что-то хорошее, – изумленно повторила я. – Что хорошего может из этого выйти?

Официантка вернулась с большими ложками для пасты, аккуратно положила их перед нами, и между нами троими повисло неловкое густое молчание. Она тут же ушла.

– Я пытаюсь быть с тобой честным, Кэролайн. Я здесь, сейчас, говорю тебе, что готов пойти на терапию, заняться самоанализом, я все сделаю.

Предполагалось, что моя одинокая поездка в Лондон станет для меня чем-то вроде сеанса терапии – разумеется, пока на моем пороге не появился Джеймс. А эта его несерьезная манера разозлила меня еще больше.

– Давай начнем с самоанализа, – сказала я. – Почему ты это сделал? Почему позволил этому продолжаться после мероприятия?

Я поняла, что, несмотря на свое желание выяснить мерзкие «что» и «как», больше всего я сейчас хотела знать… «почему»? У меня тут же родился вопрос, о котором я раньше не задумывалась.

– Тебя испугали наши попытки завести ребенка? Поэтому?

Он опустил глаза и покачал головой:

– Вовсе нет. Я хочу ребенка так же, как ты.

У меня полегчало на сердце, но та часть меня, что отвечала за решение проблем, хотела бы, чтобы он сказал да; тогда мы бы подняли правду, как бриллиант, поднесли ее к свету и занялись настоящей причиной.

– Тогда… почему?

Я удержалась от порыва скормить ему с ложечки еще несколько возможных причин и снова поднесла к губам бокал.

– Наверное, я просто не совсем счастлив, – устало сказал он, словно сами слова его уже выматывали. – Моя жизнь была такой безопасной, такой, мать ее, предсказуемой.

– Наша жизнь, – поправила я.

Он кивнул, уступая.

– Наша жизнь, да. Но я знаю, что ты хочешь безопасности. Ты хочешь, чтобы все было предсказуемо, и ребенку это тоже нужно, и…

– Я хочу безопасности? Я хочу предсказуемости? – Я покачала головой. – Нет, ты все неправильно понял. Это ты не поддержал мое желание подать документы в Кембридж, потому что это так далеко. Это ты…

– Не я порвал заявление, – сказал он ледяным тоном.

Я не сдавалась:

– Ты не хотел сразу заводить детей, потому что это было бы тяжело, когда ты подолгу работал. Ты умолял меня согласиться на работу на ферме, потому что это было безопасно и удобно.

Джеймс побарабанил пальцами по белой скатерти.

– Ты согласилась на эту работу, а я не, Кэролайн.

Мы замолчали, потому что официантка принесла две тарелки пасты и поставила их перед нами. Я смотрела, как она уходит, внимательно следя за ее задорной, идеальной формы попкой, но взгляд Джеймса оставался прикован ко мне.

– Ты не сможешь переиграть то, что сделал со мной, – сказала я, отодвигая нетронутую тарелку. – Ты это понимаешь? Я никогда этого не забуду. Останется шрам, навсегда, если мы вообще с этим справимся. Сколько времени уйдет, прежде чем мы опять сможем быть счастливы?

Он взял с блюда посередине стола булочку и сунул ее в рот.

– Зависит от тебя. Я тебе сказал, все кончено, все в прошлом. Я облажался и теперь хочу это исправить вместе с тобой, с моей женой.

Я представила нас через пять или десять лет. Если Джеймс и в самом деле сохранит мне верность, возможно, когда-нибудь та другая женщина покажется всего лишь давней ошибкой. В конце концов, я когда-то слышала, что половина супружеских пар в какой-то момент сталкивается с неверностью. Но в последние дни я поняла, что эта женщина не была единственным источником несчастья в моей жизни. Пока мы сидели за столом друг напротив друга, я думала, не поделиться ли с ним своими чувствами, но не видела в нем союзника, которому могла довериться. Он оставался противником, и мне хотелось защитить правду, которую я начала понимать в этой поездке.

– Я приехал в Лондон извиниться перед тобой, – сказал Джеймс. – Мне все равно, как пройдет остаток поездки. К черту исходный план. Можем хоть сидеть в номере и заказывать китайскую еду, мне все равно…

Я подняла руку, чтобы его остановить.

– Нет, Джеймс, – как бы плохо ему ни было, его чувства заботили меня меньше всего. – Я не в восторге от того, что ты прилетел в Лондон, не спросив меня. Я сюда приехала, чтобы разобраться с тем, что ты сделал, и у меня такое чувство, что ты за мной сюда погнался. Как будто не позволил мне сбежать.

Он смотрел на меня, не находя слов.

– Я за тобой погнался? Я не хищник, Кэролайн. – Он отвел взгляд и взял вилку, лицо его начало краснеть. Сунул немного пасты в рот, быстро прожевал и намотал на вилку еще. – Ты моя жена, ты в чужой стране, одна, в первый раз в жизни. Ты хоть понимаешь, в какой панике я был? Карманники, какой-нибудь псих, который поймет, что ты одна…

– Господи, Джеймс, ты бы поверил в меня чуть больше! У меня есть здравый смысл. – Мой винный бокал опустел, и я махнула официантке, чтобы налила еще. – У меня вообще-то все прекрасно. Никаких проблем.

– Ну хорошо, – отступил он, смягчив тон. Вытер углы рта салфеткой. – Ты права. Я должен был тебя спросить, нормально ли будет, если я приеду. Прости, что не спросил. Но я приехал, билет на самолет в последнюю минуту обошелся мне в три штуки. Второй, чтобы улететь домой, будет не дешевле.

Три штуки?

– Ладно, – сказала я, поджав губы. Меня еще больше вывело из себя то, что он потратил такие деньги на билет, который вообще не должен был покупать. – Тогда можем мы договориться, что, по крайней мере, в ближайшие дни ты дашь мне время и пространство? Мне со многим нужно разобраться.

«Хотя я уже достаточно разобралась, чтобы понять, сколько от меня прежней уже похоронено», – подумала я с тоской.

Он открыл рот и шумно выдохнул:

– Мы должны обговаривать сложные вопросы вместе, разве нет?

Я тихо покачала головой:

– Нет. Я хочу побыть одна. Ты можешь спать на диване в гостиной, но это все. Я отправилась в эту поездку одна не просто так.

Он закрыл глаза, на лице его было разочарование.

– Хорошо, – наконец сказал он, отодвигая тарелку с недоеденной пастой. – Я вернусь в номер. Я вымотался.

Он вынул из кошелька пару двадцатифунтовых банкнот, сунул их мне и встал.

– Отдыхай, – сказала я, не сводя глаз с пустого стула.

Перед уходом он поцеловал меня в макушку, и я напряглась.

– Попробую, – сказал он.

Я не обернулась, чтобы посмотреть ему вслед. Вместо этого я доела пасту и выпила еще бокал кьянти. Прошло несколько минут, и я увидела, как зажегся экран моего телефона, лежавшего на столе. Я нахмурилась и прочла сообщение с незнакомого номера:

«Привет, Кэролайн! Я еще чуть покопалась после вашего ухода и кое-что нашла в базе рукописей. Запросила несколько, займет пару дней. Сколько вы еще в городе? Гейнор».

Я выпрямилась и тут же написала ответ:

«Привет! ОГРОМНОЕ спасибо. Я здесь еще неделю! Какие документы? Внушают надежды?»

Я оперлась локтями на стол, дожидаясь ответа Гейнор. Когда мы вместе занимались поиском в библиотеке, она объяснила, что документы могут быть и рукописными, и печатными документами. Вдруг она нашла еще одно письмо, еще одно «признание на смертном одре», касавшееся женщины-аптекаря? Я открыла ее ответ, едва он пришел.

«Оба совпадения – бюллетени, такое периодическое издание. От 1791 года. Они не включены в оцифрованную базу изданий до 1800 года, поэтому и не нашлись раньше. В описании сказано, что в одном из них есть изображение. Кто знает? Буду держать вас в курсе!»

Я закрыла телефон. Новости захватывающие, правда, но, глядя на полупустую тарелку Джеймса и его грязную салфетку, лежавшую на столе, я задумалась о более серьезных вещах. Официантка предложила еще бокал вина, я отказалась; двух бокалов за ланчем было более чем достаточно. Мне нужно было посидеть и подумать несколько минут, слушая гул голосов вокруг.

Послушать Джеймса, его неверность объяснялась тем, что он был неудовлетворен нашей безопасной и предсказуемой жизнью. Возможно ли, что нас обоих одинаково не устраивал застой, в который пришла наша жизнь, и все внезапно рывком остановилось? И если да, как это в ближайшем будущем должно было сказаться на нашем желании стать родителями? Я не была уверена, что какой-нибудь ребенок теперь захочет, чтобы мы были его семьей.

Еще ребенку нужен стабильный дом, хорошая школа и, по крайней мере, один приносящий доход родитель. Сомнений не было, наша жизнь была воплощением всего этого, но мы с Джеймсом оба не были довольны дорогами, которые выбрали. Где в этом списке была наша реализация, наша радость? Можно ли назвать эгоизмом желание поставить свое счастье выше нужд другого человека, которого к тому же еще даже не существует?

Здесь, в окружении лондонских зданий из старого кирпича, загадочных предметов и вышедших из обращения карт, я вспомнила, почему очень давно была влюблена в британскую литературу и тайны истории. Молодая, жаждавшая приключений студентка начала пробуждаться во мне от сна. Подобно тому, как выкопала из грязи флакон, я начала откапывать нечто, погребенное глубоко в себе. И как бы мне ни хотелось возложить на Джеймса ответственность за то, что он удерживал меня в Штатах и на ферме, я не могла винить его одного; в конце концов, как он сказал, это я разорвала заявление на участие в кембриджской исторической программе для выпускников. Это я согласилась работать на родительской ферме.

По правде говоря, я задумалась, не было ли ожидание ребенка подсознательным способом скрыть правду: то, что не все в моей жизни шло так, как я когда-то хотела, и что я не жила так, как требовал мой потенциал. И хуже всего, я стала слишком бояться даже попробовать.

И пока я стремилась к материнству, полностью сосредоточившись на своем когда-нибудь, какие мечты оказались погребены и утрачены? И почему потребовался такой кризис, чтобы я наконец задала себе эти вопросы?

17. Элайза. 9 февраля 1791 года

Как и обещала Нелла, с рассветом вновь пошли дилижансы. Мы сели на первый до Лондона, в котором не было никого, кроме нас, двух оборванных грязных пассажирок, и наших запачканных полотняных мешков с жуками, многие из которых были еще живы и скоро должны были задохнуться в туго затянутых кулях.

Обе мы в пути все больше молчали. Я от усталости – я едва ли поспала хоть минуту, – но Нелла спала хорошо, это я знала точно, потому что почти всю ночь она громко храпела. Возможно, она молчала, стесняясь того, что открыла мне: свою любовь к Фредерику, ребенка, зачатого вне брака, то, как ужасно его потеряла. Стыдилась ли она того, что слишком многим со мной поделилась, со мной, которую собиралась отослать и больше никогда не видеть?

Мы сошли с дилижанса на Флит-стрит и двинулись к лавке Неллы по грязным улицам, мимо торговца книгами, печатни и корсетницы. Я прочла в окне объявление об удалении зубов – три шиллинга, включая глоток виски даром. Сжалась, уклоняясь от пары молодых женщин в утренних платьях пастельных цветов, шедших мимо; их бледные лица были густо нарумянены. До меня долетел обрывок их разговора – что-то о кружевной оторочке на новой паре туфель, – и я заметила, что у одной из них в руках пакет из магазина.

Я взглянула на свой мешок, полный ползучих тварей. Важность предстоявшей нам работы внушала мне ужас. Покупка яиц для миссис Эмвелл меня так не пугала; один взгляд в наши мешки явил бы поистине странное зрелище и точно вызвал бы расспросы. А у меня, к примеру, не было наготове объяснения, и я сдерживалась, чтобы не обернуться на мощеную дорогу посмотреть, не идет ли за нами кто. Возможность того, что нас раскроют, жестоко меня тяготила; как Нелла выдерживала такой груз каждый день?

Мы шли быстро, обходя привязанных лошадей и суетившихся цыплят, и мне нечем было заняться, кроме как бояться неизбежного ареста, пока я шагала, с усилием переставляя ноги.

Комната согрелась в несколько минут; я вздохнула, благодарно ощутив на лице тепло. Нелла вынула из шкафа репу, яблоки и вино, поставила их на стол.

– Ешь, – сказала она.

Пока я, оголодав, вгрызалась в еду, она продолжала работать, доставая песты, подносы и ведра.

Я так быстро ела, что по животу у меня расползлась ужасная боль. Я подалась вперед, надеясь скрыть от Неллы вой и бурление у меня внутри, и на мгновение задумалась, не отравила ли она меня. Ведь, как ни крути, это был бы удобный способ от меня избавиться. В груди у меня поднялась паника, давление внутри все росло, но потом я рыгнула, и все прошло.

Нелла откинула голову, рассмеявшись, я впервые с тех пор, как мы встретились, увидела в ее глазах настоящее веселье.

– Полегчало? – спросила она.

Я кивнула, сдерживая смех.

– Что вы делаете? – спросила я, стирая с губ яблочный сок.

Она взяла один из мешков с жуками и с силой его потрясла.

– Оглушаю их, – ответила она. – По крайней мере, тех, что еще живы. Мы сперва высыплем их в ведро, а это непростая задача, если наружу пытается выбраться сразу сотня разъяренных жуков.

Я схватила другой мешок, повторяя за ней, и затрясла его изо всех сил. Я слышала, как внутри стукались и падали насекомые, и, если честно, мне было их жаль.

– Теперь сыпь их сюда. – Она ногой подвинула ко мне ведро.

Осторожно распустив завязки на горловине мешка, я стиснула зубы и открыла его. Я еще толком не заглядывала в мешок и боялась того, что увижу.

По моим прикидкам, половина жуков уже была мертва – они лежали, как камешки, разве что с глазами и лапками, – а вторая половина не слишком сопротивлялась, когда я высыпала их, и зеленовато-черные тельца застучали в ведре. Следом Нелла высыпала своих жуков, потом взяла ведро и, подойдя к очагу, поставила ведро на решетку над огнем.

– Теперь их надо пожарить? И все? – спросила я.

Она покачала головой.

– Пока нет. Жар от огня убьет оставшихся, но жарить их в ведре нельзя, иначе у нас получится просто суп из жуков.

Я озадаченно склонила голову набок:

– Суп?

– В их телах есть вода, как у нас с тобой. Ну же, Элайза, ты работала на кухне. Что случится, если положить десяток рыб в маленькую сковородку и поставить на огонь? Будет ли рыба на дне хрустящей и рассыпчатой, как, возможно, любил твой хозяин?

Я покачала головой, наконец-то понимая:

– Нет, она будет клеклой и мокрой.

– И как ты предполагаешь превратить клеклую мокрую рыбу в порошок? – Я скривилась, и она продолжила: – Так же и с этими жуками. Мы пожарим их на куда более широкой сковороде, понемногу за раз, чтобы они были хрустящими и сухими.

Понемногу за раз, подумала я про себя. Больше сотни жуков? На это уйдет много времени, чуть ли не больше, чем на то, чтобы собрать этих глупых тварей.

– А когда они станут хрустящими?

– Тогда одного за другим перетрем в ступке в такой мелкий порошок, что он будет растворяться в воде без следа.

– Одного за другим, – повторила я.

– Одного за другим. Поэтому лучше леди Кларенс прийти минута в минуту, потому что у нас каждый миг уйдет на то, чтобы справиться с заданием.

Я вспомнила, как Нелла выбросила порошок из жуков в огонь, вызвав вспышку зеленого пламени; какое же самообладание нужно, чтобы выбросить вот так всю дневную работу. До сих пор я не вполне понимала, насколько она не желает убивать любовницу лорда – насколько противится самой мысли о том, чтобы помочь принести смерть женщине.

Я представила себе, какой утомительный день нас ждет впереди, и велела себе взбодриться. Нелла сказала мне, что не хочет, чтобы я оставалась в лавке после того, как мы справимся с этой работой. Но, возможно, если я все сделаю хорошо, она передумает и позволит мне остаться. Это заставило меня воспрянуть духом, потому что горячее алое кровотечение у меня из живота наконец-то прекратилось, оставив лишь тень цвета ржавчины, а это могло значить только одно: дух мистера Эмвелла решил выйти из моего тела и ждать меня в засаде. Но где? Разумно было предположить, что только в одном месте, только там, куда, как он знал, я скоро должна вернуться: опустевшие владения Эмвеллов на Уорик-лейн.

О, я бы лучше осталась и пожарила тысячу жуков, только бы не возвращаться в жилище своего мертвого хозяина. Кто знает, какую отвратительную форму он примет в следующий раз?

Когда до прихода леди Кларенс оставалось двенадцать минут, снаружи разразилась ужасная гроза. Но мы ее едва заметили, потому что обе были склонены над ступками, перетирали жуков так мелко, как только могли.

Если Нелла и собиралась отослать меня прочь до возвращения леди Кларенс, то теперь эта мысль, должно быть, ушла в прошлое; она не смогла бы справиться с работой без моей помощи. Осталось шесть минут, и Нелла попросила меня найти сосуд – любая банка подходящего размера подойдет, сказала она. Она осталась над ступкой, со склоненной головой, сосредоточенным взглядом и проступившим на предплечьях потом, шумно терла пестиком.

В половине второго явилась леди Кларенс, ни на одно качание маятника позже. Никакого обмена любезностями не последовало. Шагнув в комнату, она поджала губы и напряженно распрямила плечи.

– У вас все готово? – спросила она.

По ее лицу, как слезы, стекали капли дождя.

Нелла подметала под столом, а я осторожно пересыпала оставшийся порошок в песочного цвета керамический горшочек, который нашла в нижнем шкафу. Я как раз закончила запечатывать его, и пробка была еще теплой от моих пальцев, когда Нелла ответила.

– Да, – сказала она, а я бережно, очень бережно передала горшочек леди Кларенс.

Она прижала его к груди в мгновение, спрятав под плащом. Неважно, кто проглотит этот яд, – моя преданность была не так крепка, как у Неллы, – я невольно чувствовала разраставшуюся в груди гордость от того, что столько часов ушло на его приготовление. Я не помнила, чтобы когда-то так гордилась чем-нибудь, даже когда составляла длинные письма для миссис Эмвелл.

Леди Кларенс протянула Нелле банкноту. Я не видела, какого достоинства, да меня это и не слишком заботило.

Когда она развернулась к выходу, Нелла прочистила горло.

– Прием все-таки состоится сегодня вечером? – спросила она. В голосе ее звучала тень надежды, и я подумала, что она молится о том, чтобы все отменили из-за погоды.

– Разве я помчалась бы сюда в дождь, если нет? – отрезала леди Кларенс. – О, не надо так из-за этого мрачнеть, – добавила она, увидев выражение лица Неллы. – Не вы подмешаете его мисс Беркуэлл в ликер. – Она помолчала, поджав губы. – Молюсь лишь о том, чтобы она побыстрее его выпила и все закончилось.

Нелла закрыла глаза, как будто от слов ее тошнило.

Когда леди Кларенс ушла, Нелла медленно подошла к столу, за которым я сидела, опустилась на стул и придвинула к себе журнал. Она обмакнула перо в чернила с такой медлительностью, какая раньше ее не мучила, словно груз предшествующих часов наконец ее настиг. Подумать только, она продала столько ядовитых снадобий, но это, единственное, такой тяжестью легло ей на сердце. Я этого не понимала.

– Нелла, – начала я, – не надо так расстраиваться. Она бы уничтожила вас, если бы мы не приготовили для нее жуков.

По-моему, Нелла не сделала ничего дурного. Напротив, она только что спасла бесчисленное множество жизней, в том числе и мою. Как могла она этого не видеть?

Нелла помедлила с пером в руке, услышав мои слова. Но не ответила, а уперлась кончиком в пергамент и стала писать.

«Мисс Беркуэлл. Любовница и кузина лорда Кларенса.

Шпанская мушка. 9 февраля 1791 года. По заказу его жены, леди Кларенс».

Поставив последнюю точку, она задержала перо на пергаменте и выдохнула, и я была уверена, что за этим неизбежно последуют слезы. Наконец, она отложила перо в сторону, и где-то снаружи раздался затихающий раскат грома. Она повернулась ко мне, глаза ее были темны.

– Милое дитя, дело в том… – Она помедлила, подбирая слова. – Дело в том, что у меня прежде не бывало такого чувства.

Я задрожала, словно в комнате стало холоднее.

– Какого чувства?

– Чувства, что нечто вот-вот пойдет чудовищно, чудовищно не так.

В тишине, наступившей после – потому что я не знала, как отвечать на ее пугающие слова, – я уверилась в том, что нас обеих преследует какое-то безымянное незримое зло. Мог ли дух мистера Эмвелла начать преследовать и Неллу? Взгляд мой упал на потертую бордовую книгу, так и лежавшую на столе. «Книга чародейства». Нелла сказала, что она предназначена для повитух и знахарей, но в надписи на внутренней стороне задней обложки упоминался адрес книжной лавки, где книгу купили, – места, где я, возможно, смогу найти еще какие-то тома на ту же тему.

Если мой страх перед духом мистера Эмвелла был достаточной причиной, чтобы наведаться в лавку, ощущение неизбежного рока, охватившее Неллу, стоило того, чтобы поспешить.

Снаружи по-прежнему слышался приглушенный шум дождя; гроза еще не кончилась. Если Нелла и в самом деле меня выпроводит, я проведу долгую сырую ночь на слякотных улицах Лондона. Я не вернусь в дом Эмвеллов, пока нет, и я сомневалась, что мне достанет храбрости прокрасться в чужой сарай, как любила делать Нелла.

– Я собираюсь утром сходить в книжную лавку, когда дождь кончится, – сказала я Нелле, указывая на чародейскую книгу.

Она подняла брови; скептический взгляд, к которому я уже привыкла.

– Ты все еще хочешь найти средство, чтобы отвадить от дома духов?

Я кивнула, и Нелла тихонько фыркнула, потом зевнула в ладонь.

– Малышка Элайза, тебе пора. – Она шагнула ко мне, в глазах ее была жалость. – Ты должна вернуться в дом Эмвеллов. Я знаю, ты очень боишься, но уверяю тебя, твои страхи напрасны. Возможно, когда ты ступишь на порог и объявишь, что вернулась, всякие остатки духа мистера Эмвелла, истинные или воображаемые, улетучатся, и вместе с ними – тяжесть у тебя на сердце.

Я уставилась на нее, потеряв дар речи. Все это время я понимала, что она может меня прогнать, но теперь, когда она вот так это сказала, я поверить не могла, что у нее хватит злобы так легко меня выгнать – и к тому же под дождь. В конце концов, я перетерла больше жуков, чем она; она не смогла бы справиться без меня.

Я поднялась со стула, в груди у меня горячо стучало, и я чувствовала, как пощипывают подступавшие к глазам ребяческие слезы.

– Вы н-не хотите меня больше видеть, – заикаясь, произнесла я и всхлипнула, потому что вдруг поняла, что грустно мне не оттого, что меня отсюда гонят, но оттого, что я больше не увижу свою новую подругу.

По крайней мере, Нелла была не каменная, потому что она встала, зашаркала ко мне и крепко меня обняла.

– Я не хочу, чтобы вся твоя жизнь состояла из прощаний, как моя. – Она отвела с моего лица волосы тыльной стороной руки. – Ведь ты не испорчена, дитя, а я – не то общество, с которым тебе стоит водиться. Ступай, прошу тебя.

Она взяла со стола чародейскую книгу и вложила ее мне в руки. Потом резко отстранилась от меня, отошла к очагу и больше на меня не смотрела.

Но когда я вышла сквозь тайную дверь, уходя от Неллы навсегда, то не могла не оглянуться в последний раз. Нелла склонилась к теплу очага, словно собиралась в него упасть, и, точно знаю, за ее неровным дыханием я услышала плач.

18. Кэролайн. Наши дни, вторник

В тот вечер, когда стемнело, я вышла из гостиничного номера тихо, как только могла, стараясь не разбудить Джеймса, который крепко спал на диване. Я оставила у телевизора короткую записку: «Вышла поужинать на ночь. К.» – и надеялась, что он какое-то время не проснется и не увидит ее.

Я тихо закрыла за собой дверь, нетерпеливо дождалась пустого лифта и поспешила через гостиничный вестибюль. Мраморные полы подо мной сверкали, как зеркало, ярко и отполированно. Я нагоняла свое отражение, и лицо мое светилось от ощущения риска и подъема, каких я не переживала много лет. Я захватила с собой яблоко и бесплатную бутылочку воды со стола в вестибюле, сунула их в сумку, перекинутую через плечо, но не стала доставать ни телефон, ни карту – я уже ходила этой дорогой.

Час был поздний, улицы были далеко не так оживлены, как вчера: машин немного, пешеходов еще меньше. Я еще раз быстро добежала до Медвежьего переулка, вечерний воздух вокруг меня был спокоен и прохладен, пока я шла мимо мусорных баков и контейнеров от фастфуда, которые видела сегодня утром; все они замерли во времени, словно с моего прошлого прихода даже ветерок их не шевелил.

Склонив голову, я дошла до конца переулка и едва ли не с удивлением снова их увидела: железные ворота, окруженные каменными столбами, заросший пустырь, и – я вытянула шею, чтобы заглянуть через ворота, – да, дверь. Она была важна уже по-новому, учитывая время, что я провела в Британской библиотеке, изучая с Гейнор старые карты. Мне казалось, я знаю тайны этого места: когда-то где-то здесь был маленький проход, называвшийся Малым переулком; а дальше стояла тюрьма Флит; и даже Фаррингдон-стрит, широкая дорога в нескольких шагах отсюда, раньше называлась по-другому. Неужели все со временем пересоздается заново? Мне начинало казаться, что у каждого человека, у каждого места есть нерассказанная история и прямо под поверхностью лежит давно похороненная правда.

Этим утром я была благодарна, что в зданиях, окружавших Медвежий переулок, есть окна на случай, если вдруг водопроводчик решит подойти слишком близко. Но теперь я не хотела, чтобы меня видели, поэтому и решила выйти из гостиницы после того, как стемнеет. Небо было темно-серым, только на западе мерцал последний намек на солнечные лучи. Несколько окон в зданиях вокруг были освещены, и я видела внутри столы и компьютеры, а в одном – биржевой тикер с вспыхивавшими на экране яркими красными буквами. К счастью, внутри не задержался никто из припозднившихся сотрудников.

Я опустила глаза. У нижнего края ворот была прикреплена небольшая красно-белая табличка, которую не заметила я утром: «ВХОД ВОСПРЕЩЕН. ЧАСТНЫЕ ВЛАДЕНИЯ. Пост. 739-B». Волосы у меня на загривке встали дыбом от нервов.

Я подождала минуту; никакого движения не было, только пара воробьев порхала неподалеку. Я затянула ремень сумки, поставила ногу в выемку от выпавшего камня у основания столба и подтянулась наверх, где повисла в неустойчивом равновесии. Если у меня и было время передумать, то сейчас. Даже сейчас я еще смогла бы придумать хоть какое-то объяснение. Но стоит мне перебросить ноги и спрыгнуть по другую сторону ворот? Все. Нарушитель как есть.

Стараясь пониже держать центр тяжести, чтобы не соскользнуть, я неловко перевернулась, чтобы свесить ноги с другой стороны. Потом в последний раз оглянулась и прыгнула.

Приземлилась я тихо и чисто: закрыв глаза, можно было бы убедить себя, что ничего не изменилось – вот только теперь я нарушила закон. Но решение было принято и исполнено.

Было темно, но я все равно пригнулась и пересекла пустырь несколькими длинными прыжками, направляясь к кусту, стоявшему прямо перед дверью. На его ветках не было ни цветов, ни бутонов, но зато они были покрыты колючими коричневато-зелеными листьями и шипами длиной в дюйм. Выругавшись про себя, я вытащила из сумки телефон и включила в нем фонарик. Встав на колени, я попыталась одной рукой нервно разгрести колючие ветки.

Острый шип впился мне в ладонь, и я ее отдернула; он пробил кожу до крови, я поднесла ее ко рту, чтобы унять боль, тем временем светя фонариком за куст, чтобы рассмотреть, что там. Рыжие кирпичи фасада были побиты непогодой, каждые несколько футов на них проступал пестрый зеленый мох, но прямо за кустом была деревянная дверь, которую я видела утром.

В крови у меня забурлил адреналин. С тех пор как я под покровом темноты вышла из гостиницы и отправилась сюда, часть меня так и не могла поверить, что этот момент на самом деле настанет. Медвежий переулок могли закрыть для дорожных работ, или могло быть слишком темно, чтобы разглядеть дверь, или я просто могла струсить и повернуть обратно. Но теперь я стояла в глубине пустыря благодаря то ли смелости, то ли глупости, и дверь была от меня на расстоянии вытянутой руки. Я не видела на ней замка, различала только одну облупившуюся петлю у левого края. Казалось, стоит только хорошенько толкнуть, и она откроется.

У меня участилось дыхание. По правде говоря, я боялась. Кто знал, что там, за дверью? Как главная героиня в начале фильма ужасов, я чувствовала, что самое умное – сбежать. Но я устала делать то, что нужно, устала выбирать практичные, нерискованные, ответственные пути.

Вместо этого пришло время делать то, чего я хочу.

Я все еще лелеяла фантазию, что стою на пороге раскрытия тайны женщины-аптекаря. Обсудив с Джеймсом за ланчем свою работу – и наше неустойчивое будущее, – я не могла не думать о возможности, которая может мне представиться, если я найду что-то действительно стоящее упоминания в новостях по эту сторону стены. Сейчас меня толкало вперед не только желание открыть дверь в здание; возможно, я открою дверь в новую карьеру, ту, которую видела для себя много лет назад.

При мысли об этом я покачала головой. К тому же водопроводчик сказал, что дверь, скорее всего, ведет просто в старый подвал. Была вероятность того, что это открытие окажется пшиком и через двадцать минут я буду есть пиццу. Я оглянулась на ворота, надеясь, что с этой стороны будет так же легко забраться на каменный столб.

Я решила, что лучше раздвинуть колючие ветки не голыми руками, а плечами и спиной. Осторожно обошла куст, почти не поцарапавшись, потом уперлась ладонями в прохладное дерево двери и замерла. Замедлила дыхание, собралась, готовясь к тому, что могу обнаружить по ту сторону, а потом сильно толкнула дверь внутрь.

Дверь чуть подалась, достаточно, чтобы понять, что она не заперта. Я толкнула еще раз, потом еще, а потом уперлась в нее подошвой и изо всех сил надавила правой ногой. Дверь наконец распахнулась внутрь с хрустом и скрежетом. Я сжалась, слишком поздно поняв, что вернуть ее в прежнее положение, когда закончу, не смогу.

Когда дверь распахнулась, меня обдал порыв сухого, пахнущего деревом воздуха, и несколько потревоженных насекомых разбежались прочь. Я подняла телефон, чтобы быстро осмотреть темный провал, и с облегчением выдохнула: ни крыс, ни змей, ни трупов.

Я сделала робкий шаг внутрь, ругая себя, что не захватила настоящий фонарик. Но, с другой стороны, я ведь не думала, что зайду так далеко. Проверив, нельзя ли сделать фонарик в телефоне поярче, я выругалась, когда увидела значок в правом верхнем углу: батарея, полностью заряженная, когда я выходила из гостиницы, показывала 55 процентов. Судя по всему, фонарик съедал очень много.

Я посветила в проем и нахмурилась, когда передо мной открылся коридор. На вид – как и сказал водопроводчик, низкий коридор подвала. Он был всего несколько футов шириной, но я не могла определить, как далеко он уходит, потому что света у меня было недостаточно.

Я глянула на распахнутую дверь, чтобы удостовериться, что она каким-то образом не закроется сама, и сделала несколько шагов внутрь, выставив перед собой фонарик.

Сперва меня невольно охватило разочарование; смотреть было особенно не на что. Пол в коридоре был земляной, кое-где выступали камни, здесь не было ни оборудования, ни инструментов, ничего такого, что владельцы здания могли бы счесть нужным хранить в подвале. Но я вспомнила карты, которые показывала мне утром Гейнор, и то, как Малый переулок изломанной линией отходил от Медвежьего переулка, несколько раз поворачивая под прямым углом, почти как ступени лестницы. Слабо освещенный проход впереди поворачивал точно так же; и, пусть мне не хотелось идти вглубь коридора, сердце у меня забилось быстрее.

Сомнений не было, передо мной лежал Малый переулок – по крайней мере, то, что от него осталось.

Я улыбнулась, довольная собой, представила себе, что сказал бы Альф Холостяк, если бы стоял рядом. Наверное, он бы рванулся вперед в поисках старинных артефактов.

Сначала я почувствовала это и лишь потом увидела – меня обдал порыв сквозняка, – я подняла фонарь в ту сторону, откуда он долетел. Прямо впереди была еще одна дверь, приоткрытая, и воздух из помещения за ней, видимо, высасывало потоком, который я создала, открыв входную дверь. Мои предплечья покрылись мурашками, и я вздрогнула, когда выбившаяся прядь мазнула меня по шее. Каждый мускул в моем теле был напряжен, готов бежать или кричать – или взглянуть поближе.

До сих пор нарушение границ частного владения вело меня по большей части предсказуемым путем. Я знала о существовании наружной двери, предполагала, что она ведет в неровный коридор – застроенную улицу или проход, как сказала Гейнор, – и чувствовала, что коридор, скорее всего, окажется не слишком интересным, когда я в него попаду.

Пока все ожидания оправдались. Но эта дверь? Ее не было на карте.

Мне отчаянно хотелось заглянуть внутрь, и я сказала себе, что этим и ограничусь. Дверь уже была приоткрыта – ни пихать, ни толкать не придется, – так что я решила сунуть фонарик в комнату, быстро оглядеться и уйти. К тому же – я проверила батарею телефона, оставалось 32 процента, – у меня было не так много времени тут ошиваться, если только я не хотела остаться в темноте.

