Даниэль Жирар

Эксгумация

Посвящается Рэндлу — первому читателю, рассказчику, рок-звезде

Danielle Girard

EXHUME

Text copyright © 2016 Danielle Girard

Copyright © Mecob Design Ltd

© Бушуев А.В., Бушуева Т.С., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

1

Сан-Франциско, Калифорния

Доктор Аннабель — или Анна — Шварцман работала полукруглой шовной иглой номер пять, какой обычно пользуются в ортопедической хирургии. Сжав вместе края Y-образного разреза, сделанного часом ранее, она начала зашивать грудь жертвы. Грудная клетка и туловище были сильно обожжены, от огня кожа сделалась хрупкой. Поскольку открытый гроб не предполагался, для закрытия разреза стандартный протокол предписывал использование скоб.

Шварцман предпочитала швы. Скобы были эффективны, но казались слишком грубыми. Швы накладывались медленнее, и она наслаждалась этими последними минутами работы с жертвой — что давало ей возможность полностью осознать смерть перед разговором со следователем.

И напряжение, и удовлетворение от работы судебно-медицинского эксперта заключались в том, что вы — последний голос жертвы. Именно Шварцман имела доступ к телу. Именно она определяла, наступила смерть по естественной причине или по какой-то иной. Это была напряженная, неторопливая работа, необходимая для того, чтобы изучить все части головоломки, которую требовалось собрать воедино, и на нее порой уходили многие часы.

На медицинском факультете многие ее однокурсники выбрали специальности, предполагавшие общение с живыми пациентами: гинекологию из-за радости рождения или педиатрию из любви к детям. Но и эти специальности также знали свои печали. Плод не всегда доживал до положенного срока. Дети заболевали и умирали.

Шварцман же общалась с пациентами самым интимным образом — проникая в их самые потаенные глубины, чтобы установить причину смерти. Многие сочли бы судебно-медицинскую экспертизу невозможным выбором. А для нее он был единственным. Люди выбирали медицину во имя героизма — лечения недугов, спасения жизней. В судебной медицине не было ничего героического. Лишь вопросы без ответов.

Верхний свет внезапно вырубился. Она помахала рукой, чтобы активировать датчик движения: после семи вечера свет автоматически выключался каждые десять минут. Прежде чем загореться, галогеновая лампа в углу сердито потрескивала — то вспыхивала, то гасла снова. В коридорах было темно, в комнате — тихо.

Некоторые судмедэксперты работали с громко включенной музыкой, но Шварцман предпочитала тишину — одна из причин, почему ей нравилось бывать в морге во внеурочные часы.

Она ехала домой после ужина с несколькими женщинами из полиции, когда позвонили из морга. Ее словно зарядили энергией, и она была готова к работе.

Шварцман поехала в морг не потому, что там ждала работа — работа ждала ее всегда. Что ей нравилось по-настоящему, так это пространство. Запах грейпфрутового лосьона, которым она пользовалась после мытья рук и перед тем, как надеть перчатки, уксусный запах чистых инструментов и стола.

Она всегда сначала чувствовала их запах — и лишь затем запах тела.

«Девичник» с коллегами из полиции дал ей возможность поговорить с инспектором отдела по расследованию убийств, Хейли Уайетт. Было интересно узнать ее за пределами мест преступлений, где они работали вместе. Шварцман удивилась самой себе, когда рассказала ей про Спенсера.

Как давно она этого не делала?

Мелани училась на последнем курсе медицинского факультета — семь с половиной лет назад, — и это был последний раз, когда Анна позволила себе сблизиться с кем-то.

Зазвонил мобильник. Пришла эсэмэска от Хейли.

Спасибо за компанию сегодня вечером. Увидимся завтра.

Шварцман улыбнулась. Она чувствовала их растущую близость. Они могут стать подругами.

Спенсер держал ее в изоляции, и не только пока они были женаты, но даже после того, как Анна сбежала от него. Он внушил ей, что он всегда рядом. Довериться кому-то — значит дать ключ, который может быть использован против нее.

Для нее было великим облегчением сказать правду — мужчина, которого она не видела более семи лет, неотвязно преследовал ее. Он убедил Шварцман, что ее мать в больнице. Сумел ускользнуть от службы безопасности в ее квартире и принести букет желтых цветов. Цвет, который Спенсер обожал, а она ненавидела.

Но он был глуп, полагая, что способен подобраться к ней.

Она работала в полиции. Этим букетом занялся лично Роджер Самперс — глава отдела по расследованию преступлений. Всего за шесть месяцев жизни в Сан-Франциско Шварцман почувствовала себя как дома. Здесь у нее впервые появилось собственное пространство. Она по-настоящему отвечала за свою работу. Это давало возможность уделять ей положенное внимание и добиться успехов в деле, которое она любила.

Анна была хорошим специалистом, и ее ценили. Ее поддерживали коллеги. У нее были… друзья. Нелепая мысль для тридцатишестилетней женщины, но вот она. Ей здесь понравилось.

Сиэтл всегда был перевалочным пунктом. Первый город вдали от Спенсера, место, где можно было перегруппироваться, завершить курс обучения. Сиэтл идеально подходил для того периода ее жизни.

Теперь она стала врачом и была готова начать карьеру, пустить корни на новом месте. Ей надоело оглядываться через плечо. Она была полна решимости остаться в Сан-Франциско, особенно после вечера, проведенного с этими женщинами.

Шварцман сделала последние записи и закончила работу. Она уже убирала тело обратно в холодильник, когда в кармане зазвонил телефон. Анна сняла перчатки и вытащила его из кармана лабораторного халата. Хэл.

— Ты — экстрасенс, — сказала она вместо приветствия.

— Правда? — ответил следователь отдела по расследованию убийств Хэл Харрис. За шесть месяцев совместной работы у них вошло в привычку слегка подтрунивать друг над другом, отчего ей нравилось работать вместе с ним. — Это почему?

— Я только что закончила работу с нашей обгоревшей жертвой.

— И?.. — спросил Хэл.

— Вскрытие показало массивную двустороннюю легочную тромбоэмболию с инфарктом легкого.

Хэл застонал:

— А теперь то же самое нормальным языком, Шварцман.

— Естественные причины. Он умер от массивных тромбов в легких.

— Чувак умирает естественной смертью, затем бросает сигарету в кровать и поджигает собственный дом?

Хэл умел подчеркнуть ироническую сторону их работы, но они всякий раз вздыхали с облегчением, если вскрытие показывало смерть по естественным причинам.

— Ага. Хочешь, чтобы я позвонила Хейли?

— Нет. Я сам ей скажу, — пообещал Хэл. — Ты готова еще к одному?

— Разумеется, — ответила Шварцман. Она всегда была готова взяться за что-то новое. С головой уйти в работу, посидеть дома наедине с книгой или посмотреть старый черно-белый фильм — обычно из тех, что нравились ее отцу, — это были лучшие ее моменты.

Теперь, когда Спенсер снова ее нашел, отвлекающие факторы сделались еще важнее. Телефонные звонки, жуткий букет желтых цветов за дверью ее квартиры…

Хуже всего было то, что никто в хорошо охраняемом здании не мог объяснить, как доставщик смог попасть на ее этаж. Семь лет и пять месяцев прошло с тех пор, как она ушла, но Спенсер до сих пор не сдается.

— Я сброшу адрес эсэмэской и пришлю фотографию, — сказал Хэл. — Я вышел из дома около пяти минут назад.

— Постараюсь уехать отсюда не позже чем через десять.

— Отлично, — сказал Хэл. — Скоро увидимся.

Она была готова завершить разговор, когда он сказал:

— Эй, Шварцман!

— Да?

— Ты хорошо поработала над тем последним.

Анна улыбнулась. Хэл любил похвалить своих коллег — ее, следователей, работавших на месте преступления, патрульных. Еще одно из его приятных качеств.

— Спасибо, Хэл.

Она закончила разговор, сняла лабораторный халат и повесила его в узкий шкафчик. Поменяв оранжевые «Кроксы», которые носила в лаборатории, на уличную обувь, собрала свой рабочий чемоданчик. Снова загудел телефон. Это пришел обещанный Хэлом адрес. Дважды нажав на иконку прикрепленного к сообщению фото, она дождалась, когда то загрузится. Вскоре картинка обрела четкость.

Женщина. Примерно ее возраста. Темные, волнистые волосы. Лежит на кровати. По коже Шварцман моментально пробежала дрожь, словно сейсмические толчки. Кто-то уже накрыл простыней ее ноги и живот, словно покойную нашли обнаженной; но над линией талии была видна тонкая полоска одежды. Если бы не бледность кожи, ее можно было бы принять за спящую.

В руках она держала небольшой букетик желтых цветов.

2

Сан-Франциско, Калифорния

Шварцман посмотрела на мигалку припаркованной у тротуара патрульной машины. Между вращающимися вспышками синего ей мерещились бесконечные желтые цветы. Как она ни старалась, у нее не получалось выбросить из головы найденное за дверью. Никакого предупреждающего звонка от консьержа. Звякнул лишь дверной звонок. И все.

В глазок Анна увидела пустой коридор. Затем открыла дверь и нашла возле двери огромный букет. Бледно- и ярко-желтые розы, каллы, фрезии, хризантемы.

Она сжала кулаки, пытаясь побороть страх.

Огни мигалок рисовали на светлом фасаде здания тени и подсвечивали синим цветом нижнюю часть листьев на невысоких дубках, высаженных вдоль бульвара, создавая впечатление подводного мира.

Чтобы не окоченеть на зябком ночном воздухе Сан-Франциско, соседи стояли вдоль тротуара в куртках, накинутых прямо поверх пижамы или спортивного костюма. Сбившись небольшими группками и сложив на груди руки, люди смотрели на дом.

Они ждали ответов. Это не тот район, где убивают людей. Было видно, что они замерзли и напуганы. Шварцман могла сказать о себе то же самое.

Но она не поддастся страху. Она не знала точно, стоит ли за этой смертью Спенсер. Правило судебной медицины номер один: никогда не пытайтесь заранее предугадать результат. Именно это она ценила в своей работе. Никаких коротких путей.

Анна вышла из машины, открыла багажник и вынула черный чемоданчик с жесткими стенками. Сосредоточенно прошла по тротуару к зданию, показала удостоверение и переступила порог.

Кен Мэйси дежурил у двери.

— Добрый вечер, док.

Шварцман улыбнулась его добродушному лицу.

— Добрый вечер, Кен. Не ожидала увидеть вас сегодня вечером.

Она сняла короткие черные ботинки и надела темно-синие «Кроксы», которыми пользовалась, работая в помещении.

— Поменялся сменой с Харди. Он купил билеты на «Уорриорз»[1] и теперь ведет на матч всю семью.

— Повезло, — сказала она, довольная, что есть минутка переброситься парой слов с коллегой.

— Это точно.

Шварцман натянула поверх кроксов синие бахилы.

— Есть ли новые рестораны, чтобы пополнить мой список?

— Пробовали тот ливанский ресторанчик, который я рекомендовал? — спросил он.

— «Маззат». Попробовала, — подтвердила она. — Да. Была там. На прошлой неделе. Хотела поблагодарить вас по электронной почте. Я заказала кёфте. Вкуснотища.

Кен улыбнулся.

— Я тоже обожаю кёфте. И бамию.

У Кена имелся бесконечный список лучших заведений этнической кухни в городе, торговавших навынос.

— Готова попробовать еще что-нибудь новенькое.

— Замечательно, — сказал он. — У меня есть кое-что для вас, когда вы вернетесь.

— Отлично. Я уверена, что проголодаюсь.

Кстати, она уже заметила одну особенность своей новой жизни в Сан-Франциско: здесь у нее усилился аппетит. В Сиэтле были потрясающие рестораны, но, увы, ей было не до них. Пребывая в вечном стрессе из-за Спенсера и учебы, Анна редко ела вне дома, а еда, которую она выбирала, скорее предназначалась для поддержки организма, а не для удовольствия.

И вот теперь, живя в новом городе, Шварцман частично избавилась от этого тяжкого груза, и ее аппетит улучшился. Для нее было обычным делом второй раз поужинать, поздно вернувшись домой с работы.

Она взяла чемоданчик и, переключив внимание на здание, перешла в рабочий режим. Обвела взглядом холл, пока еще не зная, куда ей нужно идти.

— Понял, — сказал Кен, покачав головой. — Извините. Поднимитесь на лифте на четвертый этаж. Там действительно чисто. Никакой крови.

— Спасибо, Кен, — сказала Шварцман и с чемоданчиком в руке шагнула в фойе.

Здание, вероятно, было построено в 1940-х годах. Узкий вход, крупная мраморная плитка популярного тогда цвета розовой лососины. Пройдя мимо женщины в пижаме, она вошла в пустой лифт как раз в тот момент, когда двери закрывались. Трясясь и содрогаясь, лифт поплыл вверх.

Но Шварцман все равно нравилось ехать в нем. Она не любила ходить по лестницам, особенно на выездных случаях.

Квартира жертвы явно была недавно отремонтирована. Повсюду дорогой паркет с широкой доской. Стены оштукатурены под бетон, в котором она узнала «американскую глину». Цвет «зеленый шалфей». На двух самых больших стенах висели две огромные масляные картины. На обеих сцены из сельской жизни. На одной — река и мельница, на другой — старый амбар. Стильный диван из шенилла с шелковыми декоративными подушками в цветочный орнамент.

Несмотря на декор, квартира производила жутковатое впечатление. В комнате было слишком светло. Слишком упорядоченно. На столе фотографии в рамках, расставленные под идеальным углом друг к другу. Ничего лишнего. Кто-то обожал порядок во всем.

Или хотел, чтобы сложилось именно такое впечатление.

Первой ее версией было домашнее убийство. Считалось, что их совершают алкоголики и наркоманы, но идеальный дом был таким же явным признаком дисфункции, как и тот, в котором царил бардак. Под внешней иллюзией совершенства нередко прячется нечто уродливое.

В доме Спенсера каждая вещь знала свое место. Вплоть до белой фарфоровой чашки, в которой обитала зубная щетка, когда ею не пользовались. То, как полотенца были вдеты в кольца для полотенец, в какую сторону разворачивался рулон туалетной бумаги. Теперь она никогда не использует кольца для полотенец. На протяжении семи с половиной лет. Кстати, в какую сторону смотрит рулон туалетной бумаги в ее ванной? Она не помнила.

Прогресс.

Хейли Уайетт была чем-то занята в дальнем конце гостиной с одним из следователей-криминалистов. Как и она сама, Хейли по-прежнему была в одежде, в которой сидела за ужином. Не желая их прерывать, Шварцман прошла мимо кухни. На столе рядом с разделочной доской из темного дерева, инкрустированной бамбуком, стоял единственный бокал, в нем на два пальца красного вина. Поперек его края лежал тонкий нож, чье лезвие торчало вбок и, казалось, в любой момент могло упасть. Крошки. Возможно, ужин. Вино и сыр с хлебом. Любимое блюдо Шварцман.

В короткий коридор выходили три двери. Комнаты были опрятными, чисто женскими и похожими по стилю на гостиную. Никаких признаков второго жильца. Шварцман остановилась у двери в кабинет. Там тоже все на своем месте. Письменный стол с открытой книгой. Между двумя страницами желтая закладка. Ни компьютера, ни бумаг. Идеальный порядок. Даже слишком. Она двинулась дальше.

Тело будет в соседней комнате.

Мертвецы ее не пугали. Осклизлость кожи, волдыри, чернота разложения — не более чем естественные составляющие смерти. Даже запах утратил резкие нотки и стал вполне сносным.

Особенно если тело обнаружили рано, как сейчас.

В комнате слабо пахло зажженной свечой. Запах был землистый, с легкой пряной ноткой. Возможно, сандаловая палочка.

Когда Шварцман вошла в комнату, возле кровати, глядя на жертву, стоял детектив отдела по расследованию убийств Хэл Харрис. Детективов в Сан-Франциско по-прежнему именовали инспекторами, хотя ей еще не попадался ни один человек, который точно знал бы почему.

Даже в большой комнате Хэл занимал значительную часть пространства. Внушительный, ростом шесть футов четыре дюйма и весом более 220 фунтов, он имел безупречную темную кожу, на фоне которой его карие глаза казались зелеными, особенно при ярком свете. Его взгляд был суров, и в целом он производил впечатление человека, с которым лучше не связываться. Но за этим суровым фасадом скрывался другой Хэл — одновременно веселый и чрезвычайно добрый.

Она была особенно рада, что этот случай достался ему и Хейли. С момента ее переезда в Сан-Франциско, эти двое раскрыли пару сложных дел. Сочетание ума и решимости. Цветы по-прежнему нервировали Анну, и ей было спокойнее от того, что они здесь.

Когда она вошла, Хэл не стал бомбардировать ее вопросами. Наоборот, как обычно, не проронил ни слова.

Это была огромная спальня, особенно для квартиры в городе, где квадратные метры продавались по цене, кратной сотням долларов за каждый. Как и в любом другом случае, Шварцман первым делом изучила окружающее пространство. Часто окружающая обстановка придавала телу некий контекст. То, что она увидела здесь, было почти таким же. На стене единственная картина на стандартную тему: поле высокой пшеницы, которую колышет ветер.

На журнальном столике в гостиной стояло несколько фотографий в маленьких рамках, но в спальне ни одной не было. Ничего личного.

Тело лежало на аккуратно застеленной кровати. Простыню, покрывавшую его на присланном Хэлом фото, уже сняли. Женщина не была голой. На ней было желтое платье с бледным орнаментом.

Шварцман вспомнились однотипные наряды от Лилли Пулитцер, которые так обожал Спенсер. Рождество, Пасха и даже Четвертое июля отмечались новым платьем для нее и рубашкой в тон для него. Как будто они были детьми, одетыми богатой домохозяйкой. В ее нынешнем платяном шкафу не было ни единого желтого пятна. Во всем ее доме.

Желтое платье жертвы было разложено веером на одеяле и аккуратно расправлено. Золотые балетки. «Тори Берч» — Шварцман увидела на подошвах знакомый логотип.

И желтые цветы.

Они были не такими, как в букете, который она получила от Спенсера. Там был формальный букет, скорее похожий на свадебный, в то время как этот больше походил на букет полевых цветов: длинные стебли с крошечными цветочками, перевязанные обрывком белой нити, вроде кулинарного шпагата.

Совсем другой. Два разных букета желтых цветов. Совпадение.

Не все нити вели к Спенсеру.

Он лишь хотел, чтобы она так думала.

Обуздав свои мысли, Шварцман поставила чемоданчик на пол и извлекла из него свежий защитный комбинезон. Жертву нашли в спальне. Состоятельная, белая, тридцати с небольшим лет. Жившая в охраняемом доме.

Шагнув в штанины комбинезона, Анна подняла пластиковую ткань поверх темных брюк. В квартире было тепло. Натянув комбинезон до талии, она расстегнула серую кашемировою кофту, сняла ее, положила в чемоданчик рядом с коробкой перчаток и натянула комбинезон поверх футболки. Она ненавидела ощущение недышащей ткани на руках, но в комнате было слишком жарко.

Под синтетической тканью пот тек ручьями, и это отвлекало. Ей же, чтобы полностью сосредоточиться на работе, требовался комфорт. Еще раз убедившись, что чемоданчик открыт, Шварцман мысленно отметила наличие в нем термометра и блокнота, в котором будут записаны первоначальные выводы.

— Что нам известно? — спросила она, натягивая перчатки, и шагнула к жертве.

— Ее обнаружила сестра, — ответил Хэл. — Приехала в гости из Южной Калифорнии и застала ее вот такой.

Шварцман прижала пальцы к коже. На правой стороне руки виднелся синяк.

— Тело переместили.

— Согласен. Здесь слишком чисто для реального места преступления.

Анна исследовала кожу на предмет первых признаков кровоизлияний, проверила глаза на петехии и не обнаружила их. Пропальпировала грудную клетку жертвы, затем шею.

— Не задушена. Без видимых травм. Чтобы установить причину смерти, придется отвезти ее в морг.

— Я тут подумал, — сказал Хэл, — а как насчет наркотиков?

Шварцман с помощью фонарика проверила нос и рот жертвы. Проходы были чистыми. Она наклонилась, чтобы понюхать рот. Легкий галитоз, но никаких намеков на наркотики.

— Возможно. Но вряд ли речь идет о передозировке. Я не вижу остатков в носу и во рту. — Она сняла одну из перчаток. — На кухне стоит бокал.

— Я попросил команду Роджера забрать его.

Роджера Самперса, начальника следователей-криминалистов, отличала предельная тщательность. Удивительно, но Хэлу обычно удавалось заполучить его для работы на месте преступления; это было свидетельством того, каким уважением пользовался инспектор. Роджер был дотошен, скрупулезен, привык полагаться на собственные суждения. Наделенный чувством юмора, он хотя и был склонен отпускать самоуничижительные шуточки, однако имел правило не шутить в адрес других.

— Хорошо. — Ее кожа была горячей, руки — холодными и липкими; уж не простуда ли? — Что мы о ней знаем?

— Виктория Стайн. Жила одна. Сестра не в курсе ее нынешнего мужчины. По словам сестры, пару лет назад Стайн развелась, переехала в Сан-Франциско и купила эту квартиру.

Шварцман надела новые перчатки и, приподняв верхнюю часть туловища жертвы, указала на синие пятна.

— Похоже, что она умерла на боку. Это снижает вероятность передозировки. Передозировка обычно приводит к смерти от аспирации.

— Могла ли аспирация иметь место, если она лежала на боку?

— В принципе, да. Но такое бывает крайне редко. — Анна осмотрела кожу головы жертвы на предмет ушиба. — Вы сказали, что она не из Калифорнии?

— Откуда-то с юга.

— Вот как? И откуда именно? — Череп был нормальный. Травмы, указывающие на причину смерти, тоже отсутствовали.

Хэл заглянул в свой блокнот.

— Вот… Спартанбург. По словам ее сестры, это почти рядом с…

— Гринвиллом, — закончила за него Шварцман. Городок, находившийся почти рядом с ее родным городом.

— Ты знаешь это место? — удивился Хэл.

Ушные мочки женщины были проколоты, но сережек в них не было. На туалетном столике тоже не было никаких украшений.

— Сестра случайно не упоминала о пропаже каких-либо ценных вещей?

— Нет. Думаю, Стайн никаких драгоценностей не носила.

Довольно странно. Шварцман по собственному опыту знала: большинство женщин носят украшения. Чем состоятельнее женщина, тем красивее украшения. Конечно, были исключения. Например, она сама. Она так долго ходила без сережек, что дырочки в ее ушах заросли. Спенсер не любил серьги. В мочках ничего не должно было быть. Одно из его правил, которое всегда напоминало ей о нем. Возможно, однажды это пройдет. Шварцман надеялась на это.

Она подняла руки жертвы, изучая ладони на наличие полученных в результате сопротивления ран.

— Что-нибудь видишь?

— Пока ничего, — призналась Анна. — Ногти у жертвы довольно короткие, поэтому вполне возможно, что мы не увидим отломанных кончиков. — Осмотрела ее пальцы. — Но я не вижу под ними никакой ткани.

Она перевернула кисть и еще раз внимательно осмотрела пальцы, чтобы найти характерную вмятину или светлый ободок, которые могли бы указать на кольцо. Ничего подобного. Ни серег, ни кольца. Может, у нее кожная аллергия?

Сдвинув вырез платья, Шварцман нашла тонкую золотую цепочку и вытащила ее из-под ткани, чтобы рассмотреть кулон. Золотой крестик. С правой стороны небольшое отверстие размером с булавочную головку — вроде тех, через которые ювелиры пропускали свет на драгоценные камни. Положив крестик на затянутую перчаткой ладонь, Шварцман свободной рукой перевернула его.

В золото правой перекладины была вставлена Звезда Давида.

— О господи! — Шварцман уронила кулон и отшатнулась от тела. Сняв перчатки, бросила их на пол.

— Что такое? — спросил Хэл, подходя к ней.

Его пальцы сжали ей плечи. Это давление успокаивало, заглушая волны паники, из-за которых она едва удержалась на ногах. Нет, это не может быть совпадением.

— Шварцман, — твердо сказал он. — Признайся честно. С тобой все в порядке?

Она повернулась в его руках и медленно покачала головой.

— Что случилось? — В дверях появилась Хейли Уайатт.

Всего несколько часов назад они говорили о Спенсере. Анна рассказала о нем Хейли и остальным. Призналась, что попала в ловушку этого брака. И вот теперь… Она обняла себя за плечи, чтобы унять дрожь.

— Боже мой, Шварцман, ты словно увидела привидение, — сказала Хейли. — С тобой все в порядке?

Если б только Спенсер был призраком! Увы, он слишком реален. Платье жертвы желтое. На ней нет украшений, кроме этого кулона. Просто совпадения?..

— Черт. Ты ее знала?

— Нет. Дело не в ней… — Анна прижала ладонь к груди. Ее кулон был на месте. Внезапно она почувствовала себя незащищенной. Как будто, рассказав о Спенсере за ужином, помогла ему оказаться здесь. Решилась рассказать о нем — и вот он, легок на помине…

— Почему ты подумала, что она знает жертву? — спросил Хэл.

— Не знаю, но они похожи, — сказала Хейли. — Волнистые волосы, овал лица, нос… Должно быть, это ее испугало.

Они действительно были похожи. Боже, как ему удалось найти женщину, похожую на нее? Ей ничего не померещилось. Отсутствие украшений, платье, цветы… Это его рук дело.

— Нет, — сказал Хэл. — Она была спокойна, пока не увидела кулон.

Шварцман осталась стоять у стены. Ее голые руки прижались к коже на шее. Та была ледяной и скользкой, как тело, которое достали из холодильника морга после обмывки.

— Это крест со Звездой Давида, — сказала Хейли. — И маленький драгоценный камень в звезде.

Примут ли они ее за сумасшедшую, если она покажет им свой? Она несколько месяцев завоевывала их доверие. Лишиться его можно за считаные секунды. Какой у нее выбор? Она не могла прятать от них свой кулон.

Шварцман заставила себя опустить руки.

— Это христианский крест со Звездой Давида, — сказала она, пытаясь как можно четче выговаривать слова. — Звезда Давида помещена там, где было бы сердце, если б крест был человеком, женщиной. И крошечный бриллиант в центре звезды.

Она нащупала на шее цепочку и под футболкой кулон. В честь первой годовщины их свадьбы отец заказал его для ее матери.

Комната накренилась, и Шварцман закрыла глаза.

Кулон, идентичный кулону на мертвой женщине.

3

Сан-Франциско, Калифорния

— Шварцман!

Голос был женским и настойчивым. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы вернуться туда, где она была. Анна увидела бежевый ковер, зеленое одеяло на уровне глаз. На нее сверху вниз смотрели Хейли и Хэл. Она сидела на полу, прислонившись спиной к стене.

— Помоги мне поднять ее, — сказала Хейли Хэлу.

Шварцман вздрогнула, почувствовав на спине и плечах огромные руки Хэла, когда тот быстро вернул ее в вертикальное положение. Возьми себя в руки. Ты не какая-то свихнувшаяся тетка. Ты врач, ученый.

— Кто-нибудь может принести мне бутылку воды? — крикнула Хейли в коридор. Хейли и Хэл. Им она могла сказать. Они должны знать.

— Все нормально. — Анна прочистила горло. — В самом деле. Просто я не ожидала…

Они подумают, что я сошла с ума. Так всегда думала ее мать — мол, она слишком остро реагирует на все или делает из мухи слона.

Но это явно не тот случай. Или все же тот? Наверное, она слишком остро отреагировала. Ей требовалось время, чтобы успокоить нервы, подумать, прежде чем что-то сказать. Никогда не предсказывай результат заранее, это первая заповедь ее профессии. Она была ученым. Ученому нужны доказательства. Тело даст ответы.

— Кулон? — спросила Хейли.

— Он необычный.

Хэл и Хейли переглянулись. Для них это был просто кулон. И, конечно, наверняка найдутся другие, подобные ему. То, что они никогда таких не видели, еще ничего не значило.

Наоми Мьюир из команды криминалистов вошла в комнату с бутылкой воды и вручила ее Хэлу. Тот открыл крышку и вложил бутылку в руки Шварцман.

— Попей.

Она поднесла воду к губам и сделала глоток. Холодная жидкость взбодрила ее, помогла стряхнуть гнетущие мысли. Анна вернула бутылку Хэлу.

— Мне лучше. — Она расстегнула молнию на комбинезоне, чтобы впустить прохладный воздух. — Просто я слегка перегрелась.

Хейли подозрительно посмотрела на нее. Шварцман внутренне съежилась. Нужно, чтобы они ей поверили. Но что ей делать, если они не поверят? Сан-Франциско должен был дать ей новый старт, помочь начать жизнь с чистого листа. Ведь ей так хотелось начать все сначала! Но, похоже, она зря надеялась…

Шварцман потянула вниз молнию на комбинезоне, впуская еще больше свежего воздуха, и снова вернула ее на место. Затем надела новую пару перчаток и вернулась к телу. Внимательно осмотрела небольшой бугорок на переносице жертвы и провела пальцами по хрящу в поисках признаков перелома. Чисто. Как и Шварцман, Виктория Стайн родилась с округлым перегородочным хрящом, который делал ее нос типично еврейским.

На шестнадцатый день рождения Анны ее мать предложила дочери пластику носа в надежде, что та решится на что-нибудь более прямое и патрицианское, больше похожее на ее собственный нос.

— Нашли что-нибудь? — спросил Хэл.

Покачав головой, Шварцман перешла от носа к челюсти и скулам. Ничего, что объяснило бы причину смерти. Наконец она открыла рот жертвы и посмотрела на зубы. Регулярно отбеливаемые, ровные. Ничего, что указывало бы на травму.

Шварцман отступила и еще раз внимательно осмотрела покойницу с головы до ног на предмет ушибов или признаков травмы, измерила внутреннюю температуру и, чтобы сохранить улики, надела на кисти рук трупа пакеты.

— Я не могу назвать вам причину смерти без вскрытия, — наконец сказала она, снимая перчатки. — Никаких видимых ран или ушибов, никаких очевидных травм, чтобы предположить, что привело ее к смерти.

— Но это явно была не естественная причина, — добавил Хэл.

— Нет. Безусловно, нет.

Шварцман заметила, что Хейли переводит взгляд с нее на мертвую женщину. Она явно сравнивала их. Темные волосы, рост… они могли быть сестрами.

— Значит, нет причин предполагать связь между тобой и жертвой?

— Если только вы не параноики. — Комментарий предназначался не столько им, сколько ей самой. Она не будет параноиком. Именно этого и добивался Спенсер: навсегда оставаться в ее памяти, где каждая мелочь напоминала бы ей о нем. Пусть даже не надеется. Сан-Франциско был для нее новым стартом. — Жертва действительно похожа на меня. И она держит букет желтых цветов…

— И они тебе знакомы? — спросил Хэл.

Она почувствовала тяжесть его взгляда.

Разумеется, Хэл был в курсе. Роджер наверняка рассказал ему. Они говорили о ней. Это выглядело как вторжение в ее личную жизнь… хотя, наверное, зря она так. Они защищали ее, как коллеги. Она сделала бы для них то же самое.

— Цветы другие. Те, что подбросили мне под дверь, были более торжественными. — Интересно, Роджер до сих пор работает над ними?.. — Роджер здесь? Хотела спросить его, нарыл ли он что-нибудь по части полученных мной цветов.

— Я пока еще не видел его, но, как только увижу, спрошу, — сказал Хэл.

Без сомнения, у лаборатории хватает реальных дел, однако Анна надеялась, что там изучат ее цветы.

— Эти больше похоже на полевые, чем на букет, который положили мне под дверь.

Платье… он точно выбрал бы такое. Она не смогла заставить себя произнести эти слова вслух. Это не было уликой, а гадать на кофейной гуще было бесполезно.

— Она из городка, соседнего с тем, в котором выросла ты, — продолжил Хэл.

— Население Гринвилла более шестидесяти тысяч человек, еще тысяч сорок живет в Спартанбурге. Не скажу, что там все знают друг друга, и понятия не имею, кто эта женщина.

— Ну ладно, — согласился Хэл.

— Что еще вы хотите к этому добавить, Шварцман? — спросила Хейли.

Анна распрямила спину и коснулась впадины на шее. Казалось, Хейли видела, что она что-то скрывает. Хейли наверняка свяжет их разговор с ее признанием, что она до сих пор боится Спенсера. На то Хейли и следователь, чтобы выстраивать логические цепочки…

Шварцман вытащила из-под майки кулон и встретилась взглядом с Хейли. Была не была… Она решила довериться им.

— Вот это. Мой отец заказал его для моей матери на первую годовщину их брака.

Хэл наклонился ближе.

— Провалиться мне на этом месте!

Прежде чем кто-то успел хотя бы что-то добавить, Анна пошла собирать чемоданчик.

— Я сделаю вскрытие как можно скорее.

Хейли положила ей на плечо руку. Прикосновение нежное, напоминающее о том, что они друзья.

— Не возражаешь, если мы возьмем твой кулон? — спросила она. Хейли была на ее стороне. Все они на одной стороне. Наконец у нее появились союзники против Спенсера.

— Чтобы сравнить их, — не унималась Хейли.

Шварцман потрогала кулон, висевший у нее на шее после смерти ее отца.

— Как это поможет?

— Может, и никак, — ответила Хейли. — Но вдруг твой кулон скажет нам что-то такое, чего не скажет тот, что был на ней…

Шварцман уже было тошно из-за того, что она сняла кулон. Она носила его постоянно, каждый день; это было единственное, что связывало ее с отцом. Это была всего лишь вещь. Неодушевленный предмет. Им же нужно поймать убийцу.

Анна понимала, что отказ невозможен, и, когда Хейли протянула пакет для сбора улик, дала цепочке упасть в пластиковый мешочек.

— Я позабочусь о том, чтобы ты получила его назад как можно скорее, — пообещала Хейли.

Отдав кулон, Шварцман ощутила желание побыстрее уйти, оказаться как можно дальше от этого места. Однако она заставила себя сбавить обороты: неторопливо сняла защитный комбинезон и вернула его в пластиковый мешок, чтобы потом присовокупить к уликам.

* * *

Шварцман шла через дом, и пол вибрировал под ее ногами.

Их со Спенсером дом был таким. Цветы и мягкие тона. Каждая вещь знала свое место. У ее бывшего мужа-хамелеона имеется вкус. Он обаятельный, чуткий, он из тех мужчин, которые всегда идут по тротуару ближе к проезжей части улицы, и если машина пролетит через лужу, вода окатит его, а не ее. Он из тех мужчин, что выбирают дорогие декоративные подушки в тон шторам.

И в то же время, если что-то покажется ему не так, способен швырнуть беременную жену через всю комнату.

Он тебе не бывший.

Спенсер все еще оспаривал развод. Южная Каролина стояла на страже института брака. Порядочные южанки не бросают своих мужей.

Вновь надев уличную обувь, Шварцман вышла из здания, чтобы вдохнуть прохладного воздуха. Чемоданчик был слишком тяжелым, каблуки — слишком высокими. Ей было одновременно холодно и жарко.

Ей отчаянно хотелось поскорее вернуться домой, но в то же время было страшно остаться одной. Она прижала руку к животу и, упираясь в диафрагму локтевой костью, делала медленные вдохи-выдохи. И боролась с воспоминаниями.

То, как он манипулировал ею с самого начала. То, как легко она позволила поймать себя в его сети.

На их первое свидание Спенсер приехал в светлых брюках и темно-синем блейзере. Он подарил ее матери цветы. Яркий букет желтых цветов. Не огромный букетище… это было бы безвкусицей. Нет, небольшой, но симпатичный букет, дань уважения, нечто такое, что добавит света и радости ее дню.

За ужином в загородном клубе Анна ощущала себя едва ли не королевой. То, как он касался ее руки, то, как она была в центре всеобщего внимания… Зависть в глазах женщин, проходивших мимо их столика, была очевидна. Спенсер Макдональд был предметом их обожания. Богатый, шикарный, влиятельный, самый завидный жених Гринвилла.

В тот вечер, когда он предложил ей заглянуть к нему домой, она согласилась. В клубе они пили вино и шампанское, но настоящий кайф для Анны исходил от него.

Когда они приехали к нему, он налил ей второй бокал, а уже через несколько минут повалил ее на дорогой персидский ковер на полу своего кабинета — и изнасиловал.

Секс, ее первый секс, был болезненным и грубым; она отбивалась с первой и до последней минуты.

Но как только Спенсер закончил, он улыбнулся и обхватил ее лицо ладонями для поцелуя, словно это был секс по обоюдному согласию и любви. Затем отвел ее, окровавленную и плачущую, в ванную и наполнил для нее ванну. Он настоял на том, чтобы она легла в нее, зажег свечу, принес ей ледяной воды и болеутоляющую таблетку, которую она не приняла.

Потом он доставил ее домой, чистую, словно новенькую…

— Док? Эй, док?

Шварцман повернула голову и увидела Кена. Уродливая реальность Спенсера смягчилась при виде добродушной физиономии Кена Мэйси. Она в безопасности. Спенсера здесь нет. Но она не могла отогнать мысли о нем. Никогда еще Анна не ощущала его так близко.

— С вами все в порядке? — спросил Кен.

Она заставила себя сглотнуть и кивнула.

— Вы какая-то бледная.

— Меня немного мутит, — честно призналась Шварцман. Скорее всего, сказывается усталость. Это была долгая ночь. Уже поздно. Нужно немного поспать, и тогда к ней снова вернется бодрость.

— Давайте я отвезу вас домой?

— Нет. — Полагаться на других — значит, утратить чувство безопасности. Единственное реальное утешение в одиночестве. Шварцман медленно побрела на улицу. — Спасибо, — добавила она, чтобы успокоить его. — Немного подышу свежим воздухом, и мне станет лучше.

Туман придавал каждому вдоху странное ощущение — она как будто жевала нечто легкое и прохладное. Кен что-то сказал про какое-то заведение средиземноморской кухни. Ей послышалось слово долма.

Но ей сразу вспомнилось dolor — испанское слово, означавшее «боль». Qué dolor. В клинику, где Шварцман работала во время учебы на медицинском факультете, часто приходила бездомная женщина. «Qué dolor», — говорила она, взявшись за голову. Голова. Dorsal funiculus[2]. Состоит из двух восходящих пучков — gracilis и cuneatus — и одного нисходящего — comma fasciculus. Затем еще один…

— Док? — Кен решительно тряхнул ее.

Она вздрогнула и заморгала. Сосредоточилась. Посмотрела ему в лицо, испытывая непреодолимое желание зевнуть. Зевота часто связана со стрессом. Спортсмены зевали перед соревнованиями, десантники — перед прыжком. Часть стратегии выживания, связанная с гипоталамусом. Это тоже было частью страха.

— Думаю, мне стоит отвезти вас домой, — сказал Кен.

— Абсолютно нет, — возразила Шварцман, борясь с физиологическими реакциями. Страх предпочтительнее зависимости. Она позаботится о себе. — Все будет хорошо.

Она упорно смотрела по сторонам, отказываясь встретить пристальный взгляд Кена.

— Хорошо, но только если вы позвоните, как только вернетесь домой, и сообщите мне, что с вами все в порядке. — Он поднял ее мобильник. — Я сейчас занесу свой номер в ваш телефон. — Анна узнала футляр в черно-белую клетку, хотя понятия не имела, как Кен смог завладеть ее телефоном. Не выпуская из рук телефон, он протянул его ей. — Я числюсь тут как Кен Мэйси. Но вы также можете найти меня просто как Кена. Вы действительно…

Остальные его слова скользили по ней, не откладываясь в сознании. Все ее мысли перенеслись назад, к месту убийства. Она дотронулась до места на груди, где всегда покоился кулон. Точно такой же. Эти два кулона были не просто похожими; они были идентичными.

Кен наконец закончил говорить, и Шварцман положила телефон в карман куртки. Она держала чемоданчик перед собой, крепко сжимая ручку. Ноги отказывались двигаться. Казалось, чтобы сделать хотя бы шаг, она должна преодолеть барьер.

Но вот наконец машина. Дверь уже открыта.

Кен поставил ее чемоданчик в багажник и открыл дверь со стороны водителя.

— Вы уверены, что с вами все в порядке? — спросил он, наклонившись к ней.

Не доверяя голосу, она снова кивнула.

Кен отступил назад, закрыл дверь и, прежде чем вернуться к месту преступления, постоял несколько секунд возле машины. Понаблюдал за ней. Но затем все же зашагал прочь. Отлично. Шварцман подождала, когда он уйдет. Дрожащие пальцы с трудом вставили ключ в замок зажигания, но она не стала заводить двигатель.

Ей было страшно ехать домой.

Она должна уехать раньше, чем это заметят коллеги. Она не привыкла сидеть без дела. Она работоспособна, она настоящий профессионал своего дела. Место преступления — не место для нервного срыва.

Но Шварцман все равно не хотела уезжать. Здесь, на месте убийства, было нечто успокаивающее — взаимное подшучивание, то, как вся их группа работает сообща… Это помогало ей почувствовать себя в безопасности.

В ее квартире царила тишина.

Одной рукой она взяла руль. Другой нащупала на шее артерию.

Пульс бешено бьется. Словно второе сердце, как будто объем ее крови удвоился и теперь бежит по телу с удвоенной скоростью. От сужения периферических кровеносных сосудов покраснели щеки, мышцы напряглись, готовые к бегству. Это включилась ее симпатическая нервная система.

Это просто паника. Физиологический страх. Инстинкт. Ты можешь это контролировать. Дыши.

Его здесь нет. Он не может здесь быть.

По ее венам очередной горячей волной хлынул адреналин.

Поезжай домой, там никто не увидит, как ты психуешь. Анна повернула ключ зажигания. Включила кондиционер и подогрев. Без кондиционера стекло быстро запотевало. Она пристегнула ремень безопасности и завела машину. Ее дыхание было хриплым и надрывным, как будто она пробежала марафон. Или как будто впервые села за руль.

Шварцман ехала медленно, чем приводила в ярость всех остальных водителей. На Ван-Нессе машины гудели клаксонами и проносились мимо.

— Найдите себе водителя, мисс Дейзи![3] — сердито крикнул кто-то.

Минута-другая — и позади нее уже никого.

Шварцман выключила обогрев и приоткрыла окно. Твой дом в безопасности. После доставки цветов у каждого входа в здание были установлены камеры. Четыре новых охранника дежурили на этажах и на лестничных клетках, а за стойку был добавлен второй консьерж, чтобы вестибюль ни на минуту не оставался без присмотра. Дом не просто в безопасности. Он практически превращен в крепость. При этой мысли ей заметно полегчало.

На Джексон-стрит Шварцман свернула направо. Туда же тотчас свернула еще какая-то машина, ехавшая следом. Это был многолюдный город — не то что пригороды Гринвилла; здесь позади вас всегда кто-то находится. Она посмотрела в зеркало заднего вида; машина проследовала за ней мимо одного знака «стоп», затем мимо другого.

«Ладно, — сказала она себе. — Сворачивай».

И свернула влево.

Машина — следом за ней.

Включив на полную мощность кондиционер, Анна оглянулась, но фары были слишком яркими, чтобы разглядеть водителя. Тени создавали впечатление, будто на пассажирском сиденье тоже кто-то сидел. Шварцман вглядывалась в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть лицо водителя. Она узнала бы округлую челюсть Спенсера, его сжатый рот. Едва не врезалась в припаркованную машину. Резко крутанув руль влево, почти вскрикнула, но крик застрял у нее в горле.

— Возьми себя в руки, — сказала она вслух.

В течение шести месяцев, прошедших с тех пор, как Шварцман нашла работу в Сан-Франциско, она чувствовала себя в безопасности. Не было никаких признаков того, что Спенсер пытался связаться с ней или что он вообще знал, где она.

По крайней мере, до телефонного звонка в морг, когда он сказал ей, что ее мать в больнице.

Затем эти желтые цветы под дверью.

Пока она жила в Сиэтле и училась на врача, Спенсер ни разу не показал своего истинного лица. По крайней мере, этому не было доказательств.

Но все это время он неким образом следил за ней. Записки, которые она находила в своем шкафчике в больнице. Все как одна напечатанные на машинке. Туманные по содержанию.

Удачи на устных экзаменах.

Ты обращалась с пациентом в палате 3107 как профессионал.

На всех записках подпись — В.Ю.Д. Ваш Южный Джентльмен. Шутка из более светлого периода их брака.

Нигде не задокументированная.

Две записки могли прийти всего за одну неделю, зато целые месяцы могли пройти в тишине. Анна никогда не знала, чего ожидать. Или когда.

Однажды она была в баре с компанией студентов медицинского факультета. В середине вечера официант остановился у столика, чтобы сообщить, что ее муж на линии и ему нужно срочно поговорить с ней. Когда она сказала, что у нее нет никакого мужа, он официальным тоном уточнил:

— Вы Аннабель Шварцман?

Она была вынуждена ответить на звонок. Хотя тот длился всего несколько секунд, его низкий, довольный смешок до сих пор посещал ее в кошмарных снах. Позже она выяснила, что он отследил ее по кредитной карте.

Однажды вечером, в Сиэтле, вернувшись с занятий, Шварцман обнаружила на подушке кусок своего любимого мыла с запахом жимолости, производимого в Гринвиллле, — в подарочной упаковке, украшенной желтым бантом.

Она положила его в пакет и отнесла к местному адвокату, который специализировался на делах о домашнем насилии. Тот помог ей нанять частного детектива для расследования угроз со стороны Спенсера. Опыт стоил тысячи долларов, которых у нее не было. Чтобы заплатить детективу, она устроилась ординатором еще в одну больницу Сиэтла, три месяца работала по выходным.

Детектив не обнаружил ничего, что доказывало бы то, что, помимо порядочного гражданина и успешного бизнесмена, Спенсер был кем-то еще.

Адвокат посоветовал ей бросить это дело.

— В случае с таким человеком невозможно ничего доказать, — сказал он ей. — Вам будет только хуже.

Шварцман не спросила, что он имел в виду под «таким человеком». Она уже знала. Бездушным. Опасным. Безжалостным. С тех пор как она уехала из Южной Каролины, Спенсер ни разу не заходил дальше угроз в виде записок и телефонных звонков.

Но это не было ни запиской, ни телефонным звонком. Это было убийство. Причастность к нему Спенсера означала бы, что он осмелел и способен на все…

Нет, это наверняка совпадение. Здесь она в безопасности. В этом городе повсюду люди. Ты не одна.

Чтобы подтвердить свою теорию, Шварцман ехала медленно, осматривая улицу. Вот. Пара выгуливает крупного пса. Что-то вроде волка. Хаски. Увы, машина по-прежнему оставалась позади нее. Она притормозила почти до полной остановки. Пусть машина обгонит ее или свернет. Наверняка водитель не станет ждать. Почему он не подал сигнал?

Машина осталась висеть у нее на хвосте. Шварцман вновь нажала на газ и полетела к концу квартала. Свернула направо, проехала еще два квартала до последнего поворота, который вел к гаражу ее квартиры. Машина неотвязно следовала за ней. Анна не стала сворачивать в свой гараж. Нет. Туда она их не приведет.

Вместо этого подождала, когда машина окажется прямо за ней, и взяла в руки мобильник. Разблокировала экран и нашла номер мобильного телефона Хэла. Держа палец над кнопкой «Позвонить», свернула к тротуару и с силой нажала на тормоз.

Но что мог сделать Хэл? В лучшем случае он сейчас в десяти-пятнадцати минутах езды.

К тому времени все будет кончено. Шварцман приоткрыла дверцу машины и вышла на улицу. Мужество собиралось в ней подобно грозовой туче. Она чувствовала прохладные капельки пота над верхней губой. Кровь отлила от внутренних органов к конечностям, тело приготовилось к битве или бегству. Она направилась к странной машине.

Окно опустилось. Мужчина. Незнакомый.

— Почему вы преследуете меня? — спросила она.

На руле лежали большие руки.

— Я был слишком близко?

— Что вам нужно? — требовательно спросила она и, взглянув на телефон, к своему облечению, увидев на экране номер Хэла.

Женщина на пассажирском сиденье наклонилась к окошку, перегнувшись через мужа.

— Он не хочет признавать, что мы заблудились, — сказала она, кладя руку мужчине на плечо. — Дай ей адрес, Питер. Вдруг она скажет нам, где это.

— Мы ищем Макондри-лейн. Это где-то недалеко от Ливенуорта и Грин. Мы просто едем мимо и решили провести сегодняшний вечер с друзьями.

Шварцман с облегчением выдохнула, колени ее ослабли.

— Это там, — сказала она, беря себя в руки, и указала на свой собственный дом. — На углу поверните налево, и поезжайте дальше до конца квартала. Получите у ночного сторожа пропуск на парковку. Или найдите парковку на улице.

— Видишь, Питер, — сказала ему женщина. — Я знала, что мы совсем рядом. Мы едем из Чико в Санта-Барбару. На свадьбу…

Шварцман не стала дослушивать объяснение до конца. Ее парасимпатическая нервная система вновь заявила о себе. Пустой желудок свело болью, ее мутило, кружилась голова. Анна вернулась к машине. С запертыми дверями и пристегнутым ремнем безопасности она снова смогла дышать.

Пара подъехала к ней. Слишком близко. Она даже вздрогнула. Женщина приветливо помахала ей.

Шварцман подождала, пока они свернут за угол. Затем выполнила незаконный разворот и покатила по переулку к гаражу. С помощью ключ-карты открыла охраняемую дверь гаража и помахала ночному сторожу.

Все было как и всегда.

Или нет? Что-то не так… Было ли с ее стороны безумием думать, что за смертью Виктории Стайн стоит Спенсер? Было ли безумием считать, что это не так?

Записки, подарки, неудобные звонки — все это было неприятно и пуга`ло. Когда Шварцман получила заказное письмо, в котором говорилось, что муж подал на нее в суд за нарушение брачного контракта, она потратила пятьсот долларов на адвоката, чтобы удостовериться, что он не прав. Удивительно, но даже в Южной Каролине женщина имела право оставить мужа. Не то чтобы для Анны это имело значение…

Независимо от того, позволял это закон или нет, для Спенсера — точно нет. Постоянные уловки и розыгрыши действовали на нервы, постоянно напоминая, что она никогда не будет полностью свободной.

Шварцман была вынуждена поверить, что все это сделано для того, чтобы вернуть ее в Южную Каролину. Она не могла даже представить себе, к чему еще приведут его выходки.

Но убийство все изменило.

Цветы, жертва, похожая на нее; то, что эта женщина родом из Спартанбурга. Кулон. Ставки теперь намного выше, а значит, что-то изменилось. Что побудило его к убийству?

Если только это не имеет никакого отношения к Спенсеру…

Она ни на секунду не верила в это.

4

Сан-Франциско, Калифорния

Стоя посреди гостиной Виктории Стайн, Хэл стянул латексные перчатки и сунул их в задний карман, чтобы выбросить позже. В машине у него был запас перчаток. Его руки держали баскетбольный мяч так, словно это было пасхальное яйцо, и те перчатки, что выдавали им на работе, всегда были ему малы.

Он лениво почесал тыльную сторону ладони. Доктор Шварцман — особа не слишком разговорчивая, однако было ясно как день, что это убийство жутко напугало ее.

Но почему бы и нет? Во-первых, они с жертвой похожи, словно сестры.

Во-вторых, убитая держала букет желтых цветов. И это после того, как сама Шварцман получила желтые цветы от своего бывшего!

В-третьих, этот кулон; как, черт возьми, они могли объяснить это? В свое время Хэл видел много разных крестиков, но таких — никогда. И они были не просто похожи. Они были идентичны.

Шварцман мгновенно это поняла. Она побледнела, ее взгляд словно остекленел. Хэл никогда не видел ее такой.

Впрочем, нет, один раз видел. Однажды, когда он вошел в морг после того, как ее бывший позвонил и сказал, что ее мать лежит в больнице. Вот только ни в какой больнице миссис Шварцман не лежала, пребывая в добром здравии. Ублюдок просто дергал Анну за цепь этаким дурацким розыгрышем. Хэл был готов придушить этого типа уже за один только факт измывательств над ней. Но убийство!..

— Мы должны опередить вопросы, которые ей зададут по этому делу, — подала голос Хейли.

— Я не вижу ничего, что могло бы определить ее как подозреваемую, — возразил Хэл, прекрасно понимая, что Хейли права.

— Верно. Но нам нужно будет посмотреть на это дело со всех сторон.

Им следовало предвидеть, что рано или поздно, все вернется к доктору Шварцман. И лучше получить ответы до того, как эти вопросы будут заданы кем-то другим.

— Я собираюсь покопаться в жизни ее бывшего. Ты знаешь его имя?

— Она не рассказывает о своем прошлом. До ужина я даже не знала, что у нее есть муж. Его зовут Спенсер, но это мало о чем говорит.

— Нам понадобится хронология событий. Если за всем этим стоит он, то должна иметься причина, почему он сделал это сейчас. Ей под дверь принесли цветы… примерно… неделю назад?

— Возможно, уже две.

Даты могли быть важны. Но они должны узнать больше: Хейли тоже пришла к выводу, что в этом замешан Спенсер. Кулон, желтые цветы, похожая жертва из соседнего городка…

Однако убийство — не преследование. Это нечто более страшное. Хэл видел Анну в тот день в морге, когда она считала, что ее мать в больнице. Она выглядела такой хрупкой, такой сломленной… совсем не похожей на ту женщину, с которой он работал бок о бок, и от этого вида каждый волосок на его теле встал дыбом, пробудив все защитные инстинкты.

Им необходимо поговорить со Шварцман. Отыскать все, что могло бы связывать ее и жертву.

— Инспектор Харрис? — Из главного коридора в гостиную просунул голову патрульный. — Тут соседка, если ты хочешь с ней поговорить.

— Спасибо. Очень даже хочу. — Хэл повернулся к Хейли. — Не составишь мне компанию?

— Честно говоря, я собиралась поговорить с Роджером. — Она взглянула на свой телефон. — Вообще-то, Дейв завтра рано утром вылетает на восток. Я собиралась заехать к нему по пути домой. Могу вернуться через час или около того.

У Хейли были новые отношения, и все как будто шло хорошо — такого парня, как Дейв, доброго и надежного, Хэл выбрал бы для нее сам; и теперь он искренне радовался за напарницу, так как знал, что в последние пару лет ей пришлось несладко: она потеряла мужа и в одиночку растила двух дочерей.

А сейчас Хэла не отпускало предчувствие, что это дело завладеет их жизнями. Поэтому для Хейли было бы лучше успеть провести с Дейвом немного времени.

— Поезжай. Я свяжусь с Роджером, как только поговорю с соседкой.

— А Шварцман?

Он подумал то же самое.

— Я позвоню, спрошу, сможем ли мы встретиться с ней в участке.

— Или мы могли бы поехать к ней.

Анна не была подозреваемой.

Она была жертвой. Коллегой.

Другом.

— Хорошая идея.

— Значит, ты возьмешь на себя соседку?

Именно это он и сделает. Торопиться ему некуда. Хэл ощутил возбуждение от нового дела, прилив энергии.

— Нет проблем. — Он потер руки о штанину: перчатки вечно вызывали зуд.

— Спасибо, Хэл.

— Всегда пожалуйста.

Хейли указала на руку, которую он чесал.

— Я устала повторять, что тебе нужны безлатексные.

Хэл перестал чесаться.

— Я знаю, но у меня их целая коробка.

Хейли пожала плечами.

— Как ни крути, но к тому времени, когда коробка закончится, у тебя может не остаться кожи.

Она шутливо подтолкнула его локтем, и они прошли обратно к лестничной площадке. На каждом этаже было всего по две квартиры. Обе парадные двери располагались с западной стороны лестничной площадки.

Дверь Виктории Стайн выходила на север, а дверь соседки — на юг. Между ними стоял большой папоротник в горшке, закрывающий прямой вид на дверь противоположной квартиры. Но даже несмотря на растение, если соседка вошла или вышла одновременно с убийцей, она смогла бы опознать его.

Хейли направилась к лифту, а Хэл подошел к женщине, стоявшей рядом с одним из патрульных.

На ней были пижамные штаны с изображением пряничных человечков, голубые пушистые тапочки, видавшие лучшие дни, и надето несколько свитеров сразу; коричневый торчал из-под черного, завязанного спереди на поясе. В руках она сжимала кружку.

Полицейский отступил и кивнул Хэлу.

— Мисс Флетчер, это инспектор Харрис.

— Добрый вечер, мэм.

Хэл предположил, что ей было от тридцати до сорока, но чем старше он становился, тем меньше доверял своей способности определять точный возраст женщины.

— У меня простуда, — сказала мисс Флетчер, не предлагая руки для рукопожатия. Она была внешне спокойна, но ее лицо выражало озабоченность. Женщина смотрела ему прямо в глаза; не суетилась, не переминалась с ноги на ногу. Ничто в ней не вызвало подозрения.

— Ничего страшного, мэм. Если можно, я бы хотел задать вам несколько вопросов о мисс Стайн.

Она слегка приподняла кружку.

— Мы могли бы… — Она указала на дверь. — Мы могли бы сесть там.

— Было бы прекрасно.

Одно из правил следствия: всегда соглашайся на предложение попасть внутрь чьего-то дома. Людям гораздо комфортнее в своих собственных стенах, это располагает их к откровенности. К тому же там им трудно встать и уйти.

— Если кому-то понадоблюсь, я буду в квартире мисс Флетчер.

Даже с порога квартира соседки была более обжитой, нежели квартира Виктории Стайн.

На стенах коридора висели большие, взятые в рамки фотографии моста Золотые Ворота в разные времена года. В правом нижнем углу каждой из них стояла одинаковая размашистая подпись. Хэл остановился, чтобы рассмотреть снимок со снегом на мосту. В последний раз снег в Сан-Франциско шел в середине 1970-х годов.

— Это фотошоп?

— Нет. Это снег на мосту. — Прижав к себе кружку, хозяйка квартиры уверенно прислонилась к стене. — Здорово снято, не правда ли?

— Когда?..

— Пятого февраля семьдесят шестого года.

Он пристально посмотрел на нее. Чтобы сделать этот снимок, она была слишком молода.

— Это фотографировали не вы.

— Нет, конечно. Моя мать увлекалась фотографией. Многие из этих снимков — ее работа. Фотография была ее страстью.

— Потрясающий снимок.

— Спасибо.

Стены гостиной были сплошь увешаны фотографиями. Большинство изображали местные достопримечательности — Форт-Орд, Президио и Дворец изящных искусств, но были и снимки зарубежных красот — мать мисс Флетчер путешествовала много и далеко. Хэл увидел Эйфелеву башню, Стоунхендж и гигантскую секвойю. На паре снимков были запечатлены средневековые церкви.

Фотографии были увеличены и вставлены в одинаковые рамки ручной работы. Это стоило денег, и немалых.

— Чем вы занимаетесь по работе, мисс Флетчер?

— Зовите меня Кэрол. Я работаю в компании, занимающейся онлайн-играми. Управляю проектами, но также занимаюсь всем понемногу.

Он обвел взглядом комнату и увидел стоящий на обеденном столе компьютер, окруженный стопками бумаг.

Мебель в комнате была гладкой, с острыми углами, что выглядело одновременно неудобно и дорого. На высоком пьедестале за диваном стояла большая статуя из дутого стекла. Там, где вершина отломилась и была снова приклеена на место, виднелась тоненькая линия. Бок лакированного журнального столика портила глубокая царапина высотой примерно с пылесос.

Здесь водятся деньги. Но не старые.

Как давно заметил Хэл, старые деньги означают, что все идеально. Безупречный внешний вид имеет такое же, а то и гораздо большее значение, чем то, что не выставляется напоказ.

— Итак, вы работаете из дома?

— У меня есть приличный кабинет в задней части дома, но я иногда работаю здесь для смены обстановки.

Лучшими свидетелями, как правило, являются не слишком занятые люди. Они обращают внимание на то, кто приходит и уходит. И если Флетчер работала из дома, то, возможно, она видела или слышала что-то полезное. Хэл указал на диван.

— Не возражаете, если я сяду?

— Конечно. Прошу вас, садитесь.

Хэл отодвинул в сторону квадратную подушку, украшенную черными и коричневыми геометрическими фигурами, и уселся в углу дивана. Диван был узким, с низкой спинкой, которая не доходила ему даже до лопаток, но подушки были упругими, а ткань — дорогой. Он закинул нога на ногу, но обнаружил, что диван слишком низкий, чтобы на нем было удобно сидеть в такой позе, поэтому переставил ногу на коврик, а блокнот положил на колени. При его росте было великой редкостью найти в чужом доме удобную мебель. Почти всегда вещи оказывались слишком маленькими и тесными.

Особенно это касалось домов одиноких женщин.

Хэл открыл блокнот.

— И давно вы живете здесь?..

— Почти пятнадцать лет.

Хэл сделал пометку.

— Давно. Не возражаете, если я спрошу, сколько вам лет, мисс Флетчер… извините, Кэрол.

Она улыбнулась.

— Тридцать четыре.

Хэл мысленно произвел подсчет и удивился.

— То есть вы живете здесь с девятнадцати лет.

— Отец купил мне квартиру после смерти мамы. Своего рода утешительный приз с его стороны. Он ушел от нас, когда мне было три года.

Выдержав уважительную паузу, Хэл снова взялся за ручку.

— Когда мисс Стайн переехала сюда?

— Примерно месяца четыре назад. После Нового года.

— Вы знаете, где она работала?

— Кажется, она говорила, что работает в банке… — Мисс Флетчер умолкла. — Я даже не могу вспомнить, в каком именно. Точно не в «Уэллс Фарго»[4]. Во всяком случае, банк перевел ее сюда, в их новый филиал. Я не знаю подробностей.

Хотя Хэл и предвидел ответ, он все равно спросил:

— Насколько хорошо вы ее знали?

— Я была у нее пару раз, когда заходила выпить бокал вина. В основном мы просто следили за квартирами друг друга. Она кормила мою кошку, когда я в марте уезжала на неделю, а я поливала ее растения, когда она пару раз была в поездках по работе.

— У вас есть ключ от ее квартиры?

— В данный момент — нет. Она давала мне ключ, когда путешествовала или когда ей было нужно, чтобы я кого-то впустила.

Признаков взлома не было. У того, кто проник в квартиру, имелся ключ.

— Когда вы в последний раз впускали кого-то в ее квартиру?

— Где-то в феврале там был сантехник. Думаю, это последний раз.

— К мисс Стайн часто приходили гости?

— Трудно сказать, наши графики не совпадают.

— Вы работаете по ночам? — уточнил он.

— Вообще-то по утрам, — поправила она. — Я встаю около четырех и обычно работаю до двух или трех часов дня. После этого делаю свои дела и встречаюсь с друзьями. Обычно я ложусь в семь или восемь.

С четырех до двух — десятичасовой рабочий день. Да, те, что живут за счет трастового фонда, обычно так не вкалывают… Плюс необычный график работы.

— Понятно, — прокомментировал Хэл. — Не совсем соответствует стереотипу геймера, о котором мне подумалось.

— Я часто это слышу. Но большинство проблем с играми происходит рано утром, когда люди играют в течение длительного времени.

— Тогда вам точно пора спать.

— Я проснулась, когда мне позвонила сестра Виктории. Потом, когда она нашла свою сестру… после этого я уже не могла уснуть. — Ее взгляд остановился на стене.

— Значит, вчера вечером у вас не было гостей?

— Ко мне редко кто-то приходит. Мой бойфренд живет далеко, а я не большая любительница развлекать гостей.

Хэл отметил про себя дорогую мебель. Она не слишком подходила хозяйке. Возможно, мебель уже была в квартире, когда мисс Флетчер сюда переехала. Возможно, таков был вкус ее отца.

— Я понял. — Хэл тоже был не любитель принимать дома гостей, но в основном потому, что его квартира была размером со здешнюю кухню. — Имелись какие-то намеки на то, что Виктория была чем-то обеспокоена?

Кэрол, поджав губы, покачала головой.

— Нет. У нее все было хорошо, и я никого не видела.

— Вы случайно не в курсе, что прошлой ночью все камеры видеонаблюдения в здании были выключены?

— Нет, но меня это не удивляет. — Кэрол вздохнула. — В здании установлена совершенно устаревшая система. Она вырубается по нескольку раз в месяц.

Хэл сделал пометку. Даже если система видеонаблюдения вырубалась по нескольку раз в месяц, это совпадение ему совершенно не нравилось.

— Зданием управляет сторонняя компания?

— Нет. В здании работает около пяти консьержей. Самый новый — высокий, рыжий. Кажется, его зовут Лайам. Они работают посменно и, как мне кажется, неполный рабочий день. После трех здесь никого нет, вот почему Виктория попросила меня впустить ее сестру.

— Значит, ее сестра позвонила вам в домофон?

— Да, ее зовут Терри. Она приехала из Лос-Анджелеса, живет где-то там… Когда она приехала, то позвонила в домофон, и я впустила ее в здание.

— Но у вас не было ключа от квартиры Виктории? — уточнил Хэл, просматривая свои записи.

— Нет. У Терри был свой ключ. Я лишь впустила ее в здание. Я собралась снова лечь в постель, когда услышала крик. Терри вошла в спальню и увидела свою сестру. Это было ужасно…

— Не сомневаюсь. Дайте мне знать, если вам понадобится минутка.

Кэрол посмотрела на свой чай и покачала головой.

— Когда Виктория должна была быть дома?

— Не раньше завтрашнего дня. У нее была тренировка в Сакраменто, и она должна вернуться около полудня.

Ее внимание вновь переключилось на ковер. Хэл по опыту знал этот взгляд. Она вспоминала тело. Люди, не привыкшие к смерти, часто реагировали именно так — отстраненный, рассеянный взгляд, скрещенные на груди руки, напряженная поза. Похоже, он выжал из нее столько, сколько мог.

Хэл встал, вытащил из заднего кармана бумажник и протянул свою визитку.

— Буду признателен за телефонный звонок, если вы вспомните что-нибудь полезное.

Кэрол взяла карточку.

— Конечно. Сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

Хэл поблагодарил ее за уделенное время и направился обратно в квартиру Виктории Стайн. Допрос получился так себе. Впрочем, удивляться нечему. Люди не знают своих соседей так, как раньше. Свидетели стали менее надежными. В начале его карьеры люди чаще обращали внимание на то, что делали их соседи; сейчас же почти все уже где-то записано — в «Фейсбуке» или «Инстаграме», — но никто больше ничего не видит и не знает.

В некоторых случаях Интернет существенно облегчал работу, но только не здесь. Этот случай явно потребует старомодных методов.

Вернувшись в квартиру жертвы, Хэл застал Роджера сидящим на корточках рядом с громоздким футляром, в котором хранился его набор для исследования места преступления. Пластиковая коробка была фута три с половиной в ширину и два в высоту; ее внешняя сторона была ярко-оранжевой, с черными ручками, которые защелкивались на каждом конце, удерживая крышку на месте.

В какой-то момент Роджер — или скорее кто-то из его детей — приклеил сбоку большой стикер с надписью «Сан-Франциско джайантс»[5]; судя по царапинам и потертостям на наклейке, она относилась к Мировой серии двухлетней давности.

Оттуда, где стоял Хэл, верхний свет падал на макушку лысой головы Роджера и отражался в ней, словно солнце.

Он страдал от универсальной алопеции — на его теле не было ни единого волоска. Раньше, ожидая результатов по тому или иному делу, Хэл не раз слышал, как Роджер объяснял свою проблему всем, кто входил в лабораторию и выходил из нее. И хотя тот никогда не стеснялся своей лысины, Хэл подумал, что эта тема должна была здорово ему надоесть, а потому отрыл где-то наклейку для бампера с надписью: «Кому нужны волосы, когда есть такое тело?».

Эта наклейка и по сей день красовалась на рабочем месте Роджера в лаборатории.

— Роджер, чувак, — сказал Хэл, подходя к нему. — Мне нужны темные очки.

Роджер, не поднимая глаз, рассмеялся.

— Это галогенные светильники, дружище. Отлично отражаются от лысины, не так ли?

Хэл погладил свою лысую голову.

— Думаю, да. Как я выгляжу?

— Боюсь, тебе до меня далеко, приятель, — сказал Роджер. — Чтобы это действительно работало, нужно быть одновременно полностью лысым и очень бледным. У тебя же есть только лысина.

— У меня есть несколько фоток, на которых я сияю довольно ярко. — Хэл прошел через комнату и встал рядом. — Нашел что-нибудь интересное?

Роджер кивнул.

— На самом деле пару вещей, — сказал он, поднимаясь на ноги. — На столе был только один бокал, но мы нашли в шкафу второй. Судя по всему, его мыли и убирали в большой спешке.

— Есть отпечатки?

— Да. Отпечатки на обоих бокалах, но мы не узнаем, одинаковые ли они и кому именно принадлежат, пока не доставим их в лабораторию.

Если они вдвоем пили вино, то убийца был знакомым Стайн. Значит, он вымыл бокал только затем, чтобы уничтожить отпечатки? Или же пытался скрыть сам факт знакомства?

— Получается, что у нее был гость.

— Ты говорил с соседкой?

— Да, но она ничего не слышала.

— Здесь довольно толстые стены, — отметил Роджер. — Сомневаюсь, что услышишь соседей на другом конце коридора, если только не начать кричать во весь голос.

— Вот что значит район с высокой арендной платой.

— Надеюсь, что ты не шутишь. Ведь, судя по рынку недвижимости в этом городе, такие квартиры стоят по два или три миллиона.

Хэл присвистнул. Два или три миллиона… Примерно столько он заработал за все годы своей карьеры, а кто-то платит такие деньги примерно за тысячу двести квадратных футов жилой площади в месяц.

Арендная плата за его собственную квартиру составляла 4000 долларов. Он проработал в полиции шестнадцать лет и платил 1175 долларов. Деньги, за которые не снимешь даже дверной проем в переулке.

— С таким ценником они могли бы позволить себе систему безопасности понадежней.

— Пожалуй. — Роджер кивнул. — Наши айтишники сейчас проверяют ее. Они подозревают, что систему отключил вирус. Произошло это без пятнадцати минут три, то есть когда…

— Консьерж уходит с работы, — закончил за него Хэл.

— Верно.

— Итак, кто-то запустил вирус, и система вырубилась. Теперь можно легко проскользнуть внутрь и выйти, оставшись незамеченным.

Это предполагало планирование, но Хэл и без того уже знал: убийство Виктории Стайн не было актом слепой ярости. А значит, найти виновного будет гораздо сложнее.

Хэл попытался представить Анну замужем за типом, способным на нечто подобное.

— Все может быть гораздо проще, чем кажется. По словам консьержа, у них регулярно возникают косяки с вирусами. Из-за того, что айтишники ночами грузят обновления, возникают проблемы с их антивирусным ПО.

Хэл провел по голове ладонью.

— То есть ты утверждаешь, что это не было спланированным вторжением в компьютерную сеть? Довольно странное совпадение…

— Безусловно, — согласился Роджер. — Все произошло за пятнадцать минут до конца смены. Консьерж утверждает, что он позвонил в службу технической поддержки и ждал обратной связи, но когда он сообщил своему боссу, что должен остаться, тот разрешил ему ехать домой. Парень говорит, что остался бы. Тем более что ему заплатили бы сверхурочные.

— Значит, никакого видеонаблюдения не было?

— Компьютерщик пообещал, что попробует найти источник вируса и отследить его. Но, возможно, мы ничего не получим.

— Значит, кроме бокала и несработавшей системы безопасности, больше нет ничего примечательного?

— Пока нет. Мы забрали цветы, чтобы сравнить их с теми, которые принесли под дверь доктору Шварцман. До сих пор они не стояли в списке приоритетов.

Хэл тяжело вздохнул, понимая, что теперь все, так или иначе, переключат внимание на Анну. Будут сравнивать букеты на предмет сходства, изучать отпечатки пальцев и клетки эпителия, которые дадут возможность провести тесты на ДНК…

Все, что угодно, лишь бы это вывело на убийцу.

— Это займет несколько дней. А еще мы собрали весь мусор из кухни и ванных комнат. Пробежимся по нему в поисках отпечатков и улик. Ищем также бутылку вина. На полу в кухне есть следы разбитого стекла, но самого стекла в мусорном ведре нет. Я уже поручил перебрать содержимое мусорных баков.

— Нам повезет, если мы сможем найти приличные отпечатки.

— Будем надеяться, — сказал Роджер. — Ты разговаривал с сестрой жертвы?

— Пока еще нет, — ответил Хэл. — Стайн должна была вернуться не раньше завтрашнего полудня, поэтому у сестры был ключ, чтобы войти в квартиру. Соседка впустила ее через парадную дверь, — добавил он. — Я проверю ее.

Квартира мало что рассказала о жертве, так что теперь им нужен был список друзей и рабочие контакты. Кто-нибудь наверняка что-то знает. Главное — выйти на след. Для начала хватило бы всего одной хлебной крошки…

Роджер вытащил из кармана пластиковый пакет.

— Кен забрал это и отдал мне.

Хэл перевернул пакет и посмотрел на квитанцию внутри.

— Квитанция за бензин. Терри Стайн заправилась на Васко-роуд в Ливерморе в девять пятьдесят.

Он достал телефон, чтобы определить расстояние от Ливермора до квартиры Стайн.

— Я уже проверил по «Гугл»-картам, — сказал Роджер.

— И?..

— Оплата была сделана за час двадцать пять минут до того, как нам позвонили, — сказал Роджер. — Оттуда ехать не меньше часа, примерно час десять минут.

Хэл положил телефон обратно в карман.

— Железное алиби. Она не успела бы приехать сюда, убить сестру, убрать квартиру, разложить труп, уйти, вернуться, попросить соседку впустить ее и позвонить нам. Плюс… — Он вспомнил фото, которым поделился Кен Мэйси: миниатюрная женщина, свернувшаяся клубком на диване.

— Твое чутье говорит «нет», — сказал Роджер.

— Что-то типа того.

— Мое тоже.

Они оба доверяли своим инстинктам. Сестра не была убийцей.

Хэл покопался в памяти в поисках всех, кто так или иначе выделялся из толпы. Убийца обставил место преступления как театральную сцену, а значит, мог затаиться где-то поблизости, чтобы понаблюдать за реакцией. Наоми фотографировала людей на улице, но большинство из них были одеты в пижамы и собирались небольшими группами. Скорее всего, соседи. Никто не выглядел человеком со стороны.

— Есть другие зацепки? — уточнил Роджер.

Передавая тому квитанцию, Хэл посмотрел на тех, кто стоял ближе всего к месту происшествия. В их числе была и Кэрол Флетчер.

Однако платье жертвы, букет, кулон, перенесенное на постель тело — все это давало понять, что в убийстве присутствует сексуальный элемент и что это явно не тот случай, когда две соседки ссорятся из-за очередности поливки растения, разделявшего их входные двери.

— Хочу проверить здешних консьержей. Один из них новый, парень по имени Лайам. Затем мы попробуем поговорить с коллегами Стайн. Ничего другого пока предложить не могу.

А еще он должен был найти бывшего мужа Шварцман. У Хэла с трудом укладывалось в голове, что какой-то мужчина способен отыскать женщину, похожую на его бывшую жену, убить ее и устроить подобие перформанса с цветами и кулоном на шее. Если он хотел до смерти напугать Анну, то почему не ворвался к ней в дом? Или не напал на кого-то, кого она знала лично? Ведь между Викторией Стайн и Аннабель Шварцман на первый взгляд не было никакой связи, кроме внешнего сходства и того, что они обе родом из соседних городков, расположенных на другом конце страны.

Желтые цветы и кулон.

Недостаточно.

Цветы? Два букета вряд ли можно считать убедительной уликой.

Кулоны? Довольно легко допустить, что существуют два одинаковых экземпляра. Да, Анна думала, что отец заказал этот кулон в качестве подарка для ее матери. Милая, романтическая история, но необязательно правдивая.

И все же кулон не шел у него из головы. Дизайн был уникальным, а обе вещицы — идентичными. Хэл отказывался поверить в то, что эти кулоны — обычное совпадение.

Роджер загрузил инструменты в чемоданчик.

— Я получил кулон от Хейли. Свяжусь с вами, как только раздобуду какую-нибудь информацию.

— Давай проверим их как можно скорее, — попросил Хэл. — Хотелось бы знать, где они были сделаны.

Прежде всего он хотел исключить возможность того, что кулоны — дело рук одного и того же человека; ведь если это так, то след должен привести к бывшему муженьку Шварцман, а Хэлу чертовски хотелось надеяться, что это не так. Ведь в противном случае это означало бы, что она была замужем за настоящим чудовищем.

— Да, — согласился Роджер. — Я расставил приоритеты.

Хэл похлопал его по спине.

— Спасибо, Роджер. Поспи, чувак.

— Ты тоже.

— Ага, попробую. — Хэл не был уверен, что у него вообще получится сомкнуть глаза. Шварцман заставила его поволноваться. Если ее бывший решил поиграть, зачем делать правду такой очевидной?

Но и это еще не все. Хэл ощущал знакомый дискомфорт в зубах — болезненное ощущение, проникавшее в каналы коренных зубов, когда он ел слишком много сахара или пытался отрицать факты в ходе расследования.

Неужели для этого парня убийство — не более чем просто игра? И если он играл в какую-то извращенную игру, то что будет дальше?

5

Сан-Франциско, Калифорния

Шварцман поежилась в теплой квартире и потуже затянула пояс на толстом шерстяном свитере. Термостат на стене показывал семьдесят градусов[6]. Всее еще семьдесят. Она проверила это трижды, но ей по-прежнему казалось, что на самом деле температура в комнате гораздо меньше.

На кухне она вылила остывший чай в раковину и налила новую кружку из закипевшего чайника. Прижала кончики пальцев к фарфору и терпела до тех пор, пока им не стало больно.

Почему она решила сделать это здесь? Можно было бы поехать в участок и рассказать все там. Но теперь Хейли и Хэл уже на пути к ней домой. Чтобы ей лишний раз не дергаться, учитывая ее положение.

В ее квартире.

Коробка стояла на журнальном столике. Коробка из-под кроссовок «Найк», оранжевая, замусоленная, выцветшая.

Все доказательства, какие только у нее были.

Она вздрогнула от трели звонка.

— Доктор Шварцман, это Алан, ваш консьерж. К вам пришли инспекторы Харрис и Уайатт.

К ней пожаловала полиция. Что подумает консьерж? Какие слухи теперь поползут о ней?

Впрочем, какое ей дело? Вокруг были чужие люди, целое здание чужих людей.

— Спасибо, Алан. Пропустите их, пожалуйста.

Ожидая Хэла и Хейли, Шварцман подошла к антикварному буфету в гостиной, где рядом с двумя хрустальными бокалами, еще отцовскими, стояла бутылка бурбона «Эван Уильямс», и попыталась представить отца рядом с собой. Боже, как же ей хотелось, чтобы он сейчас был рядом!

Шварцман как раз отпила чай из кружки, когда прозвенел дверной звонок.

Она открыла дверь и застыла, чувствуя себя неловко. Во-первых, они никогда не были у нее дома, а во‐вторых, это не светский визит.

Стрелки часов показывали полночь. Анна машинально отметила, что поздний час сказался на них не меньше, чем на ней самой.

Темные кудри Хейли сзади были собраны в импровизированный пучок, пряди свободно падали на лицо. Косметики на ней не было, но щеки оставались румяными, как будто она недавно терла их скрабом, а под глазами залегли темные тени. На лице Хэла уже выросла щетина — кстати, с проседью. Шварцман провела их в гостиную, села на подлокотник дивана, подобрала ноги и натянула на колени свитер. Предложила было заварить чай, но они оба вежливо отказались.

— Извини, что пришли так поздно, — сказала Хейли.

Неужели они встретились заранее? И поэтому им понадобилось дополнительное время? Она попыталась прочесть выражения их лиц, но они не смотрели друг на друга. Они смотрели нее. Шварцман покачала головой.

— Все хорошо. Я не спала.

— С тобой все в порядке? — спросил Хэл и, упираясь локтями в колени, подался вперед в кресле. Даже огромное кресло по сравнению с его ростом казалось карликовым.

В планы Анны не входило обмениваться любезностями. Она хотела знать, что им известно, хотела поделиться с ними этим случаем, как с коллегами. Она нервничала, ерзала, теребила подол своего свитера. Ей хотелось задавать вопросы.

— Шварцман!

— Как и ожидалось, — сказала она. Избитая отговорка. Их у нее немалый запас. Но нет. У нее не все в порядке. Даже близко нет.

— Давайте покончим с этим.

— Что ты можешь рассказать о нем? — спросила Хейли.

Анна поставила чашку с чаем на стол. В предстоящем разговоре не было утешения. Когда дело касалось Спенсера, никакого утешения не было вообще.

— Ты одна из нас, Шварцман, — напомнил Хэл.

Ей очень хотелось верить, что на этот раз все будет иначе. То, что она одна из них, многое меняло.

— Мы на твоей стороне. Это не допрос. Мы лишь просим тебя рассказать все, что могло бы помочь прижать этого негодяя.

— Вы не сможете связать это с ним, — возразила Шварцман. — Никто никогда не смог связать его ни с чем из того, что он делал.

— Об этом болеть нашим головам.

Сможет ли она это сделать? Передать Спенсера кому-нибудь другому, чтобы этот другой взял расследование на себя?

Никто никогда не просил ее это сделать.

Как же ей хотелось сбросить с себя это бремя или хотя бы поделиться им! Но ей было страшно. Что если она им расскажет, а они ей не поверят? Что если улики указывают на что-то еще?

Как она сможет изо дня в день работать бок о бок с ними, после того как поделилась самой страшной частью своей жизни?

— Расскажи, как вы с ним познакомились. Как это началось? — попросила Хейли.

Сорви пластырь. Покончи с этой болячкой.

— Мне было двадцать три года, я как раз заканчивала третий курс медицинского факультета.

— В конце третьего курса тебе было двадцать три года? — повторил Хэл.

Будучи молодой студенткой, Анна думала лишь об одном: как бы поскорее завершить образование. Бакалавриат за три года, медицинский факультет за три года. Многие так делали. Она тоже могла это сделать. Чем раньше она окончит колледж, тем скорее сможет найти работу. Вся предыдущая жизнь была не более чем подготовкой. Она мечтала уехать с юга, начать жизнь в каком-нибудь другом месте…

— Я училась по ускоренной программе.

На самом деле даже по двум.

— Вы с ним вместе учились в колледже?

— Нет. Когда я училась в Дьюке, он работал в Гринвилле. Он был всего на три года старше, но уже очень хорошо зарекомендовал себя в банке.

Он сказал ей, что они созданы друг для друга. «Подумай, какими умными будут наши дети». Как мило это звучало…

— Давай дальше, — сказал Хэл. Мягко, но настойчиво.

Давай, не тяни резину. Расскажи им и покончи с этим делом.

— Мой отец умер в мае того же года. Скоропостижно скончался.

Слова тяжелым камнем легли на грудь. Будь отец жив, она никогда не вышла бы замуж за Спенсера. Как передать всю тяжесть этой потери? Как рассказать, что значил для нее отец?

Имело ли это значение? Грудь защемила знакомая боль утраты.

— Я осталась с матерью. Она была… — Как ее описать? Казалось, что отец был вообще безразличен своей жене, так как она держалась с ним резко, а порой так и вовсе откровенно грубо, — но когда его не стало, сломалась. — Ей было очень тяжело.

Мне тоже. Отец был кумиром, ближайшим другом, и его смерть стала настоящим ударом.

— Мать столкнулась со Спенсером в банке, когда разбиралась со счетами моего отца. И однажды вечером Спенсер оказался в доме. В нашем доме.

Мать потребовала, чтобы Анна нарядилась, потому что у них в гостях один из коллег отца по банковскому делу. Так Спенсера назвала мать, а Анна и не спорила. В те дни она старалась избегать споров, поскольку каждый из них не приносил ничего, кроме морального и физического истощения.

— Наше первое свидание состоялось на следующей неделе.

— Каким он был? — спросила Хейли.

Монстром.

Говорить о нем — словно потянуть за полоску кожи и обнажить под ней дермис. Обнаженная, кровоточащая правда жгла и саднила.

— Обаятельным, — призналась Шварцман. — Очень обаятельным. Он очаровывал всех. Люди постоянно останавливались у столика, и он разговаривал с ними. Затем просил извинить его, чтобы он мог уделить внимание своей девушке. Это льстило. — Она вспомнила клуб, свое темно-синее платье на пуговицах. — Он пригласил меня к себе домой и изнасиловал.

— О боже, — прошептала Хейли.

Хэл потер лицо.

— Господи, Шварцман…

Она судорожно вздохнула и сжала в кулаке свитер.

— Ты сообщила об этом в полицию? — спросила Хейли.

Шварцман засмеялась. Ее смех был настолько резким и безрадостным, что Хэл вздрогнул.

— Я была девственницей. Я не знала, что мне делать. Я даже не могу вспомнить, разозлилась ли я, но точно помню, что сказала ему прекратить. Я боролась с ним. Сопротивлялась. Но в этом и заключались чары Спенсера. Он мог изнасиловать вас или избить, а потом убедить, что это ради вашего же блага.

— Когда ты увидела его снова? — спросила Хейли.

— От него ничего не было слышно десять дней. Моя мать была в панике, уверенная, что я упустила свой шанс. Конечно, я так и не рассказала, что он сделал. Когда он наконец позвонил, не знаю, кто вздохнул с бо́льшим облегчением — мать или я.

— И как долго вы были женаты? — спросила Хейли.

— Чуть больше пяти лет. — Когда-то она помнила количество месяцев и дней.

— И он издевался над тобой в течение вашего брака?

Шварцман кивнула. Огромная лапища Хэла легла ей на кисти рук и полностью накрыла их. Этот жест помог ощутить себя в безопасности.

— Ты когда-нибудь вызывала полицию? — спросил он.

— Ни разу.

Он выглядел разочарованным: не мог взять в толк, что это такое — остаться, потому что на тебя все давят. Мать, муж, окружающие. Она была южанка и носила под сердцем его ребенка. Казалось, у нее вообще не было выбора.

— Почему ты ушла? — спросил он.

— Я была беременна. Четыре месяца и… — Твердая мраморная плита врезалась ей в живот, ребенок с силой ударился о позвоночник. — Я потеряла ребенка, когда Спенсер отшвырнул меня к письменному столу.

— Боже, какой кошмар, — ужаснулась Хейли, глядя на нее остекленевшим взглядом. — Ты сказала врачам, что стало причиной выкидыша?

— С врачами разговаривал Спенсер. Он все улаживал сам. Чем дольше длился наш брак, тем меньше у меня было контактов с внешним миром.

— И выкидыш помог осознать, что тебе нужно уйти? — спросил Хэл.

— Не совсем. — Шварцман вспомнила ту девушку. Кейтлин. Ее длинные рыжие локоны, ее светлую кожу… — Примерно в то же время в загородном клубе Спенсера жила семья, из тех, что производят впечатление идеальных. Отец — член местного самоуправления, мать из состоятельной южной семьи, занимающаяся благотворительностью, и двое детей: старший сын, член футбольной и баскетбольной команд, и младшая дочь, которая принимала участие в соревнованиях по выездке лошадей и скачкам. Через неделю после моего выкидыша девушка — Кейтлин — упала с лошади. Сломала спину.

Врачи считали, что Кейтлин больше не встанет на ноги, но чей-то доктор предложил поехать в Джорджию для новой, экспериментальной операции. Это было как-то связано с иммобилизацией позвоночника и использованием стволовых клеток для восстановления поврежденной области.

Весь город переживал за их семью. Они были активными прихожанами местной церкви, и в течение нескольких недель каждое воскресенье все молились о выздоровлении Кейтлин.

— Я перейду к главной части, — сказала Анна, видя, что ее слушатели заерзали. — Через несколько недель после несчастного случая родные Кейтлин выкатили ее на улицу. Она была в инвалидном кресле с опорой для головы, но была одета красиво, как кукла. Великолепное платье, ухоженные кожа и волосы. Она действительно была красивой молодой женщиной. — Шварцман потянулась за чашкой и умолкла. Ну, давай же, говори. — Спенсер помешался на ней.

— На Кейтлин? И сколько ей было лет? — Хэл приготовился записывать.

Шварцман вспомнила, как Спенсер смотрел на Кейтлин, то, какую ревность будил в ней этот взгляд. Все в ней восставало против него, но этот полный тоски взгляд был таким сильным, таким пристальным… Она чувствовала себя голой, потому что он был нацелен на кого-то еще. Нет, Спенсер был одержим вовсе не Кейтлин. Вскоре она обнаружила, что ситуация на самом деле гораздо хуже.

— Возможно, чуть за двадцать. Спенсер никогда не позволял себе по отношению к ней ничего предосудительного, но он стал одержим идеей об идеальной женщине в инвалидном кресле. Ему нравилось думать, что кто-то должен заботиться о ней двадцать четыре часа в сутки, что она совершенно беспомощна. Мне кажется, это будило в нем невероятный драйв. Спенсер начал изучать ее болезнь и перенесенную операцию.

— Не понимаю, — сказал Хэл. — Какое это имеет отношение к тебе?

Анна могла легко представить, как это звучало для него. Как дико, как нереально. Она зашла слишком далеко. Что если они ей не поверят? Она всматривалась в лицо Хэла, но оно было напряженным, каменным.

— В течение нескольких недель ничего не было. Но затем Спенсер начал намекать на боль, которую я испытала как последствие выкидыша. Когда я налетела на комод, ребенок… — Она умолкла. — Он просто ушиб мне спину, но Спенсеру хотелось думать, что я получила серьезную травму.

— Потому что он хотел, чтобы ты была похожа на ту женщину? В инвалидной коляске? — почти беззвучно шепнула Хейли. Эти слова слишком ужасны, чтобы она могла произнести их громко. Хэл так и вовсе ничего не сказал, только удивленно разинул рот.

— Знаю, это звучит безумно, но я почти видела, что он пытается придумать, как сломать мне спину, при этом не убивая меня, чтобы создать свою собственную Кейтлин.

— О господи! — воскликнул Хэл.

— Он что-нибудь пытался сделать? Я имею в виду, он делал тебе больно? — спросила Хейли.

— Нет.

Как бы он собирался заботиться о ней, если б она действительно оказалась в инвалидном кресле? Но нет, он не собирался. Он бы нашел для этого кого-то еще. И что потом? Устал бы он от нее? Ожидал бы, что какой-нибудь хирург сотворит чудо, чтобы она снова могла ходить?