– Господи, – пробормотала я, шагая к двери, совершенно уверенная, что в медицинском смысле сошла с ума. Нормальные же так не делают, правда? Я уже даже не была уверена, что все это касается женщины-аптекаря. Я по-прежнему пыталась разобраться в ее истории или я была из тех, кто пускается в бездумные, адреналиновые приключения, пережив большую потерю?

Если со мной что-нибудь случится – поскользнусь, или меня укусит дикое животное, или провалюсь сквозь сгнивший пол, – никто не узнает. Я могу тут лежать мертвая, никем не найденная, бог знает сколько, а Джеймс точно подумает, что я просто ушла от него насовсем. Осознание этого плюс быстро разряжавшийся телефон мешали мне унять сердцебиение. Я решила заглянуть внутрь и валить отсюда к черту.

Я открыла вторую дверь пошире. Она легко повернулась на петлях, не таких ржавых и перекошенных, как те, что снаружи: казалось, они сохранились довольно сухими, в хорошем состоянии. Шагнув за порог, я обвела помещение фонариком, чтобы рассмотреть, что там. Комната была небольшой, где-то десять на двенадцать, пол земляной, как и везде. Внутри не было ни ящиков, ни инструментов, ни старых строительных материалов. Ничего.

Но задняя стена – что-то в ней было не то. Стены по обеим сторонам комнаты были кирпичные, как и снаружи, а задняя стена – деревянная. К ней были прикреплены полки, словно там когда-то стояла встроенная библиотека или шкафы. Я подошла поближе посмотреть, нет ли на полках чего-нибудь: старых книг или утвари, каких-то забытых останков прошлого. Опять же, ничего интересного. Полки большей частью были перекошены и поломаны, некоторые упали и лежали на земле ближе к центру комнаты.

И все же в этом устройстве было что-то странное. Я не могла толком понять, что именно, так что отошла назад и стала рассматривать стену с полками как единое целое. Вспомнила занятие по мадларкингу и загадочные слова Альфа Холостяка: «Вы ищете не столько предмет, сколько нестыковку или отсутствие». Я нахмурилась; в том, на что я смотрела сейчас, точно было что-то странное. Но что именно?

Неожиданно я заметила, что большая часть полок обвалилась с одной части стены – слева в углу. В этом месте почти все они не были прикреплены к стене, они оторвались и осыпались на пол. Я подошла поближе, подняв фонарик, чтобы рассмотреть стену. С левой стороны на месте осталась только одна полка, и я ухватилась за нее и слегка подергала; она заходила ходуном, держалась она так непрочно, что я бы могла ее без труда оторвать. Почему, интересно, с левой части стены осыпались полки? Как будто их неправильно установили или основа оказалась ненадежной…

Я ахнула, поняв, в чем дело, и прикрыла рот рукой. Область, с которой обвалились полки, была примерно с меня высотой и ненамного шире. Я инстинктивно шагнула вперед.

– Нет, – невольно произнесла я, и это слово эхом отдалось в крошечной пустой комнате. – Нет, нет, нет. Быть этого не может.

И все-таки, произнося это, я знала, что наткнулась на что-то. На внутреннюю дверь.

«Для мужчин – лабиринт». Первая строка из больничной записки всплыла у меня в памяти, и я сразу поняла, что она может означать: эта дверь, если она в самом деле куда-то вела, была спрятана за чем-то вроде шкафа. Если кто-нибудь сейчас – возможно, строительный инспектор – по какой-то причине зашел бы в эту комнату, уверена, он бы тоже увидел несообразность, как я. Но, судя по обвалившимся полкам, здесь десятки лет никто не бывал. И никто не обнаружил, тем более не открывал скрытую дверь.

Я нагнулась, поискала ручку, но не нашла. Толкнула стену ладонью, подпрыгнув от липкого шелковистого прикосновения паутины к пальцам. Застонала, вытерла руку о штаны и посветила фонариком на последнюю нетронутую полку. Тут-то я ее и увидела: под полкой была крошечная задвижка, заметить которую можно было лишь потому, что обвалилось дерево. Я сдвинула ее и снова толкнула стену.

Не издав ни скрипа, ни скрежета, словно из благодарности, что ее наконец нашли, потайная дверь распахнулась.

Трясущейся рукой я уперлась в стену, сжала умиравший телефон и подняла его. Луч света прорезал темноту. И в гробовой тишине, не веря себе, я увидела то, что лежало передо мной: все забытое и погребенное слишком надолго.

19. Элайза. 10 февраля 1791 года

Я проснулась сухим ясным утром от звука проехавшей мимо повозки, ее железные колеса скрежетали по брусчатке. Спала я за квартал от лавки Неллы, в укромной канаве на задах пассажа Бартлета. Она была сырой и не такой удобной, как сарай, где я ночевала позавчера, но все-таки лучше, чем моя теплая койка у Эмвеллов, в доме с привидениями.

Едва проснувшись, я сжала зубы и проверила, не вернулись ли кровавые боли в животе – если дух мистера Эмвелла, который перестали дурачить, снова нашел ко мне дорогу. Но этого не случилось. Болей не было уже целый день, истечение крови почти прекратилось. И хотя я была за это благодарна, я не сомневалась, что мистер Эмвелл поджидает меня в засаде где-то еще. Это меня злило; он мог быть моим хозяином в прошлом, но больше им не был. Я ему не игрушка, не забава в смерти.

Еще я подумала о вчерашнем приеме у леди Кларенс. Если все прошло по плану, мисс Беркуэлл сейчас уже не должно быть в живых. Пугающее видение, но я помнила, что Нелла сказала мне о предательстве и о мести как лекарстве. Может быть, теперь, без нежеланного присутствия мисс Беркуэлл, леди Кларенс сможет заняться своим браком и завести ребенка.

Нетвердо держась на ногах, я поднялась с земли и одернула юбки – грязные, нуждающиеся в стирке. Рука моя коснулась обложки книги в кармане – книги о чародействе. Самой насущной моей задачей было найти адрес, указанный на обложке, потому что, кроме этого, надеяться мне было не на что, и избавить дом Эмвеллов от привидений я никак больше не могла.

Я направилась к книжной лавке на Бейсинг-лейн. Спала я скверно и теперь чувствовала себя дико, как животное. Руки у меня тряслись, за глазами билась головная боль, люди кругом двигались словно в водянистом тумане. Посыльные гонялись с тележками друг за другом, торговцы рыбой гоняли чаек, старик подгонял козу, стегая ее по крупу тонким прутиком. Пальцы ног болезненно терлись о тесные башмаки, я не сразу смогла отмахнуться от мимолетного соблазна вернуться домой или даже в контору по найму слуг, где меня нашла миссис Эмвелл. Теперь я буду в сто раз востребованнее, чем тогда. Для начала, я знала грамоту, могла читать и писать и состояла в услужении у богатой семьи. Мои умения точно оценили бы и в другом месте, в доме, не кишевшем неупокоенными призраками.

Размышляя обо всем этом, я дошла до чародейской книжной лавки, но мысли мои быстро рассеялись, когда я задумалась о множестве причин, по которым не могла сбежать – не в последнюю очередь из-за привязанности к миссис Эмвелл. Она через несколько недель вернется из Нориджа, и к тому времени я надеялась навсегда избавить дом от мистера Эмвелла – и Джоанны. К тому же я не могла представить, что письма госпожи станет писать какая-то другая девчонка. Эту обязанность я считала особой, оставленной лишь за собой.

И потом, дух тоже может перемещаться; если дух мистера Эмвелла смог схватить меня и последовать за мной в лавку Неллы, что помешает ему преследовать меня по всему Лондону? Даже отъезд из Лондона и возвращение в Суиндон ничего бы не решили, потому что сбежать от того, что может проходить сквозь стены, невозможно. Если я не могу сбежать от его духа, нужно найти способ его рассеять.

Именно в это мгновение столько было поставлено на кон; казалось, ничто, кроме избавления от духа мистера Эмвелла, не имело для меня значения. Поэтому я была так рада, когда наконец добралась до Бейсинг-лейн, и надеялась без хлопот отыскать книжную лавку. Но радость моя продлилась недолго; я переводила взгляд с одной витрины на другую – галантерейщик, пекарь, прочие – и хмурилась. Книжной лавки не было. Я прошла еще квартал, вернулась и даже рассмотрела лавки на другой стороне. Пока продолжались эти поиски, меня терзали бесконечные мучения: глаза щипало от слез, ледяной воздух обжигал гортань, горела и мокла натертая нога.

Снова пройдя по Бейсинг-лейн, я заметила, что между домами свистит ветер. В шаге от улицы начинался переулок шириной в одного пешехода, и по одну его сторону стояло здание с деревянной вывеской: «Продажа книг и игрушек». Я ахнула; лавка, мимо которой я прошла уже несколько раз, пряталась за другими витринами, словно хотела замаскироваться. Видела бы это Нелла – ее бы разочаровало, что я так долго не могла разгадать загадку.

Я взялась за дверную ручку и шагнула в лавку. Она оказалась небольшой, размером с гостиную миссис Эмвелл, а внутри никого не было, кроме молодого человека за прилавком, уткнувшегося в толстую книгу. Улучив мгновение, я осмотрелась: у витрины на нескольких полках стояли пыльные детские игрушки и разные безделушки, а в глубине, за спиной приказчика, было отведено небольшое место книгам. В лавке было влажно и пахло дрожжами, возможно, из пекарни поблизости. Я закрыла дверь, тихонько звякнул колокольчик.

Приказчик посмотрел на меня поверх очков, широко распахнув глаза.

– Могу я вам чем-то помочь?

На последнем слове его голос сорвался. Он был молодой, всего на пару лет старше меня.

– Книги, – сказала я, указывая на полки. – Можно их посмотреть?

Он кивнул и снова занялся своей книгой. Я в четыре или пять шагов пересекла комнату. Подойдя ближе к полкам, я увидела, что на каждой есть наклейка, указывающая на предмет, которому посвящены стоящие на ней книги. Я бросилась читать наклейки: история и искусство медицины и философии. Я быстро все оглядела, размышляя, не может ли книга по чародейству повитухи быть из раздела «искусство медицины», или есть отдельная полка с книгами о сверхъестественном.

Я подошла ко второму ряду полок. Присела, чтобы получше разобрать мелкие наклейки на нижних, и ахнула: там, в самом низу, на половине одной-единственной полки была наклейка «Чародейские искусства». Томов на эту тему было всего с десяток, и я решила изучить их все. Начала с дальней левой книги, раскрыв ее в руках, но от картинок, напечатанных на первых страницах, меня охватил страх: большие черные птицы с пронзенными тяжелыми мечами сердцами; треугольники и круги, составленные в странные узоры; и длинный ряд слов на языке, которого я не понимала. Я осторожно поставила книгу обратно на полку, надеясь, что со следующей повезет больше.

Следующая была вдвое меньше и по весу, и по размеру, в мягкой, песочного цвета обложке. Я перелистала несколько страниц до заглавия, набранного мелким ровным шрифтом: «Заклинания для современного домохозяйства». Меня порадовало, что книга, судя по всему, была полностью написана по-английски – странных символов в ней не было, – а первые несколько страниц были заполнены разнообразными повседневными «рецептами», правда, совсем не такими, как для приготовления пудинга или супа:

Эликсир для избавления от склонности ребенка ко лжи;

Отвар, чтобы определить пол младенца in utero;

Настойка для сотворения огромного богатства в течение недели;

Отвар для уменьшения возраста в женском теле.

Их было бесчисленное количество, каждый страннее предыдущего, но я чувствовала, что где-то в этой книге смогу отыскать что-то полезное. Я уселась поудобнее, подвернув под себя ноги, и продолжила читать рецепты, один за другим, стараясь ни одного не пропустить; я особо искала что-то, связанное с духами и привидениями:

Состав, чтобы стереть воспоминания, определенные или целокупно;

Зелье, чтобы внушить привязанность предмету желания, пусть и неодушевленному;

Эликсир для восстановления дыхания в легких скончавшегося младенца.

Я оторвалась от книги, и по моей коже побежали мурашки, когда я ощутила на шее сзади теплое дыхание.

– Моя мать воспользовалась этим заклинанием, – послышался молодой голос всего в паре дюймов от меня.

Устыдившись книги у себя в руках, я захлопнула ее.

– Простите, – продолжал он, и голос его от меня отдалился. – Я не хотел вас пугать.

Это был приказчик. Я повернулась к нему, теперь яснее увидев прыщики у него на подбородке и его круглые глаза.

– Ничего, – пробормотала я, не поднимая книгу с колен.

– Вы ведьма, да? – спросил он, лукаво улыбаясь уголками рта.

Я смущенно покачала головой.

– Нет, мне просто любопытно, только и всего.

Этот ответ его вполне удовлетворил, он кивнул.

– Я Том Пеппер. Рад, что вы зашли в нашу лавку.

– С-спасибо, – пробормотала я. – Я Элайза Фэнниг.

И хотя мне не терпелось снова открыть книгу и продолжить поиски, я обнаружила, что Том, если посмотреть на него вблизи, довольно приятен взору.

Он взглянул на книгу:

– Знаете, я не соврал. Это книга моей матери.

– Так, значит, ваша мать ведьма? – Я его просто поддразнивала, но он не рассмеялся, как я надеялась.

– Она не была ведьмой, нет. Но она теряла детей – одного за другим, девятерых до меня – и в отчаянии использовала эликсир со страницы, которую вы только что закрыли. Можно? – Он указал на книгу, дождался моего кивка и осторожно снял ее у меня с колен. Перелистал до страницы, которую я как раз читала, и указал на нее. – «Эликсир для восстановления дыхания в легких скончавшегося младенца», – прочел он вслух. Потом, глядя на меня, добавил: – Если верить отцу, я родился мертвым, как и все остальные. Заклинание вернуло меня к жизни.

Он напрягся, словно ему было больно делиться этим откровением.

– Если бы мать была жива, она бы сама рассказала вам об этом.

– Соболезную, – прошептала я; наши лица были совсем близко.

Он облизнул губы и взглянул на дверь лавки.

– Это лавка отца. Он открыл ее после того, как мать умерла. В витрине, там, где вы зашли, все безделушки – ее. Она собирала их для детей многие годы. Большинством никто не пользовался и даже не трогал.

Я не могла не спросить:

– Когда умерла ваша мать?

– Вскоре после того, как я родился. Вообще-то, на той же неделе.

Я прикрыла рот рукой.

– То есть вы стали первым младенцем, который выжил, а потом она не…

Том погрыз ноготь.

– Говорят, это проклятие чародейства. Из-за него книги, вроде той, что у вас в руках, надо сжечь. – Я нахмурилась, не понимая, о чем он, и Том продолжал: – Считается, что проклятие чародейства в том, что за каждое приобретение полагается большая потеря. За каждое заклинание, которое срабатывает, будет что-то еще – в настоящем, естественном мире, – что выйдет очень, очень скверно.

Я посмотрела на книгу у него в руках.

Уйдет немало времени, не меньше нескольких часов, чтобы прочесть все заклинания в ней. И даже тогда, кто знал, найду ли я что-то, что может оказаться полезным?

– Вы верите в проклятие чародейства? – спросила я.

Том задумался.

– Я не знаю, во что верю. Я только знаю, что эта книга для меня – особенная. Меня бы здесь не было, если бы не она. – Он бережно положил книгу мне на колени. – Я бы хотел, чтобы она была вашей. Можете взять ее бесплатно, если пожелаете.

– О, я могу вам заплатить, без сомнения… – Я сунула потную руку в карман в поисках монеты.

Он поднял руку, но не тронул меня.

– Я лучше отдам ее кому-нибудь, кто мне нравится, чем совсем чужому человеку.

В ту же секунду мне стало жарко, почти дурно, и желудок принялся выписывать у меня внутри кренделя.

– Спасибо, – сказала я, прижимая книгу к груди.

– Пообещайте одно, – сказал Том, – если найдете в книге заклинание, которое сработает, будет два из двух. Пообещайте мне, что зайдете в лавку и расскажете мне.

– Обещаю, – сказала я, распрямляя затекшие ноги, чтобы встать. И, хотя мне не хотелось уходить, причин остаться у меня не было. По пути к двери я в последний раз обернулась. – А если я испытаю заклинание, а оно не сработает?

Эта мысль, казалось, застала его врасплох.

– Если заклинание не сработает… Что ж, тогда книге нельзя верить и вы должны будете вернуться, чтобы обменять ее на другую.

У него лукаво блеснули глаза.

– То есть в любом случае…

– Увидимся. Доброго вам дня, Элайза.

Я вышла за дверь в тумане головокружения, с каким-то новым, странным чувством, которого не ощущала ни разу за двенадцать лет своей жизни. Оно было мне незнакомо, я не знала, как его назвать, но уверена была, что это не голод и не усталость, потому что ни то ни другое не делали мой шаг таким легким и так не согревали лицо. Я спешила на запад и, в конце концов, дошла до южной оконечности кладбища Святого Павла, отыскала скамью в тихом углу под церковью. Тут я могла прочесть все заклинания и, возможно, найти то, с которым пойду сегодня в дом Эмвеллов.

Я всей душой желала найти идеальное заклинание в этой книге возможного чародейства. Что-нибудь, что не только прогонит духов и восстановит все разрушенное, но и позволит мне поделиться добрыми вестями с Томом Пеппером – как можно скорее.

20. Нелла. 10 февраля 1791 года

Демон, который давно уже решил проползти сквозь мое тело – хрустевший моими костями и крошивший их, дубивший костяшки, хватавший за запястья и бедренные суставы, – в конце концов начал продвигаться верх, в череп. А что бы ему помешало? Череп состоит из костей, таких же, как в руке или в груди. Он так же уязвим, как все остальное.

Но если пальцы мои и запястья демон поражал скованностью и жаром, то в черепе он принял иную форму: волнение, дрожь, постоянное тук-тук-тук внутри.

Что-то приближалось, я точно знала.

Придет ли оно изнутри, когда мои кости сплавятся в единую отвердевшую массу, оставив меня лежать калекой на полу собственной лавки? Или оно явится снаружи, повиснув передо мной, как веревка на виселице?

Я начала скучать по Элайзе, едва отослав ее, и теперь, пока обирала листья розмарина со стебля, тоска по ее обществу была такой же липкой и резкой, как осадок на моих пальцах. Не было ли жестокостью прогнать ее, пусть я и считала ее страхи ерундой? Я не верила в то, что дом Эмвеллов кишит призраками, в чем, похоже, была убеждена Элайза, но чего стоила моя вера, коль скоро не я спала в этом доме?

Я гадала, как она, каково ей было вернуться прошлой ночью в дом Эмвеллов, в грязном от наших трудов платье, в протертых до дыр перчатках, с глупой книжкой о чародействе, которая едва ли могла прогнать призраков, существовавших только в ее буйном воображении. Я надеялась, что со временем она научится заменять такие фантазии подлинными заботами сердца: мужем, которого полюбит, детьми, которых нужно будет кормить, всем тем, чего у меня самой никогда не будет. И я молилась, чтобы Элайза проснулась этим утром обновленной и больше никогда обо мне не думала. Потому что, как бы я ни скучала по ее милой болтовне, тоска была мне хорошо знакома. Я справлюсь, я прекрасно справлюсь.

Я обобрала четыре веточки розмарина, когда в передней комнате послышался внезапный шум: панический крик, а потом непрекращающийся стук кулаком в скрытую стену из полок. Я выглянула в щель и увидела леди Кларенс; глаза ее были размером с блюдце. Учитывая тяжелое предчувствие, которым был полон вчерашний день, я не сказала бы, что меня так уж удивило ее появление. И все же то, как она себя вела, меня встревожило.

– Нелла! – кричала она, беспорядочно размахивая руками. – Нелла! Вы здесь?

Я быстро открыла дверь и пустила ее внутрь, меня больше не заставляли робеть ни блестящие серебряные пряжки на ее туфлях, ни оборки на тафтяном платье. Но, глянув на нее, я заметила, что подол ее юбки запачкан, словно часть пути она прошла пешком.

– У меня не больше десяти минут, – выкрикнула она, едва не упав мне в объятия, – я ушла под ложным предлогом, сказала, что по домашним делам.

Я нахмурилась, услышав ее бессмысленные слова, и замешательство, безусловно, отразилось у меня на лице.

– О, все пошло не так, – сказала она. – Боже, я никогда…

Пока она промокала глаза, давясь словами, мой мозг закипал от предположений. Она что, случайно просыпала порошок? Умудрилась как-то втереть его в глаз или в губы? Я поискала на ее лице волдыри или гнойники, но ничего не увидела.

– Тише, – успокоила я ее. – Что случилось?

– Жуки… – икнула она, точно проглотила что-то горькое. – Жуки. Все пошло не так.

Я не верила своим ушам. Жуки не причинили вреда? Я была уверена, что мы с Элайзой не ошиблись полем и собрали жуков-нарывников, а не их безвредных синеватых родственников. Но все же было так темно, да и могла ли я точно знать? Надо было проверить нескольких до прожарки, остается ли от них знакомый ожог.

– Она еще жива? – спросила я, прижав руку к горлу. – Уверяю вас, жуки должны были быть смертельны.

– О! – Она рассмеялась с перекошенным лицом, по ее щекам струились слезы. Я ничего не понимала. – Она очень даже жива.

На мгновение мое сердце встрепенулась. Несмотря на расстройство оттого, что мой яд не сработал, я чувствовала огромное облегчение оттого, что от моих рук не умерла женщина. Возможно, у меня появилась возможность переубедить леди Кларенс. Но, когда я задумалась об этом, в животе у меня сгустился комок. Что, если леди Кларенс считает, что я дала ей поддельный яд? Что, если она собирается сдать мою лавку властям, как грозилась?

Я невольно отступила к своему журналу, но она продолжала:

– Это он. Мой муж. – Она зарыдала и закрыла лицо руками. – Он умер. Лорд Кларенс умер.

Я так и ахнула.

– К-как? – заикаясь, спросила я. – Вы не проследили, чтобы ваша горничная подала все любовнице?

– Не вините меня, женщина, – отрезала она. – Моя горничная замешала порошок в инжирный десертный ликер, как я и намеревалась. – Леди Кларенс упала на стул и вдохнула, приходя в себя, а потом начала рассказывать мне, что случилось: – Это было после ужина. Мисс Беркуэлл сидела поодаль от меня, а мой муж, лорд Кларенс, сидел от меня по правую руку. Я наблюдала с другой стороны комнаты, как мисс Беркуэлл немного отпила, всего глоток инжирного ликера из красивого хрустального бокала. Через несколько секунд она поднесла руку к горлу, на лице у нее появилась распутная улыбочка. Она принялась скрещивать ноги – я все видела, Нелла! Я ясно видела, что с ней происходило, но побоялась, что кто-нибудь заметит, как я за ней наблюдаю, поэтому повернулась к моей сидевшей слева подруге, Мэриэл, и она стала рассказывать мне про свою поездку в Лион, и все рассказывала и рассказывала, пока через какое-то время я не решилась вновь взглянуть на мисс Беркуэлл.

Леди Кларенс шумно вдохнула, ее горло ходило ходуном.

– Но ее не было, и моего мужа тоже, а вместе с ними исчез и хрустальный бокал с ликером. Я поверить не могла, что пропустила, как он вышел с нею за столь короткий промежуток времени, – я все пропустила. В тот момент я была уверена, что больше никогда ее не увижу, я думала, что они вдвоем сбежали в его библиотеку или снова в сторожку привратника – в последний раз. Это меня, знаете, утешало.

Пока она рассказывала, я сидела неподвижно, представляя себе все: накрытый стол, пудинги и вечерние платья, инжирный ликер, мелкий зеленый порошок, таящийся в его тягучей темноте.

– Но потом я стала волноваться, – продолжала леди Кларенс, – подумав, что все, возможно, происходит слишком быстро и что она, охваченная похотью, позабудет о ликере и не выпьет требуемого количества. – Она помолчала, огляделась по сторонам. – Можно мне немного вина, чтобы успокоить нервы?

Я бросилась к буфету, налила ей бокал и поставила его на стол.

– Я запаниковала, Нелла, я думала, не отыскать ли их, не застать ли их вдвоем, не попросить ли ее присоединиться к дамам в гостиной. Но вместо этого я так и сидела, оцепенев, на своем месте, пока Мэриэл продолжала разглагольствовать о Лионе, и молилась, чтобы мой муж вот-вот вошел в комнату и сказал, что с ней, его дорогой кузиной, случилось нечто ужасное.

Леди Кларенс взглянула на пол и внезапно обхватила себя руками, содрогаясь.

– А потом я увидела призрак, приближавшийся по коридору. Призрак мисс Беркуэлл. О, я едва не закричала в голос! Я подавила крик, хвала небесам, – каким странным сочли бы это гости за ужином, – но вскоре выяснилось, что это никакой не призрак. То была она, во плоти. Я поняла это по пятну на ее шее, красному и воспаленному, как будто там только что побывали губы моего мужа.

С ее губ сорвался тихий стон.

– Она шла с выражением такого испуга на лице. Она такая юная и очень хрупкая. Она едва не упала на руки первому, кого увидела, брату лорда Кларенса, он врач. Он немедленно бросился прочь по коридору, откуда она пришла. Всюду были люди, все бегали туда-сюда, стоял страшный шум. Я услышала в холле возле библиотеки выкрики и голоса, что-то о том, что его сердце остановилось, и помчалась увидеть его. Он был полностью одет, слава богу. И, как я предполагала, на столике рядом с креслом стоял пустой хрустальный бокал. Должно быть, он выпил все, что там было. О, Нелла, я не знала, что все произойдет так быстро!

– Я сказала вам, что половина банки убьет его в течение часа. Сколько было в бокале?

Мучение на лице леди Кларенс уступило место чему-то вроде вины.

– Думаю, горничная использовала все, что было в банке.

Она издала вскрик, скорчившись на стуле, а я изумленно открыла рот; не удивительно, что он умер за считаные мгновения.

Но леди Кларенс, казалось, была огорчена поведением мисс Беркуэлл после случившегося не меньше, чем смертью мужа.

– Можете поверить, когда я сидела и смотрела на его мертвое тело, мисс Беркуэлл подошла ко мне, обняла меня и начала плакать? «О, леди Кларенс, – завывала эта девица, и от ее дыхания разило инжиром, – он был мне как отец!» Я подумала, что никуда не годится говорить такое, и едва не осмелилась спросить ее, с отцом своим она тоже любится?

Леди Кларенс в последний раз рассмеялась, жутким смехом, у нее ввалились глаза, будто рассказ отнял у нее все силы.

– И теперь я вдова богатого человека, я ни в чем никогда не буду нуждаться, кроме того, чего я хочу больше всего на свете, – ребенка. Как горько даже произносить это! У меня никогда не будет детей, Нелла, никогда!

Это я могла понять. Но кое-что в ее истории начало очень меня беспокоить.

– Вы сказали, что его брат, врач, первым к нему подошел?

Она кивнула.

– Да, добрый человек. Он объявил, что мой муж мертв, не прошло и пяти минут с тех пор, как мисс Беркуэлл в безумном страхе вбежала в столовую.

– И его не обеспокоил пустой бокал, стоявший рядом с креслом?

Леди Кларенс уверенно покачала головой.

– Он спросил о бокале, и мисс Беркуэлл немедленно заявила, что это ее бокал. Она сказала, что они были в библиотеке, мой муж хотел показать ей недавно приобретенный гобелен, поскольку ее в последнее время заинтересовали предметы текстильного искусства. И едва ли она могла открыть, что он пил из ее бокала, так ведь? Иначе стало бы ясно, что они не просто наслаждались искусством.

– А банка? – спросила я. – Вы ее где-то спрятали или уничтожили?

– Да. Моя горничная убрала ее на полку в дальней глубине погреба. Копаться там может прийти в голову только кухарке. Я избавлюсь от банки, как только смогу украдкой выйти. Возможно, сегодня вечером.

Я выдохнула с облегчением, благодарная за то, что сосуд остался спрятан. Но даже если бы его нашли, не все было бы потеряно; именно поэтому все банки и флаконы в моей лавке были гладкими, не считая выгравированного медведя.

– Хотя ее и нельзя связать со мной, – настойчиво произнесла я, – лучше сейчас же от нее избавиться.

– Конечно, – покорно ответила она. – Как бы то ни было, мне показалось любопытным, что вы делаете на банках гравировки.

Она аккуратно вытерла нос, собралась. Строгие манеры, которых придерживаешься всю жизнь, не забываются в одночасье.

– Всего лишь маленький медведь, – сказала я, указывая на баночку на ближайшей полке. – Вроде этого. Банки с виду так похожи. Представьте, если кто-то капнет из неверной бутылочки и не тот человек…

Я осеклась, устыдившись того, что едва не сорвалось у меня с языка, учитывая, что за историю она только что рассказала.

Но она, казалось, не заметила этого. Нахмурившись, она подошла к полке и покачала головой.

– На моей банке был этот значок, но было что-то еще. – Она подняла банку и повернула ее другим боком. – Нет, эти другие. У моей было что-то на обороте. Слова, я уверена.

По животу у меня раскатился тихий рокот, и я нервно рассмеялась.

– Нет, вы, должно быть, ошибаетесь. Какие слова я отважусь написать на банке с ядом?

– Уверяю вас, – сказала леди Кларенс. – На ней было что-то написано. Неровные буквы, как будто их нацарапали по глине вручную.

– Возможно, просто царапины? Или грязь, пустое, – предположила я, и давление у меня в животе подкатило к груди.

– Нет, – настаивала она, теперь в ее голосе звучало раздражение. – Я могу узнать слова, когда их увижу.

Она бросила на меня гневный взгляд и поставила банку обратно на полку.

Я слушала ее слова, но слышала их не полностью; тук-тук-тук звучало слишком громко, и история, которую только что поведала мне леди Кларенс, уже не казалась только ее бедой. Словно сама отпив из хрустального бокала со шпанской мушкой, я подавилась именем:

– Элайза.

Память моя начала проясняться. Вчера днем, незадолго до прихода леди Кларенс, Элайза выбрала банку, куда пересыпать порошок. Я не обратила на банку ни малейшего внимания, потому что все они, стоявшие в пределах досягаемости, были помечены только значком с медведем, и больше ничем. Только те, что стояли в глубине материнского шкафа, были другими.

– Элайза, да, где она сегодня? – спросила леди Кларенс, не подозревая, какая буря зарождается во мне.

– Я должна немедленно ее отыскать, – задохнулась я. – Шкаф…

Но я не могла больше сказать ни слова, тем более не могла объясняться с леди Кларенс, потому что не могла думать ни о чем, кроме того, чтобы спешить на Уорик-лейн, к дому Эмвеллов. О, как я молилась, чтобы она оказалась там!

– А вы, – обратилась я к леди Кларенс, – ступайте, сейчас же! Немедленно заберите банку и отнесите ее…

– У вас глаза, как у зверя! – вскрикнула она. – Что стряслось?

Но я уже выходила за дверь, и она последовала за мной. Шагнув на улицу, я не почувствовала ни холода на коже, ни того, как туго башмаки обхватывают мои распухшие лодыжки. Впереди снялась с места стайка птиц – даже они меня боялись.

В какой-то момент леди Кларенс пошла своей дорогой – я надеялась, что за банкой. Я продолжала свой путь, промчалась по Ладгейт-стрит, надо мной вырос собор. Дом Эмвелов был уже очень близко, всего в паре кварталов.

Приближаясь к повороту на Уорик-лейн, я увидела маленькую закутанную фигурку на скамье возле кладбища. Меня что, обманывают глаза? Сердце у меня зашлось, когда я заметила, как легко, играючи эта загадочная фигурка переворачивает страницы книги, лежавшей у нее на коленях. Я была недалеко от дома Эмвеллов; вполне имелась возможность в любой момент встретить Элайзу.

Надежды мои вскоре оправдались: это, без сомнения, была она. Часа не прошло, как я страшилась, что девочка может терзаться страхом и унынием, но, казалось, это вовсе не так. Чем ближе я подходила, тем яснее видела, что у читающей девочки на лице улыбка, свежая и ясная, как цветок.

– Элайза! – крикнула я, когда нас разделяло лишь несколько шагов.

Она обернулась ко мне. Ее улыбка погасла, она прижала книгу к груди – это была не та книга, что ей дала я. Эта была меньше, и обложка у нее была светлее.

– Элайза, послушай меня, это очень срочно.

Я потянулась к ней, неуверенно ее обняла, но она осталась в моих объятиях неподвижна. В ней было что-то странное; она не была рада меня видеть. Утром я хотела стать ее далеким воспоминанием, но сейчас меня все это обижало. А что насчет ее только что погасшей улыбки? Что с ней произошло за это время, что она пребывала в таком блаженном состоянии?

– Ты должна вернуться со мной в лавку, дитя, потому что мне нужно кое-что тебе показать, – вообще-то, мне нужно было, чтобы она мне показала, из какого точно шкафа взяла банку.

Взгляд у нее был пустой, нечитаемый, но слова – нет.

– Вы меня прогнали. Не помните?

– Я помню, но еще я помню, что сказала тебе, как боюсь, что должно случиться нечто ужасное, и оно случилось. Я хочу тебе обо всем рассказать, но… – я взглянула на шедшего мимо мужчину и понизила голос, – не могу сделать этого здесь. Идем со мной, сейчас же, мне нужна твоя помощь.

Она еще крепче прижала к груди книгу.

– Да, хорошо, – пробормотала она, глядя на темные тучи, собиравшиеся над головой.

Мы пошли обратно в лавку, Элайза молча шагала рядом со мной, и я чувствовала, что она не только растерялась из-за того, как я ее увела, но и раздражена, что я отвлекла ее от того, чем она была занята минуту назад. Мы приближались к лавке, и я надеялась найти там леди Кларенс, возвратившуюся с проклятой банкой в руках – и если мы застанем ее, то вопросы к Элайзе будут не нужны. Но я ведь не могла снова отправить ее прочь так скоро?

Это не имело значения, потому что в лавке было пусто, и леди Кларенс еще не вернулась. Я присела к столу, делая вид, что спокойна, и не стала терять время попусту.