— Настоящая опасность Спенсера в том, что он страшно расчетливый. И бесконечно терпеливый. Он начал работать над проблемой, и вопрос был не в том, сделает ли он это, а в том, когда. Не знаю, как близок к поставленной цели он был, когда я ушла, но я знала: он что-то задумал. Знала, что времени у меня в обрез. И то, что для побега мне нужно было несколько часов, а он редко так долго не проверял меня. Но одна из его коллег проводила благотворительную акцию и попросила меня помочь. А я сказала ей, что нужна дома. Спенсер не любил, когда мои обязательства держали меня вдали от него.

— Это похоже на тюрьму — сказала Хейли.

— Это и была тюрьма. Даже хуже.

Если выбирать между тюрьмой и Спенсером, Шварцман предпочла бы первое. Ни одна тюрьма не сравнится с набором правил и безграничным запасом жестокости ее бывшего.

— Эта женщина посетовала перед своим мужем, что без меня все будет иначе, а тот поговорил со Спенсером, и я была включена в список.

Это был любимый трюк Спенсера. Он всегда знал, если Анна отказывала кому-нибудь из его коллег, и заставлял ее заменить отказ согласием. Это был весьма ненадежный метод, но в тот раз все сработало так, как нужно.

— Я приехала туда, где проводилась благотворительная акция, получила задание вместе с группой незнакомых женщин — и спрятала свой мобильник в одном из диванов, чтобы Спенсер мог отследить его. Затем незаметно вышла на улицу и заплатила наличными за такси до дома моей тети Авы в Чарльстоне. Я боялась, что он может нагрянуть туда, но она позаботилась о том, чтобы за домом велось наблюдение.

Те дни, когда Анна пряталась у Авы, какой бы испуганной она ни была, оказались первыми моментами радости за многие годы. Ава заказывала еду. Они не ложились спать допоздна, ища в Интернете медицинские школы, куда Шварцман могла бы повторно поступить.

Ава спасла ей жизнь. Если б не сестра отца, Анна даже представить не смогла бы, что уйдет.

— Я оставалась там дней десять, пытаясь понять, что будет дальше. Затем мы с Авой сели в лимузин, приехали в Атланту и там сели на самолет. С тех пор я не видела Спенсера. Прошло уже семь с половиной лет.

— И он не оставил тебя в покое? — спросила Хейли.

— Нет. Он всегда находил меня.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, Шварцман. — Хэл потер лицо. — Мы найдем этого ублюдка, независимо от того, убивал ли тот Викторию Стайн или нет. — Он указал на коробку из-под кроссовок «Найк». — Это все, что накопилось за эти годы?

— Да. И здесь также все записи частного детектива, которого я нанимала.

— Не возражаешь, если я возьму ее себе?

Анна подумала о том, как долго она носила эту коробку с собой. Наполняла ее, что-то в нее добавляла, что-то изучала…

Нанимала детектива.

Хэл хотел взять расследование на себя. Он поклялся прижать Спенсера. Она уже давно разуверилась, что такое возможно.

«Ну, разве что чуть-чуть. Совсем чуть-чуть», — подумала Шварцман, передавая коробку Хэлу.

— Это все твое.

— Мы передадим это Роджеру, — сказал Хэл.

— Честно говоря, я не думаю, что там найдется что-то полезное. Записки, открытки… никто не поверит, что от них он перешел к убийству.

Хэл обнял ее свободной рукой за плечо и легонько притянул себе. Ее отец не был крупным мужчиной, но Анне на мгновение показалось, что он наблюдает за ней. Что это он неким образом прислал к ней Хэла и Хейли. Ощущая рядом с собой спокойную силу Хэла, она даже позволила себе немного прильнуть к нему. Сколько времени прошло с тех пор, как она позволяла себе опереться на кого-то?

— С тобой все будет хорошо, — сказала Хейли. В этих словах Шварцман услышала голос отца. Все будет хорошо, милая девочка. Как часто он это говорил?

Как ей хотелось в это верить!

Хэл отпустил ее. Все трое молча подошли к двери.

Анна подумала о том, какой разговор они будут вести в лифте. Спросят ли, почему она терпела такое обращение? Изменит ли это их мнение о ней? Вдруг они подумают, что она была слабой?

— Мы свяжемся с тобой утром, — пообещал Хэл.

— Отдохни, — добавила Хейли.

— Вы, ребята, тоже.

Прежде чем свернуть в коридор, Хейли протянула руку и сжала ей кисть. Шварцман ощутила солидарность. Они были командой. Она больше не одна наедине со Спенсером.

Увы, как только дверь закрылась, Шварцман поняла, что это неправда.

Она налила себе на один палец бурбона и залпом проглотила его. Крепкий напиток обжег горло, и Анна закашлялась, прижав к губам тыльную сторону ладони.

Зря она привела их сюда. Это было ошибкой. Ей следовало поехать в участок. Проблема была не в Хейли и не в Хэле. Она с радостью пригласила бы их в гости. Но, перенеся к себе домой этот разговор, она впустила сюда и Спенсера.

После долгих лет борьбы за то, чтобы держать его на расстоянии, она только что открыла дверь и впустила его в свой дом.

6

Чарльстон, Южная Каролина

Детектив Харпер Лейтон разделывала куриные грудки, пока на сковороде нагревалось масло. Окно над кухонной раковиной было открыто, но это не помогало: воздух снаружи был неподвижным и влажным.

Раньше в мае в Чарльстоне бывало прохладнее, но сегодня термометр в патрульной машине показывал восемьдесят пять градусов[7].

Слишком жарко для мая. Значит, июль будет сущим пеклом.

Харпер ловко орудовала ножом. Она держала в руках нож или, по крайней мере, сковородку и кулинарную лопатку с раннего детства. Впрочем, разве можно ожидать иного от девочки, выросшей в задней комнате родительского ресторана? Для нее готовить было столь же естественно, как водить автомобиль, хотя она и не испытывала никакого удовольствия ни от вождения, ни от готовки. Как правило — и особенно этим вечером. Она вернулась с работы всего пятнадцать минут назад и до сих пор не сняла полицейскую форму.

Харпер планировала вернуться домой в шесть тридцать или семь, чтобы приготовить ужин прежде, чем Джед заберет Люси с тренировки по волейболу и вернется домой, но часы уже показывали почти девять.

В такие вечера она всегда старалась готовить что-то быстрое, и первым в ее списке был жареный цыпленок по папиному рецепту: набить пакет с застежкой «зиплок» мукой, солью, перцем, паприкой, добавить две щепотки кайенского перца. Папа делал это тысячу раз, причем на глазок. Половину времени он вообще не смотрел, что делают его руки.

Сегодня Харпер тоже все делала на глазок: она слишком устала, слишком торопилась, слишком спешила поставить ужин на стол и, наконец, сесть. Может, тогда наконец удастся выбросить из головы те дела, которые на ней числились: два убийства и один случай домашнего насилия, переросший в перестрелку, в результате которой погиб сосед за примыкающей стенкой…

Между первыми допросами, последующими допросами и двумя поездками в криминалистическую лабораторию детектив провела за рабочим столом всего пару минут, которых хватило ровно на то, чтобы выпить две таблетки от головной боли и сделать один телефонный звонок.

Харпер помяла курицу, чтобы размягчить замороженные кусочки, налила в нержавеющую миску пахту, по очереди замочила в ней грудки, хорошенько потрясла их в пакете, пока на них не налип слой специй, и бросила на сковороду. Масло потрескивало и шипело, вызвав в памяти шум переполненного ресторана, грудной смех отца и запах ванильного крема — коронного блюда матери.

Ей подумалось, что Люси наверняка проголодается как волк. Войдет в дом в типично подростковой манере: грохот гаражных ворот, стук захлопнувшейся двери, за ним второй, тише и мягче, со стороны водителя, когда из машины выйдет Джед. Через четыре быстрых вдоха дверь кухни распахнется; обувь, рюкзак, снаряжение, коробка для завтрака и бутылка с водой будут свалены в кучу на пол, а их владелица пройдет мимо и, громко топая, поднимется по лестнице.

В свои пятнадцать Люси была предсказуема лишь в том, что касалось перепадов ее настроения. Десять лет назад, когда их дочь достигла школьного возраста, Харпер и Джед установили ряд домашних правил, самое первое из которых заключалось в том, что пальто, сумки, обувь и тому подобное нужно вешать или убирать с дороги к гаражу.

Домашние правила рухнули где-то прошлой весной, когда Люси превратилась в… в ту, в кого она превратилась. То, как ее вещи были разбросаны по всему дому, могло представлять пожароопасность.

Харпер перевернула первую грудку. Масло заскворчало и брызнуло в нее. Схватив с крючка фартук, она надела его поверх полицейской формы. У нее просто не было времени переодеться, перед тем как встать к плите. Вторник и среда были самыми тяжелыми днями, потому что Харпер работала десятичасовую смену; и это были самые загруженные дни в лаборатории для Джеда.

Она проверила томящееся в духовке печенье, благодарная матери за тесто, которое та принесла ей на выходных, и еще больше благодарная самой себе за то, что не испекла его к воскресному ужину.

Когда их дочери было два или три года, Харпер сказала Джеду, что хочет еще одного ребенка. Тогда его прагматичное «нет» обидело ее, но теперь она с трудом представляла, как бы они растили двоих детей.

Харпер вынула из духовки печенье. Распахнула дверцу холодильника, нашла бутылку пива и толкнула дверь бедром, чтобы закрыть. Крышка на бутылке оказала сопротивление — вероятно, открывашка начала изнашиваться от частого использования, — но детектив победила. Крышка отправилась в мусор, а Харпер поднесла бутылку к губам. Как раз за мгновение до того, как гаражная дверь с грохотом распахнулась.

Джед вошел первым. Лицо его было хмурым.

Харпер поставила пиво.

— Что не так?

— По словам твоей дочери, все.

Люси всегда была дочерью Харпер, когда бывала невыносима. Но если на нее жаловалась Харпер, то тогда она была дочерью Джеда.

— Хочешь пива?

— Не откажусь, — сказал он и закатил глаза.

Харпер протянула мужу бутылку.

— Люси закатывает глаза получше.

— Знаю. Мне бы ее практику… — Джед раздраженно вздохнул. Это была еще одна излюбленная манера Люси.

Харпер открыла холодильник, чтобы достать второе пиво.

Зазвонил телефон.

— Думаешь, это звонит Люси, сидя в машине?

Рука Джеда зависла над беспроводной трубкой.

— Если да, то сидеть ей безвылазно дома целый месяц… Алло. — Улыбка тотчас погасла, и он поставил бутылку. Харпер закрыла холодильник. — Хорошо, Кэти. Подожди секунду. Она тут рядом.

Харпер подошла к телефону. Джед прикрыл ладонью микрофон.

— Фрэнсис Пинкни мертва.

У Харпер перехватило дыхание.

— Мертва?

— Твоя мать только что нашла ее.

Детектив потянулась к телефону, но прежде чем смогла что-то сказать, гаражная дверь с грохотом ударилась о стену кухни.

Войдя в дом, Люси со стуком скинула обувь, швырнула рюкзак и пакет из-под ланча на пол, шагнула к кухонному столу и рухнула на стул.

— Помираю с голоду, — объявила она. — Что на ужин?

7

Чарльстон, Южная Каролина

Когда Харпер подъехала к дому Фрэнсис Пинкни, фургон коронеров[8] был уже там. У Чарльстонского округа имелось три таких фургона, и тот, что стоял на тротуаре, был самым старым, лет на десять древнее всех остальных. Заржавевшие ниши колес и дребезжание, которое можно было услышать за целый квартал, снискали ему прозвище «Бесси»[9].

То, что на тротуаре была припаркована именно «Бесси», означало, что сегодня дежурит Берл Делфорд. Он единственный из судмедэкспертов выбирал старый фургон. Как раз в этот момент дверь со стороны водителя с оглушительным скрежетом открылась, и Берл спустился с сиденья на землю — вернее, первыми спустились его ковбойские сапоги.

— Добрый вечер, детектив. — Он кивнул.

Берл был почти шести футов ростом и носил густую седую шевелюру, длинноватую по меркам Чарльстона. К шевелюре прилагались густые усы — якобы с тех самых пор, как у него на лице появилась растительность.

Судмедэкспертом Берл проработал тридцать пять лет.

Закоренелый холостяк, не имеющий детей, он проводил свободное время в мотоклубе баптистов под названием «Благочестивые байкеры». Харпер была рада, что сегодня здесь именно он. В отделе коронеров была хорошая команда, но Берл был служакой старой закалки. Как хорошо, что к Фрэнсис Пинкни прислали именно его.

— Добрый вечер, Берл.

— Тебя снова выдернули из дома? — поинтересовался он.

— Нет. Я позвонила и сказала, что возьму это на себя, так как она наша старая знакомая, — отозвалась Харпер, выросшая вместе с сыном Фрэнсис, Дэвидом.

Надо будет обязательно позвонить ему. Уведомления были самой сложной частью ее работы, а хуже всего были уведомления по телефону, когда она не могла коснуться плеч или рук, чтобы хоть как-то поддержать родных в их скорби.

— Слышал, что ее нашла твоя мать, — сказал Берл.

— Харпер! — Словно услышав, что разговор идет о ней, мать Харпер бросилась через тротуар к дочери.

Ее движения были скованные и медленные. Из-за них она казалась гораздо старше своих шестидесяти восьми.

Прижав ко рту салфетку, Кэти Лейтон крепко обняла Харпер и уткнулась лицом в ее плечо. Харпер уловила запахи лука, креветок в остром каджунском соусе, а также свежеиспеченного печенья и ванильного крема. Мать была такой мягкой, такой уязвимой, что ей стало не по себе.

— Не могу поверить, что это случилось с Фрэнсис, — сказала Кэти. — Я в воскресенье видела ее в церкви. Сидела в ряду позади нее.

Харпер пропустила церковную службу, чтобы отвезти Люси на волейбольный турнир в Миртл-Бич.

— Мне очень жаль, мама. Тебе лучше пойти домой. Папа здесь?

Миссис Лейтон отстранилась от дочери и натянула на широкие бедра хлопковую рубашку, словно собиралась взять себя в руки.

— Нет, — вздохнула она. — Я не могу связаться с ним. Он пошел в бар. Как обычно по вторникам.

— Верно. — После выхода на пенсию отец каждый вторник составлял компанию трем другим пенсионерам, чтобы поиграть в картишки и выпить виски. — Ладно. Я найду кого-нибудь, чтобы отвезти тебя за папой.

Харпер одной рукой обняла мать и погладила ей плечо так же, как когда-то та гладила плечо ей самой. Возможно, так и должно быть.

Кэти вскрикнула и содрогнулась, по ее щекам вновь потекли слезы. Харпер взяла у нее бумажный носовой платок и вытерла ей щеки.

— Расскажи мне, что случилось.

— Мне позвонила ее соседка. Кимберли Уокер. Ну, ты знаешь, та, что иногда работала в закусочной, когда ты училась в старшей школе. Всегда такая приветливая и веселая, но вечно совала нос в чужие дела. Ну, ты понимаешь, о чем я. В итоге она вышла замуж за вдовца Тедди Дэвиса, который живет сразу за домом Фрэнсис. Помнишь ее?

Харпер покачала головой.

— Она рассказала мне, что собака Фрэнсис весь вечер воет, пока они с Тедди сидят за ужином и смотрят вечерние телепрограммы. Конечно, Тедди это не беспокоит, потому что он ничего не слышит. Она так много говорила о собаке, что я попросила ее позвонить мне, как только пес снова начнет лаять.

— И она позвонила, около восьми сорока, — продолжила мать. — Сказала, что Купер — это собака — поднял ужасный лай. Я посоветовала ей позвонить в дверной звонок, и она сказала, что уже звонила, но Фрэнсис не ответила. Не понимаю, почему, ради всего святого, она просто не заглянула в окно. Она бы увидела Фрэнсис прямо там, на полу у лестницы. — Миссис Лейтон еле сдерживала слезы. — Никогда не забуду, как она лежала там на полу… Боже, это надо же так вывернуть шею!

Харпер выпустила плечи матери, погладила ее по спине и достала блокнот.

— Ты отлично держишься, мама. Еще несколько вопросов.

— Конечно.

— Ты пришла сразу после звонка Кимберли?

— Нет. Сначала я попробовала позвонить Фрэнсис. Пару раз на домашний телефон, потом на мобильный. Она его вечно держит выключенным, поэтому звонок пошел прямо на голосовую почту. Но обычно Фрэнсис отвечает, когда я звоню ей на домашний. Когда она не взяла трубку, я решила зайти и проверить, что случилось.

— И во сколько ты пришла?

— Я была здесь без десяти девять. Сразу увидела ее и позвонила в полицию. А они позвонили тебе.

Харпер быстро сделала несколько записей и помахала рукой одному из своих коллег.

— Мне нужно работать, мама. Энди отвезет тебя домой… По дороге не заглянешь в «Татуированного лося»? — спросила она патрульного офицера. — Отец там играет в карты, а я не хочу, чтобы мама была дома одна.

— Конечно, детектив. Сделаю это прямо сейчас.

— Спасибо. — Харпер крепко обняла мать. — Я чуть позже позвоню, чтобы проверить, как ты.

Кэти Лейтон вновь обернулась и посмотрела на дом Фрэнсис Пинкни.

— Не могу поверить, Харпер, что тебе нужно пойти туда и увидеть ее такой…

— Это моя работа, мама. Со мной все будет в порядке.

— Господи, я не знаю, как ты справляешься с этой работой.

Харпер поцеловала мать и направилась внутрь, к телу. По пути она изучила дверной замок с помощью фонарика, но не нашла ни свежих следов, ни царапин, ни свидетельств того, что в дом кто-то вломился.

Вдоль крыльца тянулся ряд окон. Попасть внутрь можно было самыми разными способами. Скоро сюда прибудут криминалисты. Они проведут более тщательный осмотр возможных мест, через которые можно попасть в дом.

В прихожей Берл уже опустился на колени рядом с телом Фрэнсис. Как и сказала мама Харпер, шея мертвой женщины была вывернута под неестественным углом.

Харпер пришлось набрать полную грудь воздуха, прежде чем подойти ближе, хотя это была не первая жертва, которую она знала лично. За прошедшие годы ей довелось расследовать гибель нескольких своих одноклассников и множества людей, которые частенько захаживали в закусочную ее родителей. Некоторые смерти расстраивали сильнее, некоторые меньше.

Увидеть мертвую Фрэнсис Пинкни было душераздирающе.

Миниатюрная леди с милым нравом, она лежала мертвая в своем велюровом спортивном костюме, с широко открытыми глазами, крепко сжатыми кулаками и сломанной шеей. Выражение лица Фрэнсис было одновременно отчаянным и сердитым. Маленькая собачка — подарок сына — скулила рядом.

— Что ты думаешь? — спросил Харпер.

— Она скончалась меньше двух часов назад, — доложил Берл. — Это мог быть сердечный приступ или инсульт. Будь она жива, когда упала, причиной смерти стал бы удар о перила. Нетрудно заметить, что шея сломана. Перелом мог случиться как до, так и после смерти. — Он умолк и потрогал шею миссис Пинкни. — Перелом чистый. Быстрый и безболезненный.

— Маленькое благословение, — сказала Харпер.

— Аминь, — согласился Берл. — Я сделаю вскрытие утром. Взгляну на ее сердце и мозг на предмет наличия того или иного признака. Позвоню, как только получу ответы.

Харпер снова встала.

— Спасибо, Берл. Пойду поговорю с соседкой.

Коронер протянул руку к лицу Фрэнсис, чтобы при помощи большого и указательного пальцев закрыть ей глаза. Харпер вышла через парадную дверь, стараясь не расплакаться. Но не из-за Фрэнсис. Ее расстроила собственная мать. Кэти Лейтон всегда отказывалась читать страшные книги и жутко не любила смотреть телепрограммы на криминальные темы. А теперь перед ее мысленным взором будет стоять образ мертвой подруги…

Харпер проверила, какие комнаты были видны с крыльца. Но главным образом ей просто требовался свежий воздух. «Ты человек, — сказала она себе. — Быть человеком — нормально».

Когда Харпер вернулась к передней части дома, то застала на крыльце другого патрульного, Сэма Пирсона. И заплакала.

Прекрасно.

По идее ей полагалось поддержать и утешить коллегу, потому что это был его первый труп, но вместо этого она скованно прошла мимо, ничего не сказав.

Сэм и Харпер были рядом друг с другом еще с тех пор, как выросли из подгузников. Одноклассники, друзья, а потом и школьные возлюбленные.

В старших классах Сэм был самой лакомой добычей — игрок в футбол, бейсбол и баскетбол. Харпер же была звездой легкой атлетики, но не имела того звездного ореола, которым обладал Сэм. Несмотря на частые попытки той или иной участницы группы поддержки разлучить их, они оставались вместе до окончания средней школы.

— Мне нужно поговорить с Кимберли Уокер. Не составишь компанию?

Сэм приподнял бровь, так, как он делал в старших классах, когда дразнил ее за то, что она, мол, любит командовать. Харпер невольно улыбнулась.

— Давай, Пирсон. Вот увидишь, будет весело.

Крыльцо заскрипело, и Сэм пошел за ней по переулку. Он проработал в их участке почти пять лет, в то время как она — уже шестнадцать. Большинство коллег-патрульных были на десять, а то и двенадцать лет младше его.

Формально Харпер являлась его начальником, хотя изо всех сил старалась этого не показывать. Ей казалось, что они сумели найти некую удобную неловкость в отношениях. Но как это отличалось от той раскованной искренности, когда они были старшеклассниками! Ей стоило немалых усилий не возобновлять их прежнюю веселую болтовню.

Она обошла дом и, пройдя ярдов пятнадцать по переулку, остановилась перед типичным чарльстонским особнячком: белым, с зелеными ставнями. Большая металлическая табличка в форме диска на стене дома сообщала, что тот был построен до землетрясения 1886 года.

Поскольку бо́льшая часть исторического Чарльстона была, по сути, возведена на городской свалке, землетрясение привело к тому, что дома погрузились в зыбучую грязь, на которой они и были построены. Те, что пережили землетрясение, закрепили болтами, которые можно было со временем затягивать дюйм за дюймом, чтобы дома не развалились, а диски-таблички просто создавали приятную эстетику, прикрывая эти болты.

Прежде чем подняться по лестнице, Харпер проверила свои записи, дабы убедиться, что это действительно адрес Кимберли Уокер. Сэм подошел к другой лестнице и быстро поднялся по ступенькам. Поскольку мужчинам было неприлично смотреть на женщин, когда те поднимались по лестнице, так как существовал риск случайно увидеть лодыжку или, не дай бог, икры, многие из старых домов Чарльстона имели по две лестницы. Правда, этикет требовал, чтобы мужчина ждал, когда женщина первой поднимется наверх.

Хотя Сэм больше не был похож на ее школьную любовь, в нем сохранилась какая-то часть из прошлого. Сэм всегда был там, наверху. И ждал. Даже если никогда не встречался с ней взглядом. Странные вещи делала обида. А все из-за того, что Харпер поступила в университет Северной Каролины, а он остался дома.

Харпер позвонила в дверной звонок, Сэм ждал за ее спиной, сцепив перед собой руки. Уокер была дома. По крайней мере, так она сказала матери Харпер.

Детектив вновь потянулась к звонку, но Сэм перехватил ее руку. Их взгляды встретились, и Сэм разжал пальцы.

— Она уже здесь, — сказал он, кивнув на дверь, которая как раз приоткрылась. Харпер показала свой значок.

— Миссис Уокер, я…

— Дэвис. Миссис Дэвис. И я знаю, кто вы, — сказала хозяйка дома, нахмурившись; вокруг ее губ появились морщинки. — Я почти четыре года проработала у ваших родителей.

— Насколько я понимаю, сегодня вечером вы слышали шум, доносившийся из дома миссис Пинкни. Если можно, мы хотели бы задать вам несколько вопросов.

Кимберли Уокер-Дэвис сняла цепочку и пригласила их войти. Она была в ночной рубашке и халате цвета, который Харпер назвала бы лососевым. Внутри дома халат сливался с абрикосовыми стенами гостиной. Персиковый ковер и люстра, свисавшая с потолка на высоте двадцати или тридцати футов, с украшениями в виде тяжелых хрустальных листьев и плодов. Это явно была ее цветовая гамма.

— Прошу вас, пойдемте за мной в гостиную. — Миссис Дэвис развернулась в прихожей, как красавица на балу. Она явно использовала смерть Фрэнсис как возможность покрасоваться.

Харпер отогнала несколько не слишком приятных мыслей. Выросшая в Чарльстоне, она не отличалась терпимостью к богатым южанкам. Они раздражали ее, как никто другой.

Дэвис расположилась в мягком кресле абрикосового оттенка, а Харпер села на кремовую поверхность дивана, благодарная за то, что по крайней мере та не залита персиковым сиянием. Положив маленький цифровой диктофон на стол со стеклянной столешницей, она нажала кнопку «запись».

— Миссис Дэвис, я собираюсь записать этот разговор для целей нашего расследования. Вы не возражаете?

— Отнюдь, — ответила хозяйка дома, подавшись вперед из кресла; вернее, крикнула в сторону стола, как будто записывающее устройство было таким же тугоухим, как и ее муж.

— Не могли бы вы рассказать мне, что именно произошло сегодня вечером? Начните с того, как вы впервые услышали собачий вой, и продолжайте до того момента, когда вы позвонили миссис Лейтон.

Дэвис скривила губы.

— Миссис Лейтон?

— Моей матери, — сказала Харпер.

Кимберли Дэвис посмотрела мимо нее и махнула рукой.

— Прошу вас, войдите, детектив. Не стойте там один.

— Все хорошо. Спасибо, мэм, — ответил Сэм из прихожей.

— О нет, — сказала Дэвис, вставая с кресла. — Я настаиваю.

Сэм сел на дальнем краю дивана. Дэвис пару мгновений наблюдала за ним, словно желая убедиться, что ему действительно удобно. Это напомнило Харпер, что — по крайней мере, на Юге — мужчина в форме вызывает больше уважения, чем женщина. Ей хотелось обвинить в этом Дэвис, но такое случалось слишком часто.

— Миссис Дэвис, когда вы впервые услышали вой собаки? — спросила она.

— Я слышу эту псину каждый божий день. Эта тварь лает абсолютно на все…

— Я имею в виду, когда вы впервые услышали собаку сегодня вечером? — Харпер не терпелось отыскать точку отсчета и продолжить допрос.

— Мой муж, Тедди, шел наверх, а я наводила порядок в кухне. Было около семи. Обычно мы заканчиваем наши дела в районе восьми, чтобы почитать или посмотреть телевизор, если только не принимаем гостей, что бывает несколько раз в неделю.

Харпер отметила в блокноте названное время.

— А во сколько вы пошли к Фрэнсис Пинкни?

— Не сразу. Видите ли, лай то прекращался, то начинался снова.

— Это нормально?

Дэвис расправила ночную рубашку, разглаживая лососевый шелк по софе.

— И да, и нет. В течение дня так бывает по нескольку раз, но, если подумать, вечером собака лает реже. Обычно Фрэнсис удается заставить ее успокоиться.

— Не могли бы вы уточнить, когда именно пошли к мисс Пинкни?

Дэвис впилась взглядом в ночную рубашку, водя по шелковой ткани длинными ногтями с французским маникюром. Харпер постучала ногой по полу в надежде привлечь ее внимание. Хотелось бы поскорее закончить с этим делом.

— Около восьми.

— Около восьми, — повторила Харпер.

Дэвис кивнула.

— И вы позвонили в звонок?

— Несколько раз.

— Собака лаяла и тогда?

— Как ни странно, нет. — Хозяйка дома сделала большие глаза. — Так странно… Когда я позвонила, собака перестала лаять. — Она посмотрела на Харпер и Сэма. — Как вы думаете, что это значило?

— Я не уверена, — ответила Харпер, записывая. Но услышанное заставило задуматься и ее тоже. Если собака обычно лаяла, что заставило ее внезапно замолчать? — А сколько раз вы звонили в звонок?

— Два, может быть, три. Но я подождала несколько минут, пока Фрэнсис подойдет к двери. У нее неплохой слух, учитывая ее возраст. Не то что у Тедди, — громко сказала она, жестом указав наверх.

— А когда она не подошла к двери, вы заглянули внутрь?

Дэвис прижала ладонь к груди, а ее губы образовали маленькую букву «О».

— Разумеется, в нормальных обстоятельствах я никогда не позволила бы себе заглянуть в чужой дом. Но собака так настойчиво лаяла, а Фрэнсис не подходила к двери, и я забеспокоилась, все ли с ней в порядке. Это был мой гражданский долг — проверить.

— И в этот момент собака перестала лаять? Она умолкла? — уточнила Харпер.

— Да. Определенно. — Дэвис переключила внимание на свободную ниточку на рукаве халата.

Некоторые свидетели нервничали и ерзали. Дэвис, напротив, казалась просто эгоистичной, как если бы в тот момент обрывок нити беспокоил ее больше всего на свете. Дэвис сказала ее матери, что она не заглядывала в дом, но Харпер знала: это неправда. Заглянуть внутрь было бы естественным поступком — и особенно для таких сплетниц, как Дэвис.

— Насколько я понимаю, вы заглянули внутрь, чтобы убедиться, что Фрэнсис не оступилась и не упала, — сказал Харпер, глядя на нее в упор.

— Разумеется, я волновалась.

— В какие окна вы заглянули?

— В переднее окно рядом с дверью, — смущенно сказала Дэвис. — Я также обошла крыльцо, чтобы заглянуть в столовую.

Харпер представила себе дом Пинкни.

— Столовая… смежная с гостиной, не так ли?

— Да. Думаю, оттуда была видна часть гостиной, но и там я не увидела ни Фрэнсис, ни эту противную собачонку.

Это означало, что, когда Кимберли Дэвис заглянула внутрь, Фрэнсис Пинкни не лежала внизу лестницы.

— Вы уверены насчет времени? Можете вспомнить, что показывали по телевизору?

— Это точно было восемь часов, потому что Тедди любит смотреть старые черно-белые фильмы, а они начинаются в восемь. Когда я вернулась домой, фильм только начинался. «Сокровища Сьерра-Мадре».

Харпер кивнула, но ничего не сказала.

— Ну, тот, что с Хамфри Богартом, — пояснила Дэвис.

Харпер это ничего не говорило.

— Вы не заметили ничего необычного? Что-то, что могло бы указывать на то, что в доме был кто-то еще? Пальто или сумка? Что-нибудь другое?

Дэвис уставилась в потолок, Харпер терпеливо ждала. Наконец хозяйка дома покачала головой.

— Нет. Все было как всегда. Фрэнсис очень опрятна.

Харпер не сомневалась: Дэвис хорошенько посмотрела в это окно, и вообще она была из тех, кто замечает, если что-то не так. Если кто-то и посетил дом Фрэнсис Пинкни, этот человек был осторожен, что предполагало планирование. Если смерть наступила от естественных причин, то сначала что-то взбудоражило собаку, но когда к дому подошла Дэвис, собака успокоилась. Что-то в этой теории не устраивало Харпер.

— А после этого? Вы вернулись домой?

Дэвис вздернула подбородок.

— Я вернулась, чтобы быть с Тедди.

— А когда собака снова начала лаять?

— В половине девятого или сразу после того.

Если кто-то был в доме и сумел угомонить собаку, то лай возобновился бы, как только этот таинственный некто ушел. К тому времени Фрэнсис Пинкни, вероятно, уже лежала у нижней ступеньки лестницы.

— Но вы не вернулись туда?

Дэвис помахала рукой.

— К тому времени я уже была в ночной сорочке. Я определенно не собиралась выходить в ней из дома.

— И тогда вы позвонили моей матери?

— Да.

Харпер положила на стол визитную карточку и взяла диктофон.

— Пожалуйста, позвоните мне, если вспомните еще что-нибудь. Мы будем признательны за все, что вы сможете добавить.

Кимберли Уокер-Дэвис подалась вперед.

— Кто-то сказал, что Фрэнсис упала с лестницы, и я подумала, не споткнулась ли она об эту ужасную собаку.

Харпер не раз видела Фрэнсис Пинкни со своим любимцем. Та его обожала. Было приятно видеть, какую радость доставляет ей общество четвероногого друга. Если кто и был ужасен, так это Кимберли Уокер-Дэвис.

— Мы ценим вашу помощь, — сказала Харпер, вставая с дивана.

Дэвис тоже встала, почему-то напомнив детективу розово-абрикосовое облако, и проводила их до входной двери, пообещав позвонить, если вспомнит какую-нибудь мелочь, которая может быть полезной.

Харпер не сомневалась: эта женщина им еще позвонит. Она поблагодарила Дэвис и спустилась по лестнице.

— Одного не понимаю, — сказал Сэм. — Если она заглянула в дом, то почему не увидела тела?

— Значит, тела там еще не было, — ответила Харпер.

— То есть, неужели… у нее наверху случился сердечный приступ, а потом она упала с лестницы? — спросил Сэм. Это была самая длинная его фраза за весь вечер. Время и последовательность событий вызывали вопросы и у него. Отлично. Чем глубже он втянется в это расследование, тем больше шансов у них выяснить, что же случилось с Фрэнсис Пинкни.

— Да, — сказала Харпер, чувствуя, как в ее животе шевельнулся страх.

8

Сан-Франциско, Калифорния

Забравшись под одеяло, Аннабель Шварцман прижалась лицом к желтым шелковым простыням. Ветерок колыхал тонкие тюлевые занавески. Кстати, не желтые. «Цвета кукурузной муки», — сказал декоратор и для контраста сопоставил их с васильковым цветом. Кукурузная мука и василек. Смех, да и только, но она сделала вид, что ей нравится. Считалось, что женщинам очень важно, как называется цвет их штор и подушек. Успешные женщины знали разницу между кукурузной мукой, нарциссом и сеном, а также акцентные цвета тканей изголовья и декоративных подушек.

Спенсер обожал желтый цвет, но, может, выбор был ее собственным? Даже если решение было за ней, оно все равно оставалось его решением. Такова была его магия. Его обаяние.

Неким загадочным образом эти вещи стали для нее важнее учебы, хотя все три года в Дьюке она была лучшей на курсе. «Умная, совсем как ее отец, — говорили люди. — И красивая, как мать». Это было правдой. У нее был нос с горбинкой, как у отца, ярко-голубые глаза матери, стройное телосложение и длинные отцовские ноги. Она была красавицей.

В юности это было для нее важно. Лишь позже Шварцман осознала, что ее мать беспокоилась о красоте. Даже слишком. И тогда было решено: если она, Анна, достаточно красива для Спенсера Генри Макдональда, значит, она прекрасна.

Все могло быть иначе, если б отец не умер. Но после его смерти Спенсер Макдональд вселил в мать уверенность в том, что о ее дочери позаботятся. Он вернул на лицо ее матери улыбку, хотя после смерти мужа та, казалось, забыла, что такое улыбка. Какой же выбор был у самой Анны, кроме как поддаться его обаянию?

И она бросила колледж и стала идеальной женой. Даже вступила в «Ротари-клуб», чтобы принимать участие в разного рода благотворительных акциях, но старалась не слишком ими увлекаться: на первом месте стояли домашние обязанности.

В тот вечер проходил сбор средств для детской библиотеки, за которым следовало собрание женского вспомогательного совета.

В начале их брака Анна представляла себе, как войдет в совет, как будет помогать менее удачливым в этой жизни. Сама она, конечно, не построит карьеру, но наверняка сможет возглавить одну из крупных местных благотворительных организаций. Однако Спенсер не одобрял руководящих постов. Ничего такого, что потребовало бы от нее слишком многого — слишком много времени, слишком много внимания, слишком много ее самой. В конце концов, ей следовало в первую очередь думать о семье, муже и его потребностях.

В тот вечер она нарушила хрупкий баланс. Ей следовало пойти на одно из мероприятий. Не на оба. Тогда она заметила бы, что простыни не поменяли. Не чувствовала бы себя настолько измотанной и наверняка пошла бы в гардеробную, чтобы снять желтую блузку, которая теперь едва сходилась на ее животе, и яркую юбку, которую мать купила ей в каком-то непомерно дорогом магазине для беременных.

У нее было бы время умыться и наложить крем для рук, прежде чем кровь в отекших ногах превратила каждый ее шаг в неимоверное усилие, словно к ним привязали мешки с песком.

Она смутно помнила, что простыни были прохладными и приятными на ощупь, что они холодили ей ноги и спину.

Ребенок был активным, как часто бывало, когда она ложилась в постель. Как будто ей не хватало движения матери. Она. Девочка, хотя тогда они этого не знали.

Спенсер ничего не желал знать. Анна же была совершенно неспособна даже на этот небольшой акт неповиновения и сказала себе, что боится проговориться. Что было неправдой, так как к тому времени она стала невероятно искусна по части хранения секретов.

Спенсер изобрел множество способов измываться над ней. Анна уже давно заметила, как он запоминает каждый незначительный промах, чтобы в дальнейшем использовать его как оружие против нее. Его мастерство впечатляло. Он мог даже не обращать ни на что внимания, однако неким образом запоминал вещи, которыми она делилась с ним. Самые простые, банальные мелочи в его руках становились орудием пыток. Ее неприязнь к брюссельской капусте означала, что, если Спенсеру казалось, что жена его ослушалась, по его указанию ей подадут брюссельскую капусту на обед или ужин. Как-то раз он выбросил свежую клубнику, которой поделился сосед, потому что знал, как она обожает эти яркие, сочные ягоды.

— Должно быть, их выбросила Труди, — заявил Спенсер, имея в виду экономку. — Наверное, они были гнилые.

Анна не осмелилась спросить Труди. По тому, как Спенсер сообщил это известие, она знала: это сделано по его распоряжению. Их не отдали кому-то другому, хотя Труди с благодарностью приняла бы ягоды в дар для своих собственных сыновей. Нет, Спенсер наверняка велел их выбросить, и любое другое действие стало бы основанием для сурового наказания.

Шварцман вспомнила, какое впечатление произвели на нее работники Спенсера. У него были те же кухарка и экономка, те же садовник и водитель, что и несколько лет назад, когда он в двадцать один год купил этот дом. Спенсер не увольнял людей за неподчинение. Он наказывал их тем, что лишал возможности уйти.

В этом смысле его жена ничем не отличалась от них.

В ту ночь она крепко спала. Младенец тоже уснул, устроившись так, что ни крошечные ступни, ни локотки не касались ее чувствительных органов. Она спала, положив руку на живот, как делала, начиная с третьего месяца беременности. Кстати, ее беременность, похоже, умиротворила даже Спенсера: он реже отсутствовал; они чаще ели дома и вместе обсуждали оформление детской комнаты. Казалось, он привыкал к будущему отцовству.

Да, наверное, Спенсер мог бы стать тем человеком, которого все видели вне дома. Любящим, харизматичным. Он уже добился успеха в жизни. Его интеллект, увлеченность делом, способность к стратегическому планированию — все это говорило само за себя. Работая в банке, он уже достиг многого.

В ту ночь Спенсер отсутствовал, отмечая не то слияние, не то начало партнерства, — Анна не знала, что именно. Но ей было интересно это знать. Ей нравилось иметь дело с большими цифрами. Однако, как он часто напоминал ей, она даже не закончила колледж и поэтому ей больше подходило рисование, нежели расчет прибылей и расходов.

В какой-то момент хлопнула входная дверь и разбудила ее. Стекла в комнатах вздрогнули, а вместе с ними и она сама.

Бо́льшую часть событий той ночи Анна помнила ясно и четко, но после дребезжания стекол воспоминания походили скорее на разрозненные снимки, чем на фильм. Сильнее всего ей запомнилось, как она прижала к груди Спенсера ладони, как боролась с ним. Его лицо побагровело, с губ летела слюна. Он развернул ее и швырнул через комнату.

Анна налетела животом на его туалетный столик, разбив при этом пузырек одеколона «Гуччи», запах которого отныне всегда будет напоминать ей о смерти. Она помнила ощущение крови и околоплодных вод, как все это, словно густой теплый суп, стекало по ее ногам на бледно-желтый ковер. Она видела, как на нем уже собралась лужа.

Анна пыталась дать картинам той ночи исчезнуть. Она уже переживала их слишком много раз.

Боль от удара, когда она налетела на туалетный столик, от того, как ей в живот с силой врезается мраморная столешница. Ощущение, что все внутренности бьются о позвоночник. Анна знала с абсолютной уверенностью, что именно этот, третий удар в живот убил ее будущую дочь. А вид крови остался с ней навсегда…

Она заморгала и сжала в кулаке темно-серые хлопковые простыни.

Ты в безопасности.

— Ты в безопасности, — сказала она вслух. Голос был хриплым, в горле пересохло, как будто она кричала.

Сидя спиной к деревянному изголовью, Шварцман сделала несколько глубоких вдохов и оттолкнулась от него, глядя на четыре угла своей спальни. Слева — угол, где встречаются две серые стены. На одной из них — черно-белый силуэт женщины, который она купила на базаре ремесленных изделий в Сиэтле. Второй угол — с темной дверью в гардеробную. Красивая дверь из шести панелей, которую она выкрасила в черный цвет, чья текстура напоминала завитки серого песка; а узлы древесины подобны лужицам смолы. Третий угол — с окнами, задернутыми черными жалюзи; справа от нее пепельного цвета прикроватная тумбочка с металлическим светильником со светлым абажуром.

«Его здесь нет, — сказала она себе. — Его здесь нет. Ты в безопасности».

Проверенный метод борьбы с воспоминаниями. В комнате было тихо. В ее комнате. Спенсер Макдональд сюда не войдет.

Она снова устроилась на кровати, притянула к себе подушку и крепко прижала ее к пустоте своего живота. Но сон не шел. Вместо этого Шварцман лежала в постели, глядя в потолок, пока солнце не поднялось над горизонтом и комнату не залил утренний свет.

* * *

Шварцман прибыла в морг сразу после восьми. Когда она, завязывая на талии халат, вошла туда, ей показалось, что в помещении как-то особенно холодно. Анна проверила термометр, но тот, как всегда, показывал положенные шестьдесят семь градусов[10].

Пока она шла через комнату, ее пальцы машинально потянулись туда, где на плоской, твердой поверхности грудины, несколькими дюймами ниже яремной впадины, лежал кулон. Но они нащупали лишь кожу.

Некоторые люди говорят, что без обручального кольца чувствуют себя голыми. Шварцман их понимала. Она постаралась выбросить из головы картинки с места преступления. Они будут лишь отвлекать.

Ее работа — в этой комнате, на этом стальном столе. Все, что она сможет узнать об этой женщине из физических особенностей ее тела, поможет полиции найти убийцу. Для нее этого достаточно.

Анна нащупала инструменты на металлическом подносе. Скальпели, пилы для кости, камера для документирования травм, ножницы, которыми она прорезала ребра… Все на месте. Всегда. Шварцман вновь пробежала пальцами по инструментам — ей почему-то казалось, что чего-то не хватает.

Что бы она там ни упустила, это нечто не давало о себе знать. Стуча металлическими колесами по цементному полу, Шварцман подкатила каталку к телу. Связала волосы в пучок на затылке, проверила, не болтаются ли свободные пряди, и надела пару латексных перчаток.

Невозможно предугадать, сколько времени займет вскрытие. Она начнет с одежды. Хейли и Хэл забрали единственное украшение, а она захватила балетки от «Тори Берч», размер восемь с половиной… кстати, такой же, как у нее. Затем проверила два небольших квадратных кармашка на лифе желтого платья. Убедившись, что они пусты, осторожно сняла платье и сложила его в мешок в качестве вещдока. Под платьем у Виктории Стайн были надеты простой белый кружевной бюстгальтер и такие же белые трусы.

Бюстгальтер на косточках, что удивительно, поскольку Спенсер не любил бюстгальтеры на косточках. Трусики традиционного покроя, не стринги. Спенсер также не любил стринги.

Шварцман сложила обе части по отдельности, проверила правильность маркировки и положила стопку вещдоков на стойку у двери, чтобы потом отнести в лабораторию.

Теперь, когда Виктория Стайн лежала перед ней голая, Шварцман включила диктофон и назвала ее личные данные.

— Имя: Виктория Стайн. Возраст: тридцать три года. Рост: пять футов, семь дюймов…

Всего на дюйм ниже ее самой.

— Вес: сто тридцать пять фунтов. Раса: белая. Цвет волос: брюнетка.

Она изучила корни волос жертвы. Волосы недавно выкрашены, причем явно дорогой краской. Шварцман собрала несколько прядей в пакетик для улик.

Ухоженные волосы соответствовали дорогой квартире. Ногти жертвы были недавно отполированы и покрыты лаком телесного розового цвета. Спенсер одобрил бы.

Выбросив его из головы, Анна вновь переключила внимание на жертву.

Имелось во внешности Стайн нечто такое, что слегка озадачивало. Например, то, что на ее руках и лице было больше признаков повреждения кожи, чем Шварцман обычно видела у обеспеченных женщин ее возраста. Она отметила это несоответствие.

Прежде чем пытаться установить причину смерти, Шварцман осмотрела тело на предмет внешних повреждений, а также любых отметин на коже. У Стайн не было татуировок, часто помогавших при опознании личности, зато имелось несколько других отличительных отметин. На тыльной стороне левого предплечья виднелся небольшой невус, а на груди и плечах — несколько примечательных родинок. Анна задокументировала каждую по отдельности и при помощи маленькой линейки зафиксировала их размеры.