– Ты помнишь, как пересыпала порошок леди Кларенс в банку?

– Да, мэм, – быстро ответила Элайза, аккуратно сложив руки на коленях, словно мы были чужими людьми. – Как вы и сказали, я взяла в шкафу банку подходящего размера.

– Покажи, – сказала я, и мой голос дрогнул.

Шаг, другой, третий – я последовала за Элайзой в другой конец комнаты, а она опустилась на колени, открыла нижнюю дверцу и засунулась внутрь всем своим маленьким тельцем. Она потянулась в самую глубину шкафа, и я схватилась за живот, опасаясь, что меня сейчас вырвет.

– Вот там, – сказала она искаженным от эха в пустом деревянном шкафу голосом. – Там, по-моему, была еще одна такая же…

Я закрыла глаза, во мне в конце концов поднялся ужас, охвативший мое горло и язык. Потому что шкаф, в который по пояс залезла Элайза, была полон вещей моей матери, в том числе и сокровищ, с которыми я не могла расстаться, старых лекарств, которые мне были не нужны, и, да, ужасное, заставляющее вздрогнуть, да, нескольких старых банок, на которых, я точно знала, был выгравирован адрес ее когда-то респектабельной аптечной лавки.

Адрес этой самой лавки, которая уже давно не была респектабельной.

Хрупкое тело Элайзы выскользнуло из шкафа, в руках у нее была кремовая банка – дюйма четыре в высоту, одна из пары, с выгравированным вручную «3, Медвежий переулок» на обороте. Элайзе не нужно было ничего говорить, я знала, что такая же банка стоит в погребе величественного дома леди Кларенс. В горле поднялся знакомый кислый комок, и я оперлась о шкаф, чтобы устоять на ногах.

– Вот такая, – сказала Элайза, почти шепотом, опустив глаза. – Та, куда я насыпала порошок, была точно такая же. – Она медленно, отважно подняла на меня глаза. – Я что-то сделала не так, Нелла?

Хотя у меня и чесались руки ее удавить, откуда девочке было знать? Случилась чудовищная ошибка – в комнате было полно полок, и разве не сама я была виновата, что попросила ее найти сосуд? Разве не сама я была виновата, что привела девочку в лавку с ядами? Поэтому я подавила в себе желание дать ей пощечину и вместо этого обняла ее.

– Ты не прочла, что было на банке, дитя? Ты не видела, что на ней слова?

Она заплакала, задыхаясь и давясь слезами.

– Они не были похожи на слова, – икая, произнесла она. – Видите, просто несколько случайных царапин. Я даже толком не могу прочесть, что здесь написано.

И она была права, оттиск был старым, едва различимым, но тем не менее все это оставалось ее чудовищным просчетом.

– Но ты же отличишь слова от картинки? – спросила я.

Она тихонько кивнула.

– О, я так виновата, Нелла! Что тут написано? – Она прищурилась, пытаясь прочесть слова на банке. Я медленно обвела выцветшие очертания слов, провела пальцем по плоским завиткам «3» и буквы «М».

– Три М… – Она замолчала, задумавшись. – Три Малый переулок.

Поставила банку и упала мне в объятия.

– Сможете ли вы меня простить, Нелла? – Ее плечи ходили ходуном, она безудержно рыдала, роняя слезы на пол. – Если вас арестуют, я буду виновата! – выдавила она, задыхаясь.

– Тише, – прошептала я. – Тише.

И, качая ее взад-вперед, взад-вперед, вспомнила малышку Беатрис. Я закрыла глаза, положила подбородок на макушку Элайзы и подумала о том, как моя мать делала то же самое, когда всерьез заболела; как она утешала меня, когда я уверилась, что ее конец близок. Я так плакала, уткнувшись лицом ей в шею.

– Меня не арестуют, – прошептала я Элайзе, хотя сама до конца в это не верила.

Лорд Кларенс был мертв, и орудие – с моим адресом на нем – все еще находилось в погребе.

Тук-тук-тук не стихло, и демон у меня в черепе не успокоился. Я продолжала баюкать Элайзу, унимая ее слезы, вспоминая ложь, которую говорила мне мать о своей болезни, о том, насколько она тяжела. Она клялась, что проживет еще много лет.

И все же она умерла, прошло лишь шесть дней. А я всю жизнь боролась с внезапностью этого горя, с его незавершенностью. Почему мать не сказала мне правду, не потратила последние дни на то, чтобы приготовить меня к жизни в одиночестве?

Слезы Элайзы начали высыхать. Она икнула, еще раз, потом ее дыхание замедлилось, а я все качала ее взад и вперед.

– Все будет хорошо, – шептала я так тихо, что сама почти себя не слышала. – Все будет хорошо.

Через два десятилетия после смерти матери я вдруг успокаиваю ребенка точно так же, как мать успокаивала меня. Но что из этого выйдет? Для чего мы так далеко заходим, чтобы защитить хрупкие детские умы? Мы лишь отнимаем у них правду – и возможность потерять к ней чувствительность до того, как она явится, громко стуча в дверь.

21. Кэролайн. Наши дни, среда

В тупике Малого переулка, в полуподвале старого здания распахнулась тайная дверь, открывая тесное пространство за стеной из осыпавшихся полок. Я подняла телефон и посветила вокруг, ухватившись за стену, потому что вдруг потеряла равновесие. В комнате-за-комнатой было так темно, за всю жизнь я не видела места темнее.

Одинокий луч высветил то, что было вокруг меня: несколько рядов полок, просевших под весом молочных, матовых стеклянных банок; накренившийся деревянный стол с подломившейся ножкой посреди комнаты; а сразу справа от меня была стойка с металлическими весами и чем-то вроде коробок или книг, лежавших на ее рабочей поверхности. Комната очень походила на старинную аптеку – как раз в таком месте у аптекаря могла быть лавка.

Мой телефон пискнул. Я нахмурилась и взглянула на экран. Черт. Оставалось 14 процентов батареи. Меня трясло, я была в ужасе и возбуждении, я не могла думать ясно, но провалиться мне на этом месте, если я останусь без света, чтобы найти обратную дорогу.

Я решила действовать быстро.

Дрожащими руками я выключила фонарик, открыла камеру, включила вспышку и принялась фотографировать. Это был единственный логичный шаг, который пришел мне в голову, учитывая, что я только что отыскала кое-что, достойное стать сюжетом для международных новостей. «Американская туристка раскрывает 200-летнее загадочное убийство в Лондоне, – должно было значиться в заголовке, – потом возвращается домой, чтобы пойти на семейную терапию и начать новую карьеру». Я потрясла головой – если и было время сохранять рациональность, то именно сейчас. К тому же я ничего пока не раскрыла.

Я нащелкала столько фотографий, сколько смогла, каждый раз комната оживала в свете яркой белой вспышки. Пока я делала первые снимки, вспышка на долю секунды давала рассмотреть комнату: мне показалось, в углу был очаг, а под столом лежала на боку простая кружка. Но после первых нескольких снимков у меня перед глазами поплыли белые точки от вспышки; я потеряла ориентацию и вскоре уже едва могла стоять прямо.

Девять процентов. Поклявшись, что уйду, когда останется три, я подумала, как лучше всего использовать оставшийся заряд батареи. Я взглянула направо, сделала снимок стойки – вспышка помогла мне удостовериться, что там лежали книги, а не коробки, – а потом открыла самую большую книгу, которая лежала на рабочей поверхности. Казалось, какие-то слова в ней написаны от руки, но я не могла сказать точно. В кромешной темноте я раскрыла книгу в десятке случайных мест, сделав фотографии. Я могла бы делать это с завязанными глазами, потому что понятия не имела, что снимаю. Это вообще английский?

Страницы в книге были из тонкого, мягкого, как тряпочка, пергамента, я обращалась с ними как могла бережно и выругалась, когда оторвался уголок страницы. Я перелистала книгу в конец, сделала еще несколько фотографий, потом закрыла ее, оттолкнула и схватила другую. Открыла ее, нажала затвор камеры и – черт. Три процента.

Я застонала, с ума сходя от невероятного открытия и от того, как мало у меня времени, чтобы его изучить. Но, учитывая, как быстро фонарик разряжал камеру, у меня оставалось шестьдесят секунд, чтобы выйти, а то и меньше. Я снова включила фонарик, пятясь, вышла из комнаты и кое-как закрыла тайную дверь. Потом по своим следам вернулась, быстро пересекла первую комнату и вышла в коридор. Впереди, через третью и последнюю дверь, лился смутный лунный свет.

Как я и ожидала, телефон умер через пару секунд после того, как я вышла. Меня все еще скрывал колючий куст, и я сделала все возможное, чтобы вслепую вернуть наружную дверь в прежнее положение, но была уверена, что у меня ничего не вышло. Я руками сгребла землю и листья, набросала их к основанию двери, чтобы создать впечатление, что ее не трогали. Потом пробилась сквозь кустарник и обернулась взглянуть на свою работу; конечно же, дверь выглядела вовсе не так плотно закрытой, как когда я ее обнаружила, но по-прежнему не слишком бросалась в глаза. Оставалось надеяться, что никто не станет так пристально изучать этот район, как я.

Я добежала до закрытых ворот и влезла на один из столбов, хотя и не без усилий и одышки. Перекинув ноги через столб, я спрыгнула на другую сторону, вытерла руки о штаны и посмотрела на окна наверху. По-прежнему никакого движения; насколько я могла сказать, никто не знал, что я тут была и тем более что я делала.

Неудивительно, что женщина-аптекарь так и осталась загадкой: ее дверь была спрятана за стеной из полок, и только прошедшие два столетия, за которые дерево состарилось, позволили мне ее отыскать. Два столетия и немного беспечности вкупе с нарушением закона. Но если у меня и были сомнения в том, что она существовала, теперь их не осталось.

Я вышла из Медвежьего переулка, сознавая, что только что впервые в жизни совершила преступление. Под ногтями у меня была грязь, в телефоне – полно фотографий, подтверждающих мою вину. Но я не чувствовала себя виноватой. Вместо этого мне настолько не терпелось поставить телефон на зарядку и просмотреть фотографии, что я едва удержалась, чтобы не побежать в гостиницу бегом.

Но Джеймс. Когда я тихонько прокралась в номер в надежде его не разбудить, сердце у меня упало. Он не спал, лежал на диване с книжкой.

Мы не стали разговаривать, я забралась в постель и воткнула телефон в розетку. Я зевнула – адреналин растаял, оставив после себя болезненную усталость, – украдкой посмотрела на Джеймса. Казалось, он поглощен своей книгой и так же бодр, как накануне вечером была я.

Проклятие джетлага.

Я удрученно отвернулась от него. Фотографиям придется подождать до завтра.

Я проснулась от шума воды в душе и тонкого луча дневного света, пробившегося сквозь шторы и упавшего мне на лицо. Дверь в ванную была приоткрыта, из нее шел пар, на диване лежало свернутое одеяло, Джеймс аккуратно устроил его рядом с запасной подушкой.

Я взяла телефон – полностью заряжен – и подавила порыв немедленно занырнуть в фотографии. Вместо этого я уткнулась лицом в подушку, стараясь не обращать внимания на полный мочевой пузырь и считая минуты до тех пор, пока Джеймс не уйдет из гостиницы, чтобы я могла спокойно начать день.

Наконец, он вышел из ванной в одном только бежевом полотенце вокруг талии. Это было так нормально, видеть мужа полуголым, и все-таки что-то во мне напряглось. Я не была готова к «нормальному», ни сейчас, ни в ближайшем будущем. Я отвернулась.

– Припозднилась ты вчера с ужином, – произнес Джеймс с другого конца комнаты. – Что-то вкусное?

Я покачала головой:

– Просто взяла сэндвич, прошлась.

Эта маленькая невинная ложь была не в моем духе, но я не собиралась рассказывать ему – или кому-то еще, – чем я на самом деле занималась вчера вечером. К тому же он несколько месяцев врал мне о куда более важном.

Джеймс хрипло кашлянул у меня за спиной. Подошел к дивану, нагнулся и поднял с пола коробку бумажных платков. Я раньше ее не видела, так что, наверное, она всю ночь стояла рядом с ним.

– Чувствую себя не ахти, – сказал он, прижимая платок ко рту и снова кашляя. – И горло болит. Наверное, сухой воздух в самолете.

Он открыл чемодан, вытащил футболку и джинсы, потом бросил полотенце на пол и стал одеваться.

Чтобы не смотреть на его голое тело, я уставилась на вазу с цветами на столике возле двери. Некоторые цветы уже начали вянуть. Руки мои лежали поверх покрывала, я увидела вчерашнюю грязь под ногтями и сунула их под одеяло.

– Какие у тебя на сегодня планы? – Про себя я молилась, чтобы он сходил осмотреть город, или в музей, или просто… ушел. Я ничего так не хотела, как остаться здесь одна с телефоном, со знаком «Не беспокоить» на ручке двери.

– Лондонский Тауэр, – сказал он, застегивая ремень.

Лондонский Тауэр. Древний замок был одной из достопримечательностей, которая меня больше всего занимала – там хранились драгоценности Короны! – но теперь он казался всего лишь музеем для детей по сравнению с тем, что я вчера отыскала в глубине Медвежьего переулка.

Джеймс снова закашлялся, похлопал себя ладонью по груди.

– У тебя случайно нет ничего от простуды? – спросил он.

В ванной лежал мой несессер, в котором была косметика, зубная нить, дезодорант и эфирные масла. Я знала, что у меня есть пара таблеток обезболивающего, но не думала, что стоит занимать место, таща с собой все возможные лекарства от всех болезней.

– Прости, – сказала я. – Есть эвкалиптовое масло. – Оно уже давно стало моим главным средством от подступающей простуды; эвкалипт входит в бальзам «Викс» для растирания и чудесно справляется с заложенностью и кашлем. – В белой сумке на столике, – сказала я, указывая в сторону ванной.

Он вышел с гримасой на лице.

– Сильная штука.

Я кивнула; даже на расстоянии нескольких шагов я чувствовала острый медицинский запах масла.

Раз уж Джеймс был одет и, казалось, готов уйти, я изо всех сил старалась избежать продолжения разговора.

– Я попробую прилечь еще ненадолго, – сказала я, барахтаясь в одеяле. – Приятного тебе осмотра достопримечательностей.

Он медленно, грустно кивнул и замялся, будто хотел что-то сказать. Но не сказал и, взяв бумажник и телефон, вышел из номера.

Едва щелкнул замок, я метнулась за телефоном.

Набрала пароль и залезла в фотографии. Вот они, где-то штук двадцать. Я открыла первые две; то были снимки комнаты – стол, очаг, – но, к моему разочарованию, они оказались нерезкими. Я выругалась, испугавшись, что вся серия может оказаться такой. Но, дойдя до крупных планов книжных страниц, выдохнула с облегчением; эти получились четкими. В комнате висела пыль, и я предположила, что вспышка не могла пробиться сквозь мельчайшие частицы, чтобы сфокусироваться на чем-то, кроме первого плана.

Услышав шум под дверью номера, я рывком села. Выключила телефон и подбежала к глазку как раз вовремя, чтобы увидеть служащего отеля с папкой-планшетом, шедшего мимо. Он направлялся не ко мне в номер, но я вспомнила, что надо повесить табличку «Не беспокоить».

Вернувшись на кровать, я снова открыла фотографии и изучила первый снимок книги. Затаила дыхание, двумя пальцами раздвинула картинку на весь экран. И, не веря себе, уставилась на то, что мне открылось.

Книга была на самом деле заполнена от руки, с крупными кляксами и размазанными чернилами. Текст шел аккуратными рядами, все записи выглядели одинаково, в них, похоже, упоминались имена и даты. Так что это, какой-то журнал регистрации? Я открыла следующую фотографию. Она была примерно такой же, хотя чернила казались темнее, гуще, словно эту страницу заполнял другой человек. Я перелистала дальше, еще дальше, и с каждым движением у меня все сильнее начинали трястись руки. Я не могла точно сказать, что это за книга, но была уверена, что ее историческая ценность неизмерима.

Снимки книги оказались по большей части резкими, хотя края у некоторых пересветило, так что поля вышли белыми и нечитаемыми. И все же, несмотря на резкость фотографий, я столкнулась с еще одним с ума сводящим расстройством: я очень многое не понимала в тексте. Он был не только написан скорописью, но наклон почерка шел под таким углом – и написано все было в такой спешке, – что выглядело это все равно что на чужом языке. На одной фотографии я смогла разобрать только часть одной из верхних строк:

«Гарр т Чэдв к. Марл бон. Оп ум, приг. пастилки. 17 августа 1789 года. По зак мс Ч вик, жены».

Пока мой мозг трудился, пытаясь заполнить пробелы и внести какой-то смысл в текст, мне показалось, что я играю в одну из игр, где надо вставлять пропущенные буквы. Но через несколько минут я поняла, что буквы «в», «с» и «д» – поначалу их почти невозможно было различить – начертаны особым образом, и мозг начал их распознавать, так что получаться со следующими страницами у меня стало лучше:

«Мистер Фрер. С туорк. Лис ья табака, приг. масло. 3 мая 1790 года. По зак мс Ам ер, подруги мс М нсфилд».

«Мс. Б. Белл. Лист мал ны толченый пластырь. 12 мая 1790 года».

«Чарли Тернер. Мэй ер, NV настойка. 6 июня 1790 года. По зак мс Эппл, кухарки».

Я оперлась подбородком на руку, снова перечитала записи, и во мне зашевелилось беспокойство. Листья малины? Табак? В них не было ничего опасного, хотя я как-то слышала, что никотин в больших количествах токсичен. Возможно, именно количество неядовитого оказывалось смертельным? А что до некоторых других названий в книге – вроде настойки NV, – я понятия не имела, что они значат.

Я попыталась разобраться и с тем, как были организованы записи. Каждая начиналась с имени, потом шел ингредиент – опасный или нет, – а за ним дата. В некоторых записях было второе имя, в конце, с указанием «по зак». Я предположила, что это означало, что первое имя принадлежало тому, кому предназначалось вещество, а второе – тому, кто его купил. Так, например, Чарли Тернер должен был принять «настойку NV» – что бы это ни было, – а купила ее, видимо, мисс Эппл.

Я взяла ручку и блокнот с тумбочки и записала несколько пунктов, чтобы потом прояснить их для себя:

«Количество неядовитого вещества, необходимое, чтобы убить

Опиум – пастилки?

Табак – масло?

Настойка NV – что такое NV?»

Следующие пятнадцать минут я провела со скрещенными ногами на кровати, яростно записывая вопросы и слова, отчасти знакомые, отчасти нет. Паслен. Это ведь растение? Дурман. В жизни не слышала. Аконит. Понятия не имею. Драхма, пилюля, спуск, тис, эликс. Все это я выписала.

Я открыла следующую фотографию и ахнула, когда мой взгляд упал на слово, которое, я точно знала, означало нечто смертельное: мышьяк. Я выписала его в блокнот, поставив рядом звездочку. Увеличила фотографию, надеясь разобрать остальные слова в строке, но тут снова услышала шум за дверью.

Я замерла. Похоже было, что кто-то только что остановился перед дверью номера. Я тихонько выругалась в его адрес, кем бы он ни был. Они что, не видят табличку «Не беспокоить»? Но потом я услышала, как в замке прокатали карточку. Что, Джеймс уже вернулся? Я сунула телефон под подушку.

Через мгновение вошел Джеймс – и я сразу поняла, что что-то очень, очень нехорошо. Он был весь бледный и потный, со лба у него капало, а руки страшно тряслись.

Я инстинктивно вскочила с постели и подбежала к нему.

– О господи, – сказала я, подойдя к нему. Я чувствовала запах его пота и еще чего-то, сладковато-кислого. – Что случилось?

– Все нормально, – ответил он, устремляясь в ванную. Склонился над раковиной, глубоко дыша. – Наверное, вчерашняя итальянская еда.

Он посмотрел в зеркало над раковиной и встретился со мной глазами, хотя я стояла у него за спиной.

– Я в полной заднице, Кэролайн. Сперва ты, теперь это. Меня стошнило на улице, на тротуар, – сказал он. – Наверное, надо, чтобы все вышло. Ничего, если я… – Он замолчал, сглотнул. – Ничего, если я побуду один в номере, пока оно полностью не выйдет?

Я не колебалась ни секунды.

– Конечно, да. – Я много лет знала, что Джек ненавидит, когда его тошнит при посторонних. И, честно говоря, мне тоже не помешало бы уединиться. – Ты уверен, что с тобой все в порядке? Тебе нужен сок или еще что-нибудь?

Он покачал головой, закрывая дверь в ванную.

– Все будет хорошо, правда. Просто дай мне время.

Я кивнула, обулась, взяла сумку и сунула в нее блокнот. Рядом с дверью ванной я поставила бутылку воды и крикнула Джеймсу, что скоро вернусь его проведать.

В квартале от гостиницы, насколько я помнила, было кафе, так что я направилась туда, собираясь закончить с фотографиями. Но едва я вышла, у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомый, и, подумав, что это Джеймс может звонить из гостиницы, я тут же ответила:

– Алло?

– Кэролайн, это Гейнор!

– О боже, здравствуйте, Гейнор! – Я остановилась посреди тротуара, и шедший мимо мужчина бросил на меня раздраженный взгляд.

– Простите, что звоню так рано, но только что пришли рукописи, о которых я вам вчера писала. Вы сможете со мной встретиться в библиотеке, поскорее? Технически у меня сегодня не рабочий день, но я зашла пару минут назад, проверить документы. Вы не поверите, что тут.

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить, что она вчера говорила про документы. За последние двадцать четыре часа столько всего произошло, и ее сообщение, видимо, задвинулось куда-то вглубь моего мозга, учитывая, какие вчера вечером у меня были приключения – а теперь и болезнь Джеймса.

– Простите, Гейнор, я сейчас не могу прийти, мне нужно оставаться в этом районе, если вдруг… – Я замолчала. Несмотря на то что мы долго сидели вместе над исследованием, я пока еще не настолько хорошо знала Гейнор, чтобы рассказать ей о своем неверном муже, которого сейчас рвало у меня в гостиничном номере. Я ведь даже не сказала ей, что у меня есть муж, – мы совсем не говорили о личной жизни. – Я просто не смогу прямо сейчас приехать. Но я собираюсь выпить кофе, может быть, захотите присоединиться? Вы сможете принести с собой документы?

Я услышала, как она рассмеялась на том конце линии.

– Вынести их из здания – отличный способ лишиться работы, но я могу сделать копии. К тому же кофе мне не повредит.

Мы договорились встретиться через полчаса в кафе возле моей гостиницы, и я коротала время за столиком в углу, поедая малиновый круассан и усердно изучая фотографии аптекарского журнала.

Когда Гейнор вошла в стеклянную дверь кафе, я погасила телефон и, закрыв блокнот, убрала его в сумку. Надо держать себя в руках, напомнила я себе; нельзя дать понять, что я знаю об аптекаре больше, чем вчера в библиотеке. Я едва знала Гейнор, а если я поделюсь этой информацией, станет ясно, что я не только нарушила закон, но и вторглась на вероятный объект культурного наследия. Возможно, Гейнор как сотрудник Британской библиотеки должна будет на меня донести.

Я дожевала свой круассан, обдумывая всю иронию произошедшего: в Лондон я приехала из-за того, что меня ранили чужие тайны, а теперь мне самой было что скрывать.

Гейнор скользнула на стул рядом со мной и в волнении склонилась вперед.

– Это… это невероятно, – начала она, вынимая большую папку из сумки. Она вытащила из нее два листа бумаги, черно-белые копии чего-то, очень похожего на старую газетную статью, разделенную на несколько колонок с заголовком наверху. – Между бюллетенями всего пара дней разницы. – Она указала на верхнюю часть страницы. – Первый от 10 февраля 1791 года, второй от 12 февраля.

Она положила более ранний бюллетень, от 10 февраля, сверху, и откинулась на спинку стула, глядя на меня.

Я внимательно взглянула на бюллетень и ахнула.

– Помните, вчера, – пояснила Гейнор, – я вам написала, что в одном из документов есть изображение? Вот это изображение.

Она ткнула в центр распечатки, хотя это было совершенно излишне; я во все глаза смотрела на страницу. На ней был рисунок животного, такой простой, что походил на нечто, накарябанное малышом на песке, но у меня не было ни малейшего сомнения, что я видела этот рисунок раньше.

Это был медведь – точно такой же, как крошечный медведь, выгравированный на голубом флаконе, который я извлекла из грязи на берегу Темзы.

22. Элайза. 10 февраля 1791 года

Было восемь вечера, и, хотя Нелла работала не покладая рук последние несколько часов, помочь она мне не позволяла. Вместо этого она напрягалась, запихивая пробки как можно глубже в бутылки, составляя пустые коробки так тесно, как только могла, и изо всех сил оттирая свои котелки. Она так прибирала и расставляла все по местам, будто собиралась уехать – не навсегда, но надолго, – и все из-за моей ошибки по неосмотрительности.

Из всех ошибок, больших и малых, что я успела совершить за двенадцать лет жизни, то, что я достала банку из нижнего ящика, было, по-моему, хуже всего. Как я могла не заметить адрес, выгравированный на банке? Я никогда прежде так все не портила, ни разу в жизни.

О, как бы я хотела повернуть время вспять. Подумать только, когда-то Нелле просто не было от меня пользы. Сейчас это казалось сном; своей ошибкой я, возможно, погубила ее и всех нас, перечисленных на страницах ее книги. Я снова подумала о множестве имен, которые обводила в журнале пару дней назад. Я освежала чернила, чтобы сохранить и защитить имена женщин, дать им место в истории, как и объяснила Нелла. Теперь я боялась, что ничего не сохранила и не защитила. Вместо этого моя ошибка с сосудом могла вытащить на свет секреты бесчисленных женщин из книги. Могла их уничтожить.

Я думала, что можно сделать, чтобы исправить то, что я натворила, но ничего не придумала. Исправить все можно было, только повернув время вспять, но этого было страшно просить даже у чародейства.

И все же Нелла меня не прогнала. Она что, собиралась меня убить? Заставить ответить за мою ошибку? Комната, в которой мы сидели, не разговаривая друг с другом, полнилась ее отчаянием. Я стремилась вести себя как можно тише, чтобы не волновать ее еще больше, и съежилась от стыда возле злосчастного шкафа, сгорбилась над тремя предметами: книгой домашнего чародейства от Тома Пеппера, лежавшей у меня на коленях; Неллиной книгой чародейства для повитух, отложенной в сторонку; и почти догоревшей свечой. У меня не хватало духу попросить у Неллы новую свечу, вскоре мне придется отложить книги и – что? Уснуть, привалившись головой к каменной стене? Ждать, пока Нелла приведет в исполнение свое наказание?

Я подняла гаснущую свечу над страницей открытой передо мной книги. В тусклом свете печатные слова чародейской книги Тома Пеппера, казалось, танцевали и двигались по странице, и мне стоило огромных усилий сосредоточиться на строке. Это меня ужасно огорчало; если и был подходящий момент, чтобы положиться на чародейство, которое смогло вернуть дыхание мертворожденному младенцу Тому, то он настал сейчас. Мне нужно было найти заклинание, чтобы все исправить, и найти поскорее. Днем я искала зелье, чтобы избавиться от духа мертвеца, а теперь хотела сбросить груз, который неразумно взвалила на Неллу, на себя и многих других; угрозу ареста, приговора и, возможно, даже казни.

Водя пальцем по строчкам, я продолжала листать список заклинаний в книге Тома.

Масло Прозрачности, для игральных карт визави.

Шипучка для продления весеннего урожая.

Настойка для отвращения неудачи.

Под грохот молотка Неллы, заколачивавшей деревянный ящик, глаза мои раскрылись. Настойка для отвращения неудачи. Что ж, в последние дни удача мне уж точно не улыбалась. Рука у меня задрожала, и пламя свечи вместе с ней, пока я читала заклинание, о котором говорилось, что оно сильнее «любого оружия, двора и Короля». Я изучила необходимые составляющие – среди прочих: змеиный яд, розовая вода, толченое перо и корень папоротника – и тяжело сглотнула; меня лихорадило. Вещи были диковинные, но у Неллы в лавке было полно диковинных вещей. И я уже знала, что две из них – розовая вода и корень папоротника – есть на полках.

Но что с остальными? Ходить по лавке незамеченной у меня бы не вышло. Как я могла собрать необходимые составляющие, тем более приготовить их, как было указано в книге? Мне нужно было открыть свои намерения Нелле, другого выхода не было…

В это мгновение послышался новый оглушительный шум. Секунду назад я думала, что это молоток Неллы, но увидела, что она его опустила. Поняв, что происходит, я едва не уронила свечу; кто-то стоял за дверью.

Нелла, стоявшая у очага, спокойно посмотрела на дверь. Она не выказывала страха, не выглядела встревоженной. Она что, хотела, чтобы это были власти? Возможно, если все кончится, это станет желанным облегчением. А я тем временем застыла в ужасе. Если Неллу пришел арестовать констебль, что станется со мной? Нелла откроет, что я сделала с мистером Эмвелом? Я никогда больше не увижу мать и свою госпожу, никогда не расскажу Тому Пепперу, какое заклинание хотела испробовать…

А что, если пришедший еще страшнее? Мысль о ввалившихся глазах мистера Эмвелла, о его молочном зыбком призраке охватила меня и сжала самое мое сердце. Возможно, он устал ждать и в конце концов явился за мной.

– Нелла, стой… – крикнула я.

Она не обратила на меня внимания. Без колебаний она подошла к двери и открыла ее. Я напряглась, отложив книгу Тома Пеппера, и подалась вперед, чтобы увидеть, что за дверью. В темноте виднелась одна-единственная фигура. Я с облегчением выдохнула, потому что констебль точно не пришел бы без напарника.

У пришельца, облаченного в свободную черную ткань, на лицо был надвинут капюшон. Башмаки его покрывала грязь – я тут же учуяла вонь, конскую мочу и изрытую землю, – и оттуда, где сидела я, гость казался всего лишь закутанной дрожащей тенью.

Из-под плаща протянулась пара рук в черных перчатках. Они держали банку – ту самую банку, которую я только вчера наполнила смертоносным порошком из жуков. На то, чтобы понять, что происходит, у меня ушло еще мгновение. Банка! Смертный приговор Нелле был отменен!

Пришелец откинул черную ткань с лица, и я ахнула, узнав леди Кларенс. О, никогда еще я не была так рада кого-то видеть.

Нелла оперлась рукой о стену, чтобы не упасть.

– Банка у вас, – сказала она едва слышно. – Ох, как я боялась, что все выйдет иначе…

Она склонилась вперед, прижав руку к груди, и я испугалась, что сейчас она упадет на колени. Я тут же встала и подошла к ней.

– Я пришла, как только смогла, – сказала леди Кларенс. Вдоль шеи болталась выбившаяся шпилька, готовая в любой момент упасть. – Вы должны понять, какая в доме суматоха. Я никогда не видела столько народа в одном месте. Мы как будто даем еще один прием, только на этот раз более мрачный. И они все время задают мне вопросы! Стряпчие, эти хуже всех. Моя горничная не выдержала суеты – она от меня ушла. Сегодня утром, до рассвета, ушла, не сказав ни слова. Только кучеру сказала, что уволилась и собирается уехать из города. Наверное, нельзя ее винить, учитывая последние события. Она сыграла в них свою роль, подсыпав порошок в бокал мисс Беркуэлл. Хотя мне ее уход и причинил большие неудобства.

– Боже, – сказала Нелла, но в ее голосе я слышала безразличие. Ей было все равно, что там с горничной леди Кларенс и есть ли она вообще. Она взяла банку, повернула ее и облегченно выдохнула. – Да, это она. Та самая. О, вы спасли меня от гибели, леди Кларенс…

– Да-да, я же сказала вам, что избавлюсь от нее, и обязалась вернуть ее вам, но то, какой вы были днем, меня напугало. Теперь, полагаю, все хорошо, и не вижу причин оставаться тут ни секунды дольше, поскольку уже поздно, а у меня так и не было времени толком поплакать.

Нелла предложила ей выпить перед уходом чаю, но леди Кларенс отказалась.

– Еще кое-что, – сказала она, бросив на меня быстрый взгляд, а потом осмотрев крошечную комнатку, лишенную роскоши, к которой она, должно быть, привыкла. – Я не вполне уверена, что за договор у вас с девочкой, но, если вы готовы это обдумать, прошу, не забывайте, что я теперь ищу новую горничную. – Она указала на меня, словно я была мебелью. – Она моложе, чем мне хотелось бы, но в разумных пределах, и достаточно исполнительна, из тех, что не станут болтать, так ведь? Я бы хотела нанять горничную до конца недели. Прошу, дайте мне знать как можно быстрее. Я уже говорила, живу я на Картер-лейн.

Нелла ответила, запинаясь:

– С-спасибо, что дали знать. Мы с Элайзой это обсудим. Подобная перемена может быть во благо.

Леди Кларенс кивнула и вышла, оставив нас с Неллой наедине.

Нелла поставила банку и рухнула на стул, поскольку необходимости прибираться и укладываться больше не было. Я взглянула на чародейскую книгу Тома Пеппера, по-прежнему лежавшую на полу; свеча возле нее наконец погасла.

– Что ж, – начала Нелла, – прямо сейчас нам ничто не угрожает. В связи с этим счастливым обстоятельством можешь остаться ночевать. Утром, полагаю, тебе стоит обдумать предложение леди Кларенс. Для тебя это может оказаться хорошим местом, если ты по-прежнему страшишься дома Эмвеллов.

Дом Эмвеллов. Эти слова напомнили мне, что не все мои проклятия исчезли с возвращением банки. Моя ошибка, поставившая Неллу под удар, возможно, и была исправлена, но это означало, что я вновь оказалась там же, где была сегодня днем. Я не желала места у леди Кларенс; я ей не доверяла, и держалась она холодно. Я желала лишь вернуться в услужение к своей госпоже. А это значило, что мне нужно вернуться в дом Эмвеллов, так что важность Настойки для отвращения неудачи никуда не делась. Из сотен заклинаний, которые я прочла в книге, только это, единственное, если приложить воображение, казалось, могло изгнать задержавшийся дух мистера Эмвелла.