В правой подколенной ямке обнаружилась еще одна родинка, на этот раз гемангиома. Гемангиома — иногда ее называют малиной — возникает в результате скопления кровеносных сосудов еще в утробе матери и никогда полностью не рассасывается. Шварцман также задокументировала несколько небольших шрамов, в основном на правой руке жертвы. Кстати, правая кисть была немного больше, и этот факт, вкупе с наличием большего числа шрамов, предполагал, что Стайн, вероятно, была правша. Люди обычно режут и царапают преобладающую руку чаще, чем наоборот.

Еще один шрам обнаружился кнутри от правой тазовой кости. Рубец от аппендэктомии был бы сдвинут чуть более к центру. Неровный край предполагал травму, но шраму, похоже, не меньше десяти лет. Шварцман задокументировала его на видео, а затем провела финальный осмотр на предмет того, что еще могла пропустить.

— Глаза: серо-голубые. Никаких признаков петехий.

То есть жертву не задушили.

Анна уже делала это на месте проишествия, но на всякий случай еще раз проверила рот и нос при помощи маленького фонарика в пластиковом чехле, на предмет повреждений или инородных предметов.

— Носовые и трахеальные ходы чистые и не имеют препятствий.

Сняв камеру со стола, она ощупала череп, проверяя наличие ушибов, а потом сделала серию снимков лица и головы. Быстро пролистала изображения. Камера была сконструирована так, чтобы улавливать любые признаки кровоподтеков, но ни на черепе, ни на изображениях не было никаких следов травм или борьбы.

Завершив внешний осмотр, Шварцман изучила половые органы на предмет изнасилования, хотя никаких признаков недавнего полового акта не было, и уж тем более насильственного.

Она взяла на токсикологический анализ кровь, сделала соскоб с ногтей и осмотрела рот жертвы в поисках следов чего-либо такого, что могло застрять между зубами. Прошлой осенью, в Сиэтле, у нее получилось раскрыть дело, исследовав частицу ткани, застрявшей между нижними центральными и боковыми резцами жертвы. Так удалось опознать ДНК, принадлежащую насильнику, который был освобожден незадолго до этого условно-досрочно. Триумф, который Анна ощутила, когда ей тогда позвонили, с трудом поддавался описанию. Это было подобно наркотику.

Она была рождена для этой работы.

С помощью небольшого щупа с камерой на конце, Шварцман исследовала носовые ходы жертвы глубже, до носовых пазух. Оказавшись там, камера начала передавать изображение на экран рядом с прозекторским столом.

Нажав на кнопку, она сохранила изображение и поместила его в отдельный файл. В носовых пазухах Виктории Стайн имелись признаки кровотечения. Анна впилась глазами в экран, пристально изучая изображение.

Утопление.

Виктория Стайн пыталась дышать. Это создало давление в носовых пазухах, и они начали кровоточить.

Шварцман осторожно прощупала желудок жертвы. Мышца была немного увеличена, жидкое содержимое булькало под прикосновением ее руки. Еще один признак утопления. Она сняла перчатку и подняла к губам диктофон.

— Признаки кровотечения из носовых пазух позволяют предположить, что жертва утонула. — Анна помолчала пару секунд. — Внешнее обследование завершено.

Она отложила диктофон и заменила снятую перчатку на новую.

«Просто еще один случай», — сказала она себе.

То, что жертва похожа на нее, не имело значения: было много жертв с таким же цветом волос и глаз, как у нее, — брюнеток со светлыми глазами. Многие такие же высокие и худые, как и она, а некоторые даже с орлиным носом, как у нее, а также те, что, родились с ним, а потом хирургическим путем удалили горбинку.

Это были просто совпадения, игра случая.

Чем больше жертв она обрабатывала, тем больше была вероятность столкновения с теми, кто чем-то внешне походил на нее. Главное — относиться к Стайн, как и к любой другой жертве.

Шварцман вытащила из носовых пазух камеру и выбросила одноразовый защитный чехол. Проталкивая скальпель через кожу, жир и мышцы груди, проделала Y-образный разрез от края ключицы до грудины. Как только два диагональных разреза были готовы, провела скальпелем вниз по брюшной полости до тазовой кости и вскрыла грудную клетку Стайн, разрезав соединительную ткань и удалив плоть, чтобы обнажить брюшину.

Желудок был раздут и полон, но грудная полость жертвы выглядела нормально. Шварцман собиралась удалить желудок, чтобы собрать его содержимое, однако сначала хотела увидеть легкие и сердце.

В морге имелась пара металлических резаков для ребер, но ими было неудобно пользоваться. Ручки были слишком маленькими, и требовались огромные усилия, чтобы прорезать кость. Во время одной из своих первых поездок в Сан-Франциско Анна купила в садовом магазине пару секаторов с красными ручками. С их помощью она прорезала внешний край ребер, чтобы обнажить органы грудной клетки. Ее внимание было сосредоточено на легких — увеличенных и раздутых, как и желудок, что опять наводило на мысль об утоплении. С помощью большой иглы Шварцман взяла из легких несколько образцов жидкости, чтобы отправить их в лабораторию для исследования. И тут, вводя образцы жидкости во флакон, уловила слабый запах лаванды, исходящий от содержимого легких.

Борясь с рвотным рефлексом, Анна отпрянула от стола.

Спенсер любил, чтобы в доме пахло лавандой. Она была в каждом ящике, в каждом шкафу, в каждой ванной. Мирный, успокаивающий запах.

В начале их брака он ей тоже нравился. Она использовала лавандовый спрей, чтобы уснуть. Но затем запах сделался слишком навязчивым, создавая ощущение ловушки. Шварцман обнаружила, что, вместо того чтобы помочь уснуть, он вызывает у нее бессонницу.

Когда это случилось? Она не могла вспомнить, когда ей перестал нравиться этот запах.

Анна сняла перчатки и отступила к металлическому столу и стулу в другом конце комнаты. Она редко делала паузы на середине вскрытия, но сейчас просто не могла заставить себя продолжить. Вытащив из холодильника бутылку минеральной воды «Пеллегрино», открутила крышку и сделала три или четыре больших глотка.

Это всего лишь запах.

Мертвое тело всегда полно запахов.

Шварцман не помнила, чтобы в доме жертвы пахло лавандой. Записав это, она намылила руки грейпфрутовым лосьоном. Через пару минут вдохнула чистый цитрусовый аромат, надела чистые перчатки и вернулась к телу. Все основные полости уже были вскрыты и очищены от жидкостей; пришло время удалить внутренние органы. Она взвесила каждый и взяла образцы тканей.

Сердце было в норме и весило чуть более восьми фунтов, в пределах среднего показателя для здоровой женщины ее роста. Почки, железы, поджелудочная железа, селезенка — тоже в норме. Обследование матки показало, что Виктория Стайн никогда не рожала и не была беременна.

В самом конце Анна собрала в чистый контейнер содержимое желудка. Красное вино можно было легко опознать по уксусному запаху и розоватому оттенку. Была также зелень, скорее всего, от салата; маленькие красные кусочки, слишком твердые для помидоров — вероятно, красный перец, — и около дюжины мелких семян, похожих на лаванду.

Содержимое желудка оказалось менее разбавленным, чем она ожидала, — жертва выпила больше вина, чем воды. Будь Виктория Стайн в сознании, во время утопления она проглотила бы много воды во время борьбы за жизнь.

Итак, ее напоили. Возможно, сначала подмешали наркотики, а затем уже утопили.

Завершив осмотр, Шварцман ополоснула тело водой, готовя его к отправке в похоронное бюро, и внимательно посмотрела на то, что осталось. Тихое задумчивое лицо над Y-образным разрезом, творением рук самой Анны. Настенные часы показывали почти шесть вечера. Усталость от недосыпа острыми когтями впилась ей в шею и плечи. Она позвонит Хэлу и сообщит результаты по дороге домой.

В кармане зазвонил мобильник. Судмедэксперт сняла перчатки и вытащила телефон.

— Шварцман.

— Это Аннабель Шварцман? — спросил веселый голос. Анна мгновенно пожалела, что ответила.

— Это я.

— Это Кэсси, из офиса доктора Хан. Радиология прислала результаты вашей последней маммограммы.

Слово радиология привлекло ее внимание.

— Да?

— Они хотели бы взглянуть еще раз. Вы не могли бы прийти завтра утром? У нас есть свободное время в восемь сорок пять.

Они хотят, чтобы она приехала к ним снова. Завтра.

— И что там не так?

— Простите?

— Что обнаружила радиология, что они должны взглянуть еще раз?

— А! — воскликнула Кэсси, с явно наигранной бодростью. — Просто на снимках видна некоторая асимметрия.

— Асимметрия, — повторила Шварцман. — Это означает лишь то, что ткань отличается от предыдущего раза.

Ее опыт онкологических заболеваний ограничивался медицинским факультетом и ординатурой. Слишком давно.

— И часто это бывает?

— Бывает, — сказала медсестра. Анна мгновенно почувствовала на другом конце провода наигранный оптимизм.

— И тогда маммографию делают еще раз?

— Да. И наверное, УЗИ тоже… Значит, восемь сорок пять вам подойдет, мисс Шварцман?

— Да. Я приеду.

— Прекрасно. И помните — не пользуйтесь дезодорантом, так как он может мешать сканированию.

— Хорошо.

Анна положила трубку, и ее взгляд вернулся к Виктории Стайн, лежащей на прозекторском столе.

Лаванда. Зачем топить ее в лавандовой воде?

Но эту мысль сразу вытеснила другая. Врач хотел сделать еще одну маммографию. «Ничего страшного, — сказала она себе. — Просто асимметрия».

На ночь она выбросит это из головы. Примет горячую ванну и крепко уснет. И проспит двенадцать или четырнадцать часов. Или все двадцать. А может, и целый день.

Даже не считая того, что на утро был запланирован визит к врачу, Анна не могла спать позже семи часов, сколь усталой она ни была. Ее тело всегда будило ее.

Проснуться первой — эта тактика помогала ей сохранить мир со Спенсером. Несмотря на то что бывший игнорировал ее желание работать, он всегда страшно злился, если вставал раньше нее. Шварцман спала с будильником под подушкой, чтобы его звон не разбудил Спенсера. Будильник всегда был поставлен на семь часов, чтобы она успела встать, одеться и приготовить кофе, прежде чем он сам встанет в семь тридцать. Даже по выходным, когда Спенсер часто спал до девяти, Анна вставала рано, опасаясь, что единственный день, когда она позволит себе понежиться в постели, окажется тем единственным днем, когда он проснется рано.

Мысль о том, что она может проваляться в постели двенадцать часов, раньше казалась настоящей свободой.

Теперь свободы не было ни в чем.

9

Сан-Франциско, Калифорния

В четверг утром Хэл вернулся в квартиру Виктории Стайн с двумя стаканчиками черного кофе и коробкой пончиков — часом ранее ему позвонил Роджер и сообщил, что возвращается на место преступления вместе с парой своих техников, чтобы еще раз все осмотреть.

Хейли занималась какой-то бандитской перестрелкой, поэтому они с Хэлом пообещали друг другу встретиться во второй половине дня в участке.

Вчера ему не удалось связаться с Терри Стайн. Он лишь получил от нее эсэмеску, в которой говорилось, что она обзванивает родственников и занимается организацией похорон. Терри написала, что сегодня приедет к нему в участок, и он очень надеялся, что ее визит поможет заполнить имеющиеся у них пробелы.

На самом деле они знали об убитой совсем немного: в квартире не было никаких подсказок о том, где она работала и с кем проводила время. Но больше всего Хэла мучил вопрос: где они росли? Если город, откуда была родом их жертва, располагался по соседству с тем городом, где жила Шварцман, знали ли сестры Стайн Спенсера Макдональда?

Горячий кофе обжигал пальцы даже через картон.

Хэл не спал бо́льшую часть ночи — фактически две ночи, — думая об этом убийстве. Стайн нашли во вторник вечером, а он до сих пор не смог допросить ее сестру.

Но в этом деле ему не давала покоя не только связь с Анной. В кино убийства зачастую представлялись как что-то случайное, но в жизни это было совсем не так. По крайней мере, в подавляющем большинстве случаев.

Да, порою люди попадали под перекрестный огонь бандитских разборок, оказавшись не в том месте и не в то время. Но убийства, подобные убийству Виктории Стайн, всегда носили личный характер. Если Шварцман права, эта смерть — предостережение ей, потому что кулон, букет и то, с каким старанием убийца разложил жертву, словно некий выставочный экспонат, свидетельствовали о тщательно продуманном убийстве.

Но что это значит? Что Спенсер сделает с ней то же самое? При каком условии? Если она не вернется? Или наоборот? Или же они слишком рьяно ищут связь со Шварцман?

В любом случае это убийство не производило впечатления случайного: за годы работы в отделе по расследованию убийств Хэл имел дело лишь с несколькими действительно случайными убийствами. Одно из них до сих пор оставалось нераскрытым, несмотря на то что за пять месяцев интенсивного расследования они с Хейли в буквальном смысле заглянули под каждый камень.

И даже сейчас, спустя семь лет, он иногда копался в «Фейсбуке» на страницах семьи и друзей жертвы, надеясь заметить что-то такое, чего раньше не замечал.

У Хейли и Хэла были десятки «висяков», но этот запомнился именно потому, что было невозможно понять, почему кто-то застрелил жертву.

Это совсем другое дело, чем если вы живете рисковой жизнью или связаны с преступным миром. В этом случае вы вполне можете плохо кончить. Хэлу нравилось верить в карму, хотя он знал множество примеров, когда карма не оправдывала себя. Но у того бедолаги не было никаких факторов риска. Он был обычным человеком. Хэл тоже чувствовал себя обычным парнем, хотя и не был им: то, что он полицейский, да еще и сотрудник отдела по расследованию убийств, ставило его в категорию повышенного риска.

Но, не считая того, что он полицейский, Хэл был обычным парнем. Он любил спорт, любил пиво. Ему нравилось общество его девушки, которая также была копом, и ему не нравилось, что обычных людей убивают. Хуже того, ему совершенно не нравилось, когда их убивали, а убийца оставался безнаказанным.

Виктория Стайн не попадала ни в одну из очевидных категорий риска.

К тому же накануне вечером он разговаривал со Шварцман. Та сказала, что у жертвы не было признаков употребления наркотиков или следов насильственных отношений в виде старых синяков или шрамов. Единственный необычный шрам, обнаруженный при вскрытии, был в районе тазовой кости. Ему было больше десяти лет и он не соответствовал шаблону насилия. Хэл подумал об Анне. Были ли на ее теле признаки жестокого обращения со стороны мужа? Хотя, возможно, Спенсер контролировал ее иными способами…

Но Викторию Стайн убил не Спенсер — вчера Хэл получил подтверждение, что тот не покидал Южную Каролину уже несколько месяцев. Что бы ни случилось с убитой, на первый взгляд насильственная смерть никак не соответствовала образу ее жизни.

На первый взгляд… Возможно, это впечатление развеется, когда они будут больше знать.

Хэл показал удостоверение патрульному у стойки консьержа и поднялся на нужный этаж. Роджер отыскался на кухне. Скрестив на груди руки, он рассматривал шкафчики. Хэл поставил кофе на защитную бумагу, закрывавшую столешницу.

— Спасибо. — Роджер взял один из стаканчиков и снял крышку. Отсалютовал Хэлу, подул на обжигающую жидкость и лишь затем сделал небольшой глоток. — Горячий.

— Можешь не рассказывать. Прежде чем налить кофе в стакан, они доводят его до кипения.

Роджер приподнял бровь.

— Ладно, умник…

После того как погиб муж Хейли, Роджер видел Хэла в далеко не лучшем состоянии — злым, задерганным, нервным. Но тем не менее всегда был рядом, не позволяя эмоциям или требованиям начальства влиять на то, как он делал свою работу. Он был объективным, осторожным, добрым. Всегда. Однажды за пивом Хэл обязательно расскажет Роджеру, как он его ценит. А пока что был просто благодарен за возможность переброситься парой шуток — зачастую это являлось тем единственным легкомыслием, которое можно было себе позволить.

— На что ты здесь пялишься? — спросил Хэл.

— Пытаюсь представить, где могут быть отпечатки, которых я не нашел.

— Удалось найти ту бутылку?

— Да. В мусорном контейнере. Ее вынесли из дома в бумажном пакете, чтобы не порезаться.

— Отпечатки?

— Только самой жертвы.

Хэл не удивился и не позволил себе как-то отреагировать на это. Они стояли пока в самом начале. Было еще много возможностей.

Шварцман сказала, что Спенсер никогда не ошибается. Хэл в это не верил, но даже если это и так, Спенсера здесь не было. Он не покидал Южную Каролину. Убийца совершил ошибку. Обязательно есть нечто, о чем он не подумал, или какое-то место, которого он случайно коснулся. Им просто нужно найти это.

— А на другом бокале? Ну, том, который стоял в шкафу.

— Вытерт начисто.

Это означало, что убийца пил вместе с ней вино.

— Как насчет следов ДНК? — уточнил Хэл.

— Никаких.

— И у нас есть отпечатки пальцев жертвы.

— Ее и несколько других, принадлежащих соседке, но они были найдены только на двух комнатных растениях.

— Она сказала, что заботится о растениях Стайн, когда та уезжает.

— Я так и думал, — сказал Роджер. — У нас есть еще один набор на дверных ручках у входа и в спальне, а также на стене спальни у выключателя. Мы предполагаем, что они принадлежат сестре, но, чтобы быть уверенными, нам понадобится их сравнить.

— Что-нибудь на букете цветов? — с надеждой поинтересовался Хэл.

— Слишком жесткая поверхность для отпечатков, но мы проверим. Что касается самих цветов, то отследить, откуда они, будет сложно: никакой упаковки, ничего экзотического. Такие продаются в любом магазине. Но, — сказал Роджер, подходя к своему компьютеру, — я сравнил этот букет с тем, который получила Шварцман. В обоих были каллы и герберы. Но разных видов, так что, похоже, на букеты из разных магазинов.

— Из разных магазинов, — повторил Хэл.

— Лаборатория составляет список производителей, и мы попробуем отследить, где они были куплены. Заранее предупреждаю, это будет длинный список.

Хэл был раздосадован: им явно не светит узнать, где куплены цветы, которые прислал Спенсер.

— То есть у нас пока ничего нет?

— Именно поэтому я изучаю каждую поверхность в доме. Где-то здесь наверняка есть отпечатки.

— Я думал, мы определили, что преступник действовал в перчатках, — заметил Хэл.

— Да, но я сомневаюсь, что он был в них, заходя в квартиру. Она бы это заметила.

Хэл кивнул, обдумывая возможные шаги преступника. Вот он вошел в дверь без перчаток, когда она открыла ему…

— Дверной звонок?

— Чисто, — подтвердил Роджер.

Ладно, не дверь.

Еще было вино. Лаборатория уже забрала стаканы и бутылку.

Потом убийца неким образом отключил ее и принес в ванну…

— Ты уже в курсе причины смерти?

— Мне позвонила Шварцман. Утопление.

— И что насчет этого? Неудобно топить жертву в перчатках. Ты изучил место вокруг ванны?

— Все чисто.

— Бельевой шкаф?

— Только ее вещи.

Взяв из коробки Роджера пару перчаток, Хэл надел их. Перчатки больно врезались в запястья, но он не стал заострять на этом внимание.

Над духовкой и посудомоечной машиной створки шкафчика были открыты, являя взору четыре тарелки цвета морской волны, четыре одинаковые тарелки для салатов, кружки и миски. В следующем шкафчике — четыре низких стакана, четыре высоких и два винных бокала. С тем, что стоял на столе, и тем, который был начисто вытерт, выходило четыре. Хэл поднял одну из тарелок и внимательно ее рассмотрел. Никаких царапин. Никаких сколов. Никаких следов воды. Он перевернул тарелку.

— Выглядит новой, правда?

Хэл вспомнил разномастные стаканы в своем собственном доме. С полдюжины тарелок; все, кроме одной, со сколами. Мелкие трещинки от микроволновки.

— Буквально все. Новое и лишь самое необходимое. Кто живет, имея лишь четыре тарелки?

— Кто-то, кто не планирует оставаться надолго.

— Верно. Сегодня поговорю с ее сестрой. Спрошу у нее.

Он открыл ящик для столового серебра и обнаружил, что в нем так же мало вещей, как и в шкафчиках. Затем проверил остальные ящики. Нашел штопор и показал его Роджеру.

— Хорошая мысль, — отозвался тот, извлекая из своего ящика пакетик для сбора вещдоков.

Помимо штопора, у жертвы имелись одна кулинарная лопатка, сервировочный набор для салата, половник и большая сервировочная ложка. В кухонном шкафу стояло несколько банок с супом, сухая смесь, батончики мюсли, крекеры, небольшая коробка хлопьев и еще одна бутылка вина. В холодильнике были овощи, пара коробок из-под еды навынос, йогурты, диетическая кола и вода.

Казалось, будто кто-то прошел по продуктовому магазину и купил первые двадцать вещей, которые пришли в голову. Но дело было не только в этом.

Квартира казалась безликой, как номер в отеле для длительного проживания, а не местом, где кто-то жил.

Она провела здесь несколько месяцев, а не пару недель. Где следы ее пребывания, где царапины? Где пятна? Тут явно что-то не так.

— Хм…

— Может, она работала круглые сутки? Ела на работе…

Из глубины квартиры вышла Наоми Мьюир из команды техников-криминалистов.

— Нашли что-нибудь? — спросил Роджер.

— Ничего. Никаких личных документов. Никаких фото, кроме тех, что в рамках. Ящики стола в буквальном смысле пусты.

— Может быть, кто-то забрал вещи?

Хэла не отпускало странное чувство, что все это не то, чем кажется на первый взгляд.

Виктория Стайн не жила здесь, в том смысле, в каком большинство людей живут в своих домах. Чем больше он думал об этом, тем большей уверенностью проникался. Не хватало даже грязи. Возможно, она держала эту квартиру как своего рода фасад?

Ему хотелось позвонить в квартиру Кэрол Флетчер и спросить, как часто она встречала свою соседку на самом деле.

— Нет, — сказала Наоми. — Пыль осела на поверхности равномерно. Никаких пустот, дающих основание предположить, что что-то было удалено.

— Возможно, это была не постоянная работа, — размышлял вслух Роджер. — Или же она не хотела перевозить сюда все, пока не убедится, что работа ей по душе?

— Может, и так, — согласилась Наоми. — Но если б я через всю страну переехала на новое место, то взяла бы свой планшет и компьютер.

Если Стайн жила здесь, Хэл ожидал найти больше ее личных вещей. В том числе и компьютер.

— Вы не нашли компьютер?

— И не только его, — продолжила Наоми. — Ни коробки, ни футляра, ни лишних шнуров, ни модема, ни вайфая.

— А как насчет ее телефона?

— Его я тоже не отыскала, — сказала техник и подняла полиэтиленовый пакет. — Но зато нашла бумажник. Карточка социального обеспечения, водительские права из Южной Каролины и одна кредитная карта.

Хэл подумал про собственный бумажник. У него были три разные карты. Плюс дебетовая карта его банка. К тому же никто не носит в бумажниках карточки социального страхования.

— Одна кредитная карта, — повторил он.

— Банк Америки.

— Даже у меня больше одной кредитной карты.

— Верно. Я прочесала все, но больше ничего нет. Никаких секретных тайников, ни стенного сейфа.

— Не возражаешь, если я возьму это? — спросил Хэл, указывая на пакет с бумажником. — Хочу прогнать через систему. Вдруг выплывет что-то еще…

Наоми взглянула на Роджера, и тот кивнул.

— Спасибо. Я верну их тебе для снятия отпечатков пальцев. — Хэл открыл блокнот и сделал пометку.

— Есть еще кое-что, — сказала Наоми.

— Что именно? — уточнил Хэл.

— Вся мебель сочетается.

Он посмотрел на обеденный стол из древесины цвета патоки с изогнутыми ножками и закругленными краями. Прямо как у журнального столика. И у торцевого…

— Хм. — Инспектор положил блокнот и шагнул к обеденному столу. Там он встал на колени и залез под него. Изучил нижнюю сторону столешницы в поисках наклейки, но не нашел. Выполз обратно и вернулся в гостиную. Перевернул журнальный столик и посмотрел, что под ним. Тоже ничего.

— Может, она купила все это как комплект? — предположил Роджер. — Ты ищешь производителя?

— Нет.

Подпись в правом нижнем углу картины в столовой начиналась буквой C, за которой следовала серия букв, настолько сплющенных в линию, что он не смог их разобрать. Затем шла размашистая W, а за ней вновь неразборчивые каракули. Хэл указал на подпись.

— Кто нарисовал эту картину?

— Боюсь, мои знания в области истории искусства слегка заржавели, — признался Роджер. — Но лучше всего я знаю эпоху Возрождения.

Хэл помахал ему.

— Давай, прочти мне подпись.

Роджер усмехнулся, подошел к картине и с прищуром посмотрел на ее угол.

— Заглавная C, затем неразборчиво, затем заглавная W и снова неразборчивые буквы?

— Да, — подтвердил Роджер. — Именно так.

— Помоги мне снять эту штуковину со стены, хорошо?

Совместными усилиями они опустили картину на пол.

— И что теперь? — поинтересовалась Наоми.

— Давай ее перевернем, — сказал Хэл, отступая в гостиную. — И прислони ее к этой стене.

После этого они осмотрели обратную сторону холста, обнаружив в нижнем левом углу небольшую золотую табличку с надписью: «Интерьеры K&Z».

— Что это? — спросил Роджер.

— «Интерьеры K&Z», — прочла для него Наоми. — Тебя интересует дизайнер интерьеров?

Мебель для спальни была такой же одинаковой и безликой, каждый предмет — часть комплекта. Такой можно увидеть в дорогом отеле.

— Вряд ли это дизайнер интерьеров. — Хэл погуглил на смартфоне сайт компании.

— Ну что там?

— «Интерьеры K&Z», ведущая национальная постановочная компания, поможет вам продать дом быстрее и по более высокой цене.

— Постановочная компания? — повторил Роджер.

— Я слышала о таких, — сказала Наоми. — Они обставляют дома и квартиры, перед тем как выставить их на продажу.

— Но в данном случае непохоже, что квартира предназначалась для продажи, — сказал Хэл, записывая контактный номер компании.

— То есть, по-твоему, Виктория Стайн арендовала мебель? — спросил Роджер.

— Мне кажется, что она арендовала это место. Посмотри вокруг: ни книг, ни безделушек с работы или из поездок. И никаких семейных фотографий, кроме нее самой и ее сестры.

— Что тоже довольно странно, — добавила Наоми.

— Это да. Ни друзей, ни родителей.

— И никакого мужчины, — добавил Роджер.

— Это стыкуется с тем, что я нашла, — подтвердила Наоми. — Подойдите в спальню и посмотрите на это.

Хэл и Роджер послушно проследовали в спальню. Техник открыла верхний ящик комода. Тот был почти пуст.

— Нижнее белье? — спросил Хэл.

— Шесть пар трусов, — сказала Наоми. — Если приплюсовать несколько грязных, то пар семь-десять. На неделю хватит. — Затем она вынула из ящика бюстгальтер. — Два бюстгальтера. И это при том, что один был на жертве.

Хэл и Роджер ничего не сказали. Наоми рассмеялась.

— Ребята, ни у одной женщины нет всего лишь десяти трусов и всего лишь двух бюстгальтеров. — Она еще немного подождала, а когда никто из них опять не заговорил, добавила: — Особенно двух бюстгальтеров.

— Возможно, это не основной ее адрес, — сказал Хэл. — Может, она хотела, чтобы все думали, будто она здесь живет, а сама жила где-то еще? Я спрошу у сестры. — Он записал свои вопросы к Терри и снова повернулся к Наоми. — Что мы нашли на ее работодателя? Вдруг там смогут пролить свет на то, что она здесь делала…

— Э-э-э… — протянула Наоми с виноватым видом.

Хэл тотчас заподозрил неладное.

— Что такое?

— Корешков зарплатных квитанций тоже нет, а на кольце всего два ключа. Один — от входа в здание, другой — от двери ее квартиры.

— И никакого электронного ключа от ее работы? — спросил Хэл. Наоми покачала головой.

— Может, она была здесь не по работе, — предположил Роджер.

Все было не так, как казалось изначально. Хэл снял латексные перчатки и сунул их в задний карман.

— Хочу кое-куда позвонить.

— Как только мы закончим осмотр квартиры, сообщим, если найдется что-то еще, — сказал Роджер.

Хэл позвонил Хейли, но его звонок отправился прямиком на голосовую почту.

— Что-то не так с Викторией Стайн. Я постараюсь как можно скорее вызвать ее сестру в участок. Перезвони мне.

Уже сев в машину, он снова набрал номер Терри Стайн. Этот звонок тоже был переадресован на голосовую почту.

Хэл подумал про Шварцман, про ее связь с Южной Каролиной. Она не узнала ни одну из сестер, не вспомнила ни лиц, ни имен. Без дополнительной информации эта ниточка тоже вела в тупик, и не оставалось ничего другого, кроме как поехать в управление, надеясь на то, что он сможет там раскопать что-то такое, что прольет свет на это дело.

А пока Хэл словно сидел в темном чулане, и ему это совсем не нравилось.

Что если Виктория Стайн не была той, за кого себя выдавала? Кем она была в этом случае?

У нее якобы имелась работа, но не было компьютера, Интернета, личных бумаг. Не было даже документов, кроме водительских прав и карточки социального страхования…

Хэл невольно задумался, не забрели ли они случайно на территорию другого ведомства. Он нашел номер своего контакта в Бюро и позвонил ему.

10

Сан-Франциско, Калифорния

В четверг Шварцман вернулась из морга к себе кабинет около полудня, потому что хотела заклеить палец: она умудрилась порезаться о край бумаги, открывая набор для наложения швов.

Анна почти никогда не работала в кабинете, используя вместо него маленький металлический стол в прозекторской, и вздрогнула, увидев в кресле незнакомую женщину.

В комнате было довольно тепло, но незнакомка все равно выглядела замерзшей в своем темно-оранжевом шерстяном пальто с поднятым капюшоном. Это было что-то вроде бушлата с большими деревянными пуговицами; в нем она больше походила на большого ребенка, нежели на взрослую женщину.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила Шварцман, открыв ящик стола, чтобы найти там пластырь.

Женщина посмотрела на нее широко раскрытыми глазами и прижала тыльную сторону ладони к красному носу. По ее лицу катились слезы.

— Давайте я найду кого-нибудь, кто бы вам помог.

Анне нужно было закончить работу. Жертва перестрелки лежала в холодильнике уже два дня, а прошлой ночью ей привезли еще одно тело, на этот раз с проникающим ранением.

Анна вышла в коридор, в надежде найти кого-то, кто вывел бы заблудившуюся женщину из здания, пока та беззвучно рыдала, сотрясаясь всем телом. Вернувшись в комнату, Шварцман заметила поношенные белые ботинки и пару темно-желтых колготок. Этот ансамбль делал ее похожей на початок сахарной кукурузы, перевернутый вверх тормашками.

— Я жду судмедэксперта, — сказала женщина, закончив плакать.

Анна сорвала лейкопластырь и обернула вокруг указательного пальца эластичную ткань.

— Я судмедэксперт.

— Ой… — Женщина села прямо, и капюшон соскользнул с ее головы, обнажив прямые, похожие на темную солому волосы, неровно подстриженные выше плеч.

— Но если вы хотите спросить о конкретном деле, вам нужно обратиться к инспекторам. Отдел по расследованию убийств находится на пятом этаже.

Шварцман повернулась, чтобы уйти, но женщина окликнула ее.

— Это вы делали… — Она убрала носовой платок. — Я Терри Стайн. Виктория — моя сестра.

Шварцман вполоборота застыла в дверном проеме, пристально глядя на незваную гостью. Ее волосы были темнее, чем на фотографиях. И короче. Она была ей незнакома. Осознание этого было одновременно очевидным и удивительным. Даже если Терри подослал Спенсер, то вряд это был бы кто-то, кого она знала лично.

Более того. Что-то во внешности Терри было не так. Спенсеру наверняка пришлись бы не по нутру пальто с капюшоном, странная стрижка и яркие свисающие серьги. Виктория была в духе Спенсера, да, — но не Терри. Спенсер ее не выбрал бы.

— Соболезную вашей утрате.

— Мы можем поговорить об этом?

Анне совершенно не хотелось оставаться наедине с сестрой Виктории. Она понятия не имела, о чем с ней разговаривать.

— Боюсь, что нет. Главный инспектор по этому делу — Хэл Харрис. Я могу позвонить ему…

Терри подалась вперед.

— Говорят, ее утопили.

Анна вчера оставила эту информацию Хэлу, но с тех пор они обменивались только сообщениями по голосовой почте и еще не разговаривали лично.

— В собственной ванне, — продолжала Терри, прижимая кулак к зубам.

— Итак, вы говорили с инспектором Харрисом.

Неужели это Хэл прислал ее сюда? Чтобы проверить, встречались ли они раньше? Неужели она пропустила его звонок?

— В лавандовой воде. — Терри буквально сверлила Шварцман взглядом.

— Мне очень жаль.

Терри молча смотрела на нее. Анна чувствовала себя неуютно. Было странное ощущение, что эта женщина ждет от нее какого-то другого признания. Но какого? Что-то о Спенсере? Или…

— Думаю, через пару дней мы сможем выдать тело для погребения. — Шварцман наклонилась и вытащила бланк. — Если вы согласны заполнить документы прямо сейчас, я позвоню вам в ближайшее время и сообщу, когда мы сможем передать останки.

Она передвинула бланк через стол, но Терри даже не пошевелилась.

— Нам нужна информация о том, какое похоронное бюро вы выбрали. Если останки нужно перевозить в другой штат, вам стоит заранее об этом позаботиться.

— Как он утопил ее в лавандовой воде?

Он. Было бы ошибкой предполагать пол убийцы. Викторию Стайн вполне могла утопить другая женщина. Анна побарабанила пальцами по лежащему на столе бланку.

— Боюсь, я не могу строить догадки…

— Она была под действием наркотика?

Анна закрыла рот и ничего не сказала. Менее часа назад она получила результаты токсикологических анализов. В дополнение к вину был использован диазепам, он же валиум.

— Вы ведь все знаете, не так ли?

— Мисс Стайн, я не вправе говорить о текущем расследовании. Извините. Если вы хотите заполнить эти документы, я позабочусь, чтобы их для вас приготовили, но боюсь, я вынуждена вернуться к работе. — Она придвинула форму чуть ближе к Терри, положила сверху ручку и, ободряюще улыбнувшись, направилась к двери.

— Вы так похожи на нее! — крикнула ей вслед сестра погибшей.

Эти слова были словно удар под дых. Шварцман закрыла глаза и остановилась. Что если Терри Стайн что-то известно про связь между Спенсером и Викторией?

Хэл пообещал проверить это. И наверняка что-то выяснил. Но он так и не позвонил. Исследовал зацепку? Нашел что-то, что связывало бы смерть Стайн со Спенсером?

— Вот почему я расплакалась, увидев вас, — добавила Терри. — Потому что вы так на нее похожи.

Анна, глубоко вздохнув, обернулась. Хэл наверняка на связи. Что-то случилось, не иначе.

— Да. У нас похожий цвет волос и глаз.

— Более того. Форма вашего носа. Даже ваши жесты. Вы с ней больше похожи друг на друга, чем мы с ней.

«И как такое возможно?» — очень хотелось спросить Шварцман.

Она не видела ни единого сходства во внешности двух сестер. Разве что незначительное сходство в очертаниях рта.

— У вас есть другие братья и сестры?

— Нет, только мы двое.

— А ваши родители? Они живы?

Ее глаза вновь наполнились слезами.

— Нет. Они умерли.

— Извините. Я заметила в квартире Виктории много фотографий, на которых вы вдвоем…

— Да. — Губы Терри растянулись в улыбке. Слишком быстрой. Слишком счастливой. Горе делает людей странными.

На лице Терри Стайн красовалась россыпь бледных веснушек, а единственная ямочка на левой щеке добавляла ей молодости.

Почувствовав себя спокойнее, Шварцман вновь взяла инициативу в свои руки.

— Я не видела фотографий ваших родителей.

— Может быть, — сказала Терри, как бы соглашаясь с ней. — Я не знаю, были ли они у нее.

В голове Анны начали всплывать фотографии.

— На одном из снимков вы вдвоем перед авианосцем.

Терри кивнула.

— Думаю, да, вы правы.

— Снимок сделан рядом с паромом на Форт-Самтер? На Патриотс-Пойнт?

Выражение лица мисс Стайн было пустым.

— Я не помню.

— Я интересуюсь, потому что это недалеко от того места, где вы выросли.

— Зачем кому-то было ее убивать? — спросила Терри.

Шварцман вздрогнула, услышав вопрос, возникший словно из ниоткуда.

Потому что она была похожа на меня.

— У нее была скучная работа. У нее не было кавалеров. Зачем кому-то понадобилось прийти к ней домой и убить ее?

Анне очень хотелось узнать о Виктории как можно больше, но это не было ее работой. Ее работа — копаться в останках. И она была сделана.

— Понятия не имею, — сказала она. — Я уверена, что инспекторы делают все возможное, чтобы выяснить, кто сотворил такое с вашей сестрой. Вы говорили с инспектором Харрисом?

— Я бы хотела ее увидеть.

Шварцман не собиралась показывать ей тело. Более того, ей и самой не хотелось видеть его снова.

— Вы должны договориться с инспектором Харрисом.

— Вы не можете просто отвести меня к ней?

Анна подняла трубку и набрала добавочный номер отдела по расследованию убийств.

— Ладно. Не надо, — разочарованно сказала Терри. — Мне просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Я слегка схожу с ума.

— Вы не хотите, чтобы я позвонила?

— Нет. Я уверена, что, если появятся новости, инспектор Харрис сам позвонит мне.

Шварцман положила трубку обратно на рычаг. Терри встала и сунула руки в карманы, однако осталась молча стоять на месте. Анна выдержала несколько секунд.

— Что еще я могу сделать для вас, мисс Стайн? — спросила она, в конце концов.

— Я слышала, у кого-то был точно такой же кулон, как у Вики. Крест со Звездой Давида.

Анна поймала себя на том, что разинула рот. И сразу закрыла, чтобы скрыть удивление. Откуда Терри узнала про кулон? Подробности дела никогда не сообщались семье, тем более пока шло активное расследование. К тому же этот кулон был далеко не просто деталью дела.

Он касался ее лично.

— Это были вы, не так ли? — спросила Терри. — У вас был такой же кулон?

— Где вы это слышали?

— О нем говорили полицейские.

То, что они с жертвой носили одинаковые кулоны, было странно и вполне могло породить сплетни, но она все равно разозлилась. На себя. За то, что поделилась своим прошлым с Хейли и Хэлом. Информация была конфиденциальной. Ее утечка может повредить расследованию. Более того, информация была очень личной. А то, что ею поделились с посторонними, так и вовсе являлось настоящим предательством.

— Когда я ждала встречи с инспектором, — добавила Терри.

— Какие офицеры?

— Не знаю. Они были в форме. Двое мужчин. Я подслушивала, хотя, наверное, мне не следовало, — призналась она.

Шварцман попыталась представить, кто мог говорить об уликах с места убийства в присутствии родной сестры убитой.

— Просто мне кажется, что вы знали ее. Что вы обе были как-то связаны…

— Нет, — твердо заявила Анна. — Я вообще не знала вашу сестру.

В голосе мелькнула резкая нотка, но она не стала скрывать ее.

— Было очень приятно познакомиться с вами, доктор Шварцман. — С этими словами Терри Стайн вышла из ее кабинета.

Эта женщина знает мое имя.

В кабинете вдруг стало слишком жарко и слишком тесно. Ей нужно уйти. Не сводя глаз со стула, на котором сидела Терри, Анна сняла с крючка на двери пальто. Какая-то мысль промелькнула на самом краю ее сознания неясным импульсом. В Терри Стайн было что-то странное, вот только что? Она никак не могла понять…

Ее телефон зазвонил, и она сняла трубку.

— Шварцман слушает.

— О, хорошо. Я рада, что застала вас в офисе.

У Анны не получилось определить, кому принадлежит голос.

— Извините. Кто это?..

— Рину Хан. Доктор Хан.

Ее гинеколог[11].

Анна взглянула на часы, висящие на стене. Всего пять часов назад она была в кабинете врача, а медики уже изучили ее снимки, и доктор перезвонила. На мгновение Шварцман заскучала по веселой медсестре, которая звонила раньше.

— Полагаю, вы звоните по поводу результатов второй маммографии и УЗИ.

— Да.

Анна осталась стоять застыв, словно одной лишь силой воли могла контролировать следующие слова врача.

— Я только что разговаривала по телефону с радиологом, — сказала доктор Хан.

— С радиологом, — эхом повторила Шварцман.

— Да. Я решила перезвонить вам как можно скорее, поскольку знаю, что вы часто бываете очень заняты.

Радиология означала рак.

— И что обнаружил радиолог?

— Несколько микрокальцификаций… извините, несколько отложений кальция, которые, по нашему мнению, требуют биопсии.

Рак. Они говорят о раке груди.

— В моей груди.

— Да. В обеих, — уточнила доктор Хан.

Шварцман тяжело опустилась на стул, как будто ей на плечи давил неподъемный груз.

— Рак молочной железы.

— Чтобы быть уверенными, нам нужно сделать биопсию. Без нее мы не можем подтвердить злокачественные новообразования. Они могут быть и доброкачественными.

— Конечно.

Ее ответ казался пустым. Конечно. Нет причин предполагать худшее.

— Вы еще молоды, чтобы делать повторную маммографию, но я заметила, что у вас это не первая процедура. Наверняка имеются семейные факторы риска.

У Шварцман не было ответа. Она почти не помнила первую маммографию. Лишь то, что та была сделана в Сиэтле в рамках ее обучения на медицинском факультете. Это был какой-то компонент курса, который она изучала по генетике, когда тестирование на BRCA, ген рака молочной железы, становилось все более популярным.

Тот период был как в тумане: это было буквально через несколько недель после того, как Спенсер отыскал ее в Сиэтле. Она получила больше года отдыха от него, а потом он каким-то образом ее выследил. Анна подозревала, что он все узнал от ее матери, но момент был выбран самый ужасный.

Спенсер звонил круглосуточно на ее сотовый, а когда она перестала отвечать — на стационарный: в квартиру, в анатомическую лабораторию в колледже, а один раз даже во время обхода в больнице. Всего за шесть недель до ее устных экзаменов.

Та маммограмма вернулась чистой. Она была в ее досье. Шварцман лично передала его доктору Хан, но сама не читала. Наверное, где-то там было сказано, что она в группе риска, а иначе зачем делать еще одну маммографию до сорока лет? Как она могла этого не знать?

Стресс подготовки к устным экзаменам. Спенсер. Она мучилась бессонницей, почти не ела и совсем не заботилась о себе. Так как же она могла запомнить результаты теста, который никого не волновал?

— Доктор Шварцман?

— Да, — быстро отозвалась Анна. — Я пытаюсь вспомнить, но, честно говоря, не уверена. Я не в курсе, были ли подобные случаи в нашей семье. Я сделала первую маммографию, потому что училась на медицинском факультете.

— Хм, — сказала доктор Хан. — Я рекомендую доктора Нормана Фрейзера. Очень хороший специалист. Я взяла на себя смелость заранее сообщить ему, что вы позвоните. Он — друг. Если у вас есть время, он мог бы принять вас уже завтра днем.

— Завтра днем, — повторила Шварцман. Это совсем скоро. Если микрокальцификаты доброкачественные, то к чему такая спешка?

Они не считают их доброкачественными. Они думают, что у нее рак.

Рак молочной железы. Грудь. Рак.

Анна крепко зажмурилась. Этого просто не могло быть.

Она вспомнила отца, который всегда говорил, что Бог дает человеку лишь то, с чем тот может справиться. Как, по мнению Бога, она с этим справится? Точно никак.

— Да. Завтра в четыре пятнадцать.

Это был не диагноз. Это был результат теста. Возможно, у нее рак.

Она хотела спросить, каковы шансы. Как часто они ставили ложный диагноз? Каков шанс, что тест показал ложно-положительный результат?

— Доктор Шварцман? — прервала ее мысли доктор Хан. — Может, мне позвонить кому-нибудь?

— Нет, — твердо сказала она.

Да и кому звонить?

Хейли? Хэлу?

Нет.

Аве.

Ава наверняка знала, что делать. Но как давно она разговаривала с тетей?

Впрочем, какая разница?

Тетушка всегда была готова прийти на помощь. Именно к ней Анна ушла к после истории со Спенсером.

Два дня подряд она просто спала, а Ава кормила ее и оградила от шквала телефонных звонков матери и Спенсера. Шварцман пробыла в Чарльстоне десять дней, намечая свои следующие шаги и разрабатывая план бегства.

Чтобы помочь ей переехать в Сиэтл, Ава выписала чек на 30 000 долларов и оплатила расходы на проживание, чтобы племянница могла вернуться к учебе, и свела ее с женщиной из приемной комиссии медицинского факультета, которая помогла подать заявку на стипендию для оплаты обучения.

Все это сделала для нее Ава.

Да, она позвонит Аве. Как только узнает диагноз. Зачем беспокоить тетушку раньше времени? Все будет хорошо.

Анна сделала глубокий вдох.

— Спасибо, доктор Хан. Я свяжусь с доктором Фрейзером.

— Они держат для вас место, — сказала доктор Хан с облегчением. — Просто позвоните утром, чтобы подтвердить свой визит.