Я была благодарна за то, что мне есть где преклонить голову, и сердце мое теперь билось с надеждой в ожидании по поводу настойки. Но если я собиралась испробовать заклинание, нужно было или рассказать Нелле о своих планах, надеясь, что она позволит мне воспользоваться своими флаконами, или придумать, как собрать все необходимое без ее ведома – как очень давно сделал Фредерик.

Но даже если я выбрала бы первое, момент был неподходящий; мы обе устали, у Неллы даже покраснели глаза. Сейчас нам обеим нужно было несколько часов поспать.

Скоро наступит утро, и тогда я найду способ попробовать себя в том, что называется чародейством. Я сунула книгу под голову вместо подушки. И, заснув, не могла не провалиться в сон о мальчике, который мне ее дал.

23. Нелла. 11 февраля 1791 года

Если яды, которые я продавала, и смерти, которые они причиняли, в самом деле заставляли меня гнить изнутри, то я была уверена, что смерть лорда Кларенса ускорила распад. Возможно ли было, что последствия сказывались на мне сильнее, если жертва была знаменита?

То, что леди Кларенс вернула чертову банку, было не так важно, это устранило угрозу виселицы, но медленная гниль внутри меня никуда не делась. Густые кровянистые сгустки в глотке мучили меня весь прошедший день, и как бы мне ни хотелось винить в этом ночи в поле с жуками, я страшилась худшего: то, что терзало мои кости и череп, пробралось ко мне в легкие.

О, как я проклинала день, когда леди Кларенс бросила свое надушенное розой письмо в бочонок с ячменем! И как сводило с ума то, что ни одно из моих снадобий не могло помочь. Я не знала названия болезни, тем более средства от нее.

Я больше не могла сидеть в лавке ни минуты, превращаясь в камень, к тому же мне было нужно топленое сало. И хотя я не решилась отослать Элайзу сразу после ухода леди Кларенс, на следующее утро выбора у меня не было. Собираясь на рынок, я твердо сказала Элайзе, что ей пора идти.

Она спросила, сколько меня не будет.

– Не больше часа, – ответила я, и она стала упрашивать позволить ей поспать еще полчаса, жалуясь, что у нее от вчерашних волнений разболелась голова. Я и сама мучилась от головной боли, поэтому дала ей масло травы черноголовки, втереть в виски, и сказала, что она может еще пару минут дать отдых глазам. Мы попрощались, и она заверила меня, что уйдет к моему возвращению.

Я собрала остатки сил и направилась на Флит-стрит. Шла я, склонив голову, боясь, что кто-нибудь посмотрит мне в глаза и разгадает тайны, которые я храню внутри, что каждое убийство станет прозрачным, как хрустальный бокал, из которого лорд Кларенс выпил свою смерть. Но никто не обращал на меня внимания. На улице разносчица предлагала лимонные конфеты, а художник набрасывал веселые карикатуры. Солнце выглянуло из-за туч, его тепло обернулось вокруг моей усталой больной шеи, плыл уютный, беззаботный гул разговоров. Никто, казалось, мною не интересовался; никто меня даже не замечал. И потому я не могла не подумать, что день-то хорош, по крайней мере, лучше того, что был накануне.

Проходя мимо продавца газет, я столкнулась с маленьким мальчиком и его матерью. Она только что купила газету и теперь пыталась заново надеть на сына пальто, а он бегал вокруг нее кругами, превращая все в игру. Я шла, опустив голову, и толком не видела эту суматоху, а тем более не могла ее избежать, и шагнула прямо наперерез мальчику.

– Ох! – воскликнула я.

Моя сумка для покупок качнулась вперед и хорошенько стукнула мальчика по голове. Мать, стоявшая позади него, подняла газету и крепко шлепнула его по попе.

Под натиском двух женщин, одну из которых он впервые видел, мальчик сдался.

– Хорошо, мама, – сказал он, выставляя руки, как бесперый еще птенец, в ожидании пальто.

Мать с торжествующим видом вручила газеты ближайшему, кто стоял рядом, – это оказалась я.

Вчерашняя вечерняя газета, озаглавленная «Бюллетень за четверг», раскрылась у меня в руках. Она была тонкой, не то что пачки «Кроникл» или «Пост», и я глянула на нее без интереса, собираясь вернуть газету женщине, как только у нее освободятся руки. Но в газете была вставка, поспешно напечатанное объявление, и мне на глаза попалось несколько слов ближе к нижнему краю страницы.

Слова, похожие на черных чернильных зверей, гласили: «Констебль разыскивает убийцу лорда Кларенса».

Я замерла, перечитала эти слова и прикрыла рот, чтобы меня не стошнило на чистую газету. Должно быть, нервы сыграли со мной дурную шутку. Леди Кларенс вернула банку, все было хорошо – конечно же, никого не заподозрили в убийстве. Наверное, я ошиблась. Я заставила себя оторвать взгляд от страницы и посмотреть на что-то другое – фиолетовую шляпку с лентами на голове у дамы на другой стороне улицы или слепящее отражение солнца в двустворчатом окне модистки позади нее, – а потом снова взглянула на страницу.

Слова не изменились.

– Мисс, – послышался негромкий голос, – мисс.

Я подняла глаза и увидела, что мать мальчика, снова ставшего послушным сыном, одетым в толстое пальто, ждет, чтобы я вернула ей газету.

– Д-да, – заикаясь, пробормотала я. – Да, пожалуйста.

Я протянула ей газету, задрожавшую при переходе из рук в руки. Она поблагодарила меня и пошла прочь, после чего я сразу же бросилась к мальчишке-газетчику.

– «Бюллетень за четверг», – спросила я, – остался?

– Есть парочка.

Он отдал мне один из двух оставшихся экземпляров.

Я бросила ему монетку, сунула газету в сумку и устремилась прочь, чтобы меня не выдал ужас на лице. Но по дороге к Ладгейт-хилл, переставляя ноги со всей возможной скоростью, я в конце концов начала опасаться худшего. Что, если прямо сейчас констебли уже у меня в лавке? Малышка Элайза там одна! Я присела между двумя мусорными ведрами сбоку от какого-то здания, открыла газету и прочла ее как можно быстрее. Она была отпечатана ночью; краска еще не высохла.

Поначалу статья показалась мне настолько невероятной, что я задумалась, не вручили ли мне реквизит для какой-то постановки, в которой я участвовала, ничего не подозревая. И, возможно, я бы поверила, что все это – представление, если бы детали так ладно не складывались в целое.

Горничная, как я узнала, внезапно оставила свой пост, как и сказала леди Кларенс, но, видимо, сложила два и два по поводу внезапной смерти лорда Кларенса, потому что пошла в полицию с восковым оттиском гравировки на банке моей матери. Выяснив это, я едва не закричала в голос: то, что банка надежно была заперта у меня в лавке, теперь не имело никакого значения, потому что горничная, черт бы ее побрал, сделала оттиск! Наверное, успела, прежде чем леди Кларенс забрала банку из подвала. Возможно, горничная побоялась сама взять банку, чтобы ее не уличили и не обвинили в воровстве.

Согласно статье, на восковом оттиске частично читались буквы – М лок – и одно изображение размером с ноготь, которое в полиции сочли медведем на четырех лапах. Горничная сообщила полиции, что ее хозяйка, леди Кларенс, велела ей высыпать содержимое банки в десертный ликер, который в итоге выпил лорд Кларенс. Горничная сочла, что это подсластитель, и лишь позже поняла, что это был яд.

Я стала читать дальше и схватилась рукой за горло. Полиция явилась в дом леди Кларенс вчера поздно вечером – наверное, вскоре после того, как она вернула банку, что объяснило бы свежую краску на поспешно напечатанной вкладке в газету, – но леди Кларенс яростно отрицала слова горничной, настаивая, что понятия не имеет ни о какой банке с ядом.

Перевернув страницу, я узнала, что делом первостепенной важности было сейчас установить «происхождение» яда, поскольку «продавец» (тут я тихонько вскрикнула) может разрешить противоречие между рассказами леди Кларенс и ее горничной. Констебль выражал надежду, что в обмен на разумное снисхождение продавец укажет на того, кто на самом деле купил яд, убивший лорда Кларенса.

Но насколько же все причудливо сложилось! Лорда Кларенса вовсе не должна была постичь внезапная неизбежная смерть. Мисс Беркуэлл должна была выпить шпанскую мушку и избежала этой участи, не пострадав, – ее и не подозревали в убийстве любовника, ее имя даже не упоминалось в статье. Я все это время переживала из-за того, что она может умереть, но бог свидетель, как все обернулось в ее пользу!

В конце статьи была грубая картинка: перерисованный от руки восковой оттиск, предоставленный горничной. Гравировка была едва видна и на самой банке, а этот рисунок, сделанный с рисунка, читался еще хуже. По крайней мере, на мгновение это меня успокоило.

Я отвела взгляд от страницы. Мои влажные горячие пальцы в нескольких местах смазали краску, подмышки и пах были мокры от пота. Я стояла в узком проулке между двумя мусорными ведрами, глубоко дыша, втягивая запах разложения.

На мой взгляд, вариантов было два: вернуться в лавку и задуть все свечи, чтобы, если полиция отыщет номер третий по Малому переулку, можно было положиться на последнее укрытие – ложную стену, – которое защитит меня и тайны, хранящиеся внутри. Но даже если она меня защитит, сколько я продержусь в неустанной хватке своей болезни. Я боялась, что всего несколько дней. И как же мне не хотелось умирать, заточенной в материнской лавке! Я уже довольно осквернила ее убийствами; неужели нужно было совсем погубить ее своим разлагающимся телом?

С другой стороны, шкаф, служивший стеной, меня, конечно же, мог и не защитить. Как бы безопасно я ни чувствовала себя за ним все эти годы, адрес моей лавки ни разу так явно не разглашали. Маскировка была небезупречной; полиция могла привести ищеек, и они-то точно учуют мой страх сквозь стену. Если полицейские сломают ее и арестуют меня, какое наследие мне останется защищать от тюрьмы? Следы присутствия моей матери и так были едва заметны; воспоминания о ней приходили легко, когда я хлопотала в лавке, но эта бесценная память не последует за мной в Ньюгейт.

Все это не означало, что я останусь одна; я полагала, что вскоре констебли приведут бесчисленное множество женщин, чьи имена упоминались в моем журнале. Женщины, которым я хотела помочь, которых стремилась утешить, окажутся рядом со мной за железной решеткой, в обществе распускающих руки тюремщиков.

Нет, это я принять не могла. Я отмахнулась от обеих возможностей, потому что была еще одна.

Третьим и последним выбором было закрыть лавку, оставив журнал за надежной поддельной стеной, и поспешить смерти навстречу: нырнуть в ледяные глубины Темзы, превратившись в одну из теней Блэкфрайерского моста. Я думала об этом много раз, последний – когда переправлялась через реку с малышкой Беатрис на руках, когда смотрела, как волны бьются о кремово-белые опоры, и чувствовала туман, оседающий на носу.

Неужели вся моя жизнь вела меня к такой судьбе, к роковому мгновению, когда надо мной сомкнется холодная вода и потащит на дно?

Но дитя. Элайза была в лавке, где я ее и оставила, и как я могла покинуть ее, чтобы она в одиночестве подверглась допросу констебля, который мог найти дорогу к номеру третьему по Малому переулку. Что, если Элайза услышит шум, выглянет за дверь и по неразумию откроет, что таится за поддельной стеной? Она уже совершила одну страшную ошибку; если совершит вторую, окажется лицом к лицу с разъяренным констеблем, а я не могла просить бедную девочку в одиночку отвечать за то, что я натворила.

С тех пор как я ушла, прошло едва ли больше четверти часа. Я сунула газету обратно в сумку и вышла из проулка, чтобы вернуться в свою лавку с ядами. Я не могла выбрать верную смерть. Во всяком случае, пока.

Я должна была вернуться ради нее. Вернуться ради малышки Элайзы.

Я услышала ее прежде, чем увидела, и во мне взметнулась ярость. Ее беспечный шум мог нас погубить, если прежде не погубит рисунок в газете.

– Элайза, – прошипела я, закрывая за собой дверь шкафа. – Я слышу, как ты тут грохочешь, через полгорода. Ты совсем не…

Но тут у меня перехватило дыхание от открывшейся мне картины: Элайза сидела за столом в центре комнаты перед бесчисленными банками, бутылочками и измельченными листьями всех цветов, рассыпанными по отдельным мискам. Всего сосудов было десятка два.

Она взглянула на меня; в руке у нее был пестик, на лице застыло сосредоточенное выражение. Щека была испачкана чем-то красным – пусть это будет просто порошок из свеклы, взмолилась я, – а вокруг лба во все стороны торчали волосы, словно она кипятила воду над огнем. На мгновение я словно вернулась на тридцать лет назад, только у стола тогда сидела я, а мать стояла надо мной, глядя на меня терпеливо, хотя и несколько раздосадованно.

Воспоминание задержалось всего на секунду.

– Что это такое? – спросила я, страшась, что измельченные листья, усыпавшие мой стол, пол и инструменты, могут оказаться смертельными. Если так, то убирать этот ядовитый беспорядок будет нелегко.

– Я… Я работаю над кое-какими отварами, – пробормотала Элайза. – Помните, когда я пришла в первый раз? Вы мне дали – по-моему, это называлось валерьяна. Вот, я немного нашла.

Она потянула к себе темную красноватую банку. Я невольно взглянула на третью полку снизу у задней стены; место, где должна была стоять валерьяна, и в самом деле пустовало.

– А вот еще – розовая вода и мята. – Она выдвинула вперед флаконы.

Что сказать этой невежественной девчонке? Она совсем ничего не соображает?

– Элайза, ничего больше не трогай. Откуда ты вообще знаешь, что ничто из этого тебя не убьет? – Я бросилась к столу осматривать все банки. – Ты хочешь сказать, что принялась таскать всякое у меня с полок, не зная, что это может с тобой сотворить? О небо, что ты успела попробовать?

Меня охватила паника, пока я думала о противоядиях от самых опасных веществ, о лекарствах, которые можно быстро смешать и тут же дать.

– Я очень внимательно слушала в последние дни, – сказала она.

Я нахмурилась, не помня, чтобы мне в последнее время были нужны вещи вроде розовой воды, змеиного яда или корня папоротника, который точно был обозначен на деревянной шкатулке, опасно нависавшей над краем стола.

– А еще я посмотрела в ваших книгах, вон там. – Она указала на книги, но они на вид были нетронуты, то есть она или лгала, или была ловка, как опытный вор. – Я приготовила несколько чаев для нас.

Она отважно поставила передо мной две чашки; первая была до краев полна темно-синей жидкости, а вторая – бледно-бурой, напоминавшей содержимое ночного горшка.

– Прежде чем я насовсем уйду, – добавила она дрожащим голосом.

Ее отвары меня не интересовали, о чем я и собиралась ей сказать, но напомнила себе, что Элайза не читала статью в газете, которая так подействовала мне на нервы. Сейчас более, чем когда-либо, мне нужно было сохранять усердие и осторожность – и разумнее всего будет продолжить уборку в лавке, последнюю перед уходом. Я не собиралась возвращаться, но не могла оставить ее в беспорядке.

– Слушай очень внимательно, девочка. – Я поставила сумку, в которой не было ничего, кроме газеты. – Ты должна уйти. Прямо сейчас, не теряя ни минуты.

Она опустила руку в горку измельченных листьев на столе. Раздавленная, с разбитым сердцем, в это мгновение она больше походила на ребенка, чем за все время, что мы были знакомы. Она взглянула на шкаф, где стояла банка, та, которую вернула нам леди Кларенс. Как растеряна, должно быть, была Элайза от моего напора и внезапной необходимости поторопиться.

И все же я не хотела открывать ей причины, побудившие меня так поступить, – я не хотела говорить ей, что знаю. Даже сейчас я хотела ее защитить.

Я склонила голову, жалея нас обеих. Хотелось бы мне отправить Элайзу к леди Кларенс, но, учитывая, что там была полиция, задававшая всем вопросы, это было бы слишком рискованно, чтобы я чувствовала себя спокойно.

– Прошу, дитя, вернись в дом Эмвеллов. Я знаю, как ты его боишься, но тебе нужно идти. Все будет хорошо, обещаю.

Элайза, стоявшая среди измельченных листьев и цветных потеков, смотрела на банки и бутылки, возвышавшиеся перед ней, и обдумывала мою просьбу. В конце концов она кивнула и сказала:

– Я пойду.

Потом обхватила пальцами нечто, я не разглядела, что, и сунула это под платье. Мне было все равно, я не стала ее расспрашивать; пусть девочка берет, что хочет. Меня ждали заботы посерьезнее.

В конце концов, на карту были поставлены наши жизни.

24. Кэролайн. Наши дни, среда

Сидя рядом в глубине кофейни, мы с Гейнор рассматривали две статьи об аптекаре, лежавшие перед нами на столе. Они были напечатаны в газете, называвшейся «Бюллетень по четвергам», которая, как объяснила Гейнор, распространялась не очень активно и выходила только с 1778 по 1792 год. Согласно краткому исследованию, проведенному Гейнор сегодня утром, газета в итоге закрылась из-за нехватки средств, и в архиве библиотеки хранилась лишь часть выпусков, ни один из которых не был оцифрован.

– Тогда как вы ее нашли? – спросила я, отпивая кофе.

Гейнор улыбнулась:

– Мы ошиблись с датами. Если записка из больницы и в самом деле была признанием на смертном одре, автор, скорее всего, говорил о чем-то, случившемся раньше. Так что я провела поиск по базе рукописей, расширив даты до конца XVIII века. Еще я добавила в ключевые слова «яд», это казалось логичным, если речь идет об аптекаре, которая помогала убивать людей. Поиск выдал эту статью, и я, конечно, сразу увидела изображение медведя.

Гейнор подняла первый бюллетень, от 10 февраля 1791 года. Заголовок гласил: «Констебль разыскивает убийцу лорда Кларенса».

Гейнор уже читала статью, поэтому пошла к прилавку заказать латте, а я схватила газету и быстро пробежала глазами заметку. Когда Гейнор вернулась, я сидела на краю стула, пораженно открыв рот.

– Это же скандальная история! – сказала я. – Лорд Кларенс, леди Кларенс, горничная, подающая десертный ликер на званом обеде… Вы уверены, что она настоящая?

– Более чем уверена, – ответила Гейнор. – Я проверила записи прихода о лорде Кларенсе. И точно, датой его смерти значится 9 февраля 1791 года.

Я снова указала на картинку к статье.

– Так горничная сделала восковой оттиск изображения медведя на банке, и… – Я провела пальцами по картинке. – И это тот же медведь, что на моем флаконе.

– Тот же самый, – подтвердила Гейнор. – Все сходится, чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне кажется, что если аптекарь правда продавала яды многим женщинам, то, возможно, медведь был ее эмблемой, значком, которым она помечала свои сосуды. В этом случае ваша находка на берегу, хоть и невероятна, не такое уж совпадение, как мы изначально думали.

Гейнор взяла статью и перечитала фрагмент.

– А вот тут все начинает складываться для нашего аптекаря не очень удачно. На восковом оттиске было не только изображение медведя. Там были еще и буквы.

Она указала на абзац, в котором говорилось, что полиция пытается выяснить, что означают буквы «М лок».

– Полиция предположила, что это часть адреса. Мы знаем из больничной записки, что это означает Медвежий переулок. Но когда газета вышла в печать, полиция этого не знала.

Гейнор сняла с латте крышку, чтобы остыл, а я затаила дыхание, представив себе дверь, в которую заходила сегодня ночью. Я подозревала, что «М лок» означало вовсе не Медвежий переулок. Скорее всего, это значило «Малый переулок», проход, ведший к тайной комнате аптекаря.

– Как-то дико, что она написала свой адрес на сосуде из лавки, правда? – пожала плечами Гейнор. – Кто знает, о чем она думала. Может, просто сглупила. – Она потянулась за второй статьей. – Как бы то ни было, я принесла второй бюллетень, в нем-то и говорится, что аптекарь – женщина. И более того, что она аптекарь-убийца. Подозреваю, что вскоре после того, как статья вышла… – Гейнор умолкла. – Скажем так, это стало для нее началом конца.

Я нахмурилась.

– Началом конца?

Гейнор положила передо мной вторую статью, от 12 февраля 1791 года. Но прочесть ее я не успела, потому что зазвонил телефон, который я положила на стол на случай, если позвонит Джеймс. Я посмотрела на экран, и у меня упало сердце, когда я увидела, что это он и есть.

– Привет, у тебя все в порядке?

Сперва я услышала его хриплое дыхание, то, как он медленно втягивает воздух, а потом неровно, одышливо выдыхает.

– Кэролайн, – произнес он так тихо, что я едва его расслышала. – Мне нужно в больницу.

Я прижала руку ко рту, мне казалось, у меня остановилось сердце.

– Я попытался набрать 911, но звонок не проходит.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить листовку на стойке администратора в гостинице, где значился номер экстренной службы Соединенного Королевства. Но, растерявшись от ужаса, не смогла его вспомнить.

От охватившей меня паники закружилась голова; кофейня, вместе с гулом голосов и шипением эспрессо-машины, будто накренилась.

– Сейчас буду, – сдавленно ответила я, соскальзывая со стула и собирая вещи.

– Мне нужно идти, – сказала я Гейнор; руки у меня неукротимо тряслись. – Простите, это мой муж, он болен…

Глаза мои в мгновение наполнились слезами. Какие бы чувства ни вызывал у меня Джеймс в последние дни, я была в таком ужасе, что у меня пересохло во рту; я даже не могла сглотнуть. По телефону казалось, что Джеймс задыхается.

Гейнор посмотрела на меня с растерянностью и тревогой.

– Ваш муж? О боже, да, конечно, идите. Но… – Она подняла два листка со статьями и протянула их мне. – Возьмите их с собой. Я делала копии для вас.

Я поблагодарила ее, сложила страницы пополам и сунула их в сумку. Потом, еще раз извинившись, выбежала за дверь и помчалась в гостиницу; у меня, наконец, потекли по щекам горячие слезы, впервые с тех пор, как я приехала в Лондон.

Когда я вошла в номер, меня в первую очередь оглушил запах: сладковатая, кислая вонь, которую я учуяла от Джеймса раньше. Рвота.

Я бросила сумку на пол, не обращая внимания на вывалившуюся из нее бутылку воды и блокнот, и ринулась в ванную. Джеймс лежал на боку в позе эмбриона, подтянув колени к груди, белый как мел, и страшно трясся. Наверное, в какой-то момент он снял футболку, потому что она валялась комком возле двери, насквозь мокрая от пота. Утром я не могла видеть его с голым торсом, но сейчас упала рядом с ним на колени и положила руку на его голый живот.

Он взглянул на меня ввалившимися глазами, и я чуть не закричала. У него на губах была кровь.

– Джеймс, – вскрикнула я. – Господи!

Тут-то я и заглянула в унитаз. Там была не просто рвота, казалось, кто-то пролил на нее алую акварель. На подгибающихся ногах я бросилась к гостиничному телефону и попросила администратора прислать «Скорую». Это, ясное дело, было не отравление итальянской едой. Но я ничего не понимала в медицине; как так вышло, что утром Джеймс просто немножко кашлял, а сейчас его рвало кровью и он был на волосок от смерти? Я ничего не понимала.

– Ты что-нибудь ел утром, когда выходил? – спросила я.

Он слабо покачал головой, лежа на полу.

– Ничего. Я ничего не ел.

– Ни воды не пил, ничего? – Может быть, он выпил что-то не то, или…

– Только масло, которое ты мне дала, но, уверен, оно давно вышло.

Я нахмурилась.

– Чему там выходить? Его просто втирают в горло, ты и раньше это делал.

Джеймс снова покачал головой.

– Я спросил, нет ли у тебя чего-нибудь от простуды, и ты сказала, что у тебя есть масло юкки, или что-то такое.

Я позеленела.

– Эвкалипта?

– Да, оно. – Он застонал, вытер рот рукой. – Я его принял как лекарство.

Флакон стоял на раковине, на этикетке ясно было написано: токсично, предназначено только для наружного применения. Не глотать. И, будто опасность была недостаточно очевидна, далее говорилось, что проглатывание может привести к судорогам или смерти у детей.

– Ты его выпил? – не веря себе, спросила я, и Джеймс кивнул. – Сколько?

Но прежде, чем он ответил, я подняла флакон и посмотрела на свет. Слава богу, он не был пуст – даже половины не выпил. Но все-таки он сделал полный глоток?

– Джеймс, оно же токсичное, твою мать!

В ответ он подтянул колени еще ближе к груди.

– Я не знал, – пробормотал он. Это было так жалко, мне хотелось ползать по полу рядом с ним и извиняться, хотя я ничего плохого не сделала.

Внезапно раздался стук в дверь.

– «Скорая», – произнес низкий мужской голос.

Следующие несколько минут прошли как в тумане, мне велели постоять в сторонке, пока парамедики оценивали состояние Джеймса. Вместе с парой только что явившихся гостиничных служащих в номере было, наверное, человек десять, сплошная карусель встревоженных лиц.

Со мной рядом остановилась женщина в темно-синей опрятной униформе – на блузке у нее было вышито La Grande, – предложила чаю, печенья, даже поднос с сэндвичами. Я от всего отказалась, пытаясь вместо этого вслушаться в сильный британский акцент, перелетавший по комнате, пока все старались что-то сделать для моего мужа. Ему задавали вопрос за вопросом, но разобрать я смогла только некоторые.

Медики вынули из большого холщового мешка оборудование: кислородную маску, тонометр и стетоскоп. Гостиничная ванная вскоре стала походить на травмпункт, и при виде оборудования мне будто пощечину дали: я впервые задумалась о том, не идет ли речь о жизни и смерти Джеймса. Нет, покачала я головой, даже не начинай. Этого не будет. Они не допустят.

Улетая в Лондон без Джеймса на нашу «годовщину», я предполагала, что переживу какое-то эмоциональное потрясение, но не такое. Теперь, когда мои собственные раны были еще совсем свежими, мне внезапно пришлось отчаянно надеяться, что Джеймс не умрет на полу ванной у меня на глазах, пусть у меня и было мимолетное, темное желание кого-нибудь убить после того, как я узнала о его романе.

Джеймс сказал медикам про эвкалиптовое масло, и один из них поднял флакон, посмотреть, сколько осталось, так же, как я раньше.

– Флакон на сорок миллилитров, – сказал он авторитетным тоном. – Сколько вы приняли?

– Всего глоток, – пробормотал Джеймс, пока кто-то светил ему фонариком в глаза.

Один из парамедиков повторил его слова в сотовый, который держал возле уха.

– Гипотензия, да. Обильная рвота. Кровь, да. Ни алкоголя, ни других лекарств.

Все на мгновение замолчали, и я предположила, что кто-то на другом конце вводит данные в базу, чтобы, возможно, определить неотложные меры лечения.

– Как давно вы его приняли? – спросил Джеймса парамедик, удерживавший возле его лица кислородную маску. Он пожал плечами, но по его глазам я видела, что он в ужасе, растерян и даже сейчас задыхается.

– Два с половиной – три часа назад, – произнесла я.

Все повернулись ко мне, как будто впервые заметили мое присутствие.

– Вы были с ним, когда он его выпил?

Я кивнула.

– Масло принадлежит вам?

Я снова кивнула.

– Так, ладно, – парамедик повернулся к Джеймсу. – Поедете с нами.

– В больницу? – пробормотал Джеймс, чуть отрывая голову от пола.

Зная Джеймса, я понимала, что он хочет это одолеть, волшебным образом выздороветь, убедить всех, что с ним все будет в порядке, если ему просто дадут пару минут.

– Да, в больницу, – подтвердил парамедик. – Риск судорог в настоящее время уже, скорее всего, позади, но через несколько часов после употребления может наступить угнетение центральной нервной системы и, вероятно, отсроченное появление более серьезных симптомов. – Медик повернулся ко мне. – Очень опасная штука, – сказал он, поднимая флакон. – Если у вас есть дети, советую его вообще выбросить. Я не впервые имею дело со случайным проглатыванием этой дряни.

Как будто я и без того не чувствовала себя достаточно виноватой и бездетной.

– Мистер Парсуэлл. – Один из парамедиков в ванной ухватил Джеймса за плечо. – Мистер Парсуэлл, сэр, не отключайтесь, – повторил он напряженным голосом.

Я рванулась в ванную и увидела, что голова Джеймса свесилась на сторону, а глаза закатились. Он был без сознания. Я бросилась к нему, но меня удержала пара рук.

Мгновенно началась суета: неразборчивые сообщения по рации, визг стали, когда в номер из коридора завезли каталку. Несколько человек подняли моего мужа с пола, его руки повисли по обе стороны тела. Я начала плакать, персонал гостиницы вышел в коридор, чтобы освободить место; даже они казались испуганными, а женщина в темно-синем костюме немножко дрожала, одергивая униформу. Когда хорошо обученные парамедики быстро переложили Джеймса на каталку и вывезли из ванной, в комнате повисла сдержанная тишина.

Джеймса покатили к лифтам. За несколько секунд номер опустел, остались только я и единственный медик. Он только что говорил по телефону в углу, возле окна. Теперь он опустился возле стола на колени и расстегнул передний карман большой холщовой сумки.

– Я могу поехать с ним на «Скорой»? – спросила я сквозь слезы, уже направившись к двери.

– Да, вы можете поехать с нами, мэм.

Меня это отчасти утешило, хотя было в его холодном тоне что-то тревожное, как и в том, что он, казалось, не решался смотреть мне в глаза. И тут у меня перехватило дыхание. Возле сумки медика я увидела свой блокнот, который раскрылся на моих утренних заметках.

– Это я возьму с собой, – сказал медик, поднимая блокнот с пола. – В больнице нас ждут двое полицейских. Они бы хотели кое-что с вами обсудить.

– П-полицейских? – заикаясь, выговорила я. – Я не понимаю…

Медик сурово на меня взглянул. Потом твердо указал на надпись моим почерком у верхнего края страницы:

«Количество неядовитого вещества, необходимое, чтобы убить».

25. Элайза. 11 февраля 1791 года

Нелла собиралась уйти на час, и я была в ужасе, когда она вернулась раньше, чем прошла половина. Мне хватило времени найти и смешать составляющие Настойки для отвращения неудачи, но убрать за собой и вернуть флаконы на полки я не успела.

Войдя в лавку, Нелла застала меня с грязными руками и двумя кружками горячего питья, которые служили всего лишь маскировкой, как она меня и учила, – что-то, чтобы показать ей, если она вернется раньше, потому что я не хотела, чтобы она знала, что я использовала ее флаконы для попытки чародейства. Горячее питье должно было ее обмануть, поэтому я невольно чувствовала себя почти как Фредерик, который тоже смешивал настойки у Неллы за спиной. Только он хотел использовать их против нее, а я не желала ей зла.

Казалось, Неллу что-то тревожит, и, несмотря на беспорядок, она рассердилась на меня не так сильно, как я ожидала. Она, задыхаясь, сказала, что я должна немедленно уйти, и умоляла меня вернуться в дом Эмвеллов.

Неважно. Работа моя была почти закончена. Всего за мгновение до того, как она вошла, я разлила свежесмешанное зелье по двум флаконам, которые нашла среди пустой посуды на рабочем столе. Я подумала, что разумнее будет приготовить два флакона на случай, если один упадет и разобьется. Флаконы, высотой всего дюйма четыре, были совершенно одинаковыми, если не считать цвета. Один был цвета мягкого дневного света – бледно-прозрачно-голубой, – а второй – пастельный, цвета розы.

Я дважды, трижды проверила: на флаконах не было ничего, кроме изображения медведя, – никаких слов. Сейчас они оба лежали у меня под платьем на груди.

Нелла, казалось, с облегчением вздохнула, когда я согласилась покориться ее желанию и уйти из лавки. Но я не собиралась сразу возвращаться в дом Эмвеллов, как она полагала. Согласно книге чародейства, настойка должна была созревать шестьдесят четыре минуты, а я закончила ее смешивать только четыре минуты назад, ровно в час дня. По этой причине я не могла пойти в дом Эмвеллов. Не сейчас.

Я предложила убрать за собой, но Нелла покачала головой, сказав, что с учетом положения вещей это занятие бесполезное. Я не была уверена, что она имеет в виду, просто прижала руку к груди, где лежали флаконы. Вскоре, надеялась я, все вернется к обычному ходу вещей. Через несколько недель госпожа возвратится из Нориджа, и мы сможем снова проводить долгие уютные дни вместе у нее в гостиной, совсем освободившись от мистера Эмвелла – в любом виде.

Так что мы с Неллой расстались во второй раз за два дня. Я не сомневалась, что теперь больше ее не увижу. Она не хотела, чтобы я оставалась в лавке, и, сработает чародейская настойка или нет, возвращаться было бы неразумно. Несмотря на прощание с моей недавно обретенной подругой, на сердце у меня было легко – флаконы холодили мне кожу и были исполнены возможностей, – и я не так печалилась, как когда мы попрощались в прошлый раз. Я не плакала, и даже Нелла казалась отстраненной, словно ее сердце тоже не так болело.

Мы обнялись в последний раз, и я посмотрела на часы у Неллы за спиной. Прошло восемь минут. Я сунула чародейскую книгу Тома Пеппера во внутренний карман платья. Хотя настойка была уже смешана и в книге мне теперь не было нужды, я не могла расстаться с его подарком. И я собиралась когда-нибудь – очень скоро – вернуться в его лавку. Возможно, мы могли бы открыть книгу и вместе испробовать еще одно заклинание или два. От этой мысли у меня закололо кончики пальцев.

Я не могла вернуться в дом Эмвеллов с настойкой еще час, но все равно пошла на запад, потому что дорога к дому Эмвеллов вела меня мимо еще одного места, которое мне хотелось увидеть: дома леди Кларенс. Поступать к ней в услужение мне не было никакого интереса, но любопытство мое подстегивало неведомое место, где лорд Кларенс нашел свою смерть. Я пошла к невероятному собору Святого Павла, а потом свернула на Картер-лейн, где, по словам леди Кларенс, она и жила.