— Обязательно позвоню.

— Хорошо. — Доктор Хан помолчала какое-то время. — Есть шанс, что эти отложения не раковые. Нам просто нужно проверить и убедиться.

Она пыталась ее утешить.

Никаких обещаний. Почти никакой надежды.

— Конечно, — согласилась Шварцман и повесила трубку.

Кровь прилила к голове, а перед глазами заплясали черные точки. Она подошла к двери, распахнула ее — и отпрянула со сдавленным криком.

За дверью стоял Хэл Харрис.

— Извини, — быстро сказал он, поднимая руки. — Я не хотел тебя напугать.

Анна попятилась и села на стул, стараясь взять себя в руки. Она не видела Хэла с тех пор, как они с Хейли были в ее квартире.

Отбрось мысли о раке. Сосредоточься на Виктории Стайн.

Когда Шварцман снова подняла глаза, Хэл сел на стул напротив нее, стараясь изо всех сил, чтобы его внушительные габариты казались маленькими и безопасными. Это было бы даже комично, если б не подстегивавший нервы адреналин.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

В ответ она лишь покачала головой.

11

Чарльстон, Южная Каролина

Харпер стояла у стола и перебирала стопки бумаг, ожидая появления Берла. Интересно, что покажет вскрытие?

У нее было несколько мыслей по этому поводу. С одной стороны, это сильно напоминало несчастный случай, хотя было немного странно, что Кимберли Дэвис, подходя к крыльцу, не увидела тело.

Возможно, жертва упала позже? Возможно, собака лаяла потому, что миссис Пинкни упала, когда с ней случился сердечный приступ или инсульт? Пытаясь спуститься вниз, она споткнулась и упала…

Но зачем ей было спускаться вниз? Почему она не позвала на помощь сверху? И почему замолчала собака?

Берл вошел с черного хода.

— Есть что-нибудь для меня? — спросила Харпер.

— Ага. — Он знаком пригласил ее следовать за ним в комнату отдыха. — Дай только налью себе кофе.

В комнате Берл не торопясь наполнил кружку темным варевом, отпил и преувеличенно громко чмокнул губами.

— Хм. М-м-м, — сказал он. — Очень даже вкусно.

— Я рада, что тебе так легко сделать приятно.

Берл напоминал ей ее отца. Тот никогда не мог понять всей этой возни вокруг эспрессо, латте или капучино и громко возмущался, когда «горожане» — как он их называл — заходили к нему в закусочную и спрашивали, готовят ли тут эспрессо.

Как и Берл, ее отец всегда наслаждался своим кофе, даже если тот был откровенно посредственным. Впрочем, для кофе, водившегося у них в участке, слово «посредственным» было комплиментом.

— Я — человек простых удовольствий, детектив. Я не могу понять, почему кофе здесь лучше, чем кофе двумя этажами ниже.

— Там внизу — покойники, — откровенно призналась Харпер.

— Мы же не добавляем их в кофе. — Берл поднял кружку и сделал большой глоток. — По крайней мере, намеренно.

Харпер уже подносила кружку к губам, когда в ее сознании нарисовалась картинка: крошечные кусочки человечины, плавающие в кофе.

— Берл, — простонала она и поставила кружку.

— Хочешь спуститься и посмотреть, что у меня есть?

— Ты закончил с телом?

— Ага. — Берл поднял свою кружку в воздух. — Да, я и поднялся, чтобы выпить по этому поводу. Пойдем, — сказал он, указав подбородком на лестницу. — Я покажу тебе.

За шестнадцать лет службы в полиции Харпер привыкла к мертвым телам — а как иначе можно работать в отделе по расследованию убийств?

Привыкла она и к запахам. Маски с защитным слоем активированного угля эффективно маскировали большинство из них, а если добавить внутрь пару капель лавандового или мятного масла, как она, то даже самая сильная трупная вонь летом будет почти терпимой.

А вот к чему привыкнуть не получилось, так это к процессу разделения тела на органы, осмотру его по частям, их взвешиванию и измерению, перед тем как запихнуть обратно, застегнуть с помощью степлера и отправить на захоронение или кремацию.

Вид закрытого Y-образного разреза доставлял ей наибольший дискомфорт. Джед всегда дразнил ее и говорил: это, мол, потому, что Люси родилась в результате кесарева сечения. Но Харпер была не согласна с ним. Может быть, восемьдесят лет назад шрамы от кесарева сечения и выглядели как разрезы, но ее шрам был всего три или четыре дюйма длиной, к тому же скрытый под линией бикини. И он был более современным, чем ее последнее бикини.

Берл открыл дверь, и Харпер вошла в морг. Здесь, как и всегда, пахло дезинфекцией и смертью. Как и все остальное здание, морг был старым; здесь годами толком ничего не обновлялось.

По крайней мере, наверху стены были сплошь увешаны списками разыскиваемых лиц и агитационными плакатами о предупреждении семейного насилия и вождения в нетрезвом виде, и тот, который Харпер считала самым жутким: портрет юной девушки, подсевшей на метамфетамин — беззубая, лицо в язвах, на тощих руках следы уколов. Подпись гласила: «Я хотела стать королевой бала. Мет не позволил мне».

Однако внизу, в морге, на стенах ничего не висело. Зато на южной стене красовалось оранжево-желтое пятно: след от лопнувшей несколько лет назад трубы. Тогда ржавая вода испортила папки с сотнями дел, но если бы прорыв случился с северной стороны морга, то залитым оказался бы холодильник, где хранились тела. По словам Берла, в морге тогда было пятеро «гостей», поэтому потеря папок с делами была предпочтительнее альтернативного варианта.

Сегодня на прозекторском столе лежала Фрэнсис Пинкни. Ее лицо и плечи были открыты, но на нижнюю часть тела Берл накинул белую простыню. Как всегда, Харпер старалась держаться подальше от погибшей. Она предпочла бы получить результаты вскрытия по телефону, но Берл, как правило, сообщал более подробные сведения, когда стоял рядом с жертвой. Она же не хотела пропустить ничего, что могло оказаться важным.

— Сначала я исключил естественные причины.

Харпер вздохнула.

— То есть ее убили?

Берл, не отвечая, подошел к картотеке. Он обожал процесс раскрытия причин смерти, и Харпер пыталась напомнить себе, что это — часть его шоу.

Ковбойские сапоги коронера громко цокали по цементному полу, несмотря на натянутые на них бахилы. Он вернулся с папкой и открыл ее. Еще одна маленькая причуда Берла. Большинство других судмедэкспертов говорили по памяти, особенно когда жертва была недавней, как эта. Берл же предпочитал держать в одной руке открытую папку, а другой — указывать на соответствующие отметки.

— Сердце здоровое, — начал он, указывая на грудь мертвой Фрэнсис. — Никаких помех. В мозгу никаких признаков инсульта.

— Она могла оступиться на лестнице.

— Я подумал об этом.

Харпер не нравилось, к чему все идет.

— Сейчас покажу рентгеновские снимки.

Единственное, что морг обновил за последнее десятилетие, — это компьютеры. Теперь тут стояла самая современная компьютерная система, но Берл подвел ее к световому экрану, так как предпочитал читать рентгеновские снимки по старинке.

Харпер смотрела, как он работает, и гадала, на сколько еще лет Берл останется здесь. Ей будет не хватать его.

Найдя нужный слайд, эксперт повернул ручку на старом аппарате и включил лампу. Прежде чем загореться, свет дважды мигнул. Берл сунул снимок под зажимы и указал на позвонки Фрэнсис Пинкни.

— Судя по трещинам, сначала она упала на грудину. — Он указал на соответствующее изображение. — По сути, основной удар при падении она приняла на грудь.

— Понято, — сказала Харпер, представив себе Пинкни в момент падения. — Значит, она стояла лицом к лестнице, глядя вниз.

— Да. Ее руки были опущены вдоль туловища. — Берл поменял слайды и показал ей линию на одной из костей запястья. — На левой стороне у нее волосяной перелом, который, похоже, произошел из-за того, что запястье было зажато под телом. Других повреждений на руках нет.

Харпер еще раз представила, как Фрэнсис падает. Ее руки наверняка были вытянуты вперед, чтобы остановить падение.

— Ты говоришь, что перелом запястья произошел не из-за того, что, падая, она вытянула руку?

— Нет. Перелом предполагает, что, когда она приземлилась, ее рука была повернута вот так. — Берл прижал локоть к ребрам.

— То есть она не вытянула руки, чтобы остановить падение? Тебе не кажется, что это довольно странно?

Берл присвистнул.

— Кажется, мэм. При падении мы почти всегда видим свидетельства того, что жертва пыталась его остановить.

— Ее руки не были связаны.

— Нет, — подтвердил Берл. Он знал ответ. Харпер видела это по его быстрым репликам, но пока не была готова уступить.

— А если она что-то несла? — предложила детектив, щелкнув пальцами. — Например, Купера. Собаку.

— Возможно.

— Что ты имеешь в виду? Ты же знаешь ответ.

Берл самодовольно кивнул. Она вернулась к мыслям о наркотиках.

— А что показал токсикологический анализ?

— Чисто, но ты что-то поняла.

— То есть, возможно, она упала и не смогла смягчить падение. Что помешало ей это сделать?

Берл кивнул.

— Давай, выкладывай, — сказала ему Харпер.

Берл ответил тихим смешком.

— Я сделал биопсию легкого.

— Биопсию легкого, — повторила она. — Зачем?

— Еще на месте преступления я уловил исходивший от нее слабый запах. И хотел убедиться, что не ошибся.

— И ты не ошибся.

— Нет.

— Что это было?

— Хлороформ.

Харпер пристально посмотрела на лицо Пинкни.

Она была под действием наркотика.

— Итак, кто-то вырубил ее хлороформом, а затем столкнул вниз по лестнице.

— Да, мэм. Это мои выводы.

Берл качнулся на пятках, как шериф в старом вестерне. Но игра потеряла свою привлекательность: Харпер знала лежащую перед ними женщину. Она выросла с ее детьми. Это была та самая Фрэнсис, что на выпускном в восьмом классе фотографировала их перед балом. И вот теперь ее накачали наркотиками и сбросили с лестницы…

Подобных смертей в этом зажиточном районе Чарльстона никогда не было. Люди умирали от старости и болезней сердца. Как теперь ей смотреть в лицо родителям? Что она могла им сказать? Она знала причину смерти, но все еще не понимала, почему так получилось.

— Но кому понадобилось сбрасывать старушку с лестницы?

— А вот это, моя дорогая, твоя работа. — Берл в ободряющем жесте положил руку ей на плечо. Харпер кивнула и шагнула прочь от мертвого тела Фрэнсис Пинкни.

Она поднялась по лестнице и вернулась к своему столу. Обычный белый кофейный стаканчик, сродни ценному подарку, сообщил ей, что Энди сходил во французское кафе «Голар и Малише» в паре кварталов отсюда.

Харпер сделала глоток и разочарованно поморщилась: увы, кофе успел остыть.

Кофе был чуть теплым, а Фрэнсис Пинкни, пожилую женщину, мало чем отличавшуюся от ее собственной матери, накачали наркотиками и жестоко скинули с лестницы, чтобы она сломала себе шею.

По коже Харпер пробежали мурашки. Она почесала зудящее место сквозь рубашку, но от неприятного ощущения не избавилась. Ей нужно выбраться из здания. Была уже вторая половина дня, и ей жутко захотелось позавтракать.

В кондитерской «Коллиз» подавали лучшее в городе печенье. Харпер набрала рабочий телефон мужа. Джед ответил после второго гудка.

— Я иду в «Коллиз» завтракать, — сказала она ему.

— Плохие новости по делу?

— Да.

— Буду там через десять минут, — ответил Джед. — Закажи мне кофе.

Харпер повесила трубку. Оставив остывший стаканчик на столе и схватив со стула куртку, она сказала админу, что ее не будет около часа, и стремительными шагами вышла на улицу. Зуд пошел на убыль. Легкий ветерок приятно охладил кожу. У тротуара остановилась запряженная лошадьми карета, из тех, что популярны на исторических маршрутах Чарльстона. Гид, пожилой джентльмен в твидовом жилете и кепке, объяснял туристам, что такое сейсмозащитные диски на одном из зданий на Кинг-стрит.

На доме Пинкни тоже были такие диски, вспомнила Харпер. Разгадать загадку смерти Фрэнсис Пинкни было все равно что ввернуть болты в одно из старых зданий. Неким образом ей нужно было собрать все воедино, по крупицам, кусок за кусочком, чтобы выяснить, кто хотел ее смерти. А пока она рассчитывала на печенье с подливкой[12]. Чтобы отвлечься.

12

Сан-Франциско, Калифорния

— Она была прямо здесь. В моем кабинете.

Хэл смотрел, как Шварцман расхаживает вокруг задней стороны своего стола.

— В этом кресле. — Она ткнула пальцем в пустой стул рядом с ним. — Ей была известна причина смерти. Она знала про кулон.

На ее лице одновременно читались ужас и ярость.

— Откуда она могла об этом знать?!

Хэл сидел неподвижно, пытаясь вникнуть в ее бессвязную речь. Анна говорила слишком быстро, и он безнадежно упустил нить рассуждений.

— Кто она?

— Стайн!

Больше ничего не сказав, Шварцман повернулась и вновь обошла стол. Она то сжимала, то разжимала кулаки и хмурила лоб так, словно делала какие-то сложные вычисления. Хэл видел ее такой взбудораженной лишь один раз — когда вошел в морг после того, как Спенсер сказал, что ее мать в больнице. Солгал о том, что ее мать в больнице.

То была его первая встреча со Спенсером и его извращенными играми. Похоже, что это очередная. Что нужно было Терри Стайн? Какой смысл ей было приходить сюда, в кабинет к Шварцман?

После того как Хэл целых пять минут наблюдал, как Анна разговаривает и расхаживает, у него закружилась голова.

— Шварцман.

Она как будто его не слышала, продолжая расхаживать по комнате.

— Эй, — окликнул он громче, — Шварцман!

Она остановилась. И как будто удивилась, обнаружив его в комнате.

— Кто знал, что Стайн захлебнулась в лавандовой воде? — спросил он.

— Сестра.

— Сестра Виктории Стайн?

— Да. Она знала про лаванду, про воду. Спросила, не опоили ли ее, часом, каким-то наркотиком. — Шварцман дотронулась до груди, как будто что-то искала. — И кулон. Она знала про кулон.

— Когда она ушла?

— Она была здесь пять минут назад.

Черт! Он упустил ее.

— Я пытался дозвониться до нее весь день, — сказал Хэл. — Если ей нужны ответы, почему бы ей не перезвонить мне?

С Терри Стайн явно было что-то не так. К тому времени как во вторник вечером он прибыл на место преступления, один из патрульных уже вез ее в больницу, чтобы привести в себя от шока. По данным больницы, вскоре после этого ее отпустили и посадили в такси. В текстовом сообщении она согласилась прийти сегодня в участок, и больше от нее не было никаких известий. Хэл понятия не имел, где она остановилась и на какой срок, и уже много раз звонил ей.

— Ей не нужны ответы, — сказала Анна. — Она уже все знает.

— Шварцман! — крикнул он, чтобы привлечь ее внимание.

Она остановилась и посмотрела на него.

— От всех этих хождений у меня кружится голова, — мягко сказал Хэл, указав на рабочий стол. — Может, ты посидишь пару минут?

Она села, а Хэл открыл свой блокнот. Когда он поднял глаза, Анна сидела, сложив на коленях руки, как ученица, послушно выполняющая требование школьного учителя.

— Как она оказалась в твоем кабинете? — спросил он.

— Понятия не имею. Я пришла перевязать палец — и застала ее. Она сидела и плакала.

Хэл задумался о слезах. Он видел горе не один раз и мог безошибочно определить, когда слезы были настоящими, а когда нет. Но, конечно, никогда нельзя быть уверенным на все сто. Ему тоже случалось ошибаться.

— Ты спросила ее?

Шварцман задумалась.

— Да, но она не ответила. Только начала рассказывать о том, как Виктория захлебнулась в лавандовой воде.

Дурное предчувствие тяжелым камнем легло на сердце.

— Она никак не могла этого знать.

— Я подумала, она говорила с тобой.

— Я не сказал никому, кроме Хейли. — Он обвел глазами кабинет. — Неужели она смогла что-то прочесть у тебя на столе? Файл?

— Все мои файлы в морге. Мой компьютер тоже там.

Какое-то время они молчали.

— Если она знала… — сказала Шварцман.

— Значит, она причастна, — закончил Хэл.

Алиби Терри Стайн была заправка. Она очень быстро его предоставила. Когда Роджер приехал на место преступления, Кен Мэйси держал в руке квитанцию оплаты кредитной картой с отметкой времени. Это было твердое алиби. А значит, в паре с ней работал кто-то еще. Возможно, ее приятель. Но каков мотив?

— Посмотрим, получится ли найти ее, прежде чем она уедет из города, — сказал Хэл, вытаскивая мобильник.

Хейли занималась бандитскими разборками, поэтому он позвонил напрямую в диспетчерскую.

— Это инспектор Харрис. Мне нужно объявить в розыск подозреваемого. Женщина, возраст примерно…

— За тридцать, — подсказала Шварцман.

— За тридцать.

Анна продолжила описание:

— Рост пять футов три дюйма, примерный вес сто пятнадцать фунтов[13]. Каштановые волосы, карие глаза. В оранжевом бушлате и желтых колготках. Последний раз ее видели на Брайант-стрит, восемьсот пятьдесят.

Хэл передал информацию в диспетчерскую.

— Называет себя Терри Стайн, но может быть известна под другим именем.

Объявление о розыске получат все полицейские отделения штата, но чем точнее будет описание, тем больше шансов ее найти. Возможно, она направлялась домой в Южную Калифорнию. Или же у нее вообще не было другого жилья. По крайней мере, он очень на это надеялся.

— Подозреваемая, возможно, направляется на юг, в сторону Лос-Анджелеса. Передайте описание дорожному патрулю. — Он представил, как она садится в самолет. — Сообщите также в аэропорты.

— У нас есть описание ее машины? — спросили в диспетчерской.

— Ее машины? — повторил Хэл вслух.

Шварцман встала из-за стола.

— Пойду спрошу у дежурного.

— Подожди. — Хэл мотнул головой, но она все равно вышла, и он сосредоточил внимание на разговоре с диспетчером. — Офицер Кен Мэйси сегодня на дежурстве?

— Я проверю, — ответили в диспетчерской.

— Объявите в розыск, а я попробую раздобыть дополнительную информацию.

Последовала короткая пауза, и Хэл скрестил пальцы. Ему нужен был кто-то, кто помог бы создать портрет Терри Стайн для фоторобота. Мэйси первым прибыл на место преступления, а значит, помимо Шварцман, больше всех общался с Терри Стайн именно он.

— Инспектор? — спросили из диспетчерской.

— Я здесь, — подтвердил Хэл.

— Соединяю вас с офицером Мэйси. — Последовала серия гудков и два коротких звонка, вслед за которыми раздался голос Кена Мэйси.

— Это Мэйси.

— Говорит инспектор Харрис. Я звоню по поводу убийства Виктории Стайн. Ты видел машину, за рулем которой сидела ее сестра?

— Ее сестра?

— Да. Сестра жертвы убийства в ночь на вторник, — повторил Хэл. — Ты встретил на месте преступления ее сестру. Ее звали Терри Стайн.

— Да, конечно, — быстро сказал Мэйси. — Я пытаюсь припомнить… Нет, я встретил ее внутри. Фишер отвез ее в больницу, но когда они ушли, я был на улице. Она не пошла к своей машине.

Хэл заставил себя избавиться от досады. Мэйси не виноват, что не видел машину. Его нельзя винить в том, что он дал сестре покинуть место происшествия. Его долг состоял в том, чтобы помочь ей получить медицинскую помощь, если та вдруг понадобится. Хэл ругал себя за то, что не увидел Терри лично.

— Мэйси, мне нужно, чтобы ты пришел и помог создать фоторобот Терри Стайн.

— Нет проблем. Я всего в паре кварталов от отдела. Позвоню капитану и дам ему знать.

— Художник тебя встретит. Как только портрет будет готов, его нужно отправить в диспетчерскую, чтобы разослали по всем отделениям. Понял?

— Понял, инспектор.

— Спасибо. — Хэл повесил трубку, как раз перед тем как в кабинет вернулась Анна. Что-то в ней изменилось. У нее было совершенно другое выражение лица: более сосредоточенное, почти яростное.

— Есть что-нибудь? — спросил он.

— Они не видели, куда направилась Терри Стайн после выхода из здания.

Итак, сестра убитой явно замешана, но зачем ей так открыто признавать это? Что она надеялась получить от Шварцман? И если она замешана, то каков был ее мотив?

— Не думаю, что они были сестрами, — сказала Шварцман, как будто прочитав его мысли.

Как она это сделала?

— Что? Почему?

— Я тебе покажу. — Шварцман потерла плечи, словно ей было холодно. Она явно нервничала, но пыталась это скрыть. Хэл ее не винил. Если она и раньше была убеждена, что в смерти Виктории Стайн было что-то странное, то общение с Терри Стайн лишь укрепило эту уверенность.

Анна распахнула дверь.

— Куда мы идем?

— В морг.

13

Сан-Франциско, Калифорния

Не считая тихого гудения компрессора холодильных камер, в которых хранились тела, в помещении было тихо. Когда они вошли, Шварцман глубоко вздохнула и, подождав, когда Хэл пройдет, закрыла за ним дверь.

В этой комнате Анна вновь ощутила душевный подъем и глубокий покой. Именно здесь она чувствовала себя на своем месте, именно здесь решала возникающие головоломки.

В течение многих лет она ждала, чтобы к ней в руки упало какое-нибудь решение. Чтобы Спенсер сдался и наконец оставил ее в покое. Постановочная жертва, цветы, кулон — она должна была поверить, что эта сцена предназначалась ей.

Возможно, это звучало безумно, возможно, так оно и было. Но она отказывалась поверить, что все эти совпадения могут быть чем-то иным, кроме происков Спенсера. Его план состоял в том, чтобы запугать ее, и ему это удалось. Смерть Виктории Стайн была спланирована тем, кто не желал отступаться. Но дни сожалений и ожиданий остались в прошлом. Теперь ей нужно что-то с этим делать. Теперь у нее есть Хэл и Хейли, ее команда поддержки. И хотя она до сих пор оставалась наедине со Спенсером, теперь все было и ощущалось иначе. Она стала силой, с которой он должен считаться.

Интересно, догадывается ли Спенсер, как это изменило ее сознание?

— Ты в порядке? — спросил Хэл.

Шварцман тяжело дышала.

— Да, — ответила она и сама удивилась, что это правда. Затем выдвинула из стены ящик и откинула простыню, чтобы обнажить голову и плечи Виктории Стайн.

— Ты можешь сказать, что они не сестры, просто взглянув на нее?

— Не окончательно, — не раздумывая, ответила Анна. — Не имея образцов ДНК обеих женщин, я не могу подтвердить или опровергнуть генетическое родство.

Она могла бы спросить у Хэла, объявится ли Терри Стайн снова. Если да, то они могли бы провести такое тестирование. Но она уже предвидела ответ. Спенсер наверняка пришел бы в восторг от идеи прислать кого-то к ней в офис. Чтобы безобидная, на первый взгляд, вещь послужила напоминанием о том, что он всегда где-то рядом. Она легко могла представить себе, как злорадствует Спенсер.

Однако он недооценил ее.

— Тогда скажи мне, почему они не сестры?

Анна надела перчатки и убрала волосы с лица убитой.

— У Стайн маленький «вдовий пик», — сказала она, указывая на букву «V» по линии роста волос на лбу.

— Хорошо.

— «Вдовий пик» — это доминантный ген, — пояснила Шварцман.

— А у Терри Стайн нет «вдовьего пика»? — уточнил Хэл.

Шварцман вспомнила высокий округлый лоб незнакомой женщины.

— Нет.

— То есть, если это доминантный признак, значит ли это, что он есть у всех?

— Нет. Не совсем понятно, как эти черты передаются по наследству. Скорее всего, все не так просто, как мы привыкли думать: один ген с двумя аллелями, доминантной и рецессивной.

Хэл нахмурился.

— В принципе, — продолжила Шварцман, — возможно, Терри и Виктория Стайн на самом деле сестры. Но это маловероятно.

— Из-за «вдовьего пика»?

— Отчасти. У Виктории Стайн есть «вдовий пик». У Терри его нет. Между тем у Терри есть веснушки и единственная ямочка слева. — Она повернулась к жертве. — У Виктории нет ни того, ни другого.

— Веснушки и ямочка? И это означает?..

— Это считается доминантными признаками, — пустилась в пояснения Анна. — «Вдовий пик», ямочки, веснушки и некоторые другие вещи — например, умение скатывать трубочкой язык или неприросшие ушные мочки, в отличие от приросших. Разумеется, я не могу проверить, умеют ли они скатывать язык в трубочку, и у них не приросшие ушные мочки, но шансы того, что у обеих женщин будут эти три разных доминантных признака, невелики.

Чем дольше она говорила, тем больше проникалась уверенностью, что эти две женщины не были родственницами.

— Ты хочешь сказать, что у обеих не все три признака? И тебе было бы лучше, если б у них обеих был «вдовий пик»?

— Не уверена, что мне стало бы лучше, но утверждение, что они — сестры, стало бы более правдоподобным.

— Я слышу тебя. — Хэл склонился над трупом, чтобы изучить лицо жертвы. — И мы уверены, что у нее не было ямочки на щеках?

— Абсолютно, — подтвердила Шварцман и приподняла уголки губ Виктории, проведя пальцем по складкам между носом и подбородком. — Мы видим существующие морщинки на ее лице. Например, носогубные складки совершенно четкие. У нее также есть светлые линии, вот здесь, — добавила она, указывая на маленькие полукружья по обе стороны губ. — Эти линии — продолжение носогубных складок. Но никаких признаков ямочек на щеках.

Анна прошла через всю комнату и, подкатив увеличительное стекло, подняла его на штативе на удобную для Хэла высоту.

— Вот, взгляни. Видишь? — спросила она, указывая на морщинки вокруг рта.

Хэл отступил назад.

— Верно. Никаких ямочек, — согласился он. — Но возможно, они сводные сестры или даже не родные сестры вообще… Или одна из них была замужем за братом другой.

— Теоретически такое возможно, — согласилась Шварцман. — Но она говорила об их отношениях иначе. Она говорила так, будто они сестры.

— Как именно? — уточнил он.

Анна попыталась вспомнить дословную фразу.

— Когда я спросила ее, живы ли еще их родители, она ответила, что они «оба умерли». Как будто имела в виду одних и тех же родителей.

— Согласен. Я подумал бы так же. Мы называем это внутренним чутьем.

Шварцман ощутила прилив гордости.

— Думаю, именно это. Она также сказала, что рада возможности познакомиться со мной. — Умолкла, вспоминая их разговор. — Нет. Не рада. Она сказала, что ей «очень приятно» познакомиться со мной. Приятно.

Анна произнесла эти слова, и у нее свело живот, как если бы она выпила прокисшего молока.

Спенсер.

Хэл записал фразу.

— Приятно познакомиться с вами?

Она кивнула, глядя, как он подчеркнул слово «приятно».

Он согласился, что это странно.

— И она назвала меня по имени.

Откуда эта женщина узнала ее имя, если не от Спенсера?

— Может, она прочла табличку на двери, — по-прежнему держа наготове ручку, предположил Хэл.

— Моего имени нет на двери.

Она специально попросила об этом — одна из маленьких хитростей, призванных уберечься от Спенсера. На сайте ведомства ее тоже не было.

А еще они говорили о фотографиях. Тех, на которых были обе девушки. О той, что была сделана в Форт-Самтер. Что-то промелькнуло в глубинах памяти. Еще один фрагмент головоломки встал на место.

— Я спросила об одной из фотографий.

— О которой?

— О той, где они вдвоем стоят перед кораблем. Вернее, авианосцем.

— Отлично ее помню. — Хэл вытащил из кармана телефон. — Я ее даже сфотографировал.

Шварцман вернула тело Виктории Стайн в ячейку, сняла перчатки и бросила их в мусорное ведро. Хэл, между тем, нашел фотографию.

— Вот. — Он протянул ей телефон.

Анна повернула телефон боком и пальцами увеличила картинку.

Она была права.

— Это корабль военно-морских сил США «Йорктаун». — У нее вновь перехватило дыхание. — В детстве я бывала там с моей тетей с десяток раз. — Она наклонила телефон, чтобы ему тоже было видно. — На этом снимке ты видишь за девушками судно во всю его длину.

— Вижу.

— На самом деле это невозможно. Пристань, ведущая к судну, довольно короткая, чтобы можно было видеть весь корабль. В лучшем случае видно две трети.

Шварцман всмотрелась в контуры девушек, пытаясь отыскать доказательства того, что они были вставлены в изображение.

— Ты уверена? — спросил Хэл.

— Абсолютно. Моя тетя фотографировала меня и этот корабль почти каждое лето, с четырехлетнего возраста и до того, как я пошла в школу. На каждом фото я и один из концов судна.

Она вернула ему телефон.

Хэл увеличивал картинку до тех пор, пока та не стала полностью зернистой.

— То есть ты считаешь, что это фотошоп?

— Да.

Разговор прервался телефонным звонком.

— Харрис слушает.

На другом конце Анна услышала хрипловатый, низкий голос.

— Вы что-нибудь нашли?

Мужчина что-то сказал. Судя по лицу Хэла, это были плохие новости.

— Подожди. Я включу громкую связь. Я здесь со своей коллегой. — Хэл опустил трубку и кивнул ей. — Ты можешь повторить это, Гэри?

— Вашей Виктории Стайн не существует.

— Не существует или нет в картотеке Бюро?

— Не существует. Точка.

Шварцман взглянула на ящик, в котором хранилось тело. Если это не Виктория Стайн, то кто?

— Водительские права — подделка, — продолжил голос. — Номер социального страхования принадлежит пожилой женщине, некоей Виктории Стайн из Пенсаколы, штат Флорида. Кредитная карта привязана к ее банковскому счету.

— Флорида? — спросил Хэл. — Хм…

Шварцман наблюдала за ним, пытаясь, как и он, собрать все воедино.

— Кража личных данных, — сказал Хэл.

— Технически да, — согласился его собеседник. — Странно то, что на банковском счете Стайн не производилось никаких операций. Карта была выпущена в марте, доставлена Виктории Стайн в Пенсаколу и активирована с помощью автоматического номера, но ваш преступник ни разу ею не воспользовался.

Хэл сокрушенно вздохнул.

— И никаких шансов, что она работает в другом агентстве?

— Нет. Я проверил.

— Министерству юстиции есть что добавить?

— Нет. По нулям. Если вы пришлете фото, мы сможем пропустить ее через программу распознавания. Вдруг всплывет имя…

— Обязательно пришлю.

— Хотя, наверное, у нас уйдет неделя. У этих парней вечная запарка.

Неделя. К тому времени тело будет значиться как Джейн Доу[14].

— Как насчет другого имени? — спросил Хэл. — Терри Стайн.

— Ты видел ее удостоверение личности?

Анна вздохнула. Ей даже в голову не пришло попросить удостоверение личности. Она никогда не разговаривала с членами семей. За ответами те обращались в полицейский участок, а не в морг. Но эта женщина нашла ее.

— Нет, — сказал Хэл. — И я думаю, что она в бегах.

— То есть тебе неизвестно, имеем ли мы дело с Терезой или просто с Терри?

Анна покачала головой. Откуда она знала, как правильно пишется ее имя? Она не спросила удостоверение личности. Она все сделала неправильно.

— Ладно. Попробую в обоих направлениях, — сказал агент.

— К тому же имя Тереза может писаться Т-Е или Т-Н-Е, — сказал Хэл.

— Господи, Харрис… Подожди. — Послышалось клацанье клавиатуры, затем наступила тишина. — У меня есть сто шестьдесят три варианта имени. Мне сузить поиск по возрасту?

— Да, — сказал Хэл. — От двадцати пяти до сорока лет. И отправьте.

— Будет сделано, но боюсь, что в их числе нет вашей подозреваемой.

Хэл вздохнул.

— Знаю.

— Извини, приятель.

— В любом случае, спасибо за звонок. — Хэл закончил разговор и вернул телефон в карман.

— Сестер Стайн не существует, — сказала Шварцман.

— Похоже на то, — согласился он.

Итак, две женщины притворялись сестрами. Одна из них предположительно живет в Лос-Анджелесе, другая — здесь. Затем одна из них убивает другую.

Хэл наблюдал за ней.

— У тебя есть версия почему?

Потому что Спенсеру нравится держать меня в страхе?

Нет. Это слишком просто.

У него на уме было нечто большее, но Анна понятия не имела, каков его план. Она покачала головой.

— Пока мы не узнаем, кто они, невозможно понять, чем они занимались.

Они должны сделать что-то еще. Вот только что?

— Каков наш следующий шаг?

— Составим фоторобот Терри Стайн, а я пропущу фото Виктории через нашу базу данных и передам в базу пропавших без вести. Наверняка кто-нибудь где-нибудь узнает их.

Шварцман со свойственной ей дотошностью разложила на подносе инструменты. Этот план был слишком медленным. Ей хотелось сделать что-то прямо сейчас. Сию же секунду.

Отыскать что-то.

Что-то, что могло бы связать Спенсера с женщиной, лежащей в металлическом выдвижном ящике.

— Как только узнаем, кто они такие, — сказал Хэл, — мы выясним, как они связаны со Спенсером Макдональдом.

Скальпель выскользнул из ее пальцев и упал на пол.

Хэл наклонился, чтобы поднять его. Шварцман смотрела, как он кладет скальпель на поднос, как подталкивает его в один ряд с остальными инструментами. Пульс сонной артерии грохотал в ее барабанных перепонках.

— Ты имеешь в виду если будет такая связь?

— Ты веришь, что есть если? — в свою очередь спросил он.

Не отвечая, Анна подняла скальпель и положила его в стерилизатор. Она знала, на что способен Спенсер, на что он пойдет, чтобы вернуть ее, сколько времени он готов потратить на осуществление своего плана. Карьеры их обоих не хватит, чтобы взять его измором. Она выпрямила шею и расправила плечи.

— Ты сомневаешься в наличии такой связи? — снова спросил Хэл.

Шварцман повернулась к нему.

— Нет, не сомневаюсь.

— Я тоже нет. Нисколько.

Анна позволила себе осознать всю глубину его слов. Хэл ей поверил. Не только в то, что Спенсер — одержимый убийствами психопат, но и в то, что он сможет. Впервые кто-то действительно был на ее стороне.

— Тогда мы должны приступить к работе.

Шварцман открыла дверь и подождала, пока он пройдет.

— Да, — прошептала она.

14

Сан-Франциско, Калифорния

В пятницу от Хэла не было никаких известий, а вот работы навалило под завязку. Ситуация усугублялась тем, что каждый раз, когда звонил ее телефон, Шварцман тут же бросала свои дела, чтобы ответить на звонок. Она провела три вскрытия, а в три сорок пять уехала, чтобы успеть к доктору Фрейзеру.

В отсутствии вестей от Хэла не было ничего удивительного. Зачем звонить, если не о чем сообщать?

Похоже, ничего нового нет. Никаких зацепок по Терри Стайн, ничего нового о настоящей личности Виктории. Ни связующей ниточки, ведущей к Спенсеру.

От него тоже никаких вестей.

Анна не могла решить, сюрприз это или нет.

Она не знала, как долго это продлится.

Впрочем, его молчание никогда не бывало долгим.

Кабинет доктора, с его фикусами и свежесрезанными желтыми тюльпанами, был призван вселять спокойствие.

Желтые.

Шварцман зябко потерла ладонями плечи и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение. Чтобы отвлечься, проверила на телефоне электронную почту и последние результаты лабораторных исследований.

Происхождение семян лаванды, обнаруженных в легких жертвы, установить не удалось. Ничего удивительного. Лаванда обычно не ассоциируется с убийством, так что просьба найти конкретное растение была весьма необычной и вряд ли выполнимой.

Шварцман отправила информацию Хэлу. Она проверяла наличие новых писем каждые пятнадцать-тридцать секунд и, наконец, в отчаянии, взяла со стола номер журнала «Ю-эс уикли».

Заглавная статья была посвящена актрисе, которая столкнулась с раком. Гордая женщина улыбалась в камеру. Ее голова была выбрита наголо. Она надела ярко-желтый свитер. Желтый — цвет рака. Только так и никак иначе.

Шварцман была благодарна, когда ее наконец вызвали в смотровую, где доктор Фрейзер подробно рассказал про процедуру и шансы на успех.

— Я бываю в этой комнате с женщинами, чьи биопсии оказались совершенно чистыми, и с женщинами, которые вернутся на следующей неделе, чтобы спланировать лечение, — сказал он. — Независимо от результатов, я здесь, чтобы помочь вам пережить это.

Она вздрогнула.

— Нервничать — это нормально.

Дверь открылась, и вошла медсестра. Она представилась как Бонни. Самоуверенная. Бодрая. Жизнерадостная.

— Бонни излечилась от рака груди, — объявил Фрейзер.

К хирургическому топику медсестры была приколота розовая булавка. Прямо над сердцем.

— Рада познакомиться, Аннабель, — сказала она, протягивая руку.

Шварцман почувствовала, как у нее похолодело внутри.

— Пожалуйста, — сказала она. Пожалуйста, не называй меня Аннабель. — Я привыкла к имени Анна.

— Хорошо, — сказала Бонни, делая пометку.

Шварцман не нервничала.

Нет, мысль о раке груди ужасала, но человек способен вместить в себя лишь ограниченное количество ужаса, а она уже была поглощена чем-то, кем-то, гораздо более смертоносным, чем рак.

Сама биопсия была быстрой и не очень болезненной. Они взяли пробы из обоих надпочечников, а также из кальциноза в ее правой груди. На протяжении всей процедуры Бонни болтала, объясняя куда более подробно, нежели было необходимо, как долго может ощущаться болезненность. Также она сказала, что Анна может принимать ибупрофен, и сообщила многое другое о процедурах и способах борьбы с тревогой.

— Все в порядке, — сказала наконец Шварцман, и Бонни закрыла рот. Возможно, она была слишком низкорослой. Пригодились методы отвлечения внимания. По этой части у нее имелся большой опыт.

Впрочем, в самой идее рака было что-то успокаивающее. Да, мысли о болезни заполонили ее мозг, но зато ее не мучил вопрос, когда, где и как Спенсер появится снова.

Однако, вернувшись в тот вечер домой, она была взволнована и расстроена. Было уже почти шесть, а от Хэла никаких известий. Вероятно, ей придется ждать до конца выходных, чтобы узнать хоть что-то.

Анна попыталась придумать, как ей хотя бы на вечерок забыть про работу. Можно пойти в кино, но она не любила ходить в кино одна, довольствуясь в таких случаях книгой, уютным пледом и стаканом бурбона «Эван Уильямс». Анна как раз допивала последнюю бутылку, оставшуюся после смерти отца. Всего их первоначально было одиннадцать. Интересно, купит ли она его сама, когда закончится последняя, или разлюбит бурбон, поскольку бутылка не будет отцовской?

Раньше ей удавалось выбросить Спенсера из головы, не так ли? Просто нужно найти способ сделать это снова. Отвлечься работой или книгой… старым фильмом?

Она почти убедила себя пойти на новую выставку в музей де Янга[15], когда пришло новое сообщение от Кена Мэйси.

«Новый балийский ресторанчик, который стоит попробовать. Открылся всего неделю назад. Был там прошлым вечером. Доставка пока отсутствует. Скоро, я надеюсь, будет. Буду держать вас в курсе».

Она может поехать туда одна и быстро поужинать. Сколько можно сидеть дома? Ресторан всего в десяти кварталах. Можно даже прогуляться пешком. Дождя не было. Погода довольно прохладная, но можно надеть куртку. Шварцман ожидала, что весна в Сан-Франциско наступит быстрее, но май был влажным и холодным, как зима.

Нет, пешком она не пойдет. Прогулка означала толпу, много незнакомых людей. Анна представила, как будет идти мимо них по улицам. Смотреть на их лица. Будет ли среди них Терри Стайн или кто она там такая? Будет ли Спенсер? Раньше она любила гулять, но теперь это казалось ей слишком рискованным делом.

Анна ездила только на работу и с работы, раз в неделю заходила в магазин и в химчистку. Если задерживалась на месте преступления, то просила кого-нибудь из полицейских проводить ее до машины. Заказывала еду на дом. Она жила как отшельница.

Из-за Спенсера.

После побега от Спенсера, Анна редко отваживалась нарушить привычный распорядок — учеба, работа, редкие прогулки. Но поскольку Спенсер вновь отыскал ее, то каждый раз, когда она выходила из дома — нет, каждый раз, когда она открывала дверь своей квартиры, — ей казалось, что она идет на риск.

Хэл Харрис оставил голосовое сообщение, в котором сообщал, что связался с полицией Гринвилла. Спенсер был там — по крайней мере, так ему сказали.

Так она и поверила! Она прожила семь с половиной лет, точно зная, что Спенсер преследует ее по пятам, даже если — насколько можно судить — он никогда не покидал Гринвилл.

Почему бы не остаться дома и не заказать что-нибудь еще? В Сан-Франциско есть множество заведений с доставкой на дом. Ужин и ее книга.

Книга Маккалоу лежала закрытой на столе, тонкая белая закладка напоминала, что за неделю Шварцман прочитала всего пару десятков страниц. Она вполне может провести вечер с книгой.

Нет.

Ей нужно выйти из дома. Хотя бы на несколько минут. Решено. Она поедет в новый балийский ресторанчик. Будет там через десять минут, потратит еще двадцать минут или около того, чтобы поесть, и будет дома еще через десять. Час-полтора вне дома. Что если…

Она одернула себя.

Довольно.

Сколько можно позволять Спенсеру управлять твоей жизнью?!

Это всего лишь ресторан. Там будут люди. Ресторан в Марине[16]. Улицы будут набиты битком. Более того, парковка, вероятно, обернется сущим адом. Может быть, стоило взять такси? Анна отвергла эту идею еще до того, как та полностью оформилась в ее голове. Она просто не могла представить себе, что сядет в чужую машину. Если б кто-то мог слышать ее мысли, то сказал бы, что она параноик, реальная сумасшедшая.

Наверное, так и есть. Правда заключалась в том, что даже в таком простом деле правил Спенсер.

Положив в карман ключи от машины, единственную кредитную карту, водительские права и телефон, Шварцман направилась к выходу. Когда она выехала из гаража и сделала первый поворот, ее пульс слегка участился.

Гипоталамус посылал сообщения ее симпатической нервной системе. Она была напряжена и готова ко всему. Сделав глубокий вдох, легким движением руки переключила радио на радиостанцию, крутившую кантри-музыку 1990-х годов. Зазвучала песня в исполнении Гарта Брукса.

Постепенно музыка и знакомые улицы успокоили ее. Место, о котором говорил Кен, находилось в паре кварталов к востоку от самой загруженной части яхтенной пристани. Шварцман проехала мимо, чтобы убедиться, что это действительно там. Дверь открылась, и наружу вышла пара, но, похоже, внутри не было забито до отказа. Найдя в полуквартале от ресторана парковочное место, Анна облегченно вздохнула и направилась к ресторанчику.

Действительно, почему бы нет?

Мимо, ведя на поводке двух огромных псов, прошла какая-то пара. Они даже сошли с тротуара, уступая ей дорогу.

— Добрый вечер, — сказал мужчина.

Она всмотрелась в его лицо. Незнакомец. Без южного акцента. Просто кто-то вежливый. Такое еще бывает.

Анна подошла к входной двери. За одним столиком сидели четыре женщины, все как одна в нарядных платьях. За другим, длинным, расположились темноволосые взрослые и дети, с седовласым мужчиной во главе. Внутрь заходили пары, одиночек не наблюдалось.

Анна замешкалась. Сидеть одной было бы неловко. Но ведь можно сделать заказ и подождать в машине. Или просто пройтись по улицам. Людей было много.

— Привет!

Шварцман вздрогнула и отшатнулась, Зацепившись при этом одной ногой за другую, она потеряла равновесие и шлепнулась на мягкое место, ободрав о шероховатый тротуар обе ладони. Попыталась было предотвратить падение, и ключи вылетели из рук. Сердце бешено стучало в груди.

Мужчина, который присел перед ней на корточки, оказался не кто иной, как Кен Мэйси.

— Извините.

Она осторожно вытерла руки о штаны.

— Давайте я помогу вам встать.

Анна перевернулась на бок, сама, без посторонней помощи встала и осмотрела тротуар в поисках ключей от машины.

— Вы что-то уронили?

— Мои ключи, — сказала она и, вновь опустившись на колени, заглянула под черный внедорожник «Мерседес», припаркованный у бордюра.

Мэйси включил фонарик своего телефона и посветил на тротуар.

— Вы слышали, как они упали?

Шварцман сгорала от смущения и хотела лишь одного — поскорее попасть домой. Мэйси сошел с тротуара на проезжую часть, чтобы поискать ключи с другой стороны внедорожника.

Поднявшись, Анна взглянула на ладони. Правая кровоточила, к левой прилипло несколько мелких осколков камня. Нужно будет вымыть их.

— Они у меня.

Кен вернул ей ключи. Острый край ключа от дома коснулся ссадины на ладони, заставив сморщиться.