Передо мной открылись полдюжины террасных домов, одинаковых с виду, и в любой другой день я бы не догадалась, какой из них принадлежит семейству Кларенсов. Но сегодня было иначе: вокруг дома на дальнем конце улицы, как пчелы вокруг горшка с медом, роились люди и стоял гул тяжелых разговоров. Чутье подсказало мне, что это дом Кларенсов – и что-то в нем не так. Я оцепенела, боясь подойти ближе.

Стоя за живой изгородью, я наблюдала за происходящим. В самом деле, вокруг крутилось человек двадцать, а то и больше, половина – констебли в темно-синих сюртуках. Леди Кларенс нигде не было видно. Я покачала головой, не понимая, в чем причина такого оживления. Я же видела вчера вечером, что леди Кларенс вернула банку Нелле. Она никак не дала понять, что в доме неладно, и самой большой ее заботой было то, что горничная внезапно ее покинула. Если ее заподозрили в преступлении, она бы об этом сказала. Неужели в доме случилось что-то еще?

Я набралась храбрости, и мне тут же пришла в голову мысль: зайду в дом, сделаю вид, что меня заинтересовало место у леди Кларенс, и, возможно, узнаю, почему тут столько посетителей и столько констеблей. Я вышла из-за куста и спокойно пошла к дому, словно не зная, что здесь умер человек, жертва яда, который я приготовила своими руками.

У входа в дом стояли несколько мужчин. Когда я подошла к крыльцу, до меня долетел обрывок их тихого разговора.

– Он в гостиной… идите немедленно…

– …изображение на флаконе совпадает с восковым оттиском горничной, точь-в-точь…

Внезапно кожа моя увлажнилась от пота, и один из флаконов провалился глубже под платье. Я медленно шагала по ступенькам, держа в уме притворный повод прийти в дом Кларенсов. Неважно, что я увижу или услышу, забываться нельзя. Я приблизилась к парадной двери. Никто не обратил на меня внимания, все были заняты беседой.

– …сообщают о других смертях, похожей природы…

– …возможно, серийный убийца…

Я споткнулась, зацепившись ногой за ногу, и стала падать ничком. Меня подхватили две руки, и констебль со шрамом на левой щеке поставил меня на ноги.

– Леди Кларенс, – выдохнула я. – Я пришла поговорить с ней.

Он нахмурился:

– С какой целью?

Я помолчала, в голове у меня беспорядочно кружились травы, имена и даты, как на странице из журнала Неллы. «Серийный убийца». Эти слова эхом отзывались у меня в мозгу, словно кто-то шептал их у меня за спиной. Перед глазами у меня блеснул яркий свет, и я побоялась, что сейчас упаду на пол, но констебль меня не отпускал.

– Горничная… – выговорила я. – Я пришла поговорить с ней о месте горничной.

Он склонил голову набок, все еще хмурясь.

– Горничная ушла от нее только вчера. Леди Кларенс уже объявила о найме? – Потом он оглянулся, словно собирался спросить саму хозяйку. – Идем со мной. Она в гостиной.

Мы вошли в дом, констебль провел меня через вестибюль, где толпился народ и пахло потом и несвежим дыханием. Еще несколько полицейских стояли кругом, обсуждая то, что казалось рисунком в газете, но я не смогла различить изображение. Огромное зеркало над черно-золотым лаковым столиком сбоку отразило ужас в моих глазах. Я отвернулась, отчаянно желая сбежать из этого места, полного рассерженных краснолицых мужчин. Мне вовсе не надо было сюда приходить.

Леди Кларенс сидела в гостиной с парой констеблей. Узнав меня, она тут же встала и с облегчением выдохнула.

– О боже, – сказала она. – Ты по поводу места? Идем, обсудим все, и…

Один из констеблей поднял руку:

– Леди Кларенс, мы не закончили.

– Я отлучусь с девочкой лишь на пару минут, сэр.

Больше она не сказала ему ни слова, обняла меня и поспешно вывела из комнаты. Кожа у нее была влажной и липкой; на лбу выступили капли пота. Она быстро провела меня по лестнице на второй этаж и проводила в одну из комнат. Там было очень чисто, кровать с балдахином была так ровно заправлена, будто ею никогда не пользовались. Недавно отполированный шифоньер отражал маслянистый свет из окна.

– Все очень скверно, Элайза, – прошептала леди Кларенс, закрыв дверь. – Ты должна сейчас же вернуться к Нелле и сказать ей, чтобы бежала. Вы обе, как можно скорее, потому что ее арестуют и повесят – а возможно, и тебя. Тебя не пощадят из-за возраста – о, как же это все невыносимо.

– Я не понимаю, – проговорила я дрожащими губами, с которых срывались слова. – Вы вернули банку и сказали, что все хорошо…

– Но все рухнуло вчера вечером. Видишь ли, когда вчера ушла моя горничная, я не знала, что она сперва многое открыла констеблям. Она сказала им, что я велела ей высыпать содержимое банки в бокал, и дала им восковой оттиск банки – там виден маленький медведь и адрес. Адрес, хвала небесам, пока не разобрали, хотя я боюсь, это лишь вопрос времени. И что проку возвращать банку Нелле, когда горничная уже сделала с нее оттиск, правда? Что за мерзкая девица эта горничная, такая трусливая! Будь она поумнее, она бы украла саму банку, чтобы отдать полицейским, но, полагаю, она побоялась, что кто-нибудь войдет и застанет ее, когда она будет прятать банку под платье.

Леди Кларенс села на постель и расправила юбки.

– Изображение ночью напечатали в бюллетене, оно утром вышло в газете, а вскоре к властям явился джентльмен с Сент-Джеймсской площади. Несколько недель назад, после внезапной смерти своего взрослого сына – которую сперва списали на тиф – он нашел под кроватью, на которой тот умер, флакон. Тогда он не принял его всерьез, но потом увидел картинку в газете. На флаконе, который он нашел, было такое же изображение медведя!

Леди Кларенс замолчала, отдышалась, беспомощно выглянула в окно.

– На его флаконе, слава богу, не было адреса. Больше я почти ничего не знаю, Элайза, но я слышала, как шепчутся полицейские, что еще один человек, а может быть, двое, явился с чем-то подобным, с похожим сосудом, на котором обнаружена такая же гравировка с медведем, и у каждого есть случаи внезапных смертей в ближнем кругу. Кто знает, сколько их будет! Но сейчас говорят о серийном убийце и очень спешат определить адрес. Они уже разобрали несколько букв, так что скоро соберут картографов и найдут все подходящие улицы.

Она провела ладонью по крышке комода, стоявшего неподалеку, на которой не было ни пятнышка, до того как ее пальцы оставили там жирный след.

– Все это очень скажется на мне, разумеется, – сказала она, еще больше понижая голос. – Вчера вечером пристав допрашивал меня по поводу заявления моей горничной, что я убила мужа. Что я могла? Только отрицать все. Так что теперь им еще важнее разобрать адрес, потому что они намерены допросить того, кто продал банку, чтобы установить покупателя. И я так рада, что ты пришла, потому что как мне скрыться от стольких шпионящих глаз, чтобы рассказать обо всем Нелле? Она назовет им мое имя? О, ступай же и убеди ее этого не делать! Скажи, что она должна немедленно бежать, иначе ее найдут и применят все возможные приемы, чтобы она выдала свои тайны.

Леди Кларенс содрогнулась и обвила себя руками:

– Подумать только, я угрожала раскрыть ее, когда она выбросила порошок в огонь! Боже, как все обернулось против меня. Ступай, или к закату мы все получим по веревке на шею.

Больше вопросов у меня не было. Мне было все равно, что за человек там в гостиной, с таким же флаконом, или куда сбежала лживая горничная, или предали ли тело несчастного лорда Кларенса земле. Я знала все, что нужно: теперь меня преследовал не только дух мистера Эмвелла. Тень моей ошибки, которая, как я думала, была устранена несколько часов назад, вернулась, еще более грозная. Нужно сейчас же бежать к Нелле. Только вот…

– Сколько времени? – спросила я.

Настойка для отвращения неудачи была теперь еще важнее. Больше ничто не могло спасти Неллу и меня от беды.

Леди Кларенс посмотрела на меня с удивлением.

– В коридоре есть часы, – сказала она.

Но когда мы вышли из комнаты, я разочарованно выдохнула. Часы показывали, что еще не было половины второго; с тех пор, как я запечатала флакон, прошло всего двадцать восемь минут.

Я выбежала из дома, пробившись сквозь толпу мужчин в форме, заполнивших вестибюль. Некоторые смотрели, как я выхожу, и я слышала, как леди Кларенс сказала, что не наняла меня в горничные. Я не осмеливалась обернуться, пока не дошла до Динс-корт, а там вздохнула с облегчением, увидев, что за мной никто не следит. На всякий случай я пошла обратно в лавку сложной петляющей дорогой. Добравшись до номера три по Малому переулку, я распахнула дверь в кладовую и даже не постучала в поддельную стену из уважения к Нелле. Вместо этого я дотянулась до скрытой задвижки и отодвинула дверь в сторону.

Нелла стояла у стола, перед ней лежал журнал. Он был открыт на середине. Нелла склонилась над столом, точно собиралась прочитать какую-то давнюю запись. Когда я ввалилась в комнату, она подняла на меня глаза.

– Нелла, надо уходить, – выкрикнула я. – Случилось нечто ужасное. Горничная леди Кларенс, она рассказала полиции, что…

– Ты видела газету, – перебила меня Нелла, и голос у нее был такой тягучий, что я задумалась, не приняла ли она большую дозу лауданума. – Горничная дала им восковой оттиск. Я все знаю.

Я потрясенно уставилась на нее. Она уже знала обо всем? Почему же она еще здесь?

Я взглянула на часы у двери. Прошло тридцать семь минут. Я подбежала к полке над столом, содержимое которой было мне уже знакомо, и сняла банку с каплевидными пилюлями, ладанной смолой. Я видела, как Нелла их принимает, после того как разотрет опухшие пальцы.

– Есть еще кое-что, – сказала я. – Примите, пока я вам буду рассказывать.

Я объяснила, что проходила мимо дома Кларенсов и слышала все от самой хозяйки. После того как вышла газета, еще один человек – а может быть, два, три или больше – пришел в полицию с флаконом, на котором был выгравирован такой же медведь. Все флаконы были найдены после скоропостижных смертей, и теперь власти полагали, что они связаны с серийным убийцей.

– Этого я не слышала, – сказала Нелла со спокойным лицом.

Она что, сошла с ума? Она не понимает, как все серьезно, что все это значит? Несколько минут назад она говорила мне, что надо поспешить; почему же она не делает этого сама?

– Нелла, послушайте меня, – взмолилась я. – Вам нельзя здесь оставаться. Помните ночь, когда вы помогали мне с жуками? Вы как-то собрались с силами. Пожалуйста, сделайте это и сейчас! – Потом мне пришла в голову мысль: – Мы можем пойти к Эмвеллам, пока не решим, что делать дальше. Это самое лучшее место. Там нас никто не потревожит.

Пока Нелла была со мной, я чувствовала, что могу вынести пребывание в доме, дожидаясь, пока созреет настойка. Дух мистера Эмвелла не тронет меня, когда Нелла так близко, правда же?

– Тише, дитя, – ответила Нелла, кладя в рот горсть пилюль из смолы. – Я не собираюсь здесь оставаться. – Она отставила банку с ладаном. – Я знаю, куда пойду, и я все равно собиралась уйти. Но ты не должна идти со мной. Я пойду одна.

Если ей нужно было только мое согласие, она его получила. Я улыбнулась ей и помогла надеть плащ. Это напомнило мне, как я впервые пришла в лавку, всего неделю назад. Сколько всего случилось в эти дни, но хорошего – ничего. Я вспомнила, как сидела на стуле напротив Неллы, сомневаясь, пить ли горячий отвар валерьяны, пока мистер Эмвелл и лорд Кларенс были еще живы и не знали, какие планы строятся насчет них. Еще я вспомнила второй свой приход – как я была довольна тем, что отравленные яйца сработали успешно, и как меня мучил новый страх, как я корчилась от боли, когда кровил мой живот.

Тут мне кое-что вспомнилось.

– Нелла, после того, как мы собрали жуков и вы рассказывали мне о Фредерике, вы сказали, что если бы у вас не «пропали крови», вы бы давно все это прекратили.

Нелла так резко отвела взгляд, словно мой вопрос ударил ее по лицу.

– Да, – ответила она сквозь зубы. – Возможно, прекратила бы. Но ты еще слишком мала, чтобы понять, о чем я, так что можешь забыть, что я об этом вообще говорила.

– А когда я стану достаточно взрослой, чтобы понять?

– Определенного возраста нет, – сказала она, проверяя пуговицы на плаще. – Когда твое чрево будет готово нести ребенка, у тебя начнутся крови, раз в месяц, вместе с луной, проходящей по небу. Это переход, дитя. Переход к зрелости.

Я нахмурилась. Вместе с луной, проходящей по небу. Разве миссис Эмвелл не говорила что-то в том же духе в ту ночь, когда я начала кровить, в ночь, когда мы убили ее мужа?

– Сколько длится кровотечение? – спросила я.

Нелла бросила на меня странный взгляд, прищурившись, будто увидела новыми глазами.

– Три или четыре дня, иногда дольше, – она понизила голос. – С тобой об этом никогда не говорили? Мать или миссис Эмвелл?

Я покачала головой.

– Дитя, к тебе пришли крови? Сейчас? – спросила она.

Внезапно смутившись, я ответила:

– Нет, но несколько дней назад были. Было очень больно – живот раздулся, и его крутило.

– Это был первый раз?

Я кивнула:

– Это случилось сразу после смерти мистера Эмвелла. Я боялась, что это он со мной сделал…

Нелла подняла руку и мягко мне улыбнулась.

– Простое совпадение, дитя. Ты благословенна куда больше, чем я. Только зря ты мне раньше не сказала. Я бы что-нибудь приготовила, чтобы облегчить боли.

Я тоже жалела, что не сказала ей раньше. Впервые со смерти мистера Эмвелла я позволила себе задуматься о том, что кровотечение могло быть не из-за того, что в меня вселился его злобный дух. Может быть, это было просто месячное кровотечение, о котором говорила Нелла? Переход к зрелости? Я никогда не думала о себе как о женщине – только как о ребенке, о девочке.

Я бы хотела подольше об этом поразмыслить, но времени не было. Нам давно нужно было уходить.

Журнал Неллы все еще лежал открытым на столе, и я взглянула на него. Она открыла его на 1770 годе, больше двадцати лет назад. Страница была сильно испорчена; сбоку на ней виднелось темно-красное пятно, как от вина.

Зачем Нелла вернулась к этой старой записи? Возможно, хотела перелистать назад страницы своей жизни – вспомнить прежние дни, до того, как все это началось. Когда писалась эта страница, сердце Неллы еще не было изранено. Ее суставы не были распухшими и окостеневшими. У нее еще не отняли материнство и ее собственную мать. Возможно, она вернулась к этой записи, потому что хотела вспомнить все это: честную, почтенную работу, которой когда-то занималась, то, каким аптекарем могла бы стать, добродетельную женщину, которой ее хотела видеть мать.

В горечи после предательства Фредерика все это было отброшено.

Нелла увидела, что я смотрю, закрыла книгу с громким хлопком, и мы пошли к двери, чтобы разойтись каждая своим путем.

26. Кэролайн. Наши дни, среда

Я сидела в обшарпанной комнате без окон на третьем этаже больницы Святого Варфоломея напротив двух мужчин-полицейских, а между нами лежал мой блокнот. В комнате стоял тошнотворный запах антисептика и средства для мытья полов, над нами гудела и мерцала лампа дневного света.

Старший полицейский развернул мой блокнот к себе и постучал пальцем по обличительным словам «количество неядовитого вещества, необходимое, чтобы убить». Я собралась, страшась того, что еще он может увидеть на странице среди моих поспешно набросанных заметок. Там возле слова «мышьяк» звездочка стоит куда больше.

Я отчаянно хотела найти Джеймса, которого увезли по длинному коридору, ведущему в отделение интенсивной терапии. Но чутье подсказало мне, что это будет неразумно: небритый полицейский, сидевший напротив меня, защелкнул бы на мне наручники, прежде чем я вышла бы в коридор. О том, чтобы уйти, не было и речи.

Мне внезапно нужно было кучу всего объяснить.

Я задержала дыхание, молясь, чтобы полицейский не стал читать дальше. Если станет, как я расскажу ему правду? С чего вообще начать? С того, что мой неверный муж ни с того ни с сего явился в Лондон, или с того, что я вломилась в лавку аптекаря – серийного убийцы, или с того, почему у меня в косметичке вообще оказалось эвкалиптовое масло? Все варианты были против меня, каждое объяснение казалось или неправдоподобным, или слишком удачным совпадением.

Я боялась, что моя версия событий скорее повредит, чем поможет; эмоционально я была раздавлена, неспособна ясно мыслить и тем более ясно излагать. Но, учитывая, в каком состоянии недавно был Джеймс, вопрос времени был самым важным. Мне нужно было как-то выбраться, и побыстрее.

Когда второй полицейский вышел из комнаты, чтобы позвонить, первый прочистил горло и обратился ко мне:

– Миссис Парсуэлл, вы как-нибудь собираетесь объяснить, что у вас в блокноте?

Я заставила себя сосредоточиться.

– Это заметки к историческому исследовательскому проекту, – заверила я. – И только.

– Исследовательскому проекту? – Он с нескрываемым сомнением откинулся на спинку стула и расставил ноги. Я подавила приступ тошноты.

– О нераскрытой тайне, да, – по крайней мере, это было правдой. Мне вдруг пришло в голову, что, возможно, вся правда и не была нужна – возможно, частичной хватит, чтобы вытащить меня из этого переплета. – Я дипломированный историк. Я дважды была в Британской библиотеке, проводила исследование о женщине-аптекаре, которая убивала людей пару столетий назад. В этом блокноте мои записи о ее ядах, вот и все.

– Хмм, – прикинул он вслух, кладя ногу на ногу. – Какое удачное совпадение.

Вот этого я и боялась. Я смотрела на него в остолбенении, еле сдерживаясь, чтобы не вскинуть руки и не сказать: «Ладно, козел, пошли со мной, я тебе кое-что покажу». Он вынул из кармана записную книжку и карандаш и начал записывать, подчеркивая некоторые слова грубыми зернистыми штрихами.

– И когда вы начали это исследование? – спросил он, не глядя на меня.

– Пару дней назад.

– Откуда вы приехали?

– Из Штатов. Огайо.

– Вам когда-нибудь предъявляли уголовное обвинение?

Я, не веря себе, развела руками.

– Нет, никогда. Ничего, – у меня зачесалась шея сзади. – Во всяком случае, пока нет.

Вернулся второй полицейский. Прислонился к стене, постучал носком ботинка по полу.

– Мы так понимаем, у вас с мужем… непростой период.

У меня упала челюсть.

– Кто… – Но я сменила тон; чем больше я буду обороняться, тем хуже. – Кто вам это сказал? – произнесла я притворно спокойным голосом.

– Ваш муж то теряет сознание, то приходит в себя. Дежурная сестра…

– Так с ним все хорошо? – Я не позволила себе вскочить со стула и рвануться к двери.

– Дежурная сестра, – снова начал полицейский, – стала задавать ему вопросы, когда ему ставили капельницу.

Меня бросило в жар. Джеймс сказал медсестре, что у нас непростой период? Он что, хочет, чтобы меня арестовали?

Но я напомнила себе: насколько мне было известно, Джеймс понятия не имел, в каком сложном положении я оказалась. Если только полицейские не сказали ему, что меня допрашивают, он ничего не знал об ужасном повороте событий, из-за которого я оказалась перед полицейскими.

Старший полицейский стучал карандашом по столу, дожидаясь моего ответа на заявление Джеймса. Я задумалась, не лучше ли будет его опровергнуть, сказав, что Джеймс солгал, – чтобы улучшить свое положение. Но разве не хуже будет, если я обвиню Джеймса во лжи? Полицейские скорее поверят человеку в палате интенсивной терапии, чем его здоровой жене с подозрительным блокнотом – так что, если Джеймс сказал им, что у нас семейные проблемы, я не могла это отрицать. Непререкаемость происходящего начала сгущаться вокруг меня, как стальные прутья тюремной камеры. Может быть, пришло время подумать об адвокате.

– Да, – уступила я, готовясь развернуть собственную линию защиты: неверность Джеймса. К несчастью для него, едва я начала осмыслять реальность того, что произошло, мне захотелось использовать это против него. – На прошлой неделе я выяснила, что он…

Но я себя остановила. Бессмысленно открывать этим двоим, что Джеймс мне изменил. Против него это их не настроит, в этом я была уверена; просто я буду выглядеть мстительной и, возможно, эмоционально нестабильной.

– На прошлой неделе мы с Джеймсом выяснили, что нам нужно кое над чем поработать. Я поехала в Лондон, сделать перерыв на несколько дней. Я должна была быть тут одна. Позвоните в гостиницу и спросите администратора. Я заселялась одна. – Я выпрямилась, глядя второму полицейскому в глаза. – Джеймс вообще-то явился в Лондон незапланированно, даже почти без предупреждения. Спросите медсестру. Джеймс не сможет это отрицать.

Двое полицейских устало друг на друга посмотрели.

– Давайте закончим разговор в участке, – сказал сидевший напротив меня, взглянув на дверь. – Чувствую, вы чего-то недоговариваете. Возможно, нашему сержанту повезет больше.

У меня сжался желудок; во рту появился кислый привкус.

– Я что… – Я замолчала, задохнувшись. – Я что, арестована?

Я беспомощно огляделась в поисках мусорного ведра, если вдруг меня вырвет.

Второй полицейский положил руку себе на бедро, рядом со свисавшими наручниками.

– Ваш муж – с которым у вас семейные проблемы – там, дальше по коридору, борется за свою жизнь после того, как проглотил опасное вещество, которое вы ему дали. А в ваших «исследовательских заметках», как вы их называете, упоминаются вещества, «необходимые, чтобы убить». – Он подчеркнул последние три слова, отстегивая наручники с ремня. – Это ваши слова, миссис Парсуэлл, не мои.

27. Нелла. 11 февраля 1791 года

Если бы я покидала лавку на время, то залезла бы в шкафы – начиная с материнского, вдоль боковой стены, – чтобы забрать на память кое-что, что мне хотелось сохранить.

Но смерть – это навсегда. Так какие земные вещи могли мне понадобиться?

Я, конечно, не могла сказать этого Элайзе. После того как она помогла мне надеть плащ, – силы ненадолго милостиво ко мне вернулись, спасибо ладану, – мы вместе остановились на пороге, готовясь выйти, и мне пришлось сделать вид, что я вернусь сюда, когда беда минует.

Мой взгляд упал на черту, которую Элайза провела по саже в первый свой приход, на чистый, нетронутый камень, прячущийся под грязью. У меня перехватило дыхание. С тех пор как она появилась здесь, эта девочка, она, сама того не понимая, начала меня раскрывать, вытаскивать наружу что-то, скрытое во мне.

– Вы ничего с собой не возьмете? Свою книгу? – Она указала на журнал, лежавший посреди стола, тот, который я со стуком захлопнула. Внутри были записи о тысячах средств, которые я продала за годы, безобидные вытяжки лаванды рядом со смертельными, полными мышьяка пудингами. Но важнее были имена женщин, записанные в журнале. Я могла открыть его на любой странице и легко вспомнить их всех, независимо от их болезней, предательств и гнойников.

Книга была свидетельством работы всей моей жизни: люди, которым я помогла, и те, кому причинила вред, и какой настойкой, пластырем или вытяжкой, и сколько, и когда, и по чьему заказу. Разумно с моей стороны было бы захватить ее с собой, чтобы все тайны ушли со мной на дно Темзы: слова расплылись, страницы растворились – правда об этом месте была бы уничтожена. Так я могла бы защитить женщин, перечисленных в журнале.

Но защитить их означало их стереть.

Эти женщины не были королевами и богатыми наследницами. Они были обычными женщинами, чьи имена не отыщешь в золоченых родословных. Наследием моей матери было составление снадобий для облегчения хворей, но еще – сохранение памяти об этих женщинах в журнале, обеспечение им неповторимой, нестираемой отметки в мире.

Нет, я не стану этого делать. Я не сотру этих женщин, не уничтожу их так же легко, как первую банку порошка из шпанской мушки. История может сбросить этих женщин со счетов, но я не стану.

– Нет, – наконец сказала я. – Журнал будет здесь в безопасности. Они не найдут это место, дитя. Его никто не найдет.

Несколько минут спустя мы были в кладовой. Потайная дверь в мою лавку была закрыта, щеколда задвинута. Я положила руку Элайзе на голову, волосы ее под моими пальцами были теплыми и мягкими. Я была благодарна, что ладан приглушил не только боль в моих костях, но и бурю внутри. Я не задыхалась, не чувствовала себя потерянной, и ждала бегущей воды без страха.

Это было весьма кстати: в последние мгновения моей жизни мне помог один из флаконов на моих полках. В жизни и смерти я полагалась на целебную природу того, что хранилось в этих стеклянных бутылочках, и напомнили они мне больше хорошего, чем плохого: больше рождений, чем убийств, больше крови жизни, чем смерти.

Но в тот решающий миг меня утешал не только ладан, но и общество малышки Элайзы. Несмотря на то что все это на нас навлекла ее ошибка, я решила не питать к ней дурных чувств и вместо этого жалела о дне, когда леди Кларенс оставила мне письмо. И в самом деле, если бы не ее положение и не ее интриганка-горничная, я бы не оказалась в такой беде.

Да, оглядываться не было проку. Перед лицом этого тяжелого прощания и моего скорого ухода из жизни любознательный дух Элайзы и ее юная сила были бальзамом на мое сердце. Я так и не узнала свою дочь, но подозревала, что она была бы очень похожа на девочку, стоявшую рядом со мной. Я обняла Элайзу за плечи и привлекла к себе.

Обменявшись с ней последним взглядом, я вывела Элайзу из кладовой. Мы вышли в переулок, на холодный воздух, и двинулись в путь.

– Вот так, – я махнула туда, где Медвежий переулок выходил на широкую улицу, – ты дойдешь до дома Эмвеллов или туда, куда сама пожелаешь, а я пойду своей дорогой.

Краем глаза я увидела, как Элайза кивнула. Я шагнула к ней поближе в знак последнего, незримого прощания.

Мы не прошли и двадцати шагов, когда я увидела их: трое констеблей в темно-синих сюртуках шли прямо на нас с мрачными лицами. Один нес в руке жезл, как будто тени переулка его пугали, и я смогла различить шрам на его левой щеке.

Элайза, должно быть, увидела их в ту же секунду, потому что без единого слова или взгляда друг на друга мы пустились бежать. Чутье повело нас обеих на юг, к реке, прочь от них, и наше резкое дыхание звучало в унисон.

28. Кэролайн. Наши дни, среда

Когда полицейский отстегивал наручники с ремня, где-то в комнате зазвонил сотовый телефон. Я замерла на месте, дожидаясь, чтобы один из полицейских ответил, потом туман в моей голове рассеялся: звонил мой телефон.

– Это может быть по поводу Джеймса, – сказала я, бросаясь к своей сумке. Мне было наплевать, попытается ли полицейский защелкнуть на мне наручники, прежде чем я отвечу. – Пожалуйста, позвольте мне ответить. – Я поднесла телефон к уху, готовясь к худшему. – Алло?

На другом конце прозвучал жизнерадостный, хотя и несколько встревоженный голос:

– Кэролайн, это Гейнор. Просто звоню узнать, как вы. С вашим мужем все в порядке?

Господи, какая она милая. Если бы только не в такой ужасный момент. Старший полицейский пристально смотрел на меня, покачивая ногой, лежавшей на колене.

– Привет, Гейнор, – сдавленным голосом ответила я. – Все в порядке. Я… – Я замолчала, понимая, что каждое мое слово слышат, а возможно, и записывают. – У меня тут сложная ситуация, но обещаю, я вам перезвоню, как только смогу.

Я взглянула на ближайшего полицейского, того, что стоял с наручниками наготове. Мой взгляд упал на его бляху, висевшую у левого бедра: знак его должности, его власти. Внезапно, как порыв свежего воздуха в комнате, меня осенило: должность Гейнор в библиотеке может сыграть мне на руку.

– Вообще-то, Гейнор… – Я прижала телефон поплотнее к уху. – Возможно, вы могли бы мне помочь.

– Да, конечно, – ответила она. – Что угодно.

– Я в больнице Святого Варфоломея, – сказала я, и полицейские странно на меня посмотрели.

– В больнице? С вами все хорошо?

– Да, со мной да. Я на третьем этаже, рядом с отделением интенсивной терапии. Может быть, вы могли бы приехать? История длинная, но я объясню, когда смогу.

– Хорошо, – сказала она. – Выезжаю к вам через пару минут.

От облегчения у меня опустились плечи.

– Женщина, которая звонила, моя подруга и коллега, – сказала я полицейским, отключив телефон. – Она работает в Британской библиотеке, она помогала мне с исследованием. Решите вы меня арестовать или нет, надеюсь, вы сперва ее выслушаете.

Мужчины посмотрели друг на друга, и тот, что сидел напротив меня, сделал пометку в записной книжке. Через несколько минут он взглянул на часы и побарабанил тремя пальцами по столу.

Это была последняя отчаянная попытка. Гейнор понятия не имела, что я вломилась в лавку аптекаря или сделала снимки журнала, и ни разу за то время, что мы вместе работали, мы не делали заметок о вещах вроде опиума, табака или мышьяка. Я молилась, чтобы полицейские не показали ей блокнот, но приходилось идти на риск. Лучше признаться Гейнор, чем быть арестованной за что-то, чего я не делала.

В конце концов один из полицейских нашел Гейнор в приемном покое; она вошла в комнату с ужасом на лице, возможно, думая, что присутствие полицейских означало, что с Джеймсом случилась трагедия. Я не хотела ее так встревожить, но поговорить наедине было уже никак нельзя.

– Здравствуйте, – сказала она, увидев меня. – Что происходит? С вами все в порядке? Как ваш муж?

– Почему бы вам не присесть, – начал старший полицейский.

Он указал на свободный стул, Гейнор села, прижав к себе сумочку. Ее взгляд упал на мой блокнот, но он лежал довольно далеко, так что я подумала, что она едва ли сможет что-то прочитать.

– Мы собирались отвезти миссис Парсуэлл в участок для дальнейшего опроса, – пояснил полицейский, – по поводу опасного вещества, которое сегодня проглотил ее муж, и некоторых необычных заметок, обнаруженных в ее блокноте, которые, возможно, связаны с происшествием.

Я покачала головой. От того, что Гейнор сидела рядом со мной, у меня прибавилось смелости.

– Нет, не связаны, как я и сказала.

Гейнор сделала движение в мою сторону, как будто хотела взять меня за руку – чтобы успокоить меня или себя саму, я не могла сказать.

Полицейский склонился к Гейнор, и его горячее, пахнущее табаком дыхание долетело до нас через стол.

– Миссис Парсуэлл сказала, что вы, возможно, кое-что нам объясните. – На этих словах Гейнор мгновенно переменилась: секунду назад она, казалось, меня жалела, теперь же ее плечи оборонительно напряглись. – Мы так понимаем, вы работаете в Британской библиотеке?

Гейнор бросила на меня быстрый взгляд.

– Какое отношение это имеет к моей работе?

Горло мне сдавило раскаяние. Я попросила Гейнор приехать в больницу, потому что мне нужна была помощь – меня нужно было спасать. Теперь я понимала, как это глупо, я втянула другого человека в свои неприятности. Упаси бог, Гейнор решит, что я обманом ее в это втравила. Она не сделала ничего дурного, и все же я заманила ее, и теперь она сидела рядом со мной, пока меня допрашивали двое полицейских.

Я сделала глубокий вдох.

– Они не верят, что я занимаюсь аптекарем. Поэтому я сказала им, что вы работаете в библиотеке. – Я повернулась к старшему полицейскому. – Я дважды была в библиотеке. Я просматривала карты. Искала онлайн…

Я нарочно сказала «я», а не «мы», потому что хотела исключить из происходящего Гейнор – отодвинуть ее от своих неприятностей как можно дальше.

Я выдохнула, часы на стене продолжали тикать, прошла еще минута. Еще минуту я проторчала тут, пытаясь объясниться, пока Джеймс боролся за свою жизнь.

– Эти полицейские, – сказала я Гейнор, – кажется, думают, что я имею какое-то отношение к болезни моего мужа. У него сегодня началась простуда, и я предложила воспользоваться эвкалиптовым маслом. Надо было втереть его в грудь, в кожу, но он его выпил. К несчастью, оно очень токсично.

Я устало взглянула на свой блокнот, желая, чтобы он растворился в воздухе, – во многих смыслах жалея о том, что нашла флакон и вообще узнала об аптекаре.

Я положила руки на стол, готовясь попросить Гейнор о том, что мне было нужно.

– Медики нашли мои заметки и вызвали полицию. Не могли бы вы подтвердить перед этими полицейскими, что работаете в библиотеке и что я дважды была у вас по поводу аптекаря? Что это не какая-то ложь, которую я сочинила прямо сейчас?

На мгновение мне стало легче от того, как Гейнор отреагировала на эти слова. Я наблюдала, как она медленно осознает получившееся совпадение, весь его ужас. Лампа дневного света над нами продолжала мерцать, пока мы все ждали ответа Гейнор. Возможно, она придет мне на помощь, не спрашивая ничего о заметках – вообще не читая записи в блокноте. Тогда мне не придется объяснять ей, о чем я умолчала.

Гейнор набрала воздуху, чтобы заговорить, но прежде, чем она что-то сказала, полицейский, сидевший напротив, взял блокнот и – к моему ужасу – развернул его к ней лицом.