— Дайте взглянуть, — сказал Мэйси и, прежде чем она успела сказать ему «нет», взял ее руку.

От его прикосновения — теплый, успокаивающий жест — она покраснела и заставила себя отодвинуться.

— Ничего страшного.

Он не отпустил руки.

— Ой. Перестаньте. Можете умыться в туалете. На рану налип песок.

Ей одновременно хотелось и остаться, и уйти.

— Со мной все в порядке. Честное слово, — сказала Шварцман, поворачиваясь к своей машине.

— Вам нужно промыть рану, доктор. — Мэйси мягко улыбнулся и кивнул в сторону ресторана. — Кстати, там вкусно кормят. Я закажу что-нибудь для нас.

У нее перехватило дыхание, и Мэйси это заметил.

— Эй, — сказал он и легонько прикоснулся к ее плечу. — Просто поужинаем, как двое друзей.

Анна посмотрела через его плечо на свою машину. Может, она сумеет добежать до нее?

— Я…

— Как коллеги, — поправился он. — Честное слово, доктор. Просто ужин. Вам нужно поесть, я это вижу. А бутылка прохладного пива так и просится в эти руки.

Он был прав. Почему бы не поужинать с коллегой? В ресторане. Так поступают нормальные люди. Почему бы ей сегодня не стать нормальным человеком? Тем более что ей хотелось поужинать с ним.

— Скажите, что вы останетесь, — мягко сказал Кен.

— Я останусь. — Ее вдруг охватила радость. Она не сидит дома одна, она с другом. Она чувствует себя в безопасности. У нее легко на душе. Она может себе это позволить.

— Отлично. — Мэйси распахнул дверь, и шум из ресторанчика выплеснулся на улицу. — Туалет вон там, в дальнем углу, — сказал он, указывая через ее плечо.

Анна прошла мимо столиков, разглядывая еду, чуствуя, как у нее заурчало в животе. Когда она чувствовала себя голодной в последний раз?

Это был не просто голод, а волчий голод.

В туалете Шварцман включила холодную воду и, прежде чем подставить ладони под струю, проверила ее пальцами. Жжение быстро прошло. Подержав руки несколько секунд в холодной воде, она намылила их мылом и осторожно помыла.

Царапины были легкими, поверхностными. Заживут за пару дней. Подержав их еще немного под холодной струей, Анна прижала тыльную сторону ладоней к теплым щекам, промокнула кожу насухо и направилась обратно в ресторан.

Мэйси помахал ей рукой. Он сидел за столиком на двоих у дальней стены ресторана. На миг ее желудок болезненно сжался.

Мэйси улыбался. У него была располагающая улыбка. Ей сразу же захотелось улыбнуться в ответ.

Анна была рада, что их столик находится вдалеке от переднего окна. Не придется думать, где бы спрятаться. По крайней мере, в течение целого часа она может дышать спокойно. И Анна, не колеблясь, направилась к нему.

Когда она подошла к столу, Мэйси встал со стула у стены, уступая ей это место. Шварцман оценила его жест. Сидя лицом к залу, она чувствовала себя комфортнее. Интересно, он сделал это нарочно? Судя по всему, он из тех, кто замечает такие вещи.

Официант вернулся с двумя стаканами воды и спросил, готовы ли они сделать заказ.

— Может, что-нибудь выпить? — Мэйси посмотрел на нее. — Я не заказывал напитки, потому что не знал, что вы любите.

Шварцман открыла меню и пробежала глазами список сортов пива.

— Я возьму «Циндао», — сказала она официанту.

— Мне то же самое, — сказал Мэйси и снова повернулся к ней. — Вы не против, если я закажу нам закуски? Тут есть кое-что, что наверняка вам понравится.

— Конечно, — ответила Анна, обхватив руками стакан с прохладной водой и напомнив себе, что это не свидание.

Она ощутила одновременно облегчение и разочарование.

Мэйси выбрал пару закусок, о которых Анна никогда не слышала, и официант отошел от их столика. Теперь ей придется поддерживать разговор. Нужно было задать больше вопросов до того, как официант ушел. Что-то такое, что помогло бы преодолеть неловкую пропасть между падением на задницу посреди улицы и сидением напротив почти незнакомого человека.

Мэйси держался совершенно непринужденно. Он потер руки, словно в предвкушении чего-то чудесного, сделал большой глоток воды и спросил, что называется, в лоб:

— Давно вы в городе?

— Всего несколько месяцев, — сказала она и поспешила перевести разговор на него.

Мэйси был добродушным и веселым и вскоре уже болтал без умолку. Откинувшись на спинку стула, он рассказал, что приехал из Кламат-Фолс, штат Орегон. Его отец был скотоводом на ранчо, а сам Мэйси — единственным мальчишкой в окружении пяти сестер.

— Так я начал свою карьеру в полиции, — сказал он.

— Как выросший на ранчо? Или как единственный мальчишка?

Мэйси рассмеялся, и при звуке его смеха ей тоже стало смешно.

— Я работал в городской службе по контролю за животными, — сказал он. — Вы не поверите, сколько народу боится енотов. Я стал спецом по енотам. Пробыл там три года и решил, что пора попробовать что-то новое.

Нормальность их разговора поражала. Просто два человека, которые сидят в ресторане, едят и разговаривают. Смеются. Это так чудесно!

Анна была готова купаться в его смехе, как вдруг поймала себя на мысли о том, что это не ее жизнь. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы тень реальной жизни снова упала на нее.

— А вы? — спросил Мэйси.

Шварцман откусила от пирожка с котлетой внутри и, медленно прожевав, подняла свой пивной стакан.

— Вы не любите говорить о себе, я правильно понял?

— Во мне нет ничего особенно интересного, — ответила она. — Расскажите мне чуть больше о вашей семье. Я не могу представить себе дом с таким количеством детей.

Мэйси взял на себя бразды правления разговором в течение всего ужина и второго бокала пива. Только когда официант спросил, не желают ли они заказать десерт, Шварцман заметила стоящую на улице в ожидании столика толпу.

— Думаю, только счет, — сказал ему Кен.

Анна вытащила кредитку.

— Нет, угощаю я, — сказал Мэйси. — В конце концов, я проговорил почти все время.

— Нет, — решительно возразила она.

— Тогда пополам.

— Пополам.

Счет был оплачен. Мэйси проводил Шварцман до машины и открыл для нее дверь. Она ждала неловкости прощания, но ее не было. Кен просто подождал, когда она сядет на водительское сиденье, и закрыл за ней дверь.

Сидя в машине, Анна проводила его взглядом. Вернувшись домой, она чувствовала себя гораздо легче, чем привыкла за последние несколько недель. Такое простое отвлечение, но такое эффективное!

Шварцман даже не понимала, как сильно нуждалась в нем. Не говоря уже о том, что она провела время с хорошим человеком… хорошим мужчиной.

Анна положила ключи на столик у входа и сняла пальто. Подойдя к кухне, увидела на автоответчике мигающий свет и застыла на месте.

Разумеется.

Конечно, это не могло продолжаться долго. Она включила чайник и сразу услышала резкий звук. Посмотрела на мигающую красную цифру 1 и нажала кнопку «Воспроизведение».

— «Это сообщение от управляющего домом. С понедельника в течение недели будет проводиться ежегодная проверка огнетушителей. Пожалуйста, не позднее семи часов утра в понедельник оставьте огнетушитель за дверью. Если вас нет в городе или вам нужна помощь, обратитесь к управляющему домом».

Шварцман бросила пальто на кухонный стул и громко рассмеялась. Это было сообщение о проверке огнетушителя. Как скучно и приземленно!

Чайник засвистел первые ноты своей песни, и она была готова подпевать ему.

15

Сан-Франциско, Калифорния

Был конец дня, когда Хэл вошел в отдел и заметил сидящую за столом Хейли. Он ощутил прилив благодарности. Они были партнерами почти десять лет, и, хотя Хэл редко признавал это вслух, работать без нее было сложно.

Его ум функционировал по частям, и он полагался на ее ум, чтобы собрать их воедино. А еще она была его ближайшим другом.

Да, у него была Райан, но их отношения были новыми и сопряженными с массой сложностей, свойственных любым романтическим отношениям.

У него также имелась армия приятелей. Тех, кого он звал, чтобы погонять мяч, посмотреть матч или выпить пива, но редко кто из них говорил о чем-то более личном, чем любимая футбольная лига.

Все эти годы у него были друзья, которые делились личными невзгодами. Например, патрульный, чья жена ушла к другому копу, или инспектор, чья жена не могла забеременеть. Как только эти невзгоды прошли, исчезло и то, что сближало их; и в результате дружба естественным образом превратилась в обычное приятельское подшучивание.

С Хейли все было иначе. Когда Хэл пытался уклониться от темы, она, не придираясь, умела копнуть глубже и, следует отдать ей должное, легко уступала, когда они менялись местами.

Удивительно, но то, что она — женщина, а он — мужчина, никогда не мешало им. Хэл считал, это из-за того, что у него были две старшие сестры, которые устраивали ему взбучку всякий раз, когда он знакомился с девушкой и думал о ней как о потенциальной невесте.

Они с Хейли оба состояли в браке, когда только-только стали напарниками: он был женат на женщине, склонной к попаданию в опасные ситуации, а она — замужем за сыном конгрессмена. У нее были дети. Хэл поклялся, что у него их никогда не будет.

Их отношения быстро стали непринужденными. Они подшучивали друг над другом, как брат и сестра. После смерти мужа Хейли одновременно и отстранилась от него, и полагалась на него, как на члена семьи. Что бы ни связывало их ранее, теперь эта связь была крепкой, словно камень.

Хэл подумал о Шварцман.

Она напомнила ему Хейли через несколько месяцев после гибели мужа. Его тянуло к Шварцман, хотелось поддержать ее. Он воздавал должное ее компетентности в работе, ее умению донести тонкости вскрытия, выступая в суде перед присяжными.

Она отлично справлялась со своей работой. В последнее время за ее внешней сдержанностью Хэл увидел проблески юмора.

Юмора больше не было.

Это тоже его сердило.

Может быть, он и питал симпатию к сломленным людям, но определенно не питал ее к хулиганам: несмотря на то что сейчас его рост составлял около двух метров, в школе Хэл был одним из самых низких в классе, и это крайне забавляло кое-кого из его сверстников.

Спенсер Макдональд был обыкновенным хулиганом, хоть и худшей его разновидностью. Он прятался за своим статусом, своей работой, своей социальной репутацией, своими деньгами. Он видел в этих вещах стену, за которой можно скрываться, совершая свои самые ужасные злодеяния.

Хэл уже давно не испытывал такой сильной неприязни к подозреваемому.

Не останавливаясь у своего стола, он сразу приблизился к столу Хейли.

— Привет.

— Привет, незнакомец, — ответила она. — Рада, что ты здесь.

— Я тоже.

— У меня для тебя кое-что есть, — продолжила Хейли, глядя на стопку бумаг на своем столе.

— Черт, я бы не отказался от помощи в расследовании убийства Стайн.

Как же здорово, что он смог сказать это вслух!

— Как там Шварцман?

Хэл потер голову.

— Трудно сказать.

— Она сдержанная.

Это еще мягко сказано. Хэл ожидал, что после разговора о замужестве Анна станет откровеннее, но его ждало разочарование: наоборот, она, похоже, закрылась еще сильнее.

— Есть новые зацепки? — спросила Хейли.

Хэл вздохнул, борясь с разочарованием.

— С момента исчезновения мнимой сестры жертвы — ничего.

— Этот кулон — просто жуть. Как такое может быть совпадением? Не говоря уже о том, что Анна и жертва внешне похожи как две сестры… У тебя есть что-нибудь новенькое о ее бывшем?

— В среду я связался с заместителем шерифа Гринвилла. Он сделал пару звонков. Поговорил с секретаршей ее бывшего. Она сказала, что бронирует все его рейсы и он никуда не летал с декабря прошлого года. Разве что совершил четырехдневную поездку во Флориду, чтобы проведать свою мать.

— Это мало что значит, — сказала Хейли. — Он легко мог сделать свои собственные приготовления.

— Его кредитные карты тоже проверили, но нашли только авиабилет через шесть месяцев — тот, который во Флориду… где, кстати, живет настоящая Виктория Стайн.

— Настоящая Стайн? Что ты имеешь в виду?

Хэл пересказал телефонный разговор с сотрудником ФБР.

— Ты думаешь, он летал туда, чтобы украсть личные данные?

— Вряд ли. Пенсакола находится рядом с Алабамой. Его мать живет в Палм-Бэй, на восточном побережье. Вряд ли он мог приехать и забрать карточку Стайн.

— И никакой другой связи между настоящей Стайн и Спенсером Макдональдом нет?

— Нет, — разочарованно процедил Хэл сквозь зубы. — Как и с его матерью. Я сделал запрос на списки пассажиров на тот случай, если он покупал билеты за наличные или расплатился чужой картой, но это как искать иголку в стоге сена… — Он вздохнул. — Мне не за что зацепиться. Может, стоит вернуться в квартиру? Еще раз как следует все осмотреть?

— Я все еще допрашиваю свидетелей стрельбы той банды. Но думаю, что к вечеру закончу.

— Конечно.

Хэл попытался скрыть разочарование, так как предпочел бы, чтобы она уже закончила. Ему нужна помощь в деле Виктории Стайн. Нужно две головы. Да что там — ему пригодилась бы целая дюжина голов!

Его не оставляло чувство, что они что-то упускают, что они к чему-то близки, но это нечто было неуловимо. Как правило, на месте происшествия они находили десятки самых разных отпечатков, но не иметь никаких? Такое было редкостью. И ему это не нравилось.

Хейли усмехнулась и слегка подтолкнула его локтем в живот.

— Ты скучаешь по мне.

— Ага. Даже реву, прежде чем уснуть.

— Бедный Хэл… Завтра, обещаю.

Будет очень здорово, если завтра она снова подключится к расследованию.

— Ты сказала, что у тебя для меня что-то есть? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Да. — Хейли вернулась к стопке и перебирала бумаги до тех пор, пока не нашла розовый бланк сообщения. — Пришел ответ на твой запрос по поводу пропавших без вести. Около двадцати минут назад позвонили из полиции Сакраменто. К ним в участок пришла женщина, Ребекка Фельд, и сказала, что пропавшая без вести — ее дочь Сара и что последний раз они разговаривали около двух недель назад.

Хейли передала ему листок.

— Вот номер местного шерифа. Мать вся в расстроенных чувствах, поэтому они попросили ее подождать в участке до тех пор, пока ты не перезвонишь.

Хэл хлопнул запиской по бедру.

Зацепка.

Установить личность жертвы — значит получить доступ к ее друзьям и семье, людям, которые могли указать полиции, с кем она общалась и где работала. И Хейли уцепилась за это.

— Почему ты не дала мне это сразу?

— Мне слишком нравится слышать о том, как сильно ты скучаешь по мне.

Он закатил глаза и, вернувшись к своему столу, набрал номер шерифа.

— Шериф Боумен, — последовал ответ после первого же гудка. Хэл представился.

— Черт, как хорошо, что вы позвонили, — сказал Боумен.

— Я слышал, у вас есть кое-кто, кто узнал нашу убитую.

— Да. Миссис Фельд пришла некоторое время назад, и мы смогли убедиться, что ваша жертва — это ее дочь Сара. Она принесла паспорт и водительские права. Свидетельство о рождении. — Он понизил голос. — Подозреваю, что у нее в сумке лежат несколько фотоальбомов.

— Шериф Боумен, мне нужно, чтобы миссис Фельд срочно приехала сюда, чтобы опознать тело и ответить на несколько вопросов. Полагаю, она не в том состоянии, чтобы водить машину?

— Нет, — мгновенно ответил Боумен. — Точно нет.

Последовала короткая пауза.

— Но я могу попросить кого-нибудь из наших привезти ее к вам.

Хэл еле слышно выдохнул. Какое счастье, что ему не нужно ехать туда и обратно, потратив на дорогу четыре часа!

— Я был бы признателен. Как скоро они могут быть здесь?

— Уже седьмой час, инспектор. Я еще должен подтвердить, что ваша жертва — дочь Фельд. Пришлете мне ваши фото, мы убедимся, что это она, и тогда первым делом доставим к вам миссис Фельд завтра утром.

— Годится. Спасибо, шериф. Дайте вашему офицеру номер моего мобильника. Буду ждать звонка. Я буду здесь в любое время после восьми.

Продиктовав номер мобильного телефона, Хэл повесил трубку и хлопнул себя по ляжкам. Вот так оно обычно работает. Чтобы что-то сломать, требуется всего одна трещина.

«А не позвонить ли Шварцман? — подумал он. — Нет. Пока не надо».

Не стоило вселять в нее преждевременную надежду. Сначала нужно поговорить с матерью, чтобы убедиться, что Виктория Стайн на самом деле Сара Фельд. Поэтому, когда через секунду зазвонил телефон, Хэл решил, что это перезванивает шериф.

— Да?

— Привет, Хэл.

Это был не шериф, но голос казался незнакомым.

— Да?

— Это Роджер.

— Ой, извини. Сразу не узнал. — Хэл вытащил блокнот и схватил ручку. — У тебя есть что-нибудь для меня?

— Мы нашли в мусорном ведре салфетку, ее вроде как запихнули в самый низ. На ней обнаружены следы двух соединений. Первое — это красное вино, похожее на то, что было в бутылке, которую мы нашли в мусорном контейнере, и вино в стакане на кухонном столе.

У Хэла участился пульс. Ура! Дело сдвинулась с мертвой точки.

— Неудивительно, — сказал он. — А второе?

— Верно, — продолжил Роджер. — Темно-красное пятно, очень маленькое. Менее двух миллиметров. Мы думали, что это кровь.

— Но это была не кровь?

— Нет. Какой-то соус. Мы пытаемся выяснить, какой именно.

Хэл ощутил легкое разочарование.

— Итак, у нас есть вино, как мы и ожидали, и еще кое-что. Как это нам поможет?

— Пока пытались идентифицировать пятно, мы обнаружили частичный отпечаток. Нам удалось его сохранить и пропустить через систему.

Хэл почувствовал, как в его жилах забурлил адреналин.

— И?..

— Мы нашли совпадение, — сказал Роджер.

— Отлично. — Хэл хлопнул ладонью по столу. — Совпадение с Макдональдом?

— Нет.

Ладно. Не с Макдональдом, так с его сообщником. Это тоже было бы совсем неплохо.

— С кем же тогда?

Роджер как будто замешкался.

— Думаю, тебе не понравится то, что мы нашли.

Хэл сглотнул.

— Почему нет?

— Боюсь, что это один из наших.

Хэл закрыл глаза и медленно сделал глубокий вдох. Один из наших. Такое случаи всегда были самыми худшими.

— Хэл?

— Я тут.

Он смирился с тем, что надвигалось. Работа есть работа.

— Ты готов это услышать?

— Разве у меня есть выбор?

Хэл схватил ручку и подождал, когда Роджер назовет ему имя.

16

Чарльстон, Южная Каролина

С момента убийства Фрэнсис Пинкни прошло четыре дня, а у них так ничего и не появилось. Единственной уликой, кроме тела, являлся отпечаток ступни одиннадцатого размера, найденный прямо у входной двери. Отпечаток был частично смазан, поэтому было сложно определить, когда его оставили.

Харпер уже проверила людей, которые работали у Пинкни. Пару, которая заботилась о доме, пришлось исключить на основании их алиби — они уезжали навестить ее сестру недалеко от Атланты. К тому же они ничего не выигрывали от смерти Фрэнсис Пинкни, если только не планировали ограбить ее дом. Но убийца ничего не взял, не говоря уже о том, что ступня мужчины была тринадцатого мужского размера, а женщины — шестого женского[17].

У садовника была обувь подходящего размера, но он и его жена ходили в тот вечер на танцевальный концерт своей внучки вместе с еще примерно восьмьюдесятью другими родителями, бабушками и дедушками.

Судя по отпечатку подошвы, это были кроссовки. Лаборатория проверит след по базе данных, чтобы определить марку и тип обуви, но это поможет лишь в том случае, если у них будет подозреваемый.

Больше в доме ничего не было найдено, а этот след вполне мог принадлежать соседу, который помог Фрэнсис вынести что-то тяжелое из ее машины или же принес доставленное не по адресу письмо и остановился поболтать. Отпечаток мог принадлежать кому угодно. Это означало, что у полиции ничего нет.

Джед и Люси были на волейбольном матче, и Харпер провела весь день за рабочим столом. Сначала она читала крошечный шрифт результатов лабораторных исследований с места преступления, в надежде, что на этот раз получится за что-нибудь зацепиться; а потом вернулась к своим записям об обстоятельствах смерти Фрэнсис Пинкни.

Работники, семья — среди них не было ни одного потенциального подозреваемого, а ведь она проверила все, поставила галочки везде, где нужно.

Дети Пинкни прибыли в город на следующий день после убийства, и Харпер уже не раз поговорила с каждым из них и даже провела их по дому Фрэнсис, дабы убедиться, что ничего не пропало. Но все было на месте: и произведения искусства, и драгоценности, и более приземленные вещи, вроде бытовой электроники.

Финансы Пинкни — кредитные карты, банковские и инвестиционные счета — были проверены на наличие любых признаков мошенничества, но оказались чистыми. К тому же бумажник лежал в ее сумочке у двери, и в нем находилось более ста долларов наличными и пять или шесть разных кредитных карт.

На пальце убитая носила старинное обручальное кольцо, а на шее — бриллиантовый кулон, подарок от мужа на сороковую годовщину свадьбы.

Отказавшись от версии ограбления, Харпер перешла было к другому мотиву — корысти, — но и это никуда ее не привело.

Имущество Фрэнсис Пинкни было разделено по тридцать процентов между тремя ее живыми детьми. Остальные десять процентов были отписаны организации, боровшейся за введение более жестких наказаний для тех, кто садился за руль в нетрезвом виде: ее сына Патрика в восемнадцать лет насмерть сбил пьяный водитель.

Но даже если Харпер и сумела бы найти мотив для одного из детей, все они жили в разных штатах. Расстояние создавало железное алиби, но в нем не было никакой нужды: по их искреннему горю было очевидно, что дети обожали мать.

Такие случаи были самыми тяжелыми: близкие хотели знать, почему это произошло, а ей было абсолютно нечего им ответить.

Харпер взглянула на часы и увидела, что прошло всего пятнадцать минут. Энди пошел за кофе и предложил купить стаканчик и ей тоже.

Да, кофе будет в самый раз.

Харпер сняла с настольного телефона трубку, чтобы позвонить Джеду по поводу ужина, когда из двери своего кабинета высунул голову ее капитан.

— Когда ты пришел? — спросила она.

— Сорок пять минут назад, самое большее час. Прошел мимо тебя. — Капитан Браун с его похожей на бочонок грудью и короткой стрижкой выглядел как типичный южный мальчик, особенно будучи в джинсах и рубашке на пуговицах, как сейчас. В сочетании с громким голосом он представлял собой полное собрание стереотипов.

На самом же деле Бо Браун был милашкой и питал слабость к бездомным котятам.

— Что ты здесь делаешь в субботу?

— На этой неделе сдавать отчет по бюджету. Мне только что позвонили на мобильный. Ты знаешь женщину по имени Ава Шварцман?

— Она лучшая подруга Фрэнсис Пинкни.

Вдруг у Авы есть какие-то новости?

— Она хочет поговорить со мной по телефону?

— Нет. — Капитан Браун почесал линию пуговиц. Он делал это всегда, когда приносил дурные известия.

— Что такое?

— Ее только что нашла уборщица.

Харпер медленно поднялась со стула.

— Нашла?

— Боюсь, она мертва.

17

Сан-Франциско, Калифорния

Хэл поставил перед женщиной напротив себя коробку салфеток. Она вытащила сразу несколько, чтобы вытереть опухшие от слез глаза. Ее плечи дрожали; взгляд умолял сказать ей что-то другое.

Скажите, что это не моя дочь!

Хэл хранил молчание.

Он надеялся, что Хейли присоединится к ним, но после пяти минут ожидания решил, что ее вызвали по другому делу. Детектив устроился в кресле и, прежде чем заговорить, постарался сжаться в нем, насколько мог.

— Мне очень жаль, и я сочувствую вашей утрате, миссис Фельд.

Узнав, что Терри Стайн плакала в кабинете у Анны, Хэл задумался, было ли ее горе настоящим. Ему хотелось убедиться, что эти рыдания не являются частью какого-то спектакля. Сидя же напротив Ребекки Фельд, он ни капли не сомневался, что ее боль неподдельна.

Раньше ему казалось, что слова вроде «мне очень жаль» или «я вам соболезную», были бесполезными, даже глупыми. Что должен быть иной способ предложить семьям утешение.

Но его не было.

Несколько почти невесомых слов и искреннее обещание, что он сделает все возможное, чтобы найти убийцу их любимого человека, — только это он и мог предложить. Все остальное было фальшью, ложью. Хэл чувствовал обман, и они тоже.

— Знаю, это тяжело, но я хотел бы задать вам несколько вопросов. — Он осторожно подбирал слова. Первый шаг был похож на постукивание по яичной скорлупе. Он хотел снять достаточно, чтобы добраться до содержимого, не разбив яйцо полностью.

Женщина кивнула. Хэл открыл блокнот.

— Когда вы в последний раз видели Сару?

Ребекка Фельд промокнула глаза и положила руки на стол.

— На праздники, — сказала она. — Сара приезжала домой на Рождество.

— Домой — это куда, мэм?

— В Плейсервилл.

— Значит, Сара не жила в Плейсервилле?

— Нет. Она жила в Лос-Анджелесе.

При этих словах из ее рта вылетела крошечная капелька слюны.

— Как я понял, вы не фанатка Лос-Анджелеса?

— Я не имею ничего против этого города, — объяснила женщина, беря себя в руки. — Но это не место для такой умной девушки, как Сара.

— Долго она там пробыла?

— О да. Упорхнула туда через пять минут после окончания старшей школы. Прошло уже почти пятнадцать лет.

— А что Сара делала в Лос-Анджелесе?

— Всего понемногу. Работала барменшей, официанткой; пару раз, недолго, секретаршей. Нигде не задерживалась надолго. Работа мешала прослушиваниям.

Еще одна капелька слюны.

История была довольно обыденная: Сара Фельд уехала в Лос-Анджелес для того, чтобы стать актрисой.

Хэл мог бы проскочить всю предысторию и сразу начать задавать вопросы о соседках по комнате, парнях и недавней работе, но знал по опыту: о ребенке можно многое узнать по тому, как о нем или о ней говорят родители.

— Сара была актрисой?

— Актером, — поправила его Ребекка Фельд. — Она требовала, чтобы ее называли актером. Говорила, что слово «актриса» сексистское. Все они были актерами. Она и ее отец часто спорили по этому поводу.

— Ее отец, — повторил Хэл, делая пометку. — Сара общается с ним?

— Он умер. В октябре прошлого года. Рак толстой кишки. У Сары не было братьев и сестер, поэтому остались лишь она и я. Теперь это только…

Хэл дал ей секунду на то, чтобы справиться с эмоциями, и лишь потом задал новый вопрос:

— Вы знаете, над чем она работала?

Миссис Фельд покачала головой.

— Раньше Сара звонила и рассказывала нам обо всем. В основном, разумеется, о прослушиваниях, но не обходила вниманием даже то, что она познакомилась с кем-то из кинобизнеса или посмотрела фильм, оказавшийся именно таким, каким она себе его представляла. Или же, наоборот, ей что-то не нравилось, и она считала, что могла бы сделать лучше. Первое время после отъезда Сара звонила почти каждый день.

Ребекка Фельд переложила руки на коленях и посмотрела на них.

— Со временем она стала звонить реже. — На ее лице проступила мучительная маска вины, присущая родителям, пережившим своих детей. — Наверное, мы не всегда понимали, насколько серьезно она любила актерскую профессию. Мы хотели, чтобы у нее была нормальная жизнь. Как у нас. Чтобы она вышла замуж, обзавелась семьей…

Хэл понятия не имел, каково это — иметь нормальную семью, но желание Ребекки было ему понятно. Его мать желала ему того же самого.

— Но на последнее Рождество она приехала домой… другой.

Он поерзал на стуле.

— В каком смысле?

— Например, у нее завелись деньги. Раньше их никогда не было.

Хэл разговаривал с домовладельцем Сары Фельд в Лос-Анджелесе накануне вечером, сразу после того как шериф Сакраменто перезвонил, чтобы подтвердить ее личность. Квартплата и коммунальные услуги были оплачены на полгода вперед: четырнадцать тысяч, выплаченных одним депозитом холдинговой корпорации из Флориды.

Снова Флорида…

Виктория Стайн из Флориды. Мать Спенсера живет во Флориде.

Но холдинговая компания, внесшая арендную плату, находится в Майами. И хотя эксперты-бухгалтеры попытались отследить бумажный след, выяснилось, что компания была ликвидирована, а значит, установить местонахождение причастных сторон было крайне сложно.

Хэл также поручил выяснить возможную связь между холдинговой компанией и Викторией Стайн из Пенсаколы или Гертрудой Макдональд из Палм-Бэй.

Безуспешно.

Между разными фрагментами не было никаких связующих нитей.

— Она не сказала вам, откуда у нее деньги?

— Она вроде как притворялась той, старой Сарой. Но была другой. Ее одежда стала другой — как у офисной служащей. Раньше за ней такого не водилось. Обычно она приходила домой в узких лосинах для йоги и кроссовках, а теперь стала носить красивые юбки и блузки. У нее даже появилась пара туфель на красной подошве. У них еще было какое-то новомодное имя… Ну, вы же знаете, какие я имею в виду?

— Боюсь, что нет. Женские туфли не по моей части.

Ребекка грустно улыбнулась.

— Вряд ли Сара еще прошлым летом знала об их существовании, но на Рождество уже точно знала. Она отнесла вещи в химчистку. Раньше она никогда не пользовалась химчисткой. Она стала… скажем так, менее провинциальной. Волосы у нее были выпрямлены и лишь слегка кудрявились, даже после мытья, хотя у нее всегда были вьющиеся волосы, как у отца. Но она сделала что-то такое, чтобы их распрямить. Сказала, что это какая-то южноамериканская процедура. Выглядело красиво. Она привезла рождественские подарки — дорогой шоколад и виски, к которым ее, вроде как, приучила подруга.

Хэл задумался о том, кто оплачивал квартиру, новую одежду и телефоны Сары Фельд.

И ради чего? Зачем было платить за то, чтобы она шесть месяцев прожила в арендованной квартире, если план состоял в том, чтобы просто убить ее и вынудить полицию начать поиски?

— Виделась ли она со старыми друзьями, когда приехала домой на Рождество?

— Да, кое с кем виделась. Пару вечеров зависала с друзьями по школе.

Ладно. Может, там что-то было…

— Хотелось бы узнать их имена и номера телефонов, чтобы поговорить с ними. Вдруг Сара сказала что-нибудь еще, что может быть нам полезно?

— Думаете, ее убили из-за этой новой работы?

— Чем больше я буду знать о том, чем Сара занималась на момент смерти — о ее работе, ее друзьях, — тем больше у меня шансов узнать, что с ней случилось. — Хэл придвинул к Ребекке блокнот. — Вы не могли бы написать мне несколько имен?

Она написала три имени.

— Это девичьи фамилии. Я не знаю, какие имена они носят сейчас.

— Думаю, я смогу их найти. — Он открыл плотный конверт и вытащил фоторобот Терри Стайн, который они разослали по всем участкам. — Последний вопрос, миссис Фельд. Вы узнаете эту женщину?

— Нет. Я вижу ее впервые.

Хэл постарался скрыть разочарование. Впрочем, удивляться было нечему. С чего он взял, что все будет так просто?

— Спасибо, что вы согласились прийти.

Ребекка Фельд не торопилась вставать из-за стола. Открыв сумочку, она вытащила пластиковый пакет и положила его на стол.

— Может, что-то из этого вам поможет…

Хэл повертел пакет в руках. Там лежали паспорт и калифорнийские водительские права на имя Сары Фельд. За ними был какой-то сложенный несколько раз документ. Детектив вытащил его и развернул. Свидетельство о рождении. Он вернул документ в пакет.

— Вы можете оставить их себе, миссис Фельд.

Она встала со стула и покачала головой.

— Не могу. Пожалуйста, возьмите их. Сара получила этот паспорт, когда была дома. Планировала, когда закончатся съемки шоу, поехать осенью в Испанию… — Женщина расплакалась и поправила на плече ремешок сумочки. — Я не хочу никаких напоминаний о том, чего моя девочка больше никогда не сделает.

Хэл отлично понимал муки матерей и отцов, чьи родительские роли были прерваны смертью детей. У тех, кто потерял ребенка, никогда не будет душевного покоя. Жизнь их чада всегда будет казаться им оборванной, а возможности — украденными.

Это родителям положено уходить из жизни первыми, чтобы ребенок мог оглянуться на их жизни и оценить то, чего он сам достиг, а в чем потерпел неудачу.

Миссис Фельд пыталась сохранить самообладание, и когда ей удалось взять себя в руки, сказала:

— Если вы не против подвезти меня до автобусной станции, я бы хотела вернуться домой.

18

Сан-Франциско, Калифорния

Шварцман выключила душ и услышала, что в комнате звонит телефон.

Сегодня у нее выходной, а значит, звонок, скорее всего, от Хэла. Или от Мэйси, который хочет пригласить ее на свидание. Или что-то безобидное, вроде химчистки.

Анна энергично вытерлась полотенцем, стараясь не задеть место биопсии молочной железы: в отличие от биопсии надпочечников, процедура на груди оказалась болезненной.

Она намазала заживающую ранку витамином Е и, не торопясь, надела халат. Телефон никуда не денется. В ее распоряжении целый день. Она может тянуть резину столько, сколько ей захочется.

Каждый третий понедельник у нее был отгул — компенсация за работу по выходным каждые шесть недель. Это был один из обещанных ей плюсов, когда она подавала заявление на службу в полиции.

Ее коллегам нравилось иметь выходной в будни, так как появлялась возможность заглянуть во все те места, куда их не пускал рабочий график: на почту, в кабинет дантиста, в супермаркет, в тренажерный зал или кино без обычных субботних и воскресных толп.

Шварцман была не из их числа. Она не возражала против воскресных толп на набережной, как и против того, чтобы на ее любимых пешеходных маршрутах было полно людей, так как их тела создавали ощущение комфорта и безопасности.

Отгулы Анна обычно посвящала пачке медицинских журналов и чтению отчетов, которые накапливались за рабочие дни, но сегодня утром у нее был медленный старт.

Налив себе в кухне чашку кофе, она вернулась в спальню. Телефон безмолвно стоял на тумбочке.

Анна поставила кофе возле кровати, подошла к шкафу и сдвинула небольшой старинный латунный утюг, не дававший створке шкафа открываться самой по себе. Несколько месяцев назад она починила защелку, чтобы дверь, как ей и положено, оставалась закрытой, но в последние несколько недель та вновь начала открываться сама. Так утюг вновь стал дверным запором.

Анна облачилась в удобные спортивные штаны и свободный свитер, подумав о том, что день прошел бы быстрее, если б она могла поспать подольше. Но ей никогда не удавалось спать после семи утра. Еще один шрам от ее жизни со Спенсером.

И все-таки, кто стал бы звонить ей в воскресенье, еще до восьми?

Хэл работал все выходные. Вчера он прислал краткий отчет о допросе матери жертвы. Сообщение содержало три пункта, и только один был хоть сколько-нибудь полезным.

Он также признал, что не узнал ничего нового о том, почему убитая жила в скудно обставленной квартире в Сан-Франциско, но сообщил, что настоящее имя Виктории Стайн — Сара Фельд.

Именно этот, последний факт заинтересовал Шварцман. Она вбила имя в поисковик, отыскав серию снимков лица и один коммерческий кредит.

Было логично, что Спенсер связался с актрисой. Ее наняли, чтобы сыграть некую роль. Что она знала заранее? Согласилась сыграть жертву, не понимая, насколько реалистичной окажется эта роль?

Аннабель редко видела своих пациентов, прежде чем те оказывались в ее владениях. При жизни лицо Сары Фельд было более угловатым, жевательные мышцы на подбородке чрезмерно развиты. Скорее всего, стресс. Мышцы orbicularis oculi[18] вокруг глазных яблок указывали на то, что она недавно сделала инъекцию ботокса, чтобы разгладить «гусиные лапки». Это не имело отношения к делу, но Шварман сделала мысленную пометку, чтобы сказать об этом Хэлу.

Она потянулась за телефоном и увидела еще один пропущенный звонок и голосовую почту с номера в Сан-Франциско. Это был не номер управления и не номер мобильника Хэла.

Анна положила телефон, затем взяла его снова. Причин тянуть не было. Не то чтобы она избегала работы…

— Доктор Шварцман, это Рину Хан. Надеюсь, я вас не разбудила. Я видела доктора Фрейзера, когда вчера делала обход в университетской клинике. У лаборатории есть результаты вашей биопсии.

Пауза.

Шварцман сделала глубокий вдох.

— Я хочу передать вам информацию как можно скорее, чтобы вы определили свои следующие шаги. Биопсия подтверждает наличие у вас инвазивного лобулярного рака в правой груди. Я знаю, что офис доктора Фрейзера свяжется с вами напрямую, но также хочу дать вам номер своего мобильного телефона, чтобы вы могли связаться со мной. Знаю, что сегодня воскресенье, но я доступна, если вы захотите поговорить.

Доктор Хан начала диктовать свой номер, когда телефон в руке Анны зазвонил снова.

Хэл.

Анна резко присела в кровати. Голова закружилась, к горлу подкатился комок тошноты.

— Шварцман.

— Это Хэл. Доброе утро.

Хм-м, по его голосу этого не подумаешь…

— Доброе утро, — ответила она примерно с таким же сомнением в голосе.

Рак. Инвазивный рак. Лобулярный.

Анна попыталась выудить из памяти факты, полученные на медицинском факультете, и в результате услышала лишь конец того, что сказал Хэл.

— Извини, но мне звонили по другой линии. Я пропустила то, что ты сказал.

— Нет проблем. Ты куда-то спешишь?

— Нет, все в порядке, — быстро добавила она, покраснев от необходимости лгать.

— Хотел спросить, не могла бы приехать сегодня на работу? Я знаю, что сегодня воскресенье…

— Могу, — ответила Шварцман, услышав в его голосе резкие нотки. — А в чем дело?

— В девять часов я допрашиваю подозреваемого. Если есть возможность, приходи, тебе будет интересно.

— Подозреваемого? Вы нашли сестру?

— Нет, и ты была права. Они не сестры. У Сары Фельд нет братьев и сестер.

Она упустила эту женщину. Она знала, что что-то не так, но ничего не предприняла. Более того, отвечала на ее вопросы, позволила ей сидеть в кресле и таращиться на нее все это время, зная… что бы они там ни знали.

— Кого ты допрашиваешь?

Хэл вздохнул.

— Кена Мэйси.

Шварцман снова села прямо.

— Но Мэйси не…

— Он мне тоже симпатичен, — согласился Хэл.

Она оторопела.

— Дело даже не в симпатии. Просто…

Анна не смогла сказать, что это было. Кен был надежным, честным. Порядочным. Достойным. После Спенсера она была осторожна… даже слишком. Она хорошо разбиралась в людях, и Кен Мэйси с первого взгляда произвел на нее отличное впечатление. Он ей нравился, она считала его своим другом…

— Почему? — наконец сказала Шварцман.

— На месте убийства найдены отпечатки его пальцев. На салфетке в мусорном ведре жертвы.

Она представила себе добродушную улыбку Мэйси.

— Его отпечатки на салфетке? То есть он случайно что-то выбросил в ее мусор? Это не значит, что он убил ее…

— На салфетке пятна от вина, которое она пила.

— А не могло вино попасть на салфетку уже в мусорном ведре?

— Судя по расположению пятна, Роджер так не считает. Салфетки недостаточно для ордера, не говоря уже об аресте, но я вынужден пригласить его на допрос.

Последнее слово резануло, как нож.

— И он согласился.

— Ему известно про улики? Я имею в виду салфетку?

— Нет, — сказал Хэл. — Я хотел сказать ему это лично.

— Конечно.

— Насколько хорошо ты его знаешь, док?

На днях они вместе ужинали. Она столкнулась с ним на улице. Совершенно неожиданно.

Ей стало дурно.

— Я не знаю его, но…

— Но что?

— Я ужинала с ним в пятницу.

— Ты ужинала с ним в пятницу вечером? Это было свидание? — спросил Хэл с любопытством в голосе.

— Нет, — быстро сказала она. — Не свидание.

Свидание предполагает взаимные чувства. Она была к этому не готова. Возможно, никогда и не будет.

— Все было не так. Он всегда рассказывает мне, если в городе открывается хороший этнический ресторан. Это наша обычная тема для разговора, когда я вижу его на месте преступления.

— И он пригласил тебя на ужин?

— Нет… — Шварцман пересказала, как все произошло. — Он прислал эсэмеску о новом ресторанчике в Марине. У них пока нет еды навынос.

Желтая комната ожидания в офисе Фрейзера. Биопсия.

В пятницу рак был не более чем вероятностью. Теперь он стал реальностью. Обычно люди ждут результатов биопсии неделю или дольше. Ее анализ сделали в ускоренном порядке. Потому что это так серьезно? Потому что ей нужно действовать быстро? Или потому что золовка доктора Хан работала инспектором в специальном следственном отделе по преступлениям на почве ненависти? Как бы то ни было, звонок воскресным утром был проявлением особой заботы.

— Шварцман?

— Извини. Что ты сказал?

— С тобой все в порядке?

— Просто я до конца не проснулась. Извини. Мне повторить еще раз?

— Ты сказала, что там не было еды навынос?

— Верно.

— И что это значит?

— Просто я очень редко ем вне дома, — сказала Анна. — Обычно я заказываю доставку.

Даже она услышала недосказанность. Она одна. Ни друзей. Ни партнера.

— В пятницу мне нужно было выйти из дома, и я решила пойти туда поужинать.

Он даже не спросил, была ли это она. Воспринял это как данность.

— И Мэйси тоже оказался там?

В голосе Хэла звучал неприкрытый скепсис, и Шварцман вновь ощутила потребность встать на защиту Мэйси. Но как? До вечера пятницы она не знала вообще ничего, кроме его имени и должности.

— Не понимаю, откуда он мог знать, что я туда пойду, — наконец сказала она.

— Можно с уверенностью предположить, что вы разговаривали за ужином?

— Да. В основном о нем. О его семье, что-то в этом роде…

— Ты говорила с ним о твоем бывшем?

Хэл всегда называл Спенсера ее бывшим, хотя формально они все еще были женаты. Анна постоянно говорила себе, что укажет на этот факт, но так и не указала. Это было унизительно. Досадно. И неактуально.

— Шварцман?

— Нет. Мы не говорили о нем.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Думаю, я даже не упомянула, откуда родом. Сказала только, что я единственный ребенок. И все.

Говоря это, Анна мысленно прокрутила в голове тот вечер.

В кои-то веки она позволила себе расслабиться в обществе мужчины — мужчины, который ей нравился, — а теперь его подозревают в убийстве женщины, которая могла бы быть ее близняшкой…

— Я не сказала ему ничего важного.

— Все хорошо, — отозвался Хэл.

В ответ на его слова Шварцман глубоко вздохнула. Хорошего ничего не было, и ее охватила паника.

— Увидимся в девять.

Прежде чем он успел добавить что-то еще, Анна закончила разговор. Уронила телефон на кровать и позволила себе соскользнуть на пол. Прижавшись спиной к кровати, наблюдала, как лучи солнца пробиваются сквозь облака и темные жалюзи.

Пустота была похожа на голод и несварение желудка, сбившиеся в комок у нее под легкими.

Ей вспомнилась смерть отца. В тот вечер в ее крошечной квартирке при медицинском факультете раздался телефонный звонок, и мать сказала, что отец в больнице. Анна даже не стала переодеваться и никому не сказала, что уезжает. Просто схватила сумочку и ключи и поехала прямиком в больницу.

Войдя в палату, она пришла в ужас. Испарина на папином лице, пепельный оттенок кожи, тело, такое маленькое на больничной койке… В его теле поселилась инфекция. Оптимизм врачей сменился слабой надеждой, а затем и признанием того, что они бессильны что-либо сделать.

Отец умер ночью. Дни, проведенные дома, были как в тумане, но спустя несколько месяцев, более-менее придя в себя, однажды утром Анна проснулась с той же болью. Казалось, будто нечто пожирает ее изнутри.

В то утро в ней что-то изменилось. Осознание того, что отца больше нет, было внезапным и полным. Она была ошеломлена.

«Я продолжаю искать твои следы, но тебя больше нет, — написала Анна в тот день в своем дневнике. — Твоих следов должно быть больше. Я должна чувствовать тебя, знать, что ты со мной. Но это абсолютное, полное отсутствие».

Она отлично помнила гнев и обиду того дня, и то, как молчание отца воспринималось ею как оскорбление. Разве она это заслужила? Куда бы она ни пошла, ей хотелось кричать ему, чтобы он показался ей. Но, увы, это был обычный, безмолвный мир, и он взирал на нее без каких-либо признаков отцовского присутствия.

Она отчаянно пыталась сказать отцу, что без него ей никогда не будет хорошо. Никогда-никогда. Она была благодарна ему за то, что он ей дал, за то, что он был ее отцом, но без него она осталась с этой вечной дырой в сердце, потому что он составлял бо́льшую часть ее жизни. Она отказывалась поверить, что этот мир мог существовать без него.

Это чувство никуда не исчезало.

Анна поднялась с пола и, когда солнце вновь скрылось за серым облаком, опустила жалюзи.

Ничего из этого не произошло бы, если б ты был жив.

И, как всегда, она знала, что это правда.

19

Чарльстон, Южная Каролина

Когда Харпер поднималась по лестнице, Сэм, скрестив на груди руки, стоял у двери спальни Авы Шварцман. Она сразу догадалась: дела плохи. Он не решался посмотреть ей в глаза. Харпер подозревала, что для него это испытание: два убийства подряд, да еще и одно за другим, — такого первого опыта не пожелаешь ни одному новичку.

Жаль, что он ничего не сказал. Они могли бы немного отвлечься, даже перекинуться парой шуток…

Но это было в духе Энди, а не Сэма.

Энди тоже наверняка там. Она найдет его позже. Сначала тело.

Харпер медленно поднялась по лестнице, страшась того, что ждало ее наверху. Фрэнсис Пинкни она знала всю свою сознательную жизнь, чего нельзя было сказать про Аву Шварцман. Но Ава Шварцман была той, с кем Харпер всего несколько дней назад сидела лицом к лицу. Это делало ее смерть более личной, чем хотелось бы. Не говоря уже о том, что по отделу уже пошло гулять словосочетание «серийный убийца».

Серийный убийца в Чарльстоне… Это вселяло ужас.

— Жуть? — спросила она у Сэма.

— Хуже, — ответил он.

За дверью комнаты мигали вспышки фотокамеры техника-криминалиста. Хотя Харпер редко видела лицо, скрытое за объективом камеры, эту женщину легко можно было узнать по «клубничному блонду» собранных в хвост волос. Этот хвост вилял туда-сюда, когда она от кадра к кадру поворачивала свою камеру то влево, то вправо.

— Почти готово, Берл, — сказала техник, когда эксперт подошел к телу ближе. Иногда он жаловался на количество фотографий, которые криминалисты снимали на месте преступления: когда Берл пришел работать в полицию, они никогда не делали больше двух десятков снимков, так как пленка была дорогой и не очень качественной. Цифровая же съемка была дешевой, стоимость проявки — нулевой, так что современные техники делали порою от семисот до восьмисот фотографий. Для Харпер просмотр этих фото был важным элементом решения головоломки.

Держась подальше от техника, она зашла в комнату, которая как будто перенеслась сюда из Чарльстона 1920-х годов. Мебель темного дерева, украшенная резьбой. В центре комнаты — большой персидский ковер, уходящий под кровать и комод; судя по проплешинам, он пролежал там несколько десятилетий. Комнату освещали лишь две прикроватные лампы. Жалюзи пропускали солнечный свет, но когда детектив подошла к кровати, в комнате стало как-то особенно темно.

Лежащая на кровати женщина совсем не походила на Аву Шварцман, которую знала Харпер. Ава Шварцман, сидящая в конференц-зале полиции, была само спокойствие. Сильная, элегантная, очень серьезная. Теперь же она казалась маленькой, испуганной и намного, намного старше.

В то время как ее глаза оставались широко открытыми, рот был плотно закрыт; на щеках выпирали желваки. Она была худой, но в ночной рубашке без рукавов выглядела изможденной, почти болезненной. Руки вытянуты над головой, а запястья перехвачены красным эластичным шнуром, привязанным к спинке кровати.

— Если на нем не было перчаток, мы можем найти на шнуре эпителиальные клетки, — сказала Харпер.

— Угу, — согласилась техник. — Мы проверим.

Ноги жертвы были связаны обычной белой веревкой. Квадратный узел. Ничего особенного.

— И…

— Угу, — прервала ее техник, продолжая фотографировать жертву. — И веревку тоже.

Наконец она появилась из-за камеры. Узкие карие глаза и светло-рыжеватые брови. Окинув взглядом жертву, техник посмотрела на Берла.

— В вашем полном распоряжении.

— Спасибо, мэм, — сказал Берл, хотя девушка — по крайней мере, внешне — была ненамного старше Люси.

Его чемодан был уже открыт, а руки — в перчатках. Шагнув к кровати, Берл первым делом осмотрел глаза и лицо жертвы; также посветил фонариком на кожу, меняя угол обзора.

Берл как-то раз рассказал Харпер, что однажды нашел на веке покойницы идеальный отпечаток большого пальца. Мальчишка убил свою тетю, потому что та не дала ему тридцать долларов. После этого он закрыл ей глаза и оставил отпечаток. Клялся, что отсутствовал всю ночь, но отпечаток большого пальца говорил об обратном. Суд признал его виновным в убийстве.

— Петехии, — сказал Берл, взмахом руки подзывая к себе. Харпер обошла кровать и встала напротив него. — Смотри сюда.

Он поднял нижнее веко Авы, чтобы показать красные точки, обычно вызываемые удушением.

— А также здесь, вокруг рта. — Направил луч фонарика на лицо. — В общем, явная асфиксия.

— Похоже на то.

Берл расстегнул на убитой ночную рубашку и обнажил грудь. Харпер заставила себя внимательно посмотреть на тело. Это была не Ава Шварцман. Это была жертва.

Прямо под грудью виднелись два овальных синяка, примерно в полтора раза крупнее куриного яйца.

— Перимортем, — подтвердил Берл. — Это видно по тому, что края четко очерчены. Из-за травм образовались синяки — этого не происходит, если жертва уже мертва, — но кровь не распространилась на окружающие ткани; значит, прожила она недолго.

— И что их вызвало?

— Будь я игроком и спорил на деньги, то сказал бы, что колени.

— Колени? — Стоило ей это сказать, как она представила себе убийцу, сидящего на худенькой груди жертвы.

— Она была задушена. Типичный бёркинг[19].

Харпер ни разу не видела жертву бёркинга, но знала этот термин. Обычно в таком удушении участвуют два убийцы. Один зажимает руками рот и нос жертвы, не давая дышать, а другой сидит на ее груди, выдавливая из легких воздух.

В данном же случае улики предполагали, что обе части преступления были выполнены одним убийцей. Связав жертве руки и ноги, он мог ладонью прикрыть ей рот и нос, а коленями давить на грудь, чтобы она не могла приподняться и втянуть в легкие воздух.

Берл внимательно рассматривал руки жертвы.

— Никаких ран, полученных при сопротивлении.

— Думаешь, он набросился на нее неожиданно?

— Не могу представить себе, как он связал ее, не разбудив, — сказал Берл.

— Он мог пригрозить ей пистолетом и заставить подчиниться. Как только он ее связал, она уже не могла с ним бороться. Я пошлю к соседям патрульного — вдруг они что-нибудь слышали?

— Не уверен, что она сильно сопротивлялась.

— Почему ты так думаешь?

— Если она сопротивлялась, я бы увидел больше синяков.

Харпер промолчала, хотя ей и не понравилась мысль о том, что Ава не оказала сопротивления.

Но что насчет Пинкни? Что удержало ее от сопротивления?

— Хлороформ?

— Возможно. В любом случае я проверю.

Взяв фонарик, Берл посветил на синяки на груди и повернул голову, чтобы рассмотреть их под разными углами.

— Хм…

— Что?

— Ты ничего не заметила в этих синяках?

Харпер присмотрелась внимательнее.

— Они… овальные?

— Может, мне что-то мерещится… Вот, возьми это.

Берл протянул ей свой фонарик. Харпер взяла его и еще раз посветила на синяки — налево, затем направо и обратно, — обнаружив, что ряд рубцов чуть светлее остальной части синяка.

— По ним как будто проходят линии.

— Значит, ты их видишь. — Берл пальцем указал на такие же три рубца на противоположной стороне.

— Вот здесь?

— Я сначала увидела их с другой стороны, но да, я тоже их вижу. — Она вернула ему фонарик. — Откуда они? На ее ночной рубашке был рельефный рисунок?

Берл снова накинул на жертву одежду. Не считая небольшого ряда пуговиц, которые были бы между двумя синяками, там не было ничего, что объясняло бы эти выступы.

— Может, это шов его штанов?

— Не думаю. Не посередине колена.

Харпер попыталась представить брюки со швами на коленях, но не смогла.

— А как насчет наколенников? — сказал он.

— Как для катания на коньках или типа того?

— Я, скорее, подумал о столярных работах.

Харпер медленно кивнула.

— Мягкие… Отличная мысль, Берл. Если вернуть сюда техника, чтобы она сделала еще несколько снимков, думаю, мы, сможем определить бренд.

— Не зови папарацци. Я и сам могу сделать фото.

Берл нагнулся к своей сумке. Харпер ожидала, что сейчас он вытащит какой-нибудь старинный «Кодак», но его камера была такой же стильной и современной, как и у техника.

— Симпатичная, — похвалила Харпер.

Берл нахмурился.

— Хотя я и ценю то, что выдержало испытание временем, это вовсе не означает, что я не признаю преимуществ прогресса.

— Глубокая мысль, — сказала она, и уже было собралась поддразнить его из-за его привязанности к «Бесси», когда ее окликнул Энди.

— Тебе стоит пойти взглянуть на это, Харпер.

Она последовала за ним. Энди сбежал вниз по лестнице в ритме раз-два, раз-два, словно бегущая рысью лошадь. Харпер пыталась не отставать, но так, чтобы при этом не споткнуться и не упасть.

Энди провел ее в кухню, на столе которой стоял старомодный телефон с длинным спиральным шнуром. Светло-желтый. Она не видела ничего подобного уже пару-тройку десятилетий. Даже на кухне Фрэнсис Пинкни телефон был беспроводным.

— Вот, — объявил Энди, останавливаясь рядом с техником.

— Это старый телефон.

— Не телефон, — сказал Энди. — Привет, Сильви, можешь на секунду прерваться, чтобы я мог показать детективу Лейтон, что мы нашли?

Техник опустила камеру и отошла.

На стене над телефоном был приколот кнопкой какой-то список.

— У тебя есть перчатки? — спросила Харпер.

— Сильви, нам нужны перчатки.

Та без комментариев вернулась, чтобы вручить пару перчаток.

— Всего одна пара? У каждого из нас по две руки.

Техник закатила глаза.

— Хватит и одной, — сказала Харпер, беря одну перчатку и, натянув ее на правую руку, сняла со стены список и положила его на стойку.

Джули

7/2–7/9 плв гос, кхн, глсп, Коди утр

9/8–9/20 плв

Фрэнсис

8/1–8/12 Купер здесь, 2 x плв крц

O’кей 8/30–9/4, Даллас

Несколько полосок клейкой ленты в верхней части листка предполагали, что его несколько раз снимали и вновь наклеивали, а сам текст был написан чернилами разных цветов.

— Купер — это собака Фрэнсис Пинкни. — Детектив вновь взглянула на слова. — Это договоренности о том, кто будет следить за домом. Джуди, должно быть, еще одна подруга.

— А что такое плв гос, кхн, глсп?

— Поливать. Гостиная, кухня. Главная спальня. В этих комнатах должны быть растения.

— Коди — собака Джуди?

Харпер пожала плечами.

— Или кот. Или золотая рыбка. Кто знает… Некое домашнее животное, о котором Ава должна была заботиться по утрам. Можно выяснить фамилию Джуди и связаться с ней.

Энди вновь пробежал глазами список.

— Хорошо, но присмотр за домашними животными и растениями — вряд ли мотив для убийства.

Харпер посмотрела в нижнюю часть листочка.

Пункт «О’кей, Даллас» не был похож на остальные. Без описания того, о чем она должна была взять на себя заботу. Может, путешествовала сама Ава, а Фрэнсис присматривала за ее домом? Было логично, что они оказывали друг другу взаимные услуги.

Она потянулась к ящику под телефоном. В нем лежали кулинарная лопатка, венчик, давилка для чеснока и терка. Закрыв его, Харпер открыла другой, слева. Столовое серебро.

Потом тот, что справа.

Бинго.

Одна сторона ящика была занята громоздкой телефонной книгой. С другой стороны находились две прямоугольные проволочные корзинки, используемые обычно для поддержания порядка. В одной лежало около дюжины ручек. В другой — аккуратный ряд ключей, и на каждом небольшой цветной кружок с надписью. «Дом», «Офис», «Почтовый ящик». Ее почтовый ящик. Запасные ключи.

Ящик застрял, и Харпер дергала его, пока тот не поддался. Дальше обнаружился маленький красный карабинчик с тремя дополнительными ключами.

«Джуди». «Эвелин». И на последней: «Фрэнсис».

Харпер шумно выдохнула.

— У нее был ключ от дома Фрэнсис Пинкни, — сказал Энди.

Лейтон повернулась к нему.

— Вернись в дом Пинкни и попробуй найти запасной ключ Авы.

— Нет проблем. Думаешь, он там будет?

Харпер промолчала. Энди не стал допытываться.

— Позвоню тебе, когда узнаю.

Она не рассчитывала, что Энди найдет у Фрэнсис Пинкни ключ от дома Авы. Она почти надеялась, что этого не будет, так как отсутствие ключа объяснило бы, как убийца проник внутрь. Более того, это была бы реальная улика, связывающая эти два преступления. Если у Фрэнсис Пинкни копии ключа Авы не было, это означало, что именно за этим ключом убийца и отправился в дом Пинкни. Тот факт, что он пришел с хлороформом, означал, что нападение было умышленным. Но убивать ее?.. Было ли это частью его плана или что-то пошло не так? Например, когда собака не перестала лаять. Или когда появилась Кимберли Дэвис…

Или он с самого начала планировал убить Фрэнсис Пинкни? Неужели они имеют дело с кем-то, кому ничего не стоит убить человека?

Харпер вернула ключи в ящик и задвинула его бедром. Открытие было чем-то… внушительным. Пусть маленьким, но шагом в правильном направлении.

Но если это правильное направление, то было страшно представить, куда оно ее приведет.

20

Сан-Франциско, Калифорния

Шварцман сидела в небольшой комнате, наблюдая сквозь зеркальное стекло за тем, как Хэл и Хейли допрашивают Кена Мэйси. Хэл придвинул через стол помещенную в пластиковый файл салфетку.

— Мы нашли это в мусоре жертвы.

Кен Мэйси уставился на него непонимающим взглядом.

— На нем ваши отпечатки, — объяснил Хэл. — И вино из квартиры жертвы.

— В ее мусоре? — повторил Мэйси.

Он выглядел несчастным. Шварцман тоже чувствовала себя несчастной. Это наверняка была какая-то ловушка. Или все-таки?..

— Вы что-то выбрасывали на кухне жертвы?

— Нет. Меня даже не было на кухне. — Кен потер лицо. — Мы с Фишером приехали вместе. Сестра ждала в вестибюле, вся в ужасе. Она проводила нас наверх, в квартиру, и мы вошли в спальню. Я действовал по инструкции — проверил пульс, а Фишер тем временем вызвал помощь. Затем мы вдвоем проверили лестничную клетку и вернулись в вестибюль, где ждала сестра жертвы. Фишер отвез ее в больницу, а я остался на улице ждать подкрепления.

Хейли и Хэл переглянулись. Анна решила, что они понимают друг друга с полувзгляда, в отличие от нее самой. Интересно, они ему поверили? Лично она — да. Глаза Кена буквально полезли на лоб, челюсть отпала, как будто он испытывал сильный прилив адреналина. Он выглядел искренне шокированным.

Конечно, будь Мэйси виноват, он был бы готов к этим вопросам.

— Мы проверили ваше патрулирование в тот вечер. Вы с Фишером разделились примерно на час.

— Да. Так и было.

— Что довольно необычно, правда? — уточнила Хейли.

— Да. И в конце концов это оказалась какая-то подстава.

Шварцман поморщилась от этих слов, видя, как поник Мэйси. Вялость его трапециевидных мышц выглядела подлинной. На притворство это не похоже.

— Подстава? — повторил Хэл.

— Мне позвонили из диспетчерской, сказали, что Фишер нужен в районе Бэй и Тейлор, где произошла авария с травмами. Я должен был высадить его и поехать в другое место. Адрес был на Вальехо, где улица упирается в тупик перед Монтгомери.

— Звонок поступил по радиосвязи? — спросил Хэл.

— Нет. Вообще-то на мой сотовый.

— Но со служебного номера? — уточнила Хейли.

Мэйси вновь съежился на стуле.

— Он был с неизвестного номера, что показалось мне странным, но звучал как звонок из диспетчерской.

— В том смысле, что голос был знакомым? — вновь уточнила Хейли.

Анна давно научилась опасаться неизвестных номеров. Каждый звонок на ее телефон был подозрительным. Кен же был другим. Доверчивым. Одно из качеств, импонировавшее ей в нем больше всего. Но он был копом. Ему полагается знать о таких вещах, как левые звонки. Ей было больно видеть, как его допрашивают.

— Не знаю, был ли он мне знаком… Там много операторов. Просто он звучал как обычный голос. Да и в самом звонке не было ничего странного.

Шварцман видела, как он пытается копнуть глубже. Ей хотелось уйти, но она не могла отвести взгляд.

Давай, Кен. Покажи им.

Он делал свою работу. Разве они этого не видят? Анна никогда не была свидетельницей допроса, и это вызывало дискомфорт. Им хоть капельку стыдно за то, что они допрашивают одного из своих?

Нет, конечно, нет. Это их работа. Они обязаны задавать трудные вопросы.

— Так ты отправился по этому адресу? — спросил Хэл.

— Да. Я высадил Фишера и поехал прямо туда. Это был магазин, и я предположил, что случился взлом. Прошел по периметру, проверил двери и окна на предмет проникновения. Потом проверил соседние здания. При этом пару раз позвонил в диспетчерскую, чтобы узнать, что это за код.

— И что они сказали тебе?

— В первый раз они позвонили офицерам, отвечающим на этот адрес, и попросили перезвонить, если будет что-то новое.

— Я так понимаю, никто не перезвонил? — саркастическим тоном предположил Хэл.

Кен следовал должностным инструкциям. Ничего странного в звонке не было, и он отправился по указанному адресу. Его обманули. Хейли и Хэл наверняка это понимали.

— Нет, — признался Мэйси.

Шварцман, наблюдавшая за лицом Хэла, заметила легкое покачивание головой. Интересно, это он с досады или думает, что Кен лжет? Трудно сказать.

— И вы снова позвонили в диспетчерскую?

— Всего я звонил три раза. Никто не знал, зачем я поехал туда. Я подумал, что это просто какое-то недоразумение.

Анна почувствовала, как в горле у нее застрял комок. Вряд ли это недоразумение или случайная ошибка. Это было похоже на план.

План Спенсера.

Интересно, Хейли и Хэл это поняли? Неужели они не подумали, что за всем этим тоже стоит Спенсер?

Но с какой стати? И зачем ему подставлять Мэйси? Грудь Анны словно сжало тисками. Она подумала о том, как столкнулась с ним на улице, о случайности той встречи… Но это было уже после убийства. Неужели это тоже происки Спенсера? Нет, невозможно. Она вышла из квартиры по собственному желанию. Кен ее не приглашал.

— Я убедился, что признаков взлома нет, и позвонил Фишеру, — продолжил Мэйси. — Он заканчивал на месте аварии, поэтому мы подъехали к конусам ограждения и ждали, пока приедет эвакуатор, а затем вернулись на свой участок.

— Где вы ужинали в тот вечер?

— Мы не ужинали. Жена Фишера упаковала ему сэндвич. Он поделился со мной, и я откусил немного, но тут нас вызвали на место убийства.

Хейли и Хэл снова переглянулись.

На коленях у Анны зажужжал телефон. Звонила мать. Она уже звонила до того, как позвонил Хэл. После того как позвонила доктор Хан.

У вас рак. Инвазивный лобулярный рак правой груди. Инвазивный. Рак.

Анна ответила на звонок, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

У нее был рак, и ей позвонила мать. Ее мать знала.

Она не была наедине с раком.

Шварцман вытерла слезы тыльной стороной ладони.

Откуда мама могла знать? Может, ей позвонил доктор? Нет, это невозможно. Она не могла знать. Тогда почему звонит?

— Мама?

— Ой, Аннабель… Я так рада, что это ты. Я звонила раньше, но не услышала на записи твой голос, — задыхаясь, сказала мать.

Шварцман выпрямилась в кресле. Если б не рак…

— Я даже не знала, твой ли это номер. О господи, а что если б это был не твой номер? Ты вечно меняешь номера…

Анна меняла номер трижды за семь с половиной лет, и каждый раз Спенсер через несколько месяцев уже знал, как связаться с ней.

— Это я, мама. Это мой номер.

У меня рак груди, мама.

Ей так отчаянно хотелось сказать эти слова, поплакать вместе с матерью… Чтобы та обняла ее и сказала, что все будет хорошо. Все будет хорошо.

— Здравствуй.

— Это я, мама. Это…

Ей расхотелось услышать свое имя, произносимое вслух. У Аннабель Шварцман был рак. У Аннабель Шварцман был муж, который ее не отпускал. Аннабель Шварцман была слабой и доверчивой, по сути ребенком, маленькой девочкой, потерявшей отца и вышедшей замуж за первого мужчину, который обратил на нее хоть какое-то внимание. Она больше не хотела быть Аннабель Шварцман.

— Слава богу! — воскликнула мать.

— Что такое, мама? Что произошло?

— Мне только что позвонила полиция. По поводу Авы, Аннабель.

Анна представила статную женщину с глазами отца.

— Тетя Ава?

— Боюсь, она…

Ава. Ава, умная и отзывчивая. Та, на кого ей хотелось быть похожей. С кого Анна брала пример.

Дом Авы, где Анна проводила каждое лето до окончания седьмого класса, когда ее перестали отпускать дольше, чем на несколько дней, так как в этом возрасте девочек начинали приобщать к обществу. Были котильоны и вечеринки, еженедельные уроки в загородном клубе, посвященные манерам и этикету — эти вещи, по мнению ее матери, были решающими для ее будущего успеха. Отец уступал желанию своей жены.

— Что случилось, мама?

— Она умерла, Аннабель.

Воздух как будто исчез из комнаты. Внутренности перетекли в желудок и легкие. Анна не могла дышать, не могла говорить.

Нет, нет. Нет. Нет.

Она покачала головой, пытаясь вдохнуть. По лицу снова покатились слезы.

— Нет! — вырвалось из ее груди.

— Это случилось в пятницу, но я уезжала в Саванну на выставку садоводства и узнала об этом лишь сегодня утром, когда вернулась домой. Полиция пришла прямо в дом, чтобы сообщить мне.

Слезы потекли сильнее. Анна думала об Аве буквально вчера. Она планировала позвонить ей… Что остановило ее? Почему она не позвонила? Она так часто думала о своей тете, так хотела увидеть ее, пожить в ее доме на Митинг-стрит… Но всякий раз ее что-то останавливало. Незримый внутренний голос велел ей ждать, пока не разрешатся проблемы со Спенсером. Лишь после этого она сможет снова вернуться домой. И вот теперь уже слишком поздно…

Авы больше нет.

— Как?..

— О боже… Я даже не знаю, с чего начать. Полицейские нашли мое имя в ее адресной книге, ведь у Авы не было своей семьи. У нее были только мы, Белла.

Услышав прозвище, данное ей Спенсером, Анна вздрогнула. Как часто Спенсер видел ее мать, чтобы отравлять ей мозг своим ядом?

— Как скоро ты сможешь быть в Чарльстоне?

Шварцман инстинктивно вцепилась в основание стула.

— Нет.

— Что значит «нет»?

Ни за что.

Она не поедет. Никогда и ни за что.

— Я не могу приехать, мама.

— А я говорю, что ты должна. Она твоя родственница, Аннабель. Тетя. Сестра твоего отца.

Шварцман боролась с желанием накричать на мать.

У меня рак! Мой муж злодей!

— Аннабель…

Мать не слушала ее жалоб на Спенсера. Никогда.

— У меня работа, мама. Я слишком занята.

— Ты каждый день имеешь дело со смертью других людей, но не хочешь взять несколько дней отпуска из-за смерти близкого человека?

Анна не ответила.

Она никогда не пропустила бы похороны отца и не могла представить себе, как пропустит похороны Авы.

Но на похоронах ее отца была Ава. Женщина, которая была ей ближе всех на свете; единственная женщина, любившая ее отца так же сильно, как она сама. Мать тоже любила отца, но она любила его за то, что он заботился о ней, за то, что он ее любил. По крайней мере, так Анне всегда казалось.

— Подумай сама, как огорчился бы твой отец, услышь он, что ты якобы не можешь взять на работе пару отгулов, чтобы помочь похоронить его родную сестру, — сказала миссис Шварцман своим фирменным, не допускающим возражений тоном.

Анна вздохнула. Ей стыло стыдно.

Стыд. Любимый инструмент ее матери. И главное, такой действенный — ведь она никогда не разочарует отца… Пальцы, державшие телефон, дрожали.

Она не поедет. Ее отец знал, почему она не могла.

Но это была Ава. Милая, добрая Ава…

Как она могла не поехать? Хотя бы ради того, чтобы увидеть ее в последний раз, прикоснуться к тому, что осталось от любимой тети…

Как могло случиться, что она никогда больше не увидит Аву? По крайней мере, похоронив ее, она подвела бы некую черту, выполнила бы свой долг…

Анну поглотило ужасное чувство потери. Авы больше нет. Почему она не звонила ей? Почему не позволила себе опереться на тетю? Разве не этого хотела Ава?

— Аннабель Шварцман, — строго произнесла мать.

Анна прочистила горло.

— Прости, мама.

— Не могу поверить, что вырастила дочь, которая пропустит похороны родной тетки… Кстати, тут тебя ждет масса дел. Как ты думаешь, кто унаследует дом Авы? Ее вещи? Что я должна делать? Это ведь твоя работа.

Унаследует дом? В Чарльстоне? У Авы больше никого не было. Она крепко обнимала Анну на похоронах отца. Взяла с нее слово, что та приедет к ней. Старый дом на Митинг-стрит, в котором жили бабушка и дедушка Анны. Дом, где она пряталась после выкидыша, планируя закончить медицинский факультет. Как ей хотелось остаться там надолго… Если б только Спенсер не был так близко! Но теперь, без Авы, что ей делать с домом в Чарльстоне?

Мать издала невнятный звук. Было что-то еще. Что-то, чего она не говорила.

— Мама?

— Ты должна знать, что она… — Миссис Шварцман как будто подбирала слова. — Ее смерть не была естественной.

— Не была естественной? — повторила Анна.

Мать ничего не ответила. Раздался звуковой сигнал — звонили по другой линии.

— Мама, ты хочешь сказать, что ее убили?

— Ненавижу это слово.

Убили. Аву убили.

Горе пульсировало, словно по нему пробегали электрические волны.

Спенсер.

Прижав телефон к уху, Анна подтянула колени к груди и попыталась сжаться в комок, как будто тем самым могла оградить себя от новой реальности, заставить ее исчезнуть. Но реальность никуда не делась. Есть ли лучший способ заставить ее вернуться в Южную Каролину, чем убить любимую тетю?

— Позвони мне, как только забронируешь билет, Аннабель. Сию же секунду, как только сделаешь это.

— Мама, ты не слушаешь. Я не…

Но линия была мертва. Ее мать бросила трубку. Шварцман прижала телефон к груди и какое-то время держала так.

У нее рак груди.

Из-за нее погибла молодая женщина.

Ава мертва.

Из-за нее.

Она потеряла Аву. Они даже не успели попрощаться.

Будет ли Спенсер и дальше убивать людей, пока она не вернется домой? Будет ли выбирать жертву из числа тех, кому она небезразлична? Стоит ли бороться с ним?

Она может прекратить борьбу. Вернуться домой и остаться со Спенсером. Пусть он занимается ее раком и ее операциями. Она готова жить в желтом аду. По крайней мере, тогда никто не пострадает, пока будет длиться эта игра.

Но в конце концов она наскучит ему. Он устанет от жены, которая не может быть идеальной. Он просто задался целью вернуть ее. Если она уступит, то он станет победителем. Если она вернется домой, возможно, он просто разведется с ней. Ведь что еще им остается?

По телу пробежала дрожь.

Все эти годы Анна боролась за то, чтобы сбежать. Она врач. У нее своя жизнь. И она не вернется в Южную Каролину. Спенсер не может вынудить ее это сделать. Рак — это не смертный приговор. В отличие от поездки в Южную Каролину. Вот это действительно конец. Неужели, по его мнению, погибло мало людей?

Интересно, кто будет проводить вскрытие Авы? Или оно уже сделано? Анне хотелось быть там, чтобы посмотреть и убедиться, что ничего не упущено. Чтобы присматривать за ней.

В комнате для допросов Хейли, Хэл и Мэйси встали из-за стола. Они закончили. Шварцман пропустила конец допроса, но, судя по лицу Мэйси, все будет в порядке.

Однако ей в любом случае придется соблюдать дистанцию. В ее жизни не было места ни для кого. Рак и тень Спенсера были ее единственными спутниками.

Анна выскользнула из комнаты наблюдения и нырнула в туалет в конце коридора. Заперлась в кабинке и постаралась взять себя в руки.

У нее есть время разобраться во всем. Она могла бы пойти в морг, но сейчас от нее там не будет никакого толка, поэтому лучше почитать про рак и способы его лечения. Затем она позвонит в полицейское управление Чарльстона, выяснит, что случилось с Авой. И составит план игры.

Она, как всегда, будет двигаться вперед, но сначала отдаст себе утро и постарается отвлечься, решая простые жизненные задачи. Забрать из химчистки пару брюк, пополнить на рынке съестные припасы. Можно купить чашку кофе, почитать газету, выполнить мелкие домашние дела. Если ей повезет, это займет пару часов.

Шварцман прошла по коридорам, не встретив никого из знакомых, и вышла на улицу, сразу же испытав желание оказаться в умиротворяющей тишине морга.

На небе наконец-то сияло солнце. Лестница, ведущая в отделение, была мокрой, в воздухе пахло недавним дождем.

— Доктор Шварцман!

К ней подбежал запыхавшийся Кен Мэйси.

— Я рад, что поймал вас. Хэл сказал, что вы наблюдали за допросом.

Анна ему верила. Возможно, было бы легче наоборот, но она верила. Не то чтобы это что-то изменило. Но теперь все было иначе.

— Спасибо, что были здесь, — сказал Мэйси, сверля ее взглядом.

Анна не выдержала и отвернулась.

— Не стоит, — сказала она и полезла в сумочку, чтобы найти ключи от машины. — Я ничего не делала.

— Неправда. — Он потянулся к ее свободной руке, той, что лежала на ремешке сумочки. Шварцман застыла на месте.

— Спасибо, — сказал Кен, мягко сжимая ее руку. — Надеюсь, вы позволите мне в знак благодарности угостить вас ужином.

— В этом нет необходимости.

— Я и не говорил, что она есть. Я напишу вам позже на неделе.

Анна не сказала ему «нет». Ей понравился их ужин. Неужели он был менее двух дней назад?

Как же сильно все изменилось с пятницы…

Кен зашагал назад в здание. Даже после допроса его походка оставалась легкой и уверенной. Было видно, что он не потерял бодрости духа. Мэйси обернулся, не сбавляя скорости, и улыбнулся ей. Он ей нравился.

Стоя одна на лестнице, Анна не могла избавиться от неловкого ощущения, что она у всех на виду устроила сцену. Но когда огляделась, то увидела просто людей, каждый из которых занимался своим делом. Одни куда-то шли по своим делам, другие на ходу строчили эсэмэски, разговаривали по телефону или курили. Бездомный просил денег у группы женщин, которые собрались неподалеку от входа.

Шварцман была для них незаметной, силуэтом в окружении темных теней. Она вновь повернулась к зданию. Сама мысль о морге и ожидающих ее телах дарила чувство умиротворения. Морг — единственное место, где ей по-настоящему спокойно.

21

Гринвилл, Южная Каролина

Напоминалка в календаре прожужжала в понедельник утром в десять сорок пять, за пятнадцать минут до назначенного времени.

Она уже наверняка сидит на телефоне, ждет его звонка. Он развернул итальянское кожаное офисное кресло и посмотрел в окно. Небо было голубым. Ветерок нежно колыхал листья на деревьях вдоль улицы. Типичный день.

Но больше всего он обожал этот вид не за небо и не за город, а за баптистскую церковь — историческое здание с римскими колоннами и ступенями, не уступавшими мемориалу Линкольна.

Он смотрел вниз, на зеленый шпиль с перекрещенными стрелами и прихожан, которые каждую неделю спешили сюда, словно привлеченные медом муравьи.

Он мог бы занять угол над парком. Его партнеры думали, что он сошел с ума, не выбрав его, ведь право первого выбора было за ним. Но он выбрал вид на церковь.

Некоторые считали, что причина тому — строгое баптистское воспитание. Более того, даже его собственная мать назвала именно эту причину, когда пришла посмотреть на место его работы.

— Твой отец гордился бы тобой, — сказала она.

В моменты гнева этот вид остужал его ярость, в моменты отчаяния — успокаивал, а в редкие секунды страха — наполнял силой. Да и могло ли быть иначе? Он наверху и посматривает сверху вниз на самого Господа Бога.

Обернувшись к столу, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил галстук и нажал на кнопку переговорного устройства.

— Дженни?

— Да, мистер…

— Никто не должен меня беспокоить, пока я вновь не позвоню тебе.

— Конечно.

Он выключил интерком и встал из-за стола.

В последнее время он стал бояться этих звонков. То, что раньше воодушевляло, теперь утомляло. Предвкушение, планирование — они всегда приятно щекотали нервы.

Он привык прибегать к посторонней помощи. В конце концов, он не мог приехать к ней, поэтому поручал другим сделать это за него, но так далеко в своих просьбах он еще ни разу не заходил.

Манипуляции должны быть идеальными, изощренными, но в то же время простыми. Цель была прекрасна, но вот эта часть… заметание следов, заверения, которые, увы, приходилось раздавать, поскольку после того как дело было сделано, у людей неизбежно подкашивались ноги.

Все это жутко утомляло.

Он запер массивную дубовую дверь кабинета, которую установил вместе со звукоизоляцией, когда въехал, и подошел к большой картине, висевшей над кожаным диваном. Сняв ее, положил на диван и дотянулся до стенного сейфа. Закрыв глаза — в качестве тренировки, — набрал шестнадцатизначный код и, услышав короткий тихий сигнал, повернул ручку на девяносто градусов вправо.

Дверь распахнулась.

Он достал небольшой нейлоновый мешочек, закрыл сейф и вернул картину на место.

Он не стал садиться обратно за стол. Вместо этого подтащил один из стульев для гостей к окну и сел, как делал каждый раз. Достал из нейлонового мешка дешевый телефон и шнур, маленькую черную коробку и цифровой диктофон, на который были записаны необходимые ему фоновые звуки. После этого вставил в телефон аккумулятор и подключил шнур к розетке чуть ниже подоконника. Это позволяло поднести телефон ко рту и говорить, пока аппарат заряжается.

Он не любил оставлять в аккумуляторе заряд и никогда не оставлял аккумулятор в телефоне. Ему нравилось, что телефон нельзя отследить, но недавнее знакомство научило его, что по-настоящему безопасными могут быть лишь очень немногие технологии.

Он настроил цифровой диктофон на нужный файл, надел на голову черные наушники и поставил рядом с телефоном динамик.

Преобразователь голоса был относительно недорогим. Эта штуковина изменяла голос, заставляя его звучать примерно на пол-октавы ниже. Он подозревал, что целевой рынок такого гаджета — это нечто приземленное. Например, женатые мужчины, пытающиеся заняться сексом по телефону со своими женами или подругами. Он тщательно его протестировал. Благодаря этой штуке его голос отлично подходил к выбранной им для себя роли заключенного.

Он перепроверил настройки и набрал номер. При первом гудке нажал на диктофон и поднес его к трубке. Комната наполнилась мужскими криками.

— Это ты?

— Да, детка. Это я, — ответил он.

— У вас там вечно шум, — посетовала она. Одно и то же каждый раз, когда он звонил. Она могла бы быть частью записи.

— Ага, — согласился он. — Подожди; посмотрю, найдется ли тут тихий уголок. — Он притворился, что двигается, но на самом деле лишь слегка уменьшил громкость записи.

— Это ужасно.

Опять та же самая песня.

— Уже недолго, — сказал он ей.

Господи, сколько можно! Он пришел к выводу, что, если б мог вычислить время, необходимое для ее глупых комментариев и бессмыссленных вздохов, которыми она сопровождала их разговоры, то смог бы записать самого себя и настроить звонки так, чтобы они запускались сами по себе. Но пока что эти отношения заканчивать рано. Ему придется двигаться выбранным курсом еще как минимум месяц.

— Чак?

— Что?

— Как прошло собрание по условно-досрочному освобождению? Я забыла спросить на прошлой неделе.

Это было проблемой, когда изображаешь из себя реального заключенного. С одной стороны, можно легко получить подробности, необходимые для того, чтобы реалистично играть роль. Но все, черт возьми, в конце концов попадает в Интернет.

— Ладно. Не хочу пока сглазить, говоря об этом.

По молчанию в трубке он понял, что она дуется.

— Мы приближаемся к цели, детка. А это самое главное, верно?

— Когда я увижу тебя? Я могла бы приехать, просто в гости?

— Нет. — Его голос дрогнул, но он надеялся, что через модулятор это будет не так заметно. Будь она проклята… — Мы не должны…

Он недоговорил. Он ненавидел ее за то, что она заставляла его нервничать

— Чак?

Он вновь вошел в роль.

— Нельзя, чтобы кто-то узнал о нас. Чтобы все, ради чего мы столько трудились, полетело к чертям собачьим.

— Знаю. Ты приложил большие усилия для того, чтобы пользоваться телефоном охранника и иметь возможность говорить в отдельной комнате. Ты оберегаешь меня.

— Да, — подтвердил он всю ту ложь, которую нагородил, чтобы завоевать ее доверие и помощь.

— Но тебя больше нет в чате.

Он уже говорил ей, что боится, что копы мониторят чат, что это слишком опасно и может повредить его условно-досрочному освобождению. Он не должен повторяться.

— Ты знаешь почему.

По правде говоря, он не любил быть связанным с кем-то слишком долго. Это существенно увеличивало риск. Не хватало только, чтобы его поймали из-за какой-то жалкой неудачницы…

— Знаю, но мне так трудно тебя не видеть…

Он промолчал. Именно это и требовалось. Он больше не пытался остановить ее речь. Он привык, что она вечно повторяет одно и то же.

— Я пытаюсь набраться терпения, Чак.

— Ты молодец, детка. Меня это тоже беспокоит, но, в конце концов, оно того стоит. Ты же знаешь, без тебя я бы не справился.

Короткое молчание.

— Я сделала все, как ты и сказал, — гордо заявила она. — Каждую мелочь.

На прошлой неделе она сообщила ему подробности. Ему было неинтересно выслушивать их снова. Бесконечные вопросы о лаванде и желтых цветах. Некоторые женщины задавали слишком много вопросов.

Он очень надеялся, что ему не придется искать другую, чтобы довести свой план до конца.

— Так когда я тебя увижу?

Ее голос был чистым нытьем. Избалованная девчонка, привыкшая, надув губки, добиваться того, что хотела. В юности он знал их великое множество. И презирал всех до единой.

— Чак, ты обещал, что, когда все будет сделано…

Он сделал тихий вдох, пытаясь сдержаться.

— Хочу посмотреть, в каком направлении пойдет полицейское расследование. С тобой никто не связывался?

— Нет, — сказала она, слегка разочарованно. — Но я ее видела.

— Видела кого?

— Коронера, ту телку, которая посадила тебя в тюрьму.

При упоминании Беллы он шумно выдохнул. Он велел этой дуре держаться подальше от Беллы.

— Знаю. Мне нельзя с ней разговаривать, и я не стала. Во всяком случае, много. Но ты был прав. Сара была ее точной копией.

Он ничего не сказал. И даже хотел бросить трубку. Прямо сейчас. И в то же время хотел услышать каждую деталь. Сколько времени он не видел Аннабель? Семь с половиной лет.

Конечно, у него имелись ее фото. Он получал их регулярно, из разных источников.

Но это не то.

Он жаждал увидеть ее движения. Стремительность ее шага, когда она куда-то спешит. То, как она приглаживает волосы за правым ухом, когда испытывает нерешительность. Как упирается пальцами ног в пол, когда злится. Он скучал по каждой мелочи…

Он втянул воздух сквозь стиснутые зубы и медленно выдохнул.

— Ты получил фотку, которую я отправила?

— Какую фотку?

— Ее и того копа, с которым она встречается.

— Встречается? — сказал он, и его голос дрогнул.

Чтобы скрыть удивление, он закашлялся и сжал пальцы в кулак.

Держи себя в руках, черт возьми.

Это было бы слишком.

— Ага. Тот самый, о котором мы говорили. Я отправила фотку на твою электронную почту.

Встречается.

Он молча возился с цифровым диктофоном. Нечаянно включив тот же шум, что и в начале звонка, нажал на «вперед» и нашел дорожку, на которой охранник орал на двух дравшихся заключенных. Он записал это с видео на «Ю-тьюбе».

— Мне нужно идти, детка, — прошептал он, прикрыв ладонью трубку. — Еще несколько недель, и мы будем дома — и на свободе.

— Хорошо, Чак. Я люблю тебя. Поговорю с тобой завтра?

— Боюсь, завтра не получится, детка. А вот послезавтра — точняк.

Она вздохнула, но обошлась без жалоб.

— О’кей, детка. Пока.

Он закончил разговор, вытащил из телефона батарею и расколол аппарат на две части. Пора обзавестись новым. Сунул обломки в карман брюк, снял картину, открыл сейф, вернул вещи на место, запер его и повесил картину обратно на стену.

Он заставлял руки двигаться, а его мозг зациклился на ее словах.

Коп, с которым она встречается.

Аннабель никогда ни с кем не встречалась.

Такое невозможно.

Подавив эту мысль, он обвел взглядом комнату, убедился, что все на своих местах, и тихонько отпер дверь офиса.

Вернув стул к столу, остановился, чтобы посмотреть вниз, на шпиль церкви. Его грудь поднялась, плечи расправились. Ничто не указывало на его связь с женщиной, с которой он говорил по телефону. Никакого денежного следа. Чата, где они встречались и строили отношения, больше нет. Он может больше не звонить, она же вряд ли сможет его выследить.

И все же он будет звонить снова. Он надеялся, что смерть Авы станет завершающим актом, но не был уверен, что покончил с ней.

Если Белла снова упорхнет — вернется в Сиэтл или Сан-Франциско или уедет из Южной Каролины, — будет еще больше звонков, больше планов…

До сих пор он все делал правильно. Такие, как он, не способны облажаться на последнем этапе.

Церковь насмехалась над ним голосом его отца. Цитатой из послания коринфянам.

Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу[20].

И еще один любимый стих его отца. «Радуйтесь страданиям».

Покайтесь в своих грехах и возрадуйтесь, полностью отдав себя Богу.

В нем заклокотала ярость, и он повернулся спиной к церкви. Взмах руки — и стоявшая на столе кофейная кружка полетела в стену. С приятным звуком керамика разлетелась на мелкие осколки.

Сделав два глубоких вдоха, он перегнулся через стол и нажал кнопку внутренней связи.

— Дженни, будь добра, принеси несколько полотенец. Боюсь, тут у меня разбилась кружка с кофе. Нужно навести порядок.

— Конечно, мистер Макдональд. Сейчас приду.

22

Сан-Франциско, Калифорния

Шварцман вернула тело в четвертый холодильный отсек и сделала соответствующую отметку в файле. Завершив вскрытие, она умылась. Обычно Анна заполняла документы прямо в морге, но покойный был курильщиком и оставил после себя стойкий запах табака, поэтому Анна сменила лабораторный халат на свитер и переместилась в свой кабинет.

Рядом с «Причиной смерти» она поставила галочку в квадратике «Естественная» и от руки написала: «Фибрилляция желудочков, приведшая к внезапной остановке сердца». Если б не солидная страховка, смерть этого мужчины даже не потребовала бы вскрытия. У него были все факторы риска внезапной сердечной смерти — гипертония, высокий холестерин, болезнь сердца в анамнезе.

При вскрытии обнаружились четкие признаки как недавнего, так и старого инфаркта миокарда, прижизненного коронарного тромбоза, разрыва бляшки и 83-процентной ишемической болезни сердца.

Судя по тому, что она увидела, ему повезло, что он прожил столько лет.

Когда файл был готов, Анна выключила компьютер, сняла с крючка у двери пальто и натянула на плечи, чувствуя, как его вес тянется вниз по спине и шее.

Очень горячая ванна — вот что ей нужно. С английской солью и бокалом вина.

Она уже завязывала пояс, когда на столе зазвонил телефон. Отвечать или нет? Рабочий день уже закончился, но оставлять звонок без ответа было не в ее характере. Если не ответит на звонок сейчас, придется проверить сообщение дома.

— Шварцман слушает.

— Белла.

Она вздрогнула и прижала кулак к животу.

Спенсер.

В голову моментально пришла сотня разных мыслей. Сказать ему про Викторию Стайн. Цветы. Лавандовую воду. Не сказать ничего. Повесить трубку. Закричать. Вызвать полицию. Нанять кого-то, чтобы убить его, — такое уже приходило ей в голову.

Но вместо этого она сделала медленный, прерывистый вдох, сжала трубку и ничего не сказала.

— Тебе нездоровится, Белла?

Сможет ли она отследить его звонок? Какая ей будет от этого польза?