Мне хотелось перепрыгнуть через стол, отшвырнуть блокнот и задушить полицейского. Он понимал, что Гейнор почти вступилась за меня. Он это видел, как и я, и приберег свою уловку напоследок.

Делать было нечего, только принять неизбежное. Я внимательно смотрела, как взгляд Гейнор скользил по странице. Вот и все: правда наконец вышла на свет. Названия непонятных ядов, переписанные из журнала аптекаря; нацарапанные на полях случайные даты и имена, которыми мы с Гейнор не занимались в библиотеке, и, конечно, самая обличающая фраза: «Количество неядовитого вещества, необходимое, чтобы убить».

Я понимала, что это начало конца нашей дружбы. Гейнор станет отрицать, что помогала мне в такого рода исследованиях, – любой здравомыслящий человек стал бы. Ее замешательство только усилит сомнения полицейских в моей истории, и это меня погубит. Я сидела без движения, ожидая, что скоро вокруг моих запястий защелкнется холодный твердый металл.

Гейнор сделала глубокий судорожный вдох и посмотрела на меня, словно хотела что-то сказать одними глазами. Но в моих собственных глазах стояли слезы, и я так сожалела о произошедшем, что почти хотела, чтобы меня увели в наручниках. Я хотела выйти из этой чертовой комнаты, уйти от разочарованных лиц полицейских и моей новой подруги.

Гейнор потянулась к своей сумочке.

– Да, я могу подтвердить все эти исследования. – Она вытащила кошелек и вынула из него карточку. Протянув ее полицейским, она сказала: – Вот мое рабочее удостоверение. Я могу подтвердить, что Кэролайн дважды за последние дни была в библиотеке, проводя исследование по поводу женщины-аптекаря, и могу запросить записи камер наблюдения, если это потребуется для вашего расследования.

Я едва верила своим ушам. Гейнор за меня вступилась, даже после того, как явно поняла, что я ей чего-то недорассказала. Я смотрела на нее, открыв рот, всем телом обмякнув на стуле. Но я пока не могла ей ничего объяснить, даже сказать спасибо не могла. Это само по себе было бы подозрительно.

Полицейский, сидевший за столом, провел большим пальцем по карточке Гейнор, словно проверяя срок действия и подлинность. Вполне удовлетворившись, он бросил карточку на стол, и она скользнула на несколько дюймов. Что-то зажужжало у него в кармане, и он вынул телефон.

– Да? – коротко сказал он в трубку. Я услышала на другом конце неясный женский голос, и лицо полицейского посуровело. Он отключился, и я приготовилась к худшему. – Мистер Парсуэлл хочет вас видеть, – сказал он, вставая со стула. – Мы вас к нему проводим.

– Т-так с ним все хорошо? – запинаясь, спросила я.

Гейнор снова потянулась ко мне и легко сжала мою руку.

– Пока я бы так не сказал, – ответил полицейский, – но он наконец-то полностью пришел в себя.

Гейнор осталась в комнате, а меня полицейские вывели в коридор, один из них придерживал меня за поясницу. Я сжалась и сказала:

– Спасибо, я сама найду палату Джеймса.

Он усмехнулся:

– Не надейтесь. Мы еще не закончили.

Я помолчала. Тревоги из-за возможного ареста это не убавило. Что медсестра сказала полицейскому по телефону? Что бы это ни было, они посчитали необходимым меня сопровождать.

Пока мы шли по больничному коридору, в тишине, если не считать тяжелого топанья ботинок полицейских, на сердце у меня было тяжело. Палата Джеймса была впереди, и я со страхом ждала, что он хотел мне сказать, – а по бокам от меня шли полицейские.

29. Элайза. 11 февраля 1791 года

Вскоре после того, как мы выбежали из переулка, ноги у меня начали гореть: левую я натерла, и с каждым шагом распухшая кожа терлась о мой поношенный башмак. Я хватала ртом воздух, бок, словно острая сосулька, пронзила боль, из-за которой я схватилась за ребра. Все мое тело умоляло: остановись, остановись.

Констебли были от нас шагах в двадцати, возможно, меньше. Как они нас нашли? Они что, шли за мной от дома леди Кларенс, хотя я и выбрала петляющий сложный путь? Их было только двое; третий, должно быть, остался возле лавки или просто не поспевал за нами. Они гнались за нами, как пара волков, будто мы были кроликами – их ужином.

И где сейчас волчий аконит?

Но мы сохраняли разрыв. На нас не было формы с железными кольцами, и животы наши не отяжелели от эля. И даже ослабевшая, Нелла была быстрее констеблей. Они гнались за нами, но расстояние увеличивалось на три, пять, шесть шагов.

Ведомая чутьем преследуемой добычи, я махнула Нелле, резко сворачивая в узкий проулок. Мы помчались вглубь – констебли еще не обогнули угол и не видели, куда мы делись, – и оказались на мощеной тропинке, ведущей в другой переулок. Я схватила Неллу за руку и потащила вперед. Она скривилась от боли, но я не обратила на это внимания. В моем охваченном страхом сердце не было места жалости.

Мне отчаянно хотелось оглянуться, посмотреть, свернули ли констебли в переулок, догоняют ли нас, но я удержалась. Вперед, вперед. Что-то словно ужалило меня под ключицу. Я глянула вниз, ожидая увидеть пчелу или какое-то другое кусачее насекомое. Но вместо этого там оказался один из флаконов, неудачно вдавившийся в кожу во время бега, словно мне нужно было напоминание о том, что минуты ползут слишком медленно и время настойки еще не пришло.

Впереди, за каретным сараем, я заметила конюшню: темную, закрытую несколькими охапками сена, образовавшими вал вдвое выше меня. Я направилась прямо туда, таща за собой Неллу, но по ее искаженному лицу поняла, что ей по-настоящему больно. Еще мгновение назад она была пылающе, яростно красной, а сейчас побледнела.

Мы миновали каретный сарай и проскользнули в деревянные ворота конюшни. В стойле посередине при нашем приближении нервно, словно почуяв опасность, выдохнула лошадь. Я как будто снова оказалась в Суиндоне, в конюшне, где обычно засыпала вместо того, чтобы заниматься работой. Я обогнула кучу навоза посередине, но Нелла не разбирала, куда сесть.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила я, отчаянно задыхаясь.

Она слабо кивнула.

Присев, я поискала в стене щель, сквозь которую можно было бы выглянуть наружу, и нашла дырочку размером с монетку, так близко от земли, что пришлось отпихнуть кучу грязного сена и лечь на живот. Выглянув в щелку, я с облегчением увидела, что все было в порядке. Полицейские не обыскивали окрестности, собаки не почуяли чужих, не было даже конюхов, занятых своими делами.

Но я была не так наивна, чтобы поверить, что опасность миновала, так что осталась в том же положении на сырой земле. Следующие несколько минут я то глубоко втягивала воздух, пытаясь отдышаться, то смотрела в щелку, проверяя, нет ли движения, и поглядывала на Неллу, которая сидела очень тихо и не сказала мне ни слова с тех пор, как мы вышли из лавки.

Лежа на земле и глядя, как она все медленнее дышит, как отводит с лица непослушные пряди, я вспомнила то, что привело нас сюда, ту ночь, когда мы спали в другом стойле после сбора жуков. В ту ночь Нелла мне о многом рассказала: о своей любви к Фредерику, о его предательстве и обо всем, что привело ее к жизни отравительницы братьев, мужей, господ, сыновей.

Я снова выглянула наружу и заметила движение. Щелочка, сквозь которую я смотрела, была крошечной, так что я без толку пыталась увидеть побольше, шаря взглядом вокруг. Я ждала, сердце мое колотилось о ребра.

– Они все же могут нас найти, Элайза, – послышался шепот за моей спиной. Я вздрогнула от того, с каким усилием говорила Нелла. – Если найдут, отрицай, что знаешь меня. Не признавайся, что была у меня в лавке. Поняла? Это не твоя участь. Скажи, что я тебя запугала, затащила тебя в конюшню и…

– Тише, – прервала ее я.

Господи, она казалась такой слабой – действие пилюль из смолы быстро заканчивалось. А впереди, возле каретного сарая, собирались люди. Я не всех различала, но несколько молодых людей оживленно разговаривали и махали руками, показывая на конюшню, где мы выжидали, задыхаясь. Я лежала на животе, и почти весь вес приходился на руки, отчего они начали дрожать, но я не могла сдвинуться, не оторвавшись от щелки.

Если они обыщут конюшню, то найдут нас за мгновение. Я посмотрела вглубь конюшни; стены были метра полтора высотой, я была уверена, что смогу перепрыгнуть стену и сбежать, если потребуется. Но насчет Неллы, хотя цвет отчасти и вернулся в ее лицо, у меня такой уверенности не было. Я могла бы сбежать сейчас одна, если бы захотела, и бросить ее на произвол судьбы. Но я ее в это втянула и теперь должна была попытаться исправить то, что натворила.

– Нелла, – сказала я ей едва слышным шепотом, – нам нужно бежать через стену вон там, в глубине. У вас хватит сил?

Не ответив, она стала подниматься с земли.

– Постойте, – сказала я, – не вставайте. Они еще у каретного сарая.

Она, должно быть, меня не услышала, потому что стала карабкаться на стену. Я не успела ее остановить, как она подтянулась и перевалилась на другую сторону, а потом побежала изо всех сил.

Я услышала, как позади закричал мужчина, и меня сразу охватила ярость из-за беспечности Неллы, которая привлекла к нам внимание. Не оглядываясь, я легко перемахнула через стену, приземлилась на ноги и побежала следом за Неллой, которая уже определила меня на несколько шагов. Она, прихрамывая, спешила на юг по короткому проходу между двумя домами, а впереди я увидела холодную, сверкающую, темную Темзу. Нелла направлялась прямиком к реке.

Несколько минут назад я тянула ее за собой, но теперь, казалось, в ней проснулась новая сила, какой-то первобытный страх, и это я ее догоняла. Река становилась все ближе, ближе, и, когда Нелла свернула на Уотер-стрит, я поняла, что она бежит к Блэкфрайерскому мосту.

– Нет! – крикнула я ей вслед, когда она обогнула затененный угол дома. – Там мы будем на виду!

У меня не хватало дыхания объяснить, что я думаю, но за нами гнались по пятам, и я знала, что шансы сбежать у нас будут куда выше, если мы останемся в тени переулков. Возможно, нам удастся отыскать незапертую дверь и скрыться за ней; Лондон достаточно велик, чтобы помочь множеству беглых преступников, Нелла хорошо это знала, с ее-то тайной жизнью.

– Нелла, – крикнула я, ощутив внезапную судорогу в боку, – там слишком открытое место, как на сцене.

Не обращая на меня внимания, она подбежала к Блэкфрайерскому мосту, полному детей, семей и парочек, гуляющих под руку. Нелла что, совсем лишилась рассудка? Нас же там точно увидит какой-нибудь решительный мужчина, заметивший, что за нами гонятся констебли, и возьмется нас задержать, остановить силой. Нелла об этом совсем не подумала? Она все бежала и бежала, не оглядываясь.

Куда она направлялась? Что собиралась делать?

На середине моста я заметила башню с часами. Я прищурилась, глядя на кончик меньшей стрелки; было десять минут третьего. Семьдесят минут! Прошло достаточно много времени; настойка была готова.

Я обернулась и увидела, что полицейские и в самом деле последовали за нами на мост. Сунув руку за лиф платья, я обхватила пальцами два гладких флакона. Я приготовила два, если вдруг один разобьется, но поняла, что это было мудрым решением по другой причине: мы с Неллой обе оказались теперь в отчаянном положении.

Стараясь осторожно достать флаконы из-за ворота, я не заметила, как Нелла остановилась посреди моста и ухватилась за перила, ее грудь тяжело вздымалась. Я замедлила шаг, оказавшись совсем рядом. Десятки людей, одетых в черное и серое, шли мимо нас, ни о чем не подозревая.

Нас неизбежно должны были поймать. Я дала полицейским секунд десять, может, пятнадцать, прежде чем они нас догонят.

Я вытащила пробку из бледно-голубого флакона.

– Выпейте, – взмолилась я, протягивая его Нелле. – Это все исправит.

Я хотела, чтобы заклинание внушило ей хитрые слова, которые она скажет констеблям, или сложило ложь у нее на языке; любое сильное чародейство, как то, что вернуло дыхание в легкие Тома Пеппера, когда он был младенцем.

Нелла взглянула на то, что было у меня в руке. Увидев флакон, она не выказала удивления. Возможно, она подозревала, что на самом деле я не чай заваривала, пока она ходила на рынок, возможно, она знала, все время знала, что это просто маскировка.

У нее страшно тряслись плечи.

– Теперь мы должны расстаться, – сказала она. – Смешайся с толпой, малышка Элайза, исчезни, будто ты одна из них. Беги, – выдохнула она, – и позволь им последовать за мной в реку.

В реку?

Все это время я гадала, зачем она бежит прямиком к Темзе. Но как я могла не видеть? Теперь я поняла, что именно она собиралась сделать.

Констебли приближались, проталкиваясь сквозь толпу вокруг, пробиваясь к нам. Один был совсем близко, в паре секунд от нас; я видела обветренную кожу на его губах и злой шрам на левой щеке, который сразу же узнала. Он был одним из тех, кого я видела у леди Кларенс.

Он пробивался к нам, глядя прямо на меня, и мстительный взгляд его глаз говорил: «Здесь все и закончится».

30. Кэролайн. Наши дни, среда

Когда мы с двумя полицейскими подошли к закрытой двери в палату Джеймса, дежурная медсестра, перебиравшая бумаги возле двери, сообщила нам, что его состояние стабилизировалось. Его собирались переводить из реанимации, но Джеймс настоял, что сначала должен увидеться со мной.

Я медленно открыла дверь, не зная, что меня встретит на той стороне, полицейские вошли следом за мной. Я выдохнула, увидев Джеймса – усталого, но с нормальным цветом лица, прислонившегося к горе подушек на больничной кровати. Но если у меня при виде его улучшившегося состояния сделался удивленный вид, это было ничто по сравнению с тем, какое изумление отразилось на лице у него, когда он заметил мужчин в форме, следовавших за мной по пятам.

– Эм, какие-то проблемы? – Он посмотрел на ближайшего полицейского.

– Они думают, что я тебя отравила, – ответила я прежде, чем заговорил полицейский. Я подошла к краю больничной койки и прислонилась к ней бедром. – Особенно после того, как ты сказал медикам, что у нас семейные проблемы.

Я осмотрела капельницу, прикрепленную к его руке, марлю, удерживавшую на месте иголки.

– Ты что, не видел предупреждение на этикетке сбоку на флаконе? С чего ты вообще его выпил?

Джеймс протяжно выдохнул.

– Не видел. Наверное, впредь буду знать. – Потом он повернулся к полицейским: – Кэролайн не имеет к этому отношения. Все вышло случайно.

У меня подкосились ноги. Теперь-то они не смогут меня арестовать. Один из полицейских поднял бровь, и на лице его отразилась скука, точно его расплавленный свинец только что остыл.

– С этим все, – спросил Джеймс, – или мне надо подписать заявление?

Вид у него был усталый и расстроенный.

Старший полицейский сунул руку в карман и вынул визитку. Он устроил целое представление, постучав карточкой о стол у входа, а потом направился к двери.

– Если что-то изменится, мистер Парсуэлл, или если захотите о чем-то поговорить с нами наедине, позвоните по номеру на карточке.

– Ладно, – ответил Джеймс, закатывая глаза.

Потом, даже не бросив на меня виноватого взгляда, полицейские вышли из комнаты.

Мучения предшествующего часа закончились, и я с благодарностью опустилась на край кровати Джеймса.

– Спасибо, – пробормотала я. – Ты вовремя. Если бы подождал еще, я могла бы тебе звонить из тюремной камеры.

Я посмотрела на мониторы рядом с ним, на мигающий экран с ломаными линиями и цифрами, которых не понимала. Но его пульс казался ровным, и никакие тревожные лампочки тоже не мигали. Я сомневалась, признаваться ли в этом, но оставила гордость и все-таки сказала:

– Я думала, что могу тебя потерять. В смысле, по-настоящему потерять.

Губы Джеймса изогнулись в слабой улыбке.

– Мы не созданы быть врозь, Кэролайн.

Он сжал мою руку с выжидающим лицом.

Повисло долгое молчание, мы оба затаили дыхание, глядя друг другу в глаза. Казалось, все наше будущее зависит от моего ответа – от моего согласия с его заявлением.

– Мне нужно на воздух, – наконец сказала я, отводя глаза. – Скоро вернусь.

Потом, бережно выпустив его руку, я шагнула прочь и вышла из комнаты.

Выйдя из палаты Джеймса, я решилась пойти по коридору в пустой приемный покой, где устроилась в дальнем углу на диване. На столе рядом с огромной коробкой бумажных салфеток стояла ваза со свежими цветами. Салфетки вот-вот должны были мне понадобиться: глаза как иголками кололи слезы.

Я откинулась на подушку и тихонько всхлипнула, прижав к глазам салфетку, чтобы она впитал не только слезы, но и все, что выливалось из меня: облегчение от того, что Джеймсу стало легче, вместе с непрекращающимся ощущением предательства из-за его неверности, несправедливость расспросов полицейских, сознание того, что я не сказала им всей… правды.

Правда.

Я не была так уж невинна.

Неужели я только вчера пробралась вглубь Малого переулка? Казалось, это было в прошлой жизни. Как Джеймс умудрился месяцами скрывать свою неверность? Я всего несколько часов скрывала свою тайну от Джеймса, Гейнор и двоих полицейских, но это оказалось почти физически невыносимо.

Зачем мы страдаем, чтобы сохранить тайны? Просто чтобы защитить себя или чтобы защитить других? Женщины-аптекаря давно не было на свете, она умерла больше двухсот лет назад. У меня не было никаких причин ее оберегать.

Они стояли рядышком, как двое провинившихся детей в комнате для игр: тайна Джеймса и моя.

Пока платок пропитывался слезами, я поняла, что мое горе куда глубже и в нем больше оттенков, чем на поверхности. Дело было не только в бремени аптекаря, не только в неверности Джеймса. Во все это вплеталась едва различимая тайна, которую мы с Джеймсом скрывали друг от друга годами: мы были счастливы, но не реализованы.

Теперь я понимала, что это может сочетаться в одном человеке. Я была счастлива, что у меня стабильная работа на мою семью, но я не реализовывала себя в ней, и меня тяготило то, к чему я не стремилась. Счастлива, что мы хотели когда-нибудь завести детей, но не реализована ни в чем, кроме семейной жизни. Как так получилось, что я только сейчас выяснила, что счастье и самореализация – это совершенно разные вещи?

Я почувствовала, как кто-то мягко взял меня за плечо. Вздрогнув, я опустила промокший платок и подняла глаза. Гейнор. Я почти забыла, что мы оставили ее одну в комнатке для допросов. Взяв себя в руки, я смогла слабо улыбнуться и сделала несколько глубоких вдохов.

Она протянула мне коричневый бумажный пакет.

– Вам надо поесть, – прошептала она, садясь рядом. – Хоть печенье погрызите. Оно вкусное.

Я заглянула в пакет и обнаружила аккуратно завернутый сэндвич с индейкой, коробочку с салатом «Цезарь» и печенье с кусочками шоколада размером с обеденную тарелку.

Я благодарно кивнула, к глазам опять подступили слезы. В море чужих лиц Гейнор оказалась мне настоящим другом.

Когда я закончила, в пакете не осталось ни крошки. Я выпила полбутылки воды и высморкалась в свежий бумажный платок, пытаясь прийти в себя. Не так и не здесь я предполагала рассказать Гейнор обо всем, но делать было нечего.

– Простите, – начала я. – Я не хотела втягивать вас в свои неприятности. Но когда я сидела с полицейскими и вы позвонили, я подумала, что вы – единственная, кто может мне помочь.

Она сложила руки на коленях.

– Не извиняйтесь. Я поступила бы так же. – Она втянула воздух, подбирая слова. – Где ваш муж был в последние дни? Вы о нем ни разу не упомянули.

Я смотрела в пол. Тревога о здоровье Джеймса сменилась стыдом за все, что я скрыла от Гейнор.

– Мы с Джеймсом женаты десять лет. Эта поездка в Лондон должна была стать нашим подарком к годовщине, но на прошлой неделе я узнала, что он мне изменил. Поэтому поехала одна. – Я закрыла глаза, вымотавшись от переживаний. – Я убежала от всего этого, но вчера Джеймс явился без предупреждения. – Я кивнула в ответ на удивленный взгляд Гейнор. – Как вы уже знаете, сегодня он неожиданно заболел.

– Неудивительно, что полиция что-то заподозрила. – Она помедлила, потом сказала: – Наверное, не такого празднования годовщины вы ждали. Если я что-то могу сделать… – Она замолчала, не зная, что сказать, как и я.

В конце концов, ничего не наладилось. Джеймсу, возможно, становилось лучше, но нам – нет. Я представила, как мы опять окажемся в Цинциннати, вдвоем, как будем пытаться развязать запутанный узел, в который он завязал нашу жизнь, но образ этот был смутным и неудовлетворительным, как неподходящий финал у приличного в целом фильма.

Гейнор залезла в сумочку и вынула мой блокнот. Когда я вышла из комнаты для допросов вместе с полицейскими, я даже не заметила, что блокнот остался лежать посреди стола, прямо перед Гейнор.

– Я не читала, что там, – сказала она. – Решила дать вам шанс… объяснить.

Ее лицо исказилось, словно она не хотела знать всю правду, – как будто ее неведение нас обеих от чего-то убережет.

Для меня это была последняя возможность избежать серьезных последствий, последний шанс спасти остатки нашей дружбы. Соврав о своем исследовании, я могла не признаваться в худшем своем проступке, в том, что вторглась на объект культурного наследия. Если я ей расскажу, кто знает, как она поступит? Она может догнать полицейских и сообщить о преступлении, может захотеть поучаствовать в невероятном, сенсационном открытии или может совсем со мной порвать и сказать, чтобы я больше с ней не связывалась.

Но дело было не в том, что сделает и чего не сделает Гейнор с полученной информацией. Это было мое бремя, и, если я что-то поняла за последние дни, это то, что тайны разрушают жизнь. Мне нужно было открыть правду о моем вторжении – которое теперь казалось пустяком по сравнению с обвинением в убийстве, которое мне чуть не предъявили, – и о немыслимом открытии, которое я совершила.

– Мне нужно вам кое-что показать, – наконец сказала я, убедившись, что в комнате по-прежнему никого нет. Я вынула телефон и открыла папку с фотографиями журнала аптекаря. Потом начала рассказывать, а Гейнор с интересом заглядывала мне через плечо.

Когда я вернулась в палату Джеймса, была уже середина дня. Там почти ничего не изменилось – только теперь он крепко спал. Когда он проснется, мне нужно будет кое-что ему сказать.

Прежде чем устроиться на стуле под окном, я пошла в туалет. И внезапно замерла, глядя вниз округлившимися глазами; я ощутила безошибочную течь между ног. Сжав бедра, я метнулась в холодный туалет в палате Джеймса и села на унитаз.

Слава богу, я наконец получила ответ: я не была беременна. Я очень даже не была беременна.

В туалете был запас прокладок и тампонов, упаковку которых я и открыла. Закончив и вымыв руки, я посмотрела на себя в зеркало. Прижала пальцы к стеклу, потрогав свое отражение, улыбнулась. Неважно, что станется с моим браком, ребенка, который осложнил бы все, не будет. Невинное дитя не будет беспомощно стоять рядом, пока мы пытаемся разобраться в себе: вместе и по отдельности.

Я вернулась на свое место рядом с Джеймсом и прислонилась головой к стене, прикидывая, смогу ли подремать в таком неудобном положении. Во время этой теплой, сытой передышки я вспомнила сегодняшнее утро и то, как мы сидели с Гейнор в кофейне. Она дала мне две статьи об аптекаре, но прочла-то я только одну.

Я нахмурилась, взяла сумку и вынула статьи. Почему я не показала их полицейским, когда они усомнились в том, что я провожу исследование? Честно говоря, я совсем забыла про статьи, у меня были более насущные заботы.

Я развернула две страницы; первая статья, от 10 февраля 1791 года, была сверху. В ней говорилось о смерти лорда Кларенса и о восковом оттиске изображения медведя. Я ее уже читала, поэтому переложила назад и переключилась на вторую статью, от 12 февраля 1791 года.

Прочитав заголовок, я ахнула. Эта статья объясняла то, что сказала Гейнор в кофейне, когда упомянула, что смерть лорда Кларенса стала для аптекаря началом конца.

Заголовок гласил: «Аптекарь-убийца спрыгивает с моста. Самоубийство».

Статья затряслась у меня в руках, как будто я только что прочла объявление о смерти кого-то, кого очень хорошо знала.

31. Нелла. 11 февраля 1791 года

Мы с Элайзой стояли рядом на мосту, констебль был всего в нескольких шагах от нас. Смерть приближалась – была так близко, что я чуяла холод ее протянутых рук.

Секунды перед смертью оказались совсем не такими, как я ожидала. Во мне не пробудились воспоминания о матери, о моем утраченном ребенке или даже о Фредерике. Было лишь одно воспоминание, недавнее, едва оформившееся: малышка Элайза, впервые появившаяся у меня на пороге в своем потертом плаще, в жалком подобии шляпки, но с такими юными свежими щеками, как у новорожденной. То была истинная, в прямом и честном смысле, маскировка. Идеальный убийца. Потому что многие слуги в Лондоне убивали своих хозяев, но кто поверит, что двенадцатилетняя девочка подаст своему хозяину за завтраком отравленное яйцо?

Никто бы не поверил. Даже я.

И я опять не поверила себе. Потому что, пока мы стояли на мосту и я готовилась прыгнуть, едва слово «беги» сорвалось у меня с языка, девочка перекинула ноги через перила Блэкфрайерского моста. Она оглянулась, бросила на меня нежный взгляд, подол ее юбки затрепетал на ветру, взлетавшем от Темзы.

Что это, какая-то уловка? Или глаза меня обманывали, возможно, по воле демона, жившего внутри, отнявшего у меня столь важное чувство в последние мгновения? Я навалилась на перила, чтобы схватить ее, но она ускользнула от меня прочь, мне было не угнаться за ее легкими движениями. Это меня разъярило, ее игры отнимали у меня драгоценные секунды. Мне как-то нужно было собраться с силами и перевалить свои собственные кости через железные перила, прежде чем меня схватит полицейский.

Держась одной рукой за перила, другой Элайза по-прежнему сжимала голубой флакончик, который только что предлагала мне. Она поднесла его к губам, всосала из него жидкость, как голодный младенец, и бросила флакон вниз, в воду.

– Это меня спасет, – прошептала она.

Потом ее пальцы одни за другим соскользнули с перил, как ленточки.

Все помещенное в тело вытесняет из него нечто, усиливает его или подавляет.

Мать преподала мне этот простой урок о силе рожденных землей лекарств, когда я была ребенком. То были слова великого философа Авла, о котором почти ничего неизвестно. Некоторые вообще сомневаются в его существовании, тем более в правдивости этого положения.

Его слова затопили меня, пока я смотрела, как падает тело Элайзы. Прежде мне никогда не случалось оказаться в такой странной точке, откуда можно увидеть, как кто-то падает прямо под тобой. Ее волосы вытянулись вверх, точно я незримо их держала. Руки были скрещены на груди, как будто она хотела защитить что-то внутри. Она смотрела прямо перед собой, на реку, простиравшуюся внизу.

Я ухватилась за обещание в словах Авла. Я знала, что помещенные в тело масла, настойки и вытяжки могли убрать – в прямом смысле растворить и уничтожить – создание во чреве. Они могли отнять самое желанное.

Еще я знала, что они могут вызвать боль, ненависть и желание мести. Могут поселить зло внутри, гниение костей, распад суставов.

Но, помещенные в тело, они могли подавить… что? Могли они подавить смерть?

Когда мое испуганное, колотящееся сердце осознало, что произошло, Элайза скрылась под водой – такой смерти я желала себе. Но звериное чутье заставило меня обратиться к куда более серьезной опасности: констебль был всего в нескольких дюймах, он тянул руки, как будто тоже хотел схватить падавшую девочку – прыгнув с моста, она обвинила себя, и констебль наверняка думал, что только она могла открыть тайну, кто подсыпал яд в ликер, убивший лорда Кларенса.

Вокруг нас все пришло в движение: рассеянная женщина с корзиной устриц, мужчина, гонящий маленькое стадо овец на юг; несколько детей разбежались в стороны, как крысы. Все придвинулись ближе, одетые в темное, охваченные мрачным любопытством.

Констебль перевел взгляд на меня.

– Вы были вместе? – Он указал на воду.

Я не могла ответить, так разбито было мое все еще бившееся сердце. Подо мной бурлила река, будто злившаяся на свою новую жертву. Это должна была быть не она. На ее месте должна была оказаться я. Это мое желание смерти привело нас на вершину моста.

Констебль сплюнул мне под ноги:

– Онемела к чертям, да?

Ноги подо мной подкосились, я привалилась к перилам и ухватилась за железо.

Второй полицейский, посмуглее первого, подоспел следом, его щеки раскраснелись, он тяжело дышал.

– Она прыгнула? – Он огляделся, не веря своим глазам, потом наконец заметил меня. – Это не может быть вторая, Патнем, – крикнул он. – Она едва на ногах стоит, а те две бежали и одеты были как все вокруг.

Он осмотрел толпу, видимо, ища вторую фигуру в плаще, с более живым лицом, чем у меня.

– Иди к черту, Кроу, это все-таки она! – рявкнул в ответ Патнем, как рыбак, который вот-вот упустит ценную добычу. – Прекрасно она стоит на ногах, просто потрясена смертью подруги.

Так оно и было. И я чувствовала, что он намерен воткнуть крючок как можно глубже в мою плоть.

Кроу подошел ближе, склонился к напарнику и понизил голос:

– Ты уверен, что она не просто шла мимо? – Он обвел толпу рукой.

Вокруг нас сгрудились тела, все одетые в темное, как и я. Если судить по внешности, я была одной из них.

– Ты достаточно уверен, чтобы ее повесили? Отравительница умерла. – Он глянул через перила моста. – Уже ушла в ил.

По лицу Патнема пробежало сомнение, и Кроу ухватился за него, как за брошенную монету.

– Мы выгнали крысу из норы, мы оба видели, как она прыгнула. Все кончено. Этого хватит, чтобы газеты остались довольны.

– А покойный лорд Кларенс? – закричал Патнем, и его лицо налилось кровью. Он повернулся ко мне. – Ты что-нибудь о нем знаешь? Кто купил яд, который его убил?

Я покачала головой и исторгла слова, как рвоту:

– Я не знаю, кто это, и ни про какие яды, которые его убили, не знаю.

Внезапное волнение в толпе заставило их замолчать – на мост поднялся третий полицейский. Я узнала в нем третьего констебля из переулка.

– Ничего там нет, господа, – сказал он.

– Какого черта, как это? – спросил Патнем.

– Я взломал дверь, из которой вышли женщины. Внутри ничего. Только сухой бочонок прогоркшего зерна.

Несмотря на опасность, я ощутила прилив гордости. Журналу и бесчисленным именам женщин в нем ничто не угрожало.

Патнем ткнул в мою сторону пальцем.

– Эта женщина тебе знакома? Она из тех, кого мы видели?

Третий полицейский засомневался.

– Трудно сказать, сэр. Мы были далеко.

Патнем кивнул, словно ему было неприятно, но приходилось это признать. Кроу хлопнул его по спине.

– Твое дело против этой женщины разваливается, любезный.

Патнем сплюнул мне под ноги.

– Прочь с глаз моих, женщина, – сказал он.

Трое полицейских в последний раз взглянули через перила, кивнули друг другу и пошли с моста прочь.

Когда они ушли, я стала смотреть вниз, отчаянно ища крутящуюся ткань намокшего платья или кремовую бледность кожи. Но я ничего не увидела. Только грязное, беспокойное бурление воды.

Ей не нужно было этого делать. Ее сердечко, должно быть, решило, что из-за того, что она навлекла на нас беду своей ошибкой, упасть должна она. Или, возможно, дело было в чем-то большем вроде боязни духов. Возможно, она боялась моего духа, боялась, что он станет ее преследовать после моей смерти, проклиная за то, что навлекла это все на нас. О, как я жалела, что не обошлась с ней мягче, когда она говорила о призраке мистера Эмвелла! Как жалела, что не говорила спокойнее, не завоевала ее доверие, не убедила в том, что есть на самом деле, а чего нет. Я больше всего хотела обратить время вспять и вытащить ее наверх, ко мне. Шагнув назад, я споткнулась, колени подогнулись от удушающего чувства сожаления.

Сожаления – и беспокойства.

Это я собиралась оказаться внизу. Я собиралась умереть. Смогу ли я прожить еще день с этой новой мукой?

Толпа почти разошлась, любопытные больше не напирали. И, силой отогнав воспоминание о падении Элайзы, я почти могла бы себя убедить, что ничего не изменилось. Осталась лишь я, один на один со смертью, как я всегда и представляла.

Я зажмурилась и подумала обо всем, что потеряла, а потом шагнула к перилам и склонилась над голодными черными волнами.

32. Кэролайн. Наши дни, среда

Джеймс тихо лежал рядом со мной, его дыхание было медленным и ровным, а я сидела на стуле в изголовье его больничной койки. У меня на коленях лежала статья. Минуту назад, прочитав ее, я могла лишь склониться вперед и положить голову на руки. Я не знала ее имени – знала ее только как «женщину-аптекаря», – но смерть, которую она сама себе выбрала, давила на меня, тяжело, как зарождающаяся головная боль.

Конечно, она жила двести лет назад, с первой секунды, узнав о ней, я знала, что ее уже нет в живых. Шок был от того, как она умерла.

Возможно, дело было в том, что я была у Темзы, там, где она прыгнула, и могла представить себе, как все происходило. Или в том, что я была в ее спрятанной лавке, в укромном темном месте, где она жила и дышала, смешивала свои снадобья, какими бы опасными они ни были, и потому я чувствовала какую-то одинокую связь с ней.

Закрыв глаза, я представляла себе события, описанные во второй статье: родные и знакомые прежних жертв – тех, что были до лорда Кларенса – стали приходить в полицию, когда увидели первую статью, приносить с собой флаконы и банки, и на всех был маленький значок в виде медведя.

Полиция сразу поняла, что ищет серийного убийцу.

Картографов собрали поздно вечером, все случаи «М лок» в городе были обнаружены, изучены и приняты во внимание.

Трое полицейских шли по Медвежьему переулку одиннадцатого февраля, они явились так внезапно, что женщина пустилась бежать и не остановилась, пока не оказалась на вершине Блэкфрайерского моста.

В статье упоминался и Малый переулок, но коротко. После того как женщина побежала, третий, младший из полицейских остался на месте, чтобы осмотреть дверь, из которой, как он думал, вышла женщина. То была дверь номера третьего по Малому переулку. Но, войдя в комнату, он обнаружил лишь старую кладовую: деревянный бочонок с гнилым зерном и пустые полки в дальней части комнаты, больше ничего.

Я знала, это то самое место, где я стояла прошлой ночью, – комната с обвалившимися полками у дальней стены. Она служила аптекарю прикрытием, фасадом, вроде маски, которую можно приложить к лицу на маскараде. А за комнатой помещалась правда: лавка с ядами. И хотя статья двухсотлетней давности уверяла читателей, что полиция продолжит расследование, пока не узнает имя женщины и место ее работы, нетронутое пространство, которое я обнаружила прошлой ночью, говорило о том, что они ничего не нашли. Фасад аптекаря устоял.

Но была одна странность. Несмотря на то что статья занимала на странице значительное место, автор лишь вскользь упоминал о самой важной части произошедшего: о женщине, которая прыгнула с моста. Ее внешность, черты лица и даже цвет волос не упоминались, сказано было лишь, что на ней была тяжелая темная одежда. В статье не сообщалось, говорили ли с ней, и вообще все происшествие описывалось весьма беспорядочно. На месте было множество свидетелей, и они столпились вокруг, среди толчеи и смятения полицейские ненадолго потеряли женщину из виду, прямо перед тем, как она шагнула через перила моста.

Согласно статье, не было ни малейшего сомнения в том, что именно эта женщина принесла смерть лорду Кларенсу, и полицейские были уверены, что цепь убийств, связанных с женщиной, которую они называли «аптекарем-убийцей», прервалась. Темза в тот день была недоброй: стремительной и полной льдин. После того как женщина спрыгнула, полиция долго патрулировала этот район. Но женщина не появилась на поверхности. Ее больше не видели.

Личность ее, согласно статье, осталась неизвестна.

Когда над Лондоном сгустились сумерки и приблизилась ночь, Джеймс начал шевелиться. Он повернулся на больничной койке лицом ко мне, потом медленно открыл глаза.

– Привет, – прошептал он, слабо улыбнувшись.

Плач в приемном покое оказался куда более катарческим, чем я считала, и после того, как я испугалась утром, что могу потерять Джеймса, во мне что-то смягчилось. Я по-прежнему отчаянно злилась на него. Но в это мгновение я, по крайней мере, могла находиться с ним рядом. Я потянулась и взяла его за руку, задумавшись, не в последний ли раз мы взялись за руки перед долгим перерывом – а может быть, и вовсе в последний.

– Привет, – прошептала я в ответ.

Я подложила под спину Джеймсу несколько подушек, чтобы ему было удобнее сидеть, потом протянула ему меню больничного кафетерия. Выйти и заказать ему обычной еды я могла без проблем, в чем его и заверила, но больничное меню оказалось вполне ничего.

Он заказал еды, а я про себя молилась, чтобы он не стал расспрашивать о полиции – например, о том, почему они думали, что я его отравила. Если бы Джеймс спросил, из-за чего начался допрос, то захотел бы сам увидеть блокнот. Но пока я не собиралась рассказывать о нем никому, кроме Гейнор.

После того как я показала Гейнор фотографии, она согласилась не разглашать то, о чем я ей рассказала. Она поняла, что моя жизнь и без того полна хаоса, учитывая, что случилось с Джеймсом, и, поскольку сама она не участвовала в обнаружении аптекарской лавки, не чувствовала себя вправе диктовать мне дальнейшие шаги. Когда мы это обсудили, она попросила меня очень тщательно обдумать, что я буду делать с тем, что узнала, учитывая огромную историческую ценность того, что я обнаружила. Я не могла ее за это винить, в конце концов, она работала в Британской библиотеке.

Теперь лишь мы двое знали всю правду. Только Гейнор и я знали о рабочем месте аптекаря-убийцы, которая жила двести лет назад, и о невероятном источнике информации, который она похоронила глубоко во чреве старого погреба. Когда закончится теперешний кризис, мне придется принимать непростые решения, что раскрыть, как и кому – и как все это впишется в мою собственную, недавно вновь обозначившуюся страсть к истории.

К моему облегчению, Джеймс, казалось, не был заинтересован в том, чтобы возвращаться к произошедшему несколько часов назад.

– Я готов ехать домой, – сказал он, отпив воды, пока я сидела на краю его кровати.

Я подняла брови.

– Ты приехал только вчера. Домой нам лететь через восемь дней.

– Страховка, – объяснил он. – Пребывание в больнице – более чем достаточный повод подать заявку на оплату возвращения домой. Как только меня выпишут, я закажу новый билет. – Он покрутил край простыни, потом посмотрел на меня. – Тебе заказывать?

Я вздохнула.

– Нет, – мягко ответила я. – Я полечу, как планировала изначально.

В его глазах мелькнуло огорчение, но он быстро оправился.

– Справедливо. Тебе нужно побыть одной, я понимаю. Не надо было мне вообще приезжать. Теперь я это понимаю. – Через пару секунд появился санитар, поставивший перед Джеймсом поднос с его обедом. – В любом случае это всего восемь дней, – добавил Джеймс, с аппетитом принимаясь за еду.

У меня участилось дыхание. Начинается, подумала я. Я сидела со скрещенными ногами на краю его кровати, угол его одеяла лежал у меня на коленях, все было почти как дома, в Огайо, в нашей нормальной жизни. Но у нас больше не будет прежней «нормальной» жизни.

– Я увольняюсь с фермы, – сказала я.

Джеймс замер с кусочком картошки у рта. Положил вилку.

– Кэролайн, столько всего случилось. Ты точно не хочешь…

Я поднялась с кровати, встала во весь рост. Я не могла снова оказаться жертвой этих увещевательных разговоров.

– Дай мне договорить, – тихо сказала я. Выглянула в окно, взглянула на силуэт Лондона. Панорама старого на фоне нового: в модных витринах отражался перламутрово-серый собор Святого Павла, красные туристические автобусы пробегали мимо старинных достопримечательностей. Если последние несколько дней меня чему и научили, так это тому, как важно проливать новый свет на старую правду, таящуюся в темных углах. Эта поездка в Лондон – и то, что я нашла голубой флакон и аптекаря – вытащила на свет все.

Я отвернулась от окна и взглянула на Джеймса.

– Мне нужно выбрать себя. Поставить себя на первое место. – Я помолчала, скрестила руки. – Не твою карьеру, не нашего ребенка, не стабильность и не то, чего от меня хотят другие.

Джеймс напрягся.

– Я не вполне улавливаю.

Я посмотрела на свою сумку, в которой лежали две статьи об аптекаре.

– Я в какой-то момент утратила часть себя. Десять лет назад я представляла себе что-то совсем другое, и боюсь, я от всего этого отказалась.

– Но люди меняются, Кэролайн. Ты выросла за последние десять лет. Выбрала верные приоритеты. Меняться нормально, и ты…

– Меняться нормально, – перебила его я, – но ненормально прятать и хоронить часть себя. – Я не думала, что нужно ему напоминать, как он сам скрыл кое-что о себе, но сейчас мне было не до другой женщины. Разговор шел о моих мечтах, а не об ошибках Джеймса.

– Хорошо, ты хочешь уйти с работы и не ждать, пока появится ребенок. – Джеймс судорожно вдохнул. – Что ты собираешься делать?

Я чувствовала, что он говорит не только о моей работе, но и о нашем браке. И хотя тон у него был не снисходительный, голос звучал скептически – точно как десять лет назад, когда он впервые спросил меня, как я собираюсь искать работу с дипломом историка.

Сейчас я стояла на развилке и не хотела оглядываться на путь, который прошла, – путь, усыпанный однообразием, самонадеянностью и ожиданиями других людей.

– Я собираюсь перестать прятаться от правды, а правда в том, что моя жизнь не такая, как я хочу. И чтобы это сделать, – я помедлила, зная, что как только скажу то, что собиралась, взять эти слова назад уже не получится. – Чтобы это сделать, мне нужно быть одной. Я не про еще восемь дней в Лондоне. Я имею в виду одной в обозримом будущем. Я собираюсь подать на раздел имущества.

У Джеймса вытянулось лицо, он отодвинул поднос с обедом.

Я снова села рядом с ним и положила руку на белую простыню, теплую от его тела.

– Наш брак слишком многое маскировал, – прошептала я. – Тебе явно нужно со многим разобраться, мне тоже. Мы не можем сделать это вместе. Иначе окажемся на той же дороге, станем совершать те же ошибки, которые нас сюда и привели.

Джеймс закрыл лицо руками и принялся качать головой.

– Поверить не могу, – сказал он сквозь пальцы, из его руки торчала трубка капельницы.

Я обвела рукой полутемную стерильную палату.

– В больнице ты или нет, я не забыла, что у тебя был роман, Джеймс.

Он не отнял рук от лица, поэтому я едва разобрала, что он ответил.

– На смертном одре, – пробормотал он, а через мгновение добавил: – Что бы я ни делал…

Он замолчал, больше я ничего не расслышала.

Я нахмурилась.

– Что значит «что бы ты ни делал»?

Он наконец убрал руки от лица и посмотрел в окно.

– Ничего. Мне просто нужно… время. Много всего нужно переварить.

Но он как-то нерешительно на меня смотрел, и тихий внутренний голос велел мне копать дальше. Я чувствовала, что он не до конца откровенен, точно он что-то сделал и не получил желаемого результата.

Я вспомнила флакон с эвкалиптовым маслом, предупреждение о токсичности на этикетке. Вопрос пришел, словно порыв холодного воздуха. И, понимая, каким несправедливым окажется обвинение, если я ошибаюсь, я заставила себя выговорить:

– Джеймс, ты нарочно проглотил масло?

Эта мысль не приходила мне в голову, но сейчас я от нее задохнулась. Могло ли быть так, что я прошла через полицейский допрос и страх, что мой муж умрет, из-за того, что Джеймс нарочно проглотил токсин?

Он повернулся ко мне, его глаза были затуманены виной и разочарованием. Я видела такой взгляд совсем недавно: у него было такое же лицо, когда я нашла его телефон с уличающими сообщениями.

– Ты не понимаешь, что выбрасываешь, – сказал он. – Все можно исправить, все, но только если ты меня не оттолкнешь. Пусти меня обратно, Кэролайн.

– Ты не ответил.

Он вскинул руки, и я вздрогнула от неожиданности.

– Какая теперь разница? Все, что я делаю, выводит тебя из себя. Что с того, что я еще раз облажался? Внести это в список.

Он пальцем поставил в воздухе галочку. Признание, следующее сразу за его неверностью и незваным приездом в Лондон.

– Как ты смеешь, – прошептала я, и мой тон выдал, какая ярость меня охватила. Потом я задала вопрос, который задавала себе уже не первый день: – Почему?

Но я знала ответ. Это была лишь очередная уловка, очередной прием. Джеймс был расчетливым, не склонным к риску человеком. Если он проглотил масло, зная, как оно опасно, значит, думал, что это последний шанс вернуть мое расположение. Иначе зачем бы неверному мужу вредить себе самому? Возможно, он думал, что моя тревога за его здоровье одолеет мое разбитое сердце, что жалость к нему приведет к прощению.

И это почти сработало, но не совсем. Потому что теперь, физически и эмоционально отдалившись от этого человека, я смогла увидеть его подлинную натуру, и от нее разило обманом и несправедливостью.

– Ты хотел, чтобы я тебя пожалела, – тихо сказала я, снова поднимаясь на ноги.

– Последнее, что мне нужно, это твоя жалость, – холодно ответил он. – Я просто хочу, чтобы ты здраво смотрела на вещи, чтобы поняла, что однажды об этом пожалеешь.

– Нет, не пожалею. – У меня тряслись руки, но я продолжала, не выбирая слова: – Ты умудрился повесить на меня столько вины. Обвинить в том, что несчастлив, в том, что у тебя любовница, а теперь и в своей «болезни». – Он побледнел, а я заговорила громче: – Несколько дней назад я думала, что ничего хорошего из нашей юбилейной поездки не выйдет. Но все вышло совсем не так. Я знаю, теперь я это знаю лучше, чем когда-либо, что не во мне причина твоих ошибок и несчастий. Я больше узнала о нашем браке, пока была без тебя, чем когда мы жили под одной крышей.

Наш разговор прервал тихий стук в дверь. Это было к лучшему, потому что я боялась, что, если продолжу, рухну на липкий, покрытый линолеумом пол.

В палату вошла молодая медсестра и, ни о чем не подозревая, улыбнулась нам.

– Мы собираемся перевести вас в другую палату, – сказала она Джеймсу. – Вы уже готовы уйти?

Джеймс скованно кивнул. Внезапно он показался мне очень уставшим. И сама я, когда начал спадать адреналин, чувствовала то же самое. Как в тот вечер, когда я только прилетела, мне хотелось надеть пижаму, заказать еды и оказаться в полумраке своего пустого гостиничного номера.

Пока медсестра отсоединяла Джеймса от аппаратуры, мы с ним неловко попрощались. Сестра подтвердила, что он в очереди на выписку на завтра, и я пообещала вернуться с утра. Потом, ничего не сказав Джеймсу ни об аптекаре, ни о ее лавке, я вышла, закрыв за собой тяжелую дверь.

Вернувшись в номер, я угнездилась посреди постели с коробкой пад тая с курицей на коленях и чуть не заплакала от облегчения. Вокруг не было ни людей, ни полиции, ни пищащей больничной аппаратуры… ни Джеймса. Я даже не включила телевизор. Засунув в рот порцию лапши, я просто закрывала глаза, откидывала голову назад и наслаждалась тишиной.

Углеводы придали мне немного энергии, но еще не было и восьми. Доев, я подняла с пола сумку и вынула телефон, потом достала блокнот и две статьи, которые принесла Гейнор. Я разложила их вокруг себя и включила второе бра у кровати, чтобы перечитать статьи об аптекаре и получше рассмотреть фотографии в телефоне.

Я вернулась к первым нескольким снимкам, фотографиям лавки изнутри. Они были ужасно зернистыми и пересвеченными, даже подкрутив экспозицию и яркость, я не смогла разобрать ничего, кроме переднего плана. Казалось, вспышка камеры фокусировалась только на пылинках, кружившихся в воздухе; наверное, в этом и состояла обратная сторона использования сотового телефона для съемки события, которое случается раз в жизни. Мне зла на себя не хватало. Почему я не захватила нормальный фонарик?

Я перелистала снимки до книги аптекаря – ее журнала. Фотографий было восемь, я сняла их быстро, наугад: парочку из начала, парочку из середины, а остальные в конце. Они-то и навлекли на меня беду: фотографии были достаточно резкими, чтобы я могла набросать заметки, и из-за этих-то заметок едва не попала в тюрьму.

На последнем снимке была внутренняя сторона обложки другой книги с полки. Я смогла разобрать только одно слово: «фармакопея». Забив его в поисковую строку браузера, я выяснила, что вторая книга была списком медицинских препаратов. То есть справочником. Интересно, но не так, как рукописный журнал аптекаря.

Я вернулась к последнему снимку журнала. Увеличила фото и заметила знакомый формат записей, включавший дату и имя того, кому отпускалось лекарство. Я внимательно читала записи, и до меня вдруг дошло, что раз это последняя страница журнала, то записи должны быть сделаны в дни или недели непосредственно перед смертью аптекаря.

Мой взгляд тут же зацепился за имя «лорд Кларенс». Я ахнула вслух, прочитав запись целиком:

«Мисс Беркуэлл. Любовница и кузина лорда Кларенса. Шпанская мушка, 9 февраля 1791 года. По заказу его жены, леди Кларенс».

Я нырнула вперед на кровати, потянувшись за первой статьей, которую распечатала для меня Гейнор, – той, что была датирована 10 февраля 1791 года. С колотящимся сердцем я сверила имена и даты в журнале и статье, относившейся к тому же событию, смерти лорда Кларенса. И хотя я с самого начала думала, что лавка принадлежала аптекарю-убийце, передо мной было доказательство. Фотография страницы журнала, найденного в лавке, доказывала, что женщина-аптекарь продала яд, который убил лорда Кларенса.

Но я нахмурилась и перечитала запись. Первое имя в ней, имя человека, которому предназначался яд, было мисс Беркуэлл. Лорд Кларенс, который его в итоге принял, был упомянут лишь в связи с мисс Беркуэлл – она была его кузиной. А последним именем, именем того, кто купил яд, было имя леди Кларенс. Его жены.

Я перечитала первую статью, мисс Беркуэлл в ней даже не упоминалась. В статье очень ясно говорилось о том, что умер лорд Кларенс и есть сомнения, его жена или кто-то другой подсыпал яд в его напиток. Но, судя по журналу аптекаря, он вообще не должен был умереть. В жертвы была намечена мисс Беркуэлл.

Согласно тому, что лежало передо мной, умер не тот человек. Кто-нибудь, кроме леди Кларенс и аптекаря – и теперь меня, – об этом вообще знал? Может быть, у меня и не было степени по истории, но меня переполняла гордость от того, какое колоссальное открытие я совершила.

А что с мотивом? Что ж, запись и его проясняла: в ней мисс Беркуэлл была названа не только кузиной, но и любовницей лорда Кларенса. Не удивительно, что леди Кларенс хотела ее убить. Мисс Беркуэлл была другой женщиной. Я хорошо помнила, как узнала о неверности Джеймса, и что-то во мне потребовало немедленно отомстить другой женщине. В этом смысле я не могла винить леди Кларенс, хотя задумалась, что она почувствовала, когда ее план пошел не так и умер ее муж. Все явно сложилось не как она хотела.

Не как она хотела…

Записка из больницы. Там ведь было сказано нечто подобное? Трясущимися руками я открыла оцифрованную записку из больницы Святого Фомы от 22 октября 1816 года. Перечитала строку, которую вспомнила:

«Только все пошло не так, как я хотела».

Могла ли леди Кларенс быть автором записки? Я прикрыла рот рукой.

– Не может быть, – прошептала я про себя.

Но последнее предложение записки тоже допускало такую возможность: «Я возлагаю вину на своего мужа и жажду того, что предназначалось не ему». Могла эта улика быть и буквальной, и фигуральной – относиться к жажде, заставившей лорда Кларенса выпить отравленный напиток, и к жажде женщины, которая не была его женой?

Без долгих раздумий я написала сообщение Гейнор. В кофейне она упомянула, что проверила дату смерти лорда Кларенса по приходским записям. Возможно, она сможет сделать то же и с леди Кларенс, чтобы подтвердить, она ли написала больничную записку. «Еще раз здравствуйте! – написала я Гейнор. – Можете еще раз проверить записи о смертях? То же имя, Кларенс, но теперь женщина. Есть записи от октября 1816 года?»

Пока Гейнор не ответила, не было смысла тратить время на обдумывание этой идеи. Я отпила воды, подвернула под себя ноги и увеличила снимок в телефоне, чтобы получше разобрать последнюю запись – последнюю в журнале.

Не успела я ее прочесть, как вся покрылась мурашками. Она была последней, которую женщина-аптекарь сделала, прежде чем сбежать от полиции и прыгнуть навстречу смерти.

Я прочитала запись и нахмурилась; почерк в ней был не таким твердым, точно писавшего ее трясло. Возможно, она была больна, или замерзла, или спешила. Или, возможно, – я содрогнулась при мысли об этом, – эту запись сделал кто-то другой.

Тяжелые шторы на моем окне были раздвинуты, кто-то в доме напротив, через улицу, включил свет. Я внезапно почувствовала себя как будто на сцене, поэтому встала задернуть занавески. Внизу бурили улицы Лондона: друзья шли в паб, мужчины в костюмах выходили, припозднившись, с работы, молодая пара толкала коляску, медленно направляясь к Темзе.

Я вернулась на свое место на кровати. Что-то казалось мне странным, но я не могла понять что. Я перечитала последнюю запись, прищелкивая языком над каждым словом, и тут до меня дошло.

Запись была датирована 12 февраля 1791 года.

Я взяла вторую статью – ту, в которой описывался смертельный прыжок аптекаря, – в ней было сказано, что женщина спрыгнула с моста одиннадцатого февраля.

Телефон выпал у меня из рук. Я сидела на кровати со странным чувством, точно в комнате только что обосновался призрак, который наблюдал, и ждал, и пришел в такой же восторг, как я, от того, что правда вышла наружу: неважно, кто спрыгнул с моста одиннадцатого февраля. Кто-то вернулся в лавку, живой и здоровый.

33. Нелла. 11 февраля 1791 года

Прежде чем перекинуть ногу через перила, я остановилась.

Все, что я потеряла сейчас, давило на меня, вся жизнь, полная несчастий, как сырая земля, наваленная в открытую могилу. И все же – вот это мгновение дыхания, легкий ветерок, касающийся моего затылка, далекий крик какой-то голодной водной птицы над рекой, привкус соли на языке – все это я еще не потеряла.

Я попятилась от перил и открыла глаза.

Все, что я потеряла, или все, чего еще не потеряла?

Элайза прыгнула вместо меня. Последнее приношение мне, ее последний вдох в попытке обмануть власти, выставить себя отравительницей. Как могла я выбросить ее дар в воду, утонув с ней рядом?

Пока я стояла на мосту и смотрела вдоль Темзы на восток, мне вспомнился еще один человек: миссис Эмвелл, любимая госпожа Элайзы. Она скоро вернется домой и обнаружит, что Элайзы… нет. Исчезла. Неважно, что миссис Эмвелл сейчас изображала скорбь и притворялась, что горюет по мужу, когда она обнаружит, что Элайза пропала, ее горе станет неподдельным. Эта мысль, что девочка ее покинула, может преследовать миссис Эмвелл всю жизнь.

Я должна рассказать ей правду. Должна сказать, как умерла Элайза. И утешить эту женщину единственным известным мне способом – настойкой скутелларии, или адамовой головы, которая облегчит пронзительную боль ее сердца, когда она узнает, что малышка Элайза больше никогда не напишет для нее писем.

Потому я отвернулась от перил моста, велев рыданиям замереть у меня в горле до тех пор, пока я не останусь одна, пока не вернусь в свою лавку, которую думала больше никогда не увидеть.

Прошло двадцать два часа с тех пор, как Элайза прыгнула, – вся ночь и день, пока я готовила и разливала настойку адамовой головы, которую собиралась отнести в дом Эмвеллов, – но мои руки по-прежнему ощущали холод пустого воздуха, как когда я потянулась за Элайзой. Я по-прежнему слышала всплеск, с которым упало ее тело, шум принявшей ее воды.

Уйдя с моста и вернувшись в номер третий по Малому переулку, я почуяла в кладовой следы присутствия констебля – потный, нечистый запах мужчины, обыскивающего комнату, ищущего то, что ему не суждено найти. Но он не нашел и нового письма в бочонке ячменя. Наверное, его оставили недавно, возможно, когда я ходила на рынок, а Элайза занималась своей настойкой.

Теперь я держала письмо в руках. От бумаги не исходил запах лаванды и роз. Почерк был не особенно опрятный и ровный. Женщина открыла немногое, назвавшись просто хозяйкой дома, которую предал муж.

Последняя просьба, едва ли отличающаяся от первой.

Сложные приготовления не требовались. Стеклянная бутылка синильной кислоты стояла на расстоянии вытянутой руки, я могла без усилий ее отпустить меньше чем за минуту. И, возможно, этот последний яд, на котором все кончится, наконец принесет мне мир, которого я искала с тех пор, как мое дитя выпало из утробы по вине Фредерика.

Исцеление местью.

Но его не существовало, его не было никогда. То, что я причиняла боль другим, лишь сильнее ранило меня. Я взяла письмо, провела по словам пальцем и встала со стула. Склонившись вперед, с трудом перебирая слабыми ногами, хрипло дыша, я дошла до очага. Низкий огонь доедал одинокое полешко. Я бережно подставила письмо под танцующий язык света и стала смотреть, как оно в мгновение ока занялось.

Нет, я не дам этой женщине того, чего она хочет.

Из этой комнаты больше не выйдет смерть.

Так моя лавка ядов прекратила существование. Взметнулся одинокий язычок пламени, последнее письмо превратилось в пепел. Не булькали на огне бальзамы, не ждали смешивания и взбалтывания укрепляющие настойки, не надо было выкапывать растения.

Я склонилась вперед и закашлялась, на язык из легких поднялся сгусток крови. Я кашляла кровью со вчерашнего дня, с тех пор, как убегала от приставов, переваливалась через заднюю стену конюшни и смотрела, как моя юная подруга падала навстречу смерти. За минуты я истратила годичный запас сил. Приставы, гнавшие меня, приблизили меня к смерти ближе, чем я думала.

Я сплюнула кровь в золу, мне даже не захотелось отпить воды и смыть с языка липкий осадок. Я не чувствовала ни жажды, ни голода, я не мочилась почти сутки. Я знала, что это не предвещает ничего хорошего: когда горло перестает просить, когда перестает наполняться пузырь, все почти кончено. Знала, потому что однажды уже пережила это – видела, как это бывает.

В тот день, когда умерла моя мать.

Я знала, что должна пойти в дом Эмвеллов, и поскорее. Я оставлю письмо и настойку слуге, потому что Элайза сказала, что хозяйки не будет несколько недель, и я не думала застать ее дома. Потом я пойду к реке, сяду на безмолвном берегу и стану ждать верной смерти. Я не думала, что ждать придется долго.

Но прежде чем навсегда уйти из лавки, мне оставалось сделать еще одно.

Я взяла перо, подвинула к себе открытый журнал и начала прилежно вносить последнюю запись. Я не продавала снадобье и не знала, из чего оно состоит, но я не могла уйти, не исповедавшись о ее жизни, о том, как я ее потеряла.

«Элайза Фэннинг, Лондон. Сост. неизвестен. 12 февраля 1791 года».

Перо скребло по бумаге, у меня ужасно дрожала рука, и слова вышли так неряшливо, что будто и почерк был не мой.

Будто какой-то неведомый дух не давал мне написать эти слова – не позволял оставить свидетельство о смерти малышки Элайзы.

34. Кэролайн. Наши дни, среда

Я снова перечитала последнюю запись, прижав руку к губам.

«Элайза Фэннинг, Лондон. Сост. неизвестен. 12 февраля 1791 года».

Двенадцатое февраля? В этом не было никакого смысла. Женщина-аптекарь прыгнула с моста одиннадцатого февраля, и в статье говорилось, что река была «полна льдин». Даже если кто-то пережил падение, казалось невозможным, что он продержался в ледяной воде больше пары минут.

Любопытно было и то, что имя в записи упоминалось всего одно: Элайза Фэннинг. Не было сказано «по заказу» и не говорилось ни о ком другом. Наверное, она пришла в лавку сама. Она понимала, что станет последним посетителем? И имела ли она какое-то отношение к смерти аптекаря?

Я натянула на ноги одеяло. Честно говоря, эта последняя запись меня немножко напугала. Я задумалась, не было ли разночтение ошибкой: возможно, аптекарь просто перепутала даты. Могло ли так быть, что это вообще ничего не значило?

Странно было и то, что в записи говорилось «сост. неизвестен» – состав неизвестен. Это казалось невозможным. Как аптекарь мог продать что-то, чего не знал?

Возможно, это был вовсе не аптекарь. Возможно, запись сделал кто-то другой. Но лавка была хорошо спрятана, и едва ли кто-то проник туда на следующий день после того, как женщина-аптекарь прыгнула, чтобы оставить такое загадочное последнее сообщение. Разумнее всего было предположить, что эту запись аптекарь сделала сама.

Но если это была она, кто тогда прыгнул?

В последние минуты вопросов возникло больше, чем ответов, и мое любопытство переплавилось в беспокойство. Концы не сходились с концами: жертва в первой статье не совпадала с жертвой в записи о лорде Кларенсе; последняя запись была загадочна, с этим странным почерком и упоминанием неизвестного состава, и, что важнее всего, последняя запись была датирована следующим днем после предполагаемой смерти аптекаря.

Я потянулась, ничего не понимая. Сколько тайн аптекарь унесла с собой в могилу?

Я подошла к мини-бару и вынула бутылку шампанского, которую гостиница поставила в номер. Я и не подумала налить охлажденное вино в бокал. Вместо этого, откупорив его, я поднесла горлышко к губам и сделала большой глоток прямо из бутылки.

Шампанское не придало мне сил, вместо этого я почувствовала усталость и почти головокружение. На сегодня мое любопытство по поводу аптекаря иссякло, и мысли о дальнейшем исследовании уже не казались привлекательными.

Может быть, завтра.

Я решила записать вопросы обо всем, что узнала сегодня, и завтра, когда уедет Джеймс, снова их просмотреть. Взяла ручку и блокнот, открыла чистую страницу. У меня было с десяток вопросов по поводу прочитанного. Я приготовилась их записать.

Но, держа ручку и думая, с чего начать, я поняла, что больше всего хочу получить ответ на один вопрос. Он был самым навязчивым и больше всего меня донимал. Я чувствовала, что ответ на этот вопрос может разрешить и некоторые другие, например, почему запись была сделана двенадцатого февраля.

Я поднесла ручку к бумаге и написала:

«Кто такая Элайза Фэннинг?»

На следующее утро, после того, как Джеймса выписали из больницы, мы сидели за маленьким столиком возле двери номера. Я крепко обхватила ладонями чашку слабого чая, а он уставился в телефон, ища на сайте авиакомпании рейс домой. Горничная еще не приходила, поэтому рядом с кофеваркой стояла наполовину выпитая бутылка шампанского, а у меня болела голова.

Джеймс вынул из кармана бумажник.

– Нашел один из Гатвика в четыре, – сказал он. – Как раз есть время собраться и доехать. Мне нужно выехать в час.

Между нами стояла ваза с голубыми гортензиями: большей частью они завяли и теперь свисали с края вазы. Я отодвинула ее в сторону и пристально посмотрела на Джеймса.

– Думаешь, у тебя все будет хорошо? Голова не кружится, ничего такого?

Он положил бумажник на стол.

– Ничего. Я просто готов лететь домой.

Вскоре Джеймс стоял у окна, а рядом с ним – уложенный чемодан, как будто мы перемотали пленку и он только что приехал. Я так и сидела за столиком, равнодушно просматривая фотографии журнала аптекаря, отчетливо понимая, что счет пошел на минуты. Если я хотела открыть Джеймсу правду о своих занятиях в последние дни, нужно было торопиться.

– По-моему, все хорошо, – сказал Джеймс, похлопывая себя по джинсам, чтобы удостовериться, что его паспорт на месте. Между нами стояла неубранная кровать, в которой я спала – одна – последние несколько ночей. Теперь она стала разделяющей нас силой, белым волнистым напоминанием обо всем, что мы думали разделить в этой поездке и не разделили. Всего несколько дней назад я отчаянно надеялась, что нам удастся зачать в этой кровати ребенка. Но сейчас я не могла даже представить, что когда-нибудь буду заниматься любовью с человеком, стоявшим напротив.

То, как я рисовала в своем воображении эту «юбилейную» поездку, даже близко не походило на то, что вышло, но я чувствовала, что эта страшная история стала необходимым уроком. В конце концов, что было бы, если бы я не обнаружила, что Джеймс мне изменил, и забеременела бы, и правда вышла наружу после рождения ребенка? Или если бы мы оба погрузились в медленный огонь отвращения – к работе, к повседневной жизни или друг другу – и в результате наш брак закончился бы катастрофой, разорвавшей семью из, возможно, трех человек? Потому что дело было не только в Джеймсе. Меня так же не устраивала моя жизнь, как и его, но я похоронила эти чувства очень глубоко внутри. Что, если бы сорвалась я? Что, если бы именно я совершила непоправимую ошибку?

Я посмотрела на часы: без пяти час.

– Стой, – сказала я, положила телефон и встала со стула. Джеймс нахмурился, его пальцы сжались на ручке чемодана. Я склонилась к своему чемодану, сдвинула в сторону кроссовки, в которых занималась мадларкингом, и вынула то, что спрятала на дне. Предмет был такой маленький, что легко уместился у меня на ладони.

Я обхватила прохладный и твердый предмет пальцами: винтажную шкатулку для визиток. Это был мой подарок ему на годовщину, я убрала его подальше с того злополучного дня в гардеробной.

Я подошла к Джеймсу.

– Это не прощение, – тихо сказала я, – и даже не шаг вперед. Но она твоя, и теперь она даже более к месту, чем я думала, когда ее покупала.

Я отдала ему шкатулку, он взял ее дрожащей рукой.

– Она жестяная, – объяснила я. – Традиционный подарок на десятилетние свадьбы, потому что символизирует силу и… – Я сделала глубокий вдох, думая, как хорошо было бы видеть будущее. Какой будет наша жизнь через пять или десять лет? – Силу и способность выдержать изрядный удар. Я купила ее в знак того, как крепки наши отношения, но теперь это уже неважно. Важна наша сила порознь. Нам обоим предстоит непростая работа.

Джеймс крепко меня обнял. Мы стояли так долго, я была уверена, что уже второй час. Когда он наконец меня отпустил, у него дрожал голос.

– Скоро увидимся, – прошептал он, по-прежнему сжимая мой подарок.

– Увидимся, – ответила я, и мой голос тоже неожиданно дрогнул. Я проводила Джеймса до двери, мы в последний раз друг на друга посмотрели, и я закрыла за ним дверь.

Снова одна. И все-таки свобода была такой пронзительной и настоящей, что я на мгновение застыла неподвижно, почти потрясенно. Я смотрела в пол, в страхе ожидая, что на меня накатит неизбежная волна одиночества. Я ждала, что Джеймс прибежит обратно, попросит дать ему шанс остаться. Ждала, что зазвонит телефон, что из больницы или из полиции сообщат новости, плохие новости, опять плохие новости.

Еще я ждала укола сожаления – я не рассказала Джеймсу об аптекаре. Не сказала, что вломилась в спрятанный полуподвал. Не рассказала про Гейнор и Альфа Холостяка, про серийную убийцу, чью тайну я хранила.

Я ничего ему не сказала.

Я долго стояла перед дверью, ожидая, что меня затопит чувство вины или сожаления. Но ничего из этого меня не мучило. Ничто не болело, не осталось незакрытых счетов.

Я отвернулась от двери, звякнул телефон – сообщение от Гейнор. «Простите, что долго! В приходских записях указано, что леди Беа Кларенс умерла в больнице Святого Фомы от водянки 23 октября 1816 года. Живых детей не было».

Я потрясенно смотрела на телефон, потом опустилась на кровать. Записка из больницы в самом деле была признанием на смертном одре, написанным – возможно, в муках совести – вдовой лорда Кларенса через двадцать пять лет после его смерти.

Я набрала Гейнор, чтобы рассказать ей о том, что узнала.

После того как я рассказала о существовании мисс Беркуэлл, любовницы – о которой узнала не из статей, которые распечатала для меня Гейнор, а из записи в журнале аптекаря, – Гейнор какое-то время молчала.

Я не рассказала ей только об одном, о записи в журнале, оставленной на следующий день после предполагаемой смерти аптекаря, о записи с именем «Элайза Фэннинг».

Это я сохранила для себя.

– Поразительно, – наконец произнесла Гейнор. Думая о том, как это все невероятно, как потрясающе, я представляла, как Гейнор в священном трепете качает головой, узнав, что я выяснила. – И все благодаря флакончику из реки. Поверить не могу, что вы все это сложили воедино. Прекрасное расследование, Кэролайн. Думаю, вы были бы ценным приобретением для любой частной детективной конторы.

Я поблагодарила ее, потом напомнила, что в последние дни я тесновато общалась с полицией.

– Ну, пусть не детективной конторы, – ответила Гейнор, – тогда отдела исследований в библиотеке.

Я была уверена, что она шутит, но она попала в чувствительное место.

– Я видела в вас искру, – добавила она.

Если бы только мне не нужно было через несколько дней возвращаться в Огайо.

– Если бы я могла, – сказала я, – но мне нужно разбираться с тем, как все запуталось дома… начиная с мужа.

Гейнор сделала вдох.

– Послушайте, мы недавно знакомы, и я не стану давать вам советы по поводу вашего брака. Хотя если мы пойдем выпить, начну сразу, – хихикнула она. – Но одно я знаю, важно следовать своим мечтам. Поверьте, если хотите чего-то другого, единственный, кто не дает вам этого достичь, – это вы сами. Чем бы вы хотели заниматься?

Я тут же выпалила:

– Копаться в прошлом – в жизнях настоящих людей. В их тайнах, их опыте. Вообще-то, я чуть не пошла на исторический в Кембридж после выпуска…

– В Кембридж, – ахнула Гейнор, – в смысле, в университет в часе езды отсюда?

– Именно туда.

– И вы чуть не пошли, но не пошли. Почему? – Она говорила мягко, заинтересованно.

Я стиснула зубы, потом заставила себя произнести:

– Потому что вышла замуж, а муж получил работу в Огайо.

Гейнор прищелкнула языком.

– Что ж, возможно, вы этого не видите, а я вижу. У вас есть талант, ум и способности. И еще у вас есть новый друг в Лондоне. – Она помолчала, и я представила, как она с решительным лицом скрещивает руки. – Вы созданы для большего. И, думаю, вы это знаете.

35. Нелла. 12 февраля 1791 года

Когда я подошла к дому Эмвеллов, перед глазами у меня все вращалось и кривилось, цвета были яркими, как на детской игрушке, город Лондон вокруг расплывался. Я сунула окровавленный лоскут в карман юбки и взглянула на лица прохожих – некоторые были четко видны, их тревожила засохшая кровь на моих губах, другие туманились, мутились и не видели ничего, будто меня и не было на свете. Я гадала, не вошла ли в страну призраков. Есть ли такая вещь, как полумир, промежуточное место, где мертвые и живые смешиваются?

В другом кармане моей юбки лежал сверток: настойка адамовой головы и короткое письмо, в котором я объясняла миссис Эмвелл, что Элайза не вернется – и не потому, что не привязана к хозяйке, а из-за героического поступка, в котором Элайза выказала самоотречение и отвагу. Еще я советовала госпоже рекомендуемую дозу настойки, как сделала, когда она давным-давно приходила ко мне в лавку, ища средства от дрожи в руках. Я написала бы больше – о, насколько больше я бы написала! Но время не позволяло, о чем говорил смазанный след моей крови на углу листа. У меня даже не было времени записать адамову голову, свое последнее лекарство, в журнал.

Дом встал впереди: три этажа пестрого, кроваво-красного кирпича, подъемные окна по двенадцать или шестнадцать панелей – я ни в чем не была уверена в эти последние минуты. Все терялось в тумане. Я велела ногам идти вперед. Нужно просто дойти до крыльца, до черной двери, и положить сверток.

Я взглянула на крышу со шпицем, клонившуюся и гнувшуюся под облаками. Из трубы не поднимался дым. Как я и предполагала, хозяйки не было дома. Это было огромным облегчением – у меня не было сил с ней говорить. Я положу сверток и уйду. Уползу на юг, к ближайшему спуску к реке. Если смогу дойти так далеко.

Мимо со смехом промчался ребенок, почти что запутавшись в моей юбке. Девочка обежала меня кругом раз, другой, играя с моими чувствами, напоминая мне о ребенке, выпавшем из моего живота. Она убежала так же быстро, как появилась. Глаза мои туманили слезы, и лицо ее будто таяло, неясное и неразличимое, как призрак. Мне начало казаться, что я была дурой, когда усомнилась в словах Элайзы, что вокруг нее все кишит призраками. Возможно, я была неправа, когда сказала ей, что эти призраки – лишь остатки воспоминаний, создания возбужденного воображения. Они казались такими яркими, такими осязаемыми.

Сверток. Я должна донести сверток.

Последний взгляд вверх, на окна спален, где должны помещаться слуги. Я надеялась, что кто-нибудь увидит, как я кладу бумажный сверток на крыльцо, всего в нескольких шагах, и возьмет его на сохранение, пока не вернется миссис Эмвелл.

И в самом деле, меня заметили! Служанка, я ясно увидела ее за окном, ее густые черные волосы, ее задранный вверх подбородок…

Я остановилась на тротуаре, пальцы мои разжались, и сверток с мягким стуком упал на землю. За стеклом была не служанка. То было видение. Моя малышка Элайза.

Я не могла шевельнуться. Не могла вздохнуть.

Потом что-то мелькнуло, метнулось, и тень отпрянула от окна. Я упала на колени, в груди моей снова поднимался кашель, цвета Лондона обращались в черный, все становилось черным. Мой последний вдох, до него лишь пара секунд…

И тут, в последний осознанный миг, цвета вернулись: малышка Элайза с ясными юными глазами, так хорошо мне знакомыми, выплыла из дома ко мне. Розовый отблеск стекла. Я нахмурилась, пытаясь всмотреться. В руке у нее был флакончик, очень похожий размером и формой на тот, что она протягивала мне на мосту. Только тот был голубой, а этот – розовый, как морская раковина. Она на ходу вытащила из него пробку.

Я потянулась к ее яркой тени, все казалось мне таким странным и неожиданным: румянец на ее щеках, вопросительная улыбка, точно она вовсе не была призраком.

Все в ней было таким живым.

Все было таким, как я запомнила в мгновения перед ее смертью.

36. Кэролайн. Наши дни, пятница

На следующее утро я в третий раз вошла в Британскую библиотеку. Я двигалась привычным путем, мимо стола администратора, вверх по лестнице, на третий этаж.

Отдел карт теперь казался мне знакомым и уютным, как станция метро. Я увидела Гейнор возле одного из стеллажей в центре зала: она разбирала стопку книг, лежавшую у ее ног.

– Пссст, – прошептала я, подкравшись к ней сзади.

Она вздрогнула и обернулась:

– Здравствуйте! А вас так сюда и тянет, да?

Я улыбнулась:

– Если что, у меня новости.

– Еще что-то? – Она понизила голос. – Прошу, скажите, что вы не взломали очередную дверь.

Увидев, как я заулыбалась, она с облегчением выдохнула:

– Слава богу. Тогда что? Что-то новое об аптекаре?

Она подняла с пола книгу и поставила ее на место на одну из полок.

– Новости вообще-то обо мне.

Она застыла, не донеся еще одну книгу до полки, и взглянула на меня.

– Рассказывайте.

Я глубоко вдохнула, все еще не в силах поверить, что я это сделала. Я это сделала. Из всех моих выходок в Лондоне эта поразила меня больше всего.

– Я подалась на программу в Кембридже вчера вечером.

Глаза Гейнор тут же наполнились слезами, в них засияло отражение светильников под потолком. Она убрала книгу и положила руки мне на плечи.

– Кэролайн, я так вами горжусь.

Я закашлялась, в горле встал комок. Я недавно звонила Роуз, чтобы сообщить ей новости. Она расплакалась от радости, назвала меня самой смелой женщиной из всех, кого знает.

Смелая. Я бы не приклеила на себя такой ярлык, пока жила в Огайо, но поняла, что Роуз была права. То, что я сделала, и в самом деле было смело – отчасти даже безумно, – но это было настоящим и верным мне подлинной. И несмотря на то, что моя жизнь теперь сильно отличалась от жизни Роуз, ее поддержка напомнила мне, что, если друзья выбирают разные пути, это нормально.

Я посмотрела на Гейнор, благодаря судьбу и за эту неожиданную дружбу. Вспомнила, как первый раз вошла в этот зал: промокшая под дождем, раздавленная и потерявшаяся; я пришла к Гейнор – совершенно чужому человеку – всего лишь с флаконом в кармане. Стеклянным флаконом и вопросом. Теперь я снова стояла перед ней, почти не помня ту себя. Я все еще была раздавлена, но я столько узнала о себе, достаточно, чтобы это направило меня совсем в другую сторону. Туда, куда, как я чувствовала, я должна была пойти очень давно.

– Она не по истории, магистерская программа по английской литературе, – пояснила я. – Восемнадцатый век и романтики. В курс входят всякие старинные тексты и произведения литературы, а еще методы исследования. – Я подумала, что степень по английской литературе объединит мой интерес к истории, литературе и исследованиям. – В конце я подам диссертацию, – добавила я, и мой голос слегка дрогнул на слове «диссертация».

Гейнор подняла брови, и я объяснила:

– Пропавший аптекарь – ее лавка, журнал, непонятные вещества, которые она использовала, – я надеюсь все это исследовать. Академический, бережный подход к тому, что я нашла.

– Господи, вы уже говорите, как ученый. – Гейнор улыбнулась, а потом добавила: – По-моему, это великолепно. И вы будете так близко! Надо запланировать несколько поездок в выходные. Может, махнем на поезде в Париж?

При мысли об этом у меня в животе все затрепетало.

– Конечно. Программа начинается в январе, так что у нас куча времени, чтобы планировать всякое.

Хоть я и не могла дождаться, когда можно будет приступить, на самом деле было хорошо, что программа начнется только через полгода. Мне предстояло несколько непростых разговоров – с родителями и Джеймсом для начала, – и нужно было обучить мою замену в семейном бизнесе, найти жилье в Кембридже; закончить оформление бумаг для раздела имущества, который я начала прошлой ночью онлайн…

Словно прочитав мои мысли, Гейнор сложила руки и неуверенным голосом спросила:

– Это не мое дело, но ваш муж уже знает?

– Он знает, что нам какое-то время нужно пожить врозь, но не знает, что я планирую вернуться в Великобританию, пока мы разбираемся со своими жизнями. Я позвоню ему сегодня вечером, скажу, что подала документы.

Еще я собиралась позвонить родителям и наконец рассказать им, что натворил Джеймс. Несколько дней назад я хотела защитить их от этих новостей, но теперь понимала, как это было неразумно. Гейнор и Роуз напомнили мне о том, как важно окружать себя теми, кто поддержит и подбодрит меня и мои желания. Такой поддержки у меня не было слишком давно, и я была готова заново ее потребовать.

Гейнор снова принялась расставлять книги по полкам, поглядывая на меня.

– А на сколько рассчитана программа? – спросила она.

– Девять месяцев.

Девять месяцев, столько же, сколько я отчаянно хотела вынашивать ребенка. Я улыбнулась, оценив иронию. Ребенок мог и не появиться в ближайшем будущем, но его место заняло нечто другое – давно утраченная мечта.

Попрощавшись с Гейнор, я спустилась на второй этаж. Я надеялась, она не заметит, как я сворачиваю в читальный зал гуманитарных наук. Признаюсь, в тот момент мне хотелось от нее сбежать. Для этого дела я хотела остаться одна, подальше от любопытных глаз, какими бы доброжелательными они ни были.

Я подошла к одному из библиотечных компьютеров в глубине зала. Всего несколько дней назад мы с Гейнор вместе сидели за таким же компьютером наверху, и я не забыла основы навигации по поисковой системе библиотеки. Я открыла главную страницу Британской библиотеки и нажала поиск по основному каталогу. Потом перешла к оцифрованным газетным статьям, где мы с Гейнор безуспешно пытались отыскать что-нибудь об аптекаре-убийце.

Впереди у меня был целый день, и я предполагала задержаться здесь надолго. Я уселась на стул, подвернула под себя одну ногу и открыла блокнот. Кто такая Элайза Фэннинг?

Этот вопрос, единственный, я записала две ночи назад.

В строке поиска по Британскому архиву газет я напечатала два слова: Элайза Фэннинг. Потом нажала ввод.

На экране тут же появились несколько записей. Я быстро их пробежала, но только одна – в самом верху страницы – была подходящей на вид. Я открыла статью, и, поскольку она была оцифрована, мне тут же выдали полный текст.

Статья была напечатана летом 1802 года в газете «Брайтон Пресс». Я открыла еще одну вкладку в браузере, поискала Брайтон и выяснила, что это город на южном побережье Англии, в паре часов езды от Лондона.

Заголовок гласил: «Элайза Пеппер, урожденная Фэннинг, единственная наследница лавки чародейских книг своего мужа».

Далее в статье говорилось, что двадцатидвухлетняя Элайза Пеппер, родившаяся в Суиндоне, но жившая на окраине Брайтона с 1791 года, унаследовала после смерти мужа все его имущество, включая невероятно популярную книжную лавку на северной оконечности города. Лавка предлагала широкий выбор книг по магии и оккультизму, и посетители регулярно съезжались со всех частей континента в поисках средств и лекарств от самых необычных хворей.

Согласно статье, к несчастью, мистер Том Пеппер сам не смог создать противоядие от своей болезни, он, судя по всему, слег с плевритом. Его жена, Элайза, заботилась о нем в одиночку, пока его не постиг безвременный конец. Но в память о жизни и успехе мистера Пеппера в лавке состоялся прием – его посетили сотни людей, чтобы отдать дань уважения.

После мероприятия небольшая группа репортеров взяла у миссис Пеппер интервью о том, намерена ли она продолжить работу лавки. Она заверила собравшихся, что лавка останется открытой.

«Мы с Томом оба обязаны жизнями искусству чародейства», – сказала она, прежде чем пояснить, что много лет назад, в Лондоне, собственноручно приготовленный магический состав спас ей жизнь. «Я была еще ребенком, то была моя первая настойка, но я рискнула жизнью ради близкого друга, который по сию пору поддерживает меня и дает советы». Еще миссис Пеппер добавила: «Возможно, дело было в молодости, но я ни мгновения не боялась, когда передо мной встала смерть. Мне показалось, что голубой чародейский флакон лихорадит мне кожу, и, когда я проглотила настойку, ее жар оказался так силен, что ледяные глубины стали желанным отдыхом».

В статье говорилось, что репортеры стали расспрашивать ее по этому поводу. «Ледяные глубины? Просим, миссис Пеппер, объясните», – попросил один из них. Но Элайза лишь поблагодарила всех, что уделили ей время, и твердо сказала, что ее ждут дома.

Потом она протянула руки, взяла за руки двоих своих малолетних детей – мальчика и девочку, близнецов четырех лет – и скрылась с ними в лавке своего покойного мужа, Блэкфрайерской лавке чародейских книг и безделушек.

Я вышла из Британской библиотеки меньше чем через час после прихода. Полуденное солнце надо мной светило жарко и ясно. Я купила бутылку воды у уличного торговца и устроилась на скамейке в тени вяза, прикидывая, как лучше провести остаток дня. Я собиралась пробыть в библиотеке до вечера, но нашла то, что искала, почти сразу.

Теперь я понимала, что с моста прыгнула не аптекарь. То была ее юная подруга, Элайза Фэннинг. Это объясняло, как аптекарь оставила запись в журнале двенадцатого февраля. Дело было в том, что вопреки уверенности полиции аптекарь не погибла. Но не погибла и Элайза; то ли благодаря настойке, то ли по чистому везению девочка выжила после прыжка.

Но статья об Элайзе проясняла не все. Там не объяснялось, почему состав настойки был неизвестен аптекарю или откуда полиции вообще было известно о существовании Элайзы. В статье не говорилось, разделяла ли аптекарь веру Элайзы в действенность магии или повлияла ли эта вера на отношения Элайзы и аптекаря.

И я по-прежнему не знала, как звали аптекаря.

Было еще нечто будоражащее в участии юной Элайзы в этих событиях. Роль, которую она сыграла в жизни и смерти аптекаря, была окутана тайной; она лишь открыла репортерам, что «рискнула жизнью ради близкого друга», того, кто все еще «давал ей советы». Означало ли это, что аптекарь прожила еще десяток лет и уехала из Лондона к Элайзе в Брайтон? Или Элайза говорила о другом – возможно, о призраке аптекаря?

Я никогда этого не узнаю.

Возможно, я по крупицам соберу больше информации об этих недостающих деталях, когда примусь за исследование и вернусь в лавку с нормальным освещением и командой историков и других ученых. Без сомнения, в той крохотной комнатке таилась масса возможностей для исследования. Но такие вопросы – особенно о сложных, таинственных взаимоотношениях двух женщин – вряд ли отыщутся в старых газетах или документах. История не отражает тонкости отношений между женщинами, их не раскроешь.

Сидя под вязом, слушая щебетанье жаворонков где-то у себя над головой, я размышляла о том, что, узнав правду об Элайзе, не пошла наверх, чтобы рассказать обо всем Гейнор. Я не назвала ей имя той, кто на самом деле прыгнула с моста 11 февраля 1791 года и выжила. Гейнор полагала, что с моста, совершив самоубийство, спрыгнула женщина-аптекарь.

Дело было не столько в том, что я считала необходимым скрыть это от Гейнор, сколько в том, что я ощущала желание защитить историю Элайзы. Несмотря на то что я собиралась и дальше изучать лавку аптекаря и дело ее жизни, мне нужно было сохранить Элайзу для себя – мою единственную тайну.

Если бы я поделилась правдой – о том, что Элайза, а не аптекарь спрыгнула с моста, – это, возможно, вывело бы мою диссертацию на первые страницы академических журналов, но я не хотела признания. Элайза была всего лишь ребенком, но, как я, оказалась в поворотной точке своей жизни. И, как я, сжала пальцами голубой флакон, нависла над ледяными неприветливыми глубинами… а потом прыгнула.

Сидя на скамье у библиотеки, я вытащила из сумки блокнот, но вернулась к началу, пролистав заметки об аптекаре. Перечитала первоначальное расписание, которое спланировала для нас с Джеймсом. Почерк мой в те дни был петлистым и причудливым, перемежался сердечками. Всего несколько дней назад меня тошнило при виде этого расписания, и я не хотела видеть то, что мы с Джеймсом собирались осмотреть вместе. Теперь мне было любопытно увидеть то, о чем я так долго мечтала: Тауэр, Музей Виктории и Альберта, Вестминстер. Мысль о том, чтобы побывать там одной, уже не казалась такой пресной, как несколько дней назад, и я поняла, что мне не терпится начать. К тому же я была уверена, что куда-то меня с радостью возьмется сопровождать Гейнор.

Но музеи могли подождать до завтра. Сегодня мне нужно было сделать нечто иное.

Я доехала на метро от библиотеки до станции «Блэкфрайерс». Выйдя из поезда, я направилась к мосту Миллениум, пешком вдоль берега реки. Река справа от меня спокойно бежала по своему исхоженному пути.

Какое-то время я шла вдоль каменной ограды высотой по колено, потом заметила бетонные ступеньки, спускавшиеся к реке. То были те же ступеньки, по которым я спустилась несколько дней назад, прямо перед занятием по мадларкингу. Я сошла на берег, осторожно двинулась дальше, по гладким, круглым речным камням. Меня поразила тишина, как и в первый раз, когда я здесь была. Я была благодарна за то, что никто не бродил по камням – ни туристы, ни дети, ни мадларкеры.

Открыв сумку, я вынула голубой флакон; тот самый, в котором, как я теперь знала, находилась чародейская настойка Элайзы. Она спасла ее и каким-то непостижимым образом сделала то же самое со мной. Согласно журналу аптекаря, содержимым этого флакона двести лет назад был «неизвестный состав». Неизвестность когда-то была мне неприятна, но теперь я понимала, что в ней есть возможность. Есть волнение. Судя по всему, Элайза считала точно так же.

Для нас обеих флакон означал конец одного поиска и начало другого; он был перекрестком, прощанием с тайной и болью ради принятия правды – принятия магии. Магии, с ее зачаровывающим, непреодолимым притяжением, как в сказке.

Флакон выглядел точно так же, как когда я его нашла, только был чуть чище и покрыт моими отпечатками. Я провела по медведю подушечкой большого пальца, думая обо всем, чему меня научил этот флакон: тому, что самая тяжелая правда никогда не лежит на поверхности. Ее нужно вытаскивать, подносить к свету и отмывать дочиста.

Краем глаза я заметила движение: пара женщин вдали у реки, движется ко мне. Наверное, они спустились по другой лестнице. Я не обратила на них внимания, приготовившись к последнему, что мне предстояло.

Я прижала флакон к груди. Элайза, должно быть, сделала то же, стоя на Блэкфрайерском мосту, неподалеку отсюда. Подняв флакон над головой, я изо всех сил бросила его в сторону реки. Посмотрела, как он описал дугу над водой, потом с мягким всплеском ушел в глубины Темзы. От него разошелся один круг, а потом его поглотила низкая волна.

Флакон Элайзы. Мой флакон. Наш флакон. Правда о нем останется единственной тайной, которой я не стану делиться.

Я вспомнила слова Альфа Холостяка, сказанные на занятии по мадларкингу, о том, что найти что-то у реки – это судьба. Тогда я в это не верила, но теперь знала: то, что я наткнулась на голубой флакон, было судьбой – поворотной точкой в моей жизни.

Шагнув на бетонные ступеньки на обратном пути наверх, я еще раз взглянула вверх по течению, в сторону двух женщин. На этом участке река долго текла прямо, и они должны были подойти ко мне ближе. Но, осмотрев окрестности, я нахмурилась, а потом улыбнулась своему разыгравшемуся воображению.

Должно быть, зрение сыграло со мной шутку, потому что никаких женщин нигде не было.

Аптека ядов Неллы Клэвинджер

Выдержка из диссертации Кэролайн Парсуэлл, кандидата в магистры по литературе восемнадцатого века и романтизма, Университет Кембриджа

Описания и различные средства, перечисленные в журнале, обнаруженном в Медвежьем переулке, Фаррингдон, Лондон, EC4A 4HH

Сироп болиголова

Для джентльмена исключительного ума и владения языком. Эти качества сохранятся до самого конца, что может быть полезно, когда нужно получить признание или отчет о событиях.

Смертельная доза: шесть больших листьев, хотя для мужчины особенно крупного может потребоваться восемь.

Первоначальные симптомы включают головокружение и ощущение сильного холода. Рекомендовано приготовление в виде отвара или сиропа, как для дурмана. Отжать сок из свежих листьев, истолочь и высушить.

Аурипигмент (желтый мышьяк)

Поскольку это средство по плотности напоминает муку или мелкий сахар, оно подходит для любителей вкусно поесть, которым нравятся лимоны с сахаром или банановый пудинг.

Весьма любопытный минерал. Важно: легко растворим в горячей воде. Пары пахнут чесноком, поэтому не подавать горячим. Используется для истребления различных домашних вредителей, человеческой или животной породы. Смертельная доза составляет три грана.

Шпанская мушка (жук-нарывник)

Когда требуется возбуждение, предшествующее недееспособности, как в борделе или в спальне.

Этих насекомых можно отыскать в низинных полях в холодную погоду, возле посевов корнеплодов; собирать лучше всего при новой или молодой луне. Чтобы не перепутать с безвредными жуками, схожими по виду, раздавить одного самца (выделится похожая на молоко жидкость) и проверить на коже на ожог перед сбором. Приготовление: высушить, поджарить, потом растереть в широком сосуде до мелкого порошка. Подавать в темной вязкой жидкости – вине, меде, сиропе.

Черный лютик, морозник

Для джентльмена, склонного к приступам безумия и галлюцинациям, возможно из-за избыточного употребления напитков или капель лауданума. Он сочтет симптомы отравления морозником воздействием своих собственных демонов.

Семена, сок, корни – ядовито все. Ищите черные цветы и корни, которые не позволяют спутать его с другими видами из семейства лютиковых. Первоначальные симптомы включают головокружение, ступор, жажду и ощущение удушья.

Волчий аконит, или монашеский капюшон

Для самых набожных, кто может в последние минуты изобразить гнев Божий путем телесного буйства. Аконит воздействует на нервы конечностей, успокаивая их; подобные театральные проявления будут невозможны.

Заметки по выращиванию: цветущее растение очень легко выращивать, почва должна хорошо отводить воду. Собирать, когда корень достигнет толщины в половину дюйма у основания растения. Работать в перчатках. Высушивать извлеченный корень три дня. Нарубить волокна корня двумя острыми ножами; размешать в горчичном соусе или хрене. Прекрасно работает, когда блюда за ужином подаются каждому отдельно (избегать буфетов).

Nux vomica, рвотный орех

Самое надежное средство, действие которого столь же быстро, сколь необратимо. Подходит для любого мужчины, независимо от возраста, телосложения и ума.

Для извлечения действующего вещества мелко смолоть коричневый боб, также известный как вороний инжир. В очень малых дозах может использоваться для лечения лихорадки, чумы, истерии. Осторожно, очень горький! При приготовлении на огне дает желтоватый оттенок. Как первый симптом, жертва испытает сильнейшую жажду. Наилучший способ подачи – яичный желток.

Дьяволова трава, или дурман

Благодаря вызываемому им сильнейшему бреду даже умнейшего заговорщика можно застать врасплох. Идеален для стряпчих и управляющих.

Заметка: яйцевидные семена не теряют опасных свойств при высушивании или нагревании. Дурман вызывает более сильный бред, чем прочие разновидности паслена. Животные, более мудрые, чем человек, избегают этого растения из-за его вкуса и неприятного запаха. Ищите растение в нетронутых местах.

Могильный тис

Говорят, что тисовые деревья влекутся к мертвым телам; идеальное средство, чтобы ускорить смерть уже нездорового или пожилого джентльмена.

Яд содержится в семенах, иголках и коре (наименее предпочтительна, очень волокниста). Часто можно найти на средневековых деревенских кладбищах – деревья возрастом от 400 до 600 лет. Ищите молодые деревья, у них более подходящие семена. Приготовление: пилюля или суппозиторий. Не применять для гробовщиков или служителей кладбищ; им знаком запах этого вечнозеленого растения, это может помешать попытке введения.

Phallus fungus

Смерть может быть отсрочена на пять или более дней. Лучше всего давать, когда нужно исправить завещание или последнюю волю в присутствии свидетеля или члена семьи, которому нужно время прибыть к постели больного.

Ядовитейший гриб, появляющийся у подножья некоторых деревьев во второй половине года. Приготовление не убирает опасные свойства. Надежный яд, хотя и очень трудный в получении. Обманчивое средство, поскольку жертва будет верить, что приближается к выздоровлению. Это означает неизбежную смерть.

Историческая справка

Смерть от отравления по самой природе своей является очень интимным событием: между жертвой и убийцей чаще всего существует некоторое доверие. Такая близость порождает возможность злоупотребления, что доказывает тот факт, что в восемнадцатом и девятнадцатом веках большую часть обвиненных отравителей в Англии составляли матери, жены и служанки в возрасте от двадцати до двадцати девяти. Мотивы были различны: обида на хозяев, устранение неудобных супругов или любовников, выгода от смерти или невозможность финансово содержать ребенка.

Первые токсикологи научились надежно определять отравление по человеческой ткани только к середине девятнадцатого века. Поэтому я отнесла действие «Тайной лавки ядов» в Лондон конца восемнадцатого века; уже через пятьдесят лет тайные снадобья Неллы легко могли бы определить во время вскрытия.

Число умерших от яда (во всех социальных классах) в георгианском Лондоне установить невозможно. Криминологической токсикологии еще не существовало, и смерти от отравления, случайного или умышленного, оказываются лишь примечанием к отчетам о смертности в восемнадцатом веке. Учитывая, как легко можно было замаскировать и дать действующее вещество, я отважусь предположить, что число смертей от отравления было гораздо выше, чем сказано в этих отчетах.

По данным с 1750 по 1914 год, наиболее часто преступники использовали мышьяк, опиум и рвотный орех. Смерти от растительных алкалоидов, таких как аконитин – содержащийся в аконите, также известном как борец, – и органических ядов животного происхождения, таких как афродизиак кантаридин, извлекаемый из определенного вида жуков, также были довольно часты.

Некоторые из этих ядов, такие как крысиный яд, были вполне доступны. Другие – нет, и их происхождение – лавки, в которых могли покупать такие токсины, – точно не установлено.

Рецепты

Горячий напиток Тома Пеппера

Успокаивает горло и облегчает последствия тяжелого дня

1,4 драхмы (1 столовая ложка) местного натурального меда

16 драхм (1 унция) скотча или бурбона

1/2 пинты (1 чашка) горячей воды

3 веточки свежего тимьяна

Размешать мед с бурбоном на дне кружки. Добавить горячую воду и тимьян. Настаивать пять минут. Пить горячим.

Блэкфрайерский бальзам от укусов насекомых и волдырей

Успокаивает раздраженную укусами насекомых кожу

1 драхма (0,75 столовой ложки) касторового масла

1 драхма (0,75 столовой ложки) миндального масла

10 капель масла чайного дерева

5 капель масла лаванды

Смешать во флаконе с роликом на 2,7 драхмы (10 мл) четыре масла. Долить доверху водой, надежно закрыть. Хорошо встряхивать перед каждым употреблением. Наносить на раздраженную, болезненную кожу.

Песочное печенье с розмарином

Традиционное печенье. Пикантное, но сладкое и никоим образом не опасное

1 веточка свежего розмарина

1 ½ чашки масла, соленого

2/3 чашки белого сахара

2 ¾ чашки обычной муки

Измельчить листья розмарина (примерно 1 столовая ложка или по вкусу).

Размягчить масло; смешать с сахаром. Добавить розмарин и муку; хорошо перемешать, пока тесто не станет однородным. Выстелить два противня пергаментной бумагой. Сформировать из теста шарики диаметром примерно 1,25 дюйма; осторожно выложить на противни и расплющить до 0,5 дюйма. Убрать в холодильник по крайней мере на час.

Разогреть духовку до 375° по Фаренгейту. Выпекать 10–12 минут, пока нижний край не станет золотистым. Не передержать. Остужать минимум 10 минут. Получается 45 печений.

Примечания

1

Southwark (англ.) – один из 32 лондонских районов, расположенный на южном берегу Темзы.

2

Аптекарские меры веса.

Content

Сара Пеннер
Тайная лавка ядов

1. Нелла. 3 февраля 1791 года

2. Кэролайн. Наши дни, понедельник

3. Нелла. 4 февраля 1791 года

4. Кэролайн. Наши дни, понедельник

5. Нелла. 4 февраля 1791 года

6. Кэролайн. Наши дни, понедельник

7. Элайза. 5 февраля 1791 года

8. Кэролайн. Наши дни, понедельник

9. Элайза. 5 февраля 1791 года

10. Нелла. 7 февраля 1791 года

11. Элайза. 8 февраля 1791 года

12. Кэролайн. Наши дни, вторник

13. Нелла. 8 февраля 1791 года

14. Кэролайн. Наши дни, вторник

15. Элайза. 8 февраля 1791 года

16. Кэролайн. Наши дни, вторник

17. Элайза. 9 февраля 1791 года

18. Кэролайн. Наши дни, вторник

19. Элайза. 10 февраля 1791 года

20. Нелла. 10 февраля 1791 года

21. Кэролайн. Наши дни, среда

22. Элайза. 10 февраля 1791 года

23. Нелла. 11 февраля 1791 года

24. Кэролайн. Наши дни, среда

25. Элайза. 11 февраля 1791 года

26. Кэролайн. Наши дни, среда

27. Нелла. 11 февраля 1791 года

28. Кэролайн. Наши дни, среда

29. Элайза. 11 февраля 1791 года

30. Кэролайн. Наши дни, среда

31. Нелла. 11 февраля 1791 года

32. Кэролайн. Наши дни, среда

33. Нелла. 11 февраля 1791 года

34. Кэролайн. Наши дни, среда

35. Нелла. 12 февраля 1791 года

36. Кэролайн. Наши дни, пятница

Аптека ядов Неллы Клэвинджер

Историческая справка

Рецепты

Примечания