Раньше он ни разу не звонил ей на работу. Интересно, откуда ему известен номер? От Терри Стайн, или как там ее настоящее имя? Что еще узнала эта женщина?

Он негромко рассмеялся, как будто увидел мысли, снующие в ее голове, и, помолчав, добавил:

— Будь здорова, милая Белла.

В трубке послышался ее собственный быстрый вздох, затем щелчок, и на линии воцарилась тишина. За волной ледяного холода последовал обжигающий жар тошноты. Шварцман передернуло, она подавила рвотный позыв. Комната как будто накренилась. Она увидела, что до сих пор держит трубку, и дрожащей рукой положила ее на место.

Дыши. Он звонил и раньше. В этом нет ничего нового.

И все же это было похоже на еще один шаг, на еще одно вторжение в ее жизнь. Он спросил, нездорова ли она. Он имел в виду, что она больна? Или это какая-то подсказка? Что-то о Саре Фельд?

Услышав его голос, она поняла, что права. Спенсер знал о Саре Фельд. Он стоял за ее смертью. А значит, вероятно, стоял и за смертью Авы.

Анна ощущала правду, как лютый холод в костях. Что он еще сделает? Он знал, где она живет, где работает, как с ней связаться, кого она любит… Сможет ли она сбежать от него? Анна застыла на месте, как если б он был хищником, который набросится на нее при малейшем движении.

Она слишком долго ждала этого момента. Ждать на одном месте нельзя. Неужели ей снова придется пуститься в бега? Бежать и снова залечь на дно?

Анна свалила на пол степлер и тихо ахнула. Обвела глазами пустую комнату.

Она была одна.

Выдвинула стул и села за стол. Ноги были ватными, подкашивались, как будто она и впрямь заболела.

Нет.

Это все из-за него, из-за того, что он вновь поселился в ее голове. Она больше этого не допустит. Было так трудно держать мысли и воспоминания о нем на расстоянии, но она должна постараться. Если она впустит его…

— Прекрати, — сказала вслух Анна. — С тобой все в порядке.

Она встала, перекинула через плечо сумку с компьютером и нашла ключ от кабинета. На полпути к двери зазвонил сотовый телефон. Отвечать или нет? Вытащив телефон из кармана, Анна увидела местный номер.

Неужели Спенсер уже здесь?

Она застыла в дверях и сделала вдох, чтобы взять нервы в кулак.

— Слушаю.

— Доктор Шварцман?

Она не узнала голос.

— Да?

— Ваша биопсия дала положительный результат. Это доктор Норман Фрейзер. У вас найдется минутка поговорить со мной?

Шварцман шумно выдохнула.

— Конечно, найдется, доктор.

Слова Спенсера.

Тебе нездоровится, Белла?

— Доктор Хан уже сообщила мне в эти выходные.

— Да. Она сказала, что позвонит вам, — ответил Фрейзер. — У вас инвазивный лобулярный рак правой груди. Опухоль растет медленно и неагрессивна. Первая степень, менее двух сантиметров.

Молчание. В груди появилось ощущение тесноты.

— Доктор Шварцман?

— Я вас слушаю.

— До операции я не могу сказать вам, какая это конкретная стадия.

Слово «операция» зазвенело в ее голове, словно колокол. Он сказал еще что-то, но она не расслышала.

— …восприимчивый, что хорошо. Это HER2, что тоже положительно. Я хочу, чтобы вы сделали повторное УЗИ левой груди. Хочу убедиться, что мы ничего не пропустили с той стороны. У меня в четверг есть свободное время в час дня. Знаю, это слишком много информации для вас…

— Да.

— Сегодня вам не нужно принимать никаких решений. Я сообщу доктору Хан и, пока вы не свяжетесь со мной, назначу встречу на четверг. Вас устроит такое решение?

Анна не знала, сколько времени прошло, прежде чем она вновь услышала его голос.

— Доктор Шварцман?

— Да. Я перезвоню вам по поводу нашей следующей встречи…

Она понятия не имела, на какой день была назначена встреча.

— В четверг. В час дня. Если вы нам не перезвоните, завтра днем мы свяжемся с вами сами.

Завтра.

Рак.

Короткое слово, но коварное и резкое, словно выстрел. Да, оно прекрасно подходит к болезни.

— У вас есть ко мне вопросы?

В голову не приходило ни одного.

— Шок от подобных известий — вещь обычная, — сказал Фрейзер. — Для этого типа рака прогноз положительный. Надеюсь, некоторые из веб-сайтов, которые Бонни порекомендовала вашему мужу, будут полезны для вас обоих.

Анна вздрогнула.

— Мужу? — прохрипела она.

— Он позвонил и поговорил с Бонни. Разумеется, мы не имеем права разглашать конфиденциальную информацию о пациенте. Но Бонни смогла дать ему общую информацию о том, как вы двое можете поступить…

Ее муж.

— У меня нет мужа.

На линии повисло молчание.

— Ну, возможно…

— Вы уверены, что Бонни говорила с кем-то, кто сказал, что он мой муж?

— Я думал то же самое… в смысле, что вы не замужем, но Бонни нашла это в вашей медицинской карте. И он смог подтвердить вашу дату рождения и адрес. Бонни упомянула, что недавно его имя было добавлено в ваш список контактов для экстренных случаев. — Фрейзер буквально задыхался от страха. Разглашение данных пациента было серьезным преступлением. — Фактически он единственный в этом списке.

Послышался шорох перебираемых бумаг.

— Да, вот оно. Добавлено в вашу медицинскую карту вчера утром.

Шварцман прижала ладонь к груди. Сердце бешено колотилось.

— Каким образом?

— Думаю, по факсу. Он где-то здесь. — Снова шорох бумаг. Другой голос на заднем плане.

Спенсер знал. Каким-то образом он узнал.

Анна закрыла глаза.

— Ага. Вот он, — сказал Фрейзер с облегчением в голосе. — На нем ваша подпись.

Спенсер мог запросто подделать ее почерк.

— Какое имя добавлено?

— Генри.

Второе имя Спенсера.

— Генри Шварцман. Мы…

— Да, — перебила Шварцман. — Уберите его немедленно. Никто не должен иметь доступ к моим данным. И я прошу вас выслать копию этого факса мне на мобильный телефон. У вас есть ручка?

— Да. Прямо под рукой. Продолжайте.

Она назвала ему свой номер и заставила его прочитать его вслух.

— Я приеду.

— Куда? — Фрейзер заметно нервничал.

— В ваш офис, в четверг. В час дня.

— Понятно. Это хорошо. А я поговорю с Бонни и дежурными в регистратуре, — поспешил добавить он. — Мы позаботимся о ваших личных данных и удалим…

— Спасибо.

Анна закончила разговор. Ее пальцы дрожали, зависнув над экраном. Ошеломленная, она уставилась на стену коридора.

Спенсер знает, что она больна.

Как быстро распространяется рак? Он бегает по всему ее телу?

Она представила, как ядовитые шипастые клетки убивают клетки здоровые. Ну почему она знает об этом так мало?

Так вот как это работает… И что Спенсер сделает с этой информацией? Что если она умрет? Отпустит ли он ее тогда?

Анна хотела, чтобы ее тело было передано для исследований, а потом кремировано. Будет ли Спенсер настаивать на том, чтобы привезти труп жены в Южную Каролину и похоронить на его семейном участке? Пытка даже после смерти?

Она посмотрела в потолок.

— Господи…

Шепот. Мольба. Вопрос.

Как мог Бог поступить с ней так?

Почему?

Пожалуйста, избавь меня…

Как она заболела раком?

У нее есть Спенсер.

С нее достаточно одного его.

Анна закрыла глаза, а спустя минуту или, может быть, три или десять вновь их открыла.

Она сидела на полу, прямо за дверью своего кабинета. Чтобы подняться, ей потребовалось несколько минут.

Поезжай домой. Поезжай домой и прими ванну. Смой с себя звук его голоса. Выпей бокал вина, чтобы отогнать страх.

Хотя бы на одну ночь…

23

Сан-Франциско, Калифорния

К ее рту и носу прижимался желтый цвет. Мягкие янтарные облака, не позволявшие сдвинуться с места.

Ее руки были прижаты; она отчаянно пыталась перевернуться на бок, чтобы глотнуть воздуха. Тихий голос шептал ей:

Не сопротивляйся. Расслабься. Погрузись в тепло.

Что-то тянуло ее вниз. Тяжесть и невесомость одновременно.

Шварцман боролась еще упорнее. Никакого тепла не было. Это была уловка.

Борись. Борись сильнее.

Она почти не шевелилась, а в голове уже как будто бухал кузнечный молот. Это нечто было слишком сильно. Спенсер победит. Если она не сможет одолеть это нечто, он победит. Несмотря на все это время, на все расстояние, он ее победит…

Анна тихо вскрикнула и проснулась. И поняла, что не может пошевелиться. Она как будто была привязана, но ремней не чувствовала.

Она сосредоточилась на движении в темноте.

Желтый поблёк. Появились серые тона.

Ее пальцы вцепились в простыню. Она втянула в себя воздух и снова закричала.

Раздался какой-то тихий звук.

Больше серого, меньше желтого.

И затем последний крик.

Звук.

Шум.

Негромкий, но его хватило, чтобы отогнать желтизну, чтобы на смену ей пришел серый цвет, глубокий и безопасный.

Она была свободна.

Анна перевернулась на бок, протянула руки к краю кровати.

Пульсация в голове ослепляла.

Шварцман прижала пальцы к глазным яблокам, пытаясь вспомнить прошлый вечер.

Она приготовила дома ужин. Выпила в ванне бокал вина, но только один. Что-то было не так. Ее мутило. Или это рак груди вызывает головные боли?

Анна протянула руку, чтобы подняться, — и почувствовала рядом с собой что-то теплое и твердое. На этот раз крик был громким и ясным. Он разбудил ее. Она отползла в сторону. Ноги запутались в простынях, и Анна упала с кровати, успев выставить руки.

Ладони нащупали твердый пол — и разъехались в стороны на чем-то скользком. Анна ударилась подбородком об пол, прикусила язык и почувствовала вкус крови. Ощутила ее запах.

Теплая и живая. Это было так непривычно…

Из окна сквозь края жалюзи пробивался бледный лунный свет. Шварцман обнаружила себя на полу по другую сторону своей кровати. В ее собственной комнате. Но ведь она никогда не ложилась на этом месте. Она всегда спала на другой стороне.

Анна подняла руки и увидела на ладонях густой малиновый мазок. Снова кровь. Она коснулась языком тыльной стороны ладони.

Здесь слишком много крови.

Анна поднялась, вытерла руки о пижамные штаны и шагнула к кровати. Прикроватной лампы почему-то не было, поэтому она подняла жалюзи. Комнату залил тусклый лунный свет. На кровати виднелся холмик в форме человеческого тела.

Наверное, обман зрения. Анна медленно двинулась к нему. Увидела голову, темные волосы… Нет, никакой не обман.

Она тянула руку до тех пор, пока кончики пальцев не коснулись стены. Ладонью нащупала выключатель. Комнату залил белый свет. Анна заморгала. В ее постели ничком лежал какой-то мужчина.

— Как ты сюда попал?

Молчание.

Там, где она нащупывала выключатель, остались полосы крови. Анна проверила собственное тело, потрогала грудь и живот.

Это была не ее кровь. Ее собственную кровь адреналин с ускорением гнал к ногам и сердцу. У основания шеи, как бешеный, бился пульс. Голова кружилась, но она заставила себя подойти к кровати. Набрав полную грудь воздуха и поборов страх и желание броситься наутек, обеими руками перевернула тело на спину.

И увидела перед собой Кена Мэйси.

По центру его рубашки, почти перпендикулярно коже, торчала костяная рукоятка ножа. Это был небольшой нож для чистки овощей. Один из ее набора.

Шварцман потянула за рубашку, но нож удержал ее на месте. Дрожащими руками она расстегнула одну из пуговиц и заглянула внутрь, Лезвие сидело глубоко в груди. Сама грудь была исполосована ранами. Море крови.

— О господи…

Шварцман взглядом поискала на прикроватной тумбочке мобильник. Пусто. Белый шнур, к которому она подключала телефон каждую ночь, был на месте, но сам телефон исчез.

Грудь Мэйси слегка приподнялась.

— Кен! — выкрикнула она и, вытащив из прикроватной тумбочки ножницы для ногтей, разрезала на нем рубашку. На месте раны пузырилась красная пена. Он еще дышал.

Аннабель бросилась через всю квартиру и нашла кухонный телефон — допотопное устройство, прикрепленное к стене тонким полупрозрачным шнуром. При звуке гудка она едва не вскрикнула и дрожащим пальцем набрала 911.

— Это «девять-один-один», что у вас случилось?

— Это доктор Анна Шварцман. Срочно нужна «Скорая помощь». — Она назвала свой адрес. — У меня здесь мужчина с ножевым ранением в грудь, в моей… — Она умолкла.

Мужчина с ножевым ранением в грудь в ее постели.

Она не могла произнести эти слова.

— Хорошо, доктор. Просто оставайтесь со мной на связи.

— Я попытаюсь оказать жертве первую помощь, какая только в моих силах. Вызовите «Скорую»!

Она повесила трубку и посмотрела на столешницу. Два стакана. Пустая бутылка «Эвана Уильямса». Последняя бутылка, оставшаяся от ее отца, которую она берегла. Но вчера вечером она пила вино. Анна вспомнила ванну, вспомнила, как легла спать…

Выходит, она что-то забыла. Но что?

Анна набрала главный номер полицейского отделения.

— Это доктор Шварцман. Срочно свяжитесь с Хэлом Харрисом, и пусть он меня встретит.

— Боюсь, у инспектора Харриса выходной день.

— Я судмедэксперт. Я требую, чтобы вы срочно позвонили инспектору Харрису. Пусть он приедет по этому адресу. Вам все понятно?

— Конечно, доктор Шварцман. Какой адрес?

Анна назвала свой домашний адрес.

— Если вы не сможете связаться с инспектором Харрисом, позвоните инспектору Хейли Уайатт. Вы меня поняли?

— Да, мэм. Я сделаю это прямо сейчас.

— Это вопрос жизни и смерти, — почти крикнула Анна, слыша панику в собственном голосе.

— Я понимаю, доктор Шварцман.

Анна уронила трубку, но не стала поднимать ее. Включила воду и, громко хлопая дверцами шкафчиков, нашла большую металлическую миску, рулон бумажных полотенец и кухонные ножницы. Чтобы освободить место для миски с горячей водой на прикроватном столике, сбросила стопку книг на пол. От их грохота тело Кена дернулось. Он был в сознании.

— Кен, это Анна Шварцман. Все будет в порядке. Помощь уже в пути, Кен. Ты меня слышишь?

Она потрогала его запястье и пощупала пульс. Нитевидный, но ощутимый. Продолжай говорить.

— Это я. Ты ранен, но с тобой все будет в порядке. Ты можешь открыть глаза?

Она посмотрела на пропитанные кровью простыни и попыталась определить, сколько на них крови. Потрогала их пальцами. Влажные.

Глаза Кена оставались закрыты.

Она внимательно осмотрела нож. Рукоятка торчала чуть вправо. Нападавший явно был правшой. Но Кен не умер. А она — врач.

— Я попытаюсь починить тебя, Кен, — сказала ему Анна и побежала к входной двери, чтобы взять свой рабочий чемоданчик

— Мне нужно увидеть твои глаза, Кен. Можешь попробовать открыть их для меня?

Она следила за его веками. Ага, едва заметное движение… Анна на ощупь открыла свой чемоданчик, откинула крышку и заглянула внутрь. Ни тонометра, ни стетоскопа, чтобы прослушать легкие.

Она была врачом для мертвых. Живые вне ее компетенции.

В голове вновь раздались удары кузнечного молота.

Наркотики. Их накачали наркотиками.

Анна вложила свою руку в ладонь Кена.

— Если ты меня слышишь, сожми мою руку. — Его пальцы неподвижно лежали в ее руке. — Давай, Кен. С тебя обед в ресторане. Ты должен бороться, слышишь?

Давай, Шварцман. Шаг первый: останови кровотечение.

Она бросилась через комнату и вытащила из ящика стопку футболок.

— Мы тебя подлатаем, Кен. Будешь как новенький.

Продолжая говорить, Анна свернула футболки и сложила их пополам. Получились плотные тампоны. Не бог весть что, но вполне подойдет, чтобы попробовать остановить кровотечение. Они подействуют только в том случае, если получится надавить на них одновременно.

— Давай, Кен. Держись, хорошо?

Кен оставался неподвижен.

Думай!

Анна бросилась к шкафу и схватила пригоршню черных колготок. Оседлав туловище Кена, просунула колготки под его тело и завязала поверх свернутых рубашек. Закончив, прислушалась к его дыханию.

— Я слышу, Кен. Я слышу твое дыхание. Хорошо. Очень хорошо. — Она взяла его за руку. — Ты можешь пошевелить пальцами, Кен? Покажи мне свои пальцы.

Свободной рукой Шварцман потянулась за набором для анализа крови. Его палец пошевелился. Или это ее собственные?

— Еще раз, Кен. Сделай это еще раз. — Она положила пустые пробирки себе на колени и потянулась за чистыми иглами.

Когда она снова села, то почувствовала движение.

Это пошевелился Кен. Он ее слышал.

— Ты знаешь свою группу крови, Кен?

Крошечное шевеление указательным пальцем.

— Сейчас я возьму образец твоей крови, чтобы выяснить группу. Тогда я могу сообщить ее парамедикам.

Когда ей требовалась кровь трупов, Анна брала ее из яремной или бедренной артерии. Она не брала кровь у живого человека со времен обучения на медицинском факультете.

— Потерпи, Кен.

Она схватила еще одну пару колготок, перетянула ими руку Кена и сжала его ладонь в кулак. Вена плоская. Маникюрными ножницами Анна отрезала от колготок одну «ногу», обмотала ею собственную левую руку и зубами затянула на бицепсе.

— У себя я тоже возьму кровь.

Кровь была группы АБ, резус-положительная, универсальный реципиент, но не лучший вариант для донора.

— Мы оба это сделаем. Пока твоя вена готовится, я возьму немного своей крови. И знаешь что, Кен? Мне кажется, мы были под наркотиками. Похоже, кто-то накачал нас.

Она сжала кулак, вынула из упаковки шприц и вдавила в его основание пробирку. Затем зубами сняла с иглы оранжевую защитную крышку и воткнула иглу в толстую синюю вену в складке локтя. У нее были хорошие вены, «легкие». Добрые медсестры всегда хвалили их, потому что из них легко было брать кровь.

Пробирка наполнилась кровью, и Анна снова переключила внимание на Кена. У нее не было тампонов со спиртом для очистки поверхности. Вена была вялой и плоской. Что если она убьет его тем, что возьмет у него кровь? Она по образованию врач и должна знать ответ на такой простой вопрос.

Пробирка с кровью из ее руки была полной. Анна убрала пробирку и заменила ее пустой. Сколько крови им нужно для анализа? Две пробирки? Три? Она даст им четыре.

Шварцман пощупала его руку.

— Ладно, поехали, — сказала она ему, взглянув на рубашку, из которой торчал нож. Ввела иглу в вену и, вдохнув, подставила к основанию шприца пробирку. Туда закапала кровь. — У тебя все отлично, Кен. Ты слышишь меня?

Она коснулась его пальцев. Реакции не последовало. Его хватка ослабла. Пульс был нитевидным, медленным. Слишком медленным. Черт побери… Где, черт возьми, был…

В этот момент раздался стук в дверь. Придерживая руку, Анна бросилась в коридор и посмотрела в глазок.

Парамедики. Она возилась с замком. Мужчины, переодетые в парамедиков.

Спенсер.

Как далеко он зайдет? Поддельные парамедики?

Она отодвинула засов и распахнула дверь.

— Доктор Шварцман?

— Он в спальне.

Анна бросилась через всю квартиру; колеса каталки стучали о твердый пол за ее спиной. Она отступила в сторону, но рука за что-то зацепилась. Оттуда торчал шприц, но пробирки не было.

— Какие препараты он принимал?

Парамедиком была женщина — худая серьезная азиатка. Вторая спешила к Мэйси.

— Нам нужно знать, какие препараты есть в его организме, — сказала женщина.

— Не знаю, — ответила ей Шварцман. — Я взяла нашу кровь, чтобы узнать это. У меня есть две свои пробирки.

В этот момент она заметила на полу вторую пробирку, которая медленно катилась к двери. Анна подняла ее и показала фельдшеру.

— Мэм, — сказала фельдшер. — Какие препараты вы принимали?

— Никаких. Я даже не знаю, как он сюда попал. Я проснулась, а он был здесь! С ножом в груди!

— Пульс сто десять, — доложила второй парамедик. — Артериальное давление девяносто шесть на семьдесят.

Женщина прошла мимо, направляя каталку к краю кровати, а вторая тем временем ставила Мэйси капельницу.

— Как давно он был ранен?

Аннабель покачала головой.

— Сколько времени тому назад?

— Не знаю, — ответила Шварцман. А возможно, крикнула.

Парамедики вдвоем подняли Мэйси на каталку и поправили под ним простыню. Неужели они считают, что это она пырнула его?

— Если вы хотите спасти жизнь вашего друга, вы должны рассказать нам, что здесь произошло, — сказала женщина, пока они пристегивали Мэйси ремнем, стараясь не задеть торчащий из его груди нож.

— Вы разговариваете с судмедэкспертом Сан-Франциско, — раздался голос из холла.

Анна вздрогнула.

В дверях стоял Хэл Харрис. Он выглядел полусонным, рубашка надета наизнанку. В руке детектив держал свой значок, демонстрируя его парамедикам.

— Она здесь тоже жертва, так что считайте, что она ничего не знает.

— Ну, если вы так говорите… — с сомнением в голосе сказала женщина.

— Да, я так говорю, — сказал ей Харрис, отходя в сторону, когда они выкатывали Мэйси за дверь.

Шварцман увязалась за ним следом. Хэл взял ее за руку и остановил.

— Стой.

— Я должна поехать с ним.

— У тебя есть где-нибудь халат, док?

Она впервые взглянула на себя: пижама залита кровью, сквозь тонкую ткань просвечивает грудь. Анна обняла себя за плечи.

— В шкафу. Около двери.

Хэл снял с крючка темно-синий махровый халат и протянул ей, придержав дверь шкафа открытой, чтобы Анна могла надеть его, не глядя в комнату. Завязывая пояс, она поняла, что все еще держит пробирку с кровью, и вручила ее Хэлу.

— Это моя кровь. Нужно проверить ее на наркотики.

Тот взял пробирку.

— Что ты помнишь?

Она покачала головой и обвела взглядом комнату.

Кровь. Море крови.

— Подожди, — крикнула Анна. — Я взяла у него кровь. У меня была пробирка с ней.

Шварцман ладонью ощупывала влажную верхнюю простыню, до тех пор пока не обнаружила пузырек, в котором было менее чем на дюйм крови.

— Это его кровь. — Она присела рядом со своим чемоданчиком и нашла этикетки. — Я напишу на них наши имена.

Она покопалась в комплекте в поисках маркера. Обычно у нее их было множество. Зрение затуманилось.

— Держись, Шварцман.

Анна попыталась встать. К голове прилила кровь.

Она протянула пробирку с кровью Кена и почувствовала, как та скатилась с ее пальцев. Хэл вскинул руку, и его пальцы сомкнулись на пробирке.

Стены накренились; пол поднялся. Рука Хэла обвила ее талию. Ее голова упала ему на грудь. Перед глазами все посерело, а затем и вовсе стало черным-черно.

24

Сан-Франциско, Калифорния

В больничной палате пахло дезинфектантами, пластиком и затхлыми нотками мочи и пота — запахи, от которых невозможно избавиться.

Хэл стоял спиной к широкой металлической балке, проходившей по внутренней стороне окна. Укрыться дальше от звуков и запахов остальной части больницы было невозможно. Шварцман доставили прямо в отделение интенсивной терапии.

Не считая тонкой занавески, разделявшей пространство размером десять на десять от главного стола, где постоянно трезвонили телефоны, здесь не было ни отдельной комнаты, ни уединения, а врачи и медсестры постоянно обсуждали своих пациентов — не слишком громко, чтобы их слова можно было понять, но и не слишком тихо, чтобы не обращать на них внимания.

В иной ситуации Хэл поручил бы слежку дежурному офицеру. Как ни крути, но она была их главной подозреваемой в нападении на Мэйси. Бритва Оккама — «самое простое объяснение обычно правильное».

Но здесь не было ничего простого. Ему, как и ей, хотелось верить, что за всем этим стоит ее бывший муж, что неким образом они смогут протянуть от него ниточку к смерти Сары Фельд, а теперь и к нападению на Мэйси. Или к убийству, хотя Хэл всей душой надеялся, что этого не произойдет.

Последний раз он видел Мэйси в комнате для допросов. Сбитый с толку, подавленный, тот, похоже, был искренне уязвлен вопросами, которые ему задавали.

Что поделать, такая у них работа. Вот только легче от этого не становилось.

Теперь же Хэл стоял в палате другого человека, который был первым кандидатом на роль виновного в преступлении.

Коллега. Хуже того, друг.

Окно позади него было большим, подоконник находился на уровне его колен. У стены стоял единственный стул с голубой пластиковой подушкой, но он на него еще ни разу не сел. Прошло несколько часов, а адреналин все еще бурлил в нем.

Шварцман просыпалась дважды. В первый раз она вскрикнула, как ребенок, и за ту секунду, что потребовалась ему, чтобы пересечь палату, попыталась сесть и схватилась за капельницу. На ее лице был написан неподдельный ужас. Увидев, что это он, она немного успокоилась, но тут в палату вбежали медсестры. Хэл держал ее руку, капельница была вновь зафиксирована, в жидкость добавлено успокоительное.

— Чтобы помочь ей уснуть, — пояснила медсестра, как будто он сам этого не понимал.

Проснувшись во второй раз, она прошептала имя.

— Мэйси…

Хэл снова взял ее за руку.

— Он выживет.

На самом деле он понятия не имел, так ли это. Мэйси сделали операцию, но пройдет не один час, прежде чем они узнают тяжесть нанесенных ему ранений. За время службы в полиции Хэл повидал немало случаев, когда жертва умирала от кровотечения.

Судя по тому, что он видел в квартире, крови для этого было достаточно.

Мэйси он ничем не мог помочь, но мог быть здесь ради Шварцман. Когда она проснется, к ней будет масса вопросов. Нелегких вопросов, и он хотел задать их ей лично. Куда она пошла прошлым вечером? Когда Мэйси пришел к ней домой? И что, черт возьми, произошло после этого?

Когда Хэл прибыл в квартиру, Шварцман держала пробирку с собственной кровью. Неким образом посреди всего этого хаоса она сумела взять образцы крови. И попросила Хэла проверить кровь на наркотики.

Хэл строго-настрого приказал дежурному офицеру дождаться прибытия Роджера и его команды, чтобы те незамедлительно доставили пробы в лабораторию. Сейчас они там. К завтрашнему утру у них будут результаты. Быстрее не получится, и без того у всех дел невпроворот.

Он попытался представить, как Анна наносит Мэйси с десяток ножевых ран, а затем ждет, прежде чем позвонить по номеру 911. И после этого, ожидая приезда «Скорой помощи», берет у него кровь. Зачем ей так делать, если это она ударила его ножом? Но, возможно, все не так просто. А вдруг это была она сама? Есть немало наркотиков, вызывающих галлюцинации. Соответствующий сценарий представить несложно. Одинокая женщина после жизни с жестоким мужем открывает дверь мужчине и принимает его за этого самого мужа. Будучи под действием наркотика, она, не отдавая себе отчет в своих действиях, набрасывается на него. Когда же просыпается, действие препарата закончилось, и она понимает, что натворила…

Хэл посмотрел на спящую Шварцман. Кровь в волосах и на лбу.

Кровь Мэйси.

Было ли это конечной целью Макдональда — создать сценарий, в котором Шварцман пырнула бы Мэйси ножом и была арестована за покушение на его жизнь? Или, того хуже, за убийство? Неужели Макдональд понял, что не вернет ее, и решил, что это лучший вариант? Или убийство Мэйси входило в его планы с самого начала?

Хэл проклинал себя за то, что не мог послать машину, чтобы забрать Макдональда, запихнуть его в камеру и дать посидеть там некоторое время. Посмотреть этому ублюдку в лицо, когда ему будут задавать вопросы…

Но в его компетенцию входило лишь позвонить по междугородней линии в отдел, где он не имел никакого влияния, и попросить местных полицейских пригласить на допрос человека, который, по их данным, является уважаемым гражданином.

Черт возьми…

Загудел телефон — пришло новое сообщение от Роджера.

Камеры видеонаблюдения отключились в 23:17. В 23:39 сработала сигнализация в подвале. Консьерж в соответствии с правилами запер внешнюю дверь и пошел проверить, в чем дело.

Хэл нахмурился.

Ложная тревога?

Да.

Он подумал про дом, в котором жила Шварцман. Новый, современный, дорогой. Системы безопасности в таких домах должны быть на высшем уровне.

Есть идеи, почему система безопасности вышла из строя?

На экране возникла линия точек. Роджер печатал ответ.

Компания сейчас занимается этим. Ночной сторож утверждает, что все работало. Он видел изображения на экранах, но после 23:17 запись с камер прекратилась.

А до этого Мэйси тоже не было? — напечатал Хэл.

Нет.

Роджер порой жаловался на инспекторов, которые запрашивали новую информацию, пока он осматривал место преступления. Это было просто непрактично — постоянно снимать перчатки, чтобы набрать текст, а потом натягивать новую пару и возвращаться к работе. Поэтому Роджер носил гарнитуру «блютус», которую мог активировать голосом, и записывал свои сообщения, не прибегая к помощи рук.

Общение с коллегами в управлении означало, что Роджер то и дело был вынужден отвлекаться, но этот случай не был из разряда обычных.

Судя по бешеной скорости сообщений, которые получал Хэл, тот работал, как если б это было похищение. В таких случаях протокол требовал в первую очередь скорости. Место преступления сохранили в нетронутом виде, чтобы осмотреть еще раз, но первый досмотр пришлось провести как можно быстрее. Чем быстрее они идентифицируют и отследят улики, тем раньше найдут преступника.

А что насчет Шварцман?

Вернулась домой незадолго до семи вечера. После этого ничего.

Так что, возможно, Мэйси пришел сам. Возможно, у них отношения. Хэлу не впервой прохлопать ушами признаки отношений между коллегами.

Получил кадры с уличной камеры. Есть одно фото. Возможно, она. На углу.

Отправь, пжлст.

Уже…

К текстовому сообщению было прикреплено фото. Хэл увеличил снимок, но тот оказался не особенно полезен.

Темные, волнистые волосы под черной бейсболкой. Черный плащ с поясом на талии. Черные ботинки на небольшом каблуке, черные слаксы. Вместительная сумка, нечто среднее между большой дамской сумочкой и дорожной.

Это могла быть Шварцман, но с той же легкостью мог оказаться кто угодно.

Думаешь, это она? — написал Роджер.

Хэл вгляделся в картинку. Он видел Анну в брюках и ботинках, но ни разу в бейсболке. Это явно что-то новенькое, если только она не пыталась замаскироваться.

Не уверен. Сколько там на часах?

23:33.

Почти ровно через пятнадцать минут после того, как камеры прекратили запись. Всего за шесть минут до ложной тревоги в подвале. Непохоже на совпадение.

Мэйси нет?

Пока не видать.

Спсб, Р. Продолжай. Ты отправил команду к нему домой?

После небольшой паузы на экране появилось одно слово.

Да.

Затем, через несколько секунд, Роджер написал:

Мы изучаем записи с камер видеонаблюдения в том районе. Это займет время.

Работа кипела. Роджер постарается сообщить ему результаты как можно скорее, но и он не волшебник. Кто-то должен вытащить кадры с камер видеонаблюдения, запустить поисковые программы и надеяться, что им фантастически повезет. А пока ему ничего не оставалось, кроме как ждать, пока Шварцман проснется, и надеяться, что она сможет ответить на его вопросы.

Хэл следил за ритмичным биением ее пульса на мониторе. Небо за окном было залито оранжевым светом. Утро? Он взглянул на часы. Черт. Почти семь.

Усталость вреза`лась в плечи и шею, словно жесткие ремни. Хэл вытянул руки и уперся ладонями в потолок. Он мог бы пойти погулять, но не хотел оставлять ее одну, поэтому попросту поудобнее устроился на стуле. Верхний край металлической спинки впился в спину чуть ниже плеч. Хэл слегка съехал вниз, вытянул ноги, и, скрестив руки на груди, принялся ждать, когда вибрация телефона принесет новые известия.

25

Сан-Франциско, Калифорния

Шварцман не могла оторвать взгляд от Хэла, спавшего в жестком больничном кресле в ее палате: подбородок упирается в грудь, руки сложены на груди, длинные ноги вытянуты. Поза явно неудобная. Тронутая тем, что он остался с ней, Анна не решилась его будить.

Уходя, она подводила Хэла, но что ей еще оставалось? Очевидно, что в нападении на Мэйси она станет главной подозреваемой.

Анна сдвинула фиксатор капельницы, чтобы остановить подачу лекарства, и, стиснув зубы, выдернула иглу. Затем прижала большим пальцем вену, чтобы остановить кровотечение, и ногами сдвинула простыню и тонкое одеяло. В ушах стучал пульс.

«Это временно, — сказала она себе. — Пока Мэйси не проснется. Если он проснется…»

Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы он проснулся.

Если Кен не выживет, ее обвинят в убийстве. Его нашли в ее постели, залитой его кровью. Результаты тестов на наркотики могут вызвать вопросы, но без другого подозреваемого она остается кандидатом номер один.

Значит, надо бежать.

Она из тех женщин, которые убегают. Вечно оглядываясь через плечо, вечно боясь.

Такой ее сделал Спенсер. Кем бы она была без него?

Нет.

Вопрос в другом: кем она будет?

Она была готова отказаться от бегства.

Ноги коснулись холодного линолеума. Шварцман прокралась через всю комнату к шкафчику, где должны были храниться ее личные вещи. Если они у нее были…

Пожалуйста, пусть будет хоть что-нибудь.

Анна сделала глубокий вдох и медленно открыла дверцу. Петли тихонько скрипнули, но Хэл даже не шелохнулся.

Она заглянула внутрь. Сумочка, пальто и пара теннисных туфель.

Анна наклонилась, чтобы надеть туфли, накинула на больничную рубашку пальто, перекинула через плечо сумочку и подняла воротник. Затем вынула из сумочки телефон, поднесла его к уху и, прикрыв лицо волосами, вышла из больничной палаты, опустив голову как можно ниже.

— Да, да, — сказала она в телефон, как только оказалась довольно далеко от Хэла, чтобы не разбудить его. — Я уже иду.

Она умолкла, пока не дошла до двери, и толкнула ее бедром.

— Срочно. Да, я понимаю.

Вместо того чтобы спуститься в лифте, Анна нырнула на лестницу и вышла через служебный вход в задней части больницы. Там собралась покурить группа врачей, медсестер и других сотрудников. Опустив голову, Шварцман двинулась дальше. Даже если она и выглядела странно, ей никто ничего не сказал.

На углу здания, убедившись, что ее никто не видит, Анна побежала трусцой. Заметив у тротуара такси, ускорилась. У нее кружилась голова, она с трудом поддерживала равновесие. Каждый шаг отдавался в голове раскатами грома.

Интересно, готов ли токсикологический отчет? Было бы полезно знать, какой препарат использовался. Можно было бы просчитать, когда закончится его действие.

Она уже открыла дверь такси, когда завибрировал ее сотовый телефон. Звонил Хэл. Анна, не отвечая, бросила телефон в карман и проскользнула в заднюю часть салона.

Извини.

— «Кранч» на Полк-стрит, пожалуйста.

В зеркале заднего вида она увидела глаза водителя.

— «Кранч»? — повторил он.

— Это на Полк-стрит, между Юнион и Грин.

— Ресторан?

— Тренажерный зал.

— С вами все в порядке? — спросил водитель, потрогав свой лоб. — У вас тут кровь.

— Да, все в порядке, — быстро ответила Анна. — Но я немного опаздываю.

После этих слов водитель включил счетчик и отъехал от тротуара. Как раз вовремя: двери больницы распахнулись, и на улицу выбежал Хэл. Он замер на месте и, потирая голову, оглядел улицу. Шварцман пригнулась. Он ее не видел. И на том спасибо.

Она помассировала болезненную шишку на тыльной стороне ладони, там, где раньше была капельница. Пусть она и врач, но опыта с капельницами у нее не было, и в спешке было не до аккуратности.

Шварцман подумала о Мэйси. Нужно узнать. Что если он…

Она нашла номер больницы, попросив администратора соединить с отделением интенсивной терапии.

— Имя пациента?

— Кен Мэйси. — Анна прошептала его имя, как молитву. Последовало короткое молчание, и пока она ждала, не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Отделение интенсивной терапии, — произнес мужской голос.

У Мэйси пятеро сестер.

— Я пытаюсь получить последнюю информацию о состоянии моего брата.

— Его имя?

— Кен Мэйси.

— Подождите, пожалуйста.

Вновь ожидание. Ее грудная клетка вновь как будто сделалась каменной.

— Это Сэмми.

— Я звоню, чтобы проверить, как там мой брат, Кен. Кен Мэйси.

— О привет. Это Сьюзен?

— Нет. — Она надеялась, что не все сестры Кена уже позвонили. — Это Анна.

— Конечно, Анна… С ним все в порядке. Его состояние стабильно уже несколько часов, что обнадеживает. Мы ничего не можем сделать, кроме как наблюдать за ним. Кажется, это Сьюзен сказала, что едет сюда?

— О да, — сказала Шварцман. — Думаю, что она.

— Вы тоже придете?

— Нет. Боюсь, у меня не получится, но я перезвоню чуть позже.

— Конечно. Я здесь до трех тридцати. Я скажу ему, что вы звонили, Анна.

— Спасибо.

Наверное, зря она не спросила, можно ли поговорить с ним. Но, конечно же, нельзя. Его только что прооперировали. Интересно, когда она сможет поговорить с ним? Вернее, сможет ли вообще…

Когда такси свернуло на Ван-Несс, Шварцман нашла в сумочке зеркальце и проверила свое отражение. Ей было нечем смыть со лба кровь Кена, поэтому она прикрыла лицо волосами. Из-под пальто торчала больничная рубашка.

Нельзя было появляться в спортзале в больничной рубашке. Анна потрогала низ пальто, доходившего ей почти до колен. Его длины было достаточно, чтобы предположить, что под ним есть что-то еще, помимо нижнего белья. Даже если будут видны ее голые ноги, это лучше, чем больничная рубашка. Анна потянулась за голову, нащупала тесемки рубашки, развязала их, и, не снимая пальто, стянула рубашку с одной руки.

Она бывала в спортзале не слишком часто, но в данный момент была невероятно благодарна себе за то, что ежемесячно платила 125 долларов за абонемент. Освободив от рубашки правую руку, принялась за левую и вытащила рубашку из-под низа пальто. Затем скомкала ее, и, когда водитель свернул направо на Грин, засунула при помощи ноги как можно дальше под сиденье.

Почти готово.

Она открыла бумажник. На ее счастье, там лежала двадцатидолларовая купюра. Вскоре такси остановилось у спортзала. Шварцман посмотрела на фасад здания.

— Это то самое место?

Она окинула взглядом окно. Увидела людей на беговых дорожках.

Отлично. Тренажерный зал открыт.

— Да, это оно, — ответила Шварцман, передавая двадцатку через щель в пуленепробиваемом стекле.

Она осторожно выскользнула из машины и напоследок бросила взгляд на пол. Больничная рубашка была не видна из-под кресла. Анна пересекла тротуар и, распахнув дверь спортзала, увидела небольшой отдел спортивной одежды. Душу затопило невероятное облегчение.

— Доброе утро.

Она нашла свой абонемент, приложила его к сканеру и, подойдя к стойке со спортивной одеждой, поискала вещи, максимально закрывающие тело, остановив свой выбор на паре легинсов-капри. Особенно радовало то, что легинсы ее размера оказались черного цвета.

С топами повезло меньше. Единственный подходящий, со встроенным бюстгальтером, был в широкую желто-розовую полоску. Желтый. Цвет рака и Спенсера. У нее назначена встреча с доктором Фрейзером, но она ее пропустит.

Но что если желтый — самый подходящий цвет для ее возвращения в Южную Каролину?

Анна сняла с вешалки топ и выбрала наименее броскую толстовку на молнии, хотя все они были, что называется, «вырви глаз». Эта была под шкуру гепарда. По крайней мере, пальто прикроет ее новый наряд.

Она добавила к одежде две большие бутылки с водой, чтобы вывести из организма токсины, и расплатилась кредитной картой. Прошла в раздевалку, нашла тихую скамейку в углу и поискала в телефоне рейсы в Чарльстон.

26

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман казалось, что дорога до Чарльстона заняла у нее несколько дней. За длительной задержкой в Миннеаполисе из-за погодных условий последовала механическая неисправность. К тому времени, когда самолет был готов к вылету, пилоты слишком долго просидели в кабине, и рейс отменили.

Последнее, с чем Анна была готова бороться, — это безделье. Ей хотелось размяться, пройтись по терминалу, но тело и голова болели, а наркотики еще не до конца вышли из организма. Даже когда Анна просто поднимала руку и выгибала спину, казалось, будто она пыталась двигаться в засохшей корке бетона.

За отказом поверить в то, что Авы больше нет, последовали волны холодного, пустого горя. Анна переживала из-за рака, из-за того, что, не объяснив причин, бросила Хэла, из-за Кена, из-за того, что пропустит консультацию с доктором Фрейзером.

Затем на поверхность снова всплыл страх. Страх воочию увидеть Спенсера, столкнуться с ним лицом к лицу.

Мысли топтались по кругу до тех пор, пока не превратились в траншеи, из которых она была бессильна выбраться.

Шварцман успела на последний рейс из Миннеаполиса в Атланту, но оттуда вылететь в Чарльстон было возможно только утром.

Она на шаттле доехала до гостиницы «Хэмптон Инн» в аэропорту, но так толком и не уснула. Усталость, казалось, въелась глубоко-глубоко в кости.

На протяжении всей поездки Анна не включала мобильник, позвонив с телефона-автомата матери, а затем — в отель в Атланте, чтобы сообщить новое время прибытия. Она прослушает сообщения, когда будет на месте, а пока ей просто нужно попасть туда.

Смежив веки во время короткого первого утреннего рейса в Чарльстон, Анна окунулась в поток воспоминаний. В последний раз она видела Аву по окончании медицинского факультета, на выпускном вечере. Тогда к ней прилетели и Ава, и мать. Ей же досталась незавидная роль преодолевать любые невысказанные стены между ними и никакой возможности толком поговорить ни с одной, ни с другой.

А с тех пор?

Редкие звонки. Разговоры теплые, но короткие. Поздравительные открытки ко дню рождения. Был один год, когда она забыла это сделать. Или даже два года…

Симпатическая нервная система перевела тело в режим полета. Ее била дрожь, ей не хватало воздуха. Щупальца горя тянулись откуда-то из желудка, прокладывая себе болезненный путь в грудь и легкие. Мысли были серыми и туманными.

Это даже хуже, чем потерять отца. Потому что без Авы от него ничего не осталось. Ничего не осталось от них двоих.

Ее преследовали видения того, как Спенсер убивает ее тетю. Видела ли Ава его лицо? Она смотрела на Спенсера, пока тот ее душил? Смотрела ли она ему в глаза? Люди всегда говорили Шварцман, что она похожа на тетю. Даже более того, она подозревала, что это одна из причин, почему ее мама недолюбливала Аву. Когда Спенсер убивал Аву, представлял ли он себе, что вместо этого убивает ее?

Самолет завибрировал и выпустил шасси. Они шли на посадку в Чарльстоне. Аннабель сосредоточила взгляд на взлетно-посадочной полосе. Она еще ни разу не летала в Чарльстон самолетом. В детстве отец всегда отвозил ее на машине на те недели, которые она проводила с тетей. Иногда туда приезжала и мама, но с возрастом она делала это все реже и реже.

Ава не водила машину. Живя в центре Чарльстона, она никогда в ней не нуждалась. Ее адвокатская контора находилась всего в нескольких минутах ходьбы, и хотя Ава ненавидела любые спортивные тренировки, она была заядлой любительницей ходить пешком.

Шварцман помнила, как даже в самый сильный ливень ее тетя, бывало, надевала длинный черный плащ, высокие желтые резиновые сапоги и, завязав на голове прозрачный пластиковый капор, выходила на крыльцо и раскрывала гигантский черно-серый зонт.

Ничего глупее этого пластикового капора Шварцман не видела. В детстве она над ним хихикала. Будучи подростком, закатывала глаза, но никогда не отговаривала Аву надевать его: у Авы, как и у нее самой, были волнистые волосы, имевшие свойство еще сильнее курчавиться от влаги даже внутри дома. Дождь же грозил разрушить аккуратный пучок, который был любимой прической Авы.

В том, что касалось дождя, ее тетя, похоже, обладала шестым чувством, и это впечатляло, учитывая, что погода в Чарльстоне была совершенно непредсказуемой. За более чем десяток лет Анне запомнился лишь один случай, когда дождь поймал их без зонтика.

Они отправились на исторический рынок в центре города, примерно в десятке кварталов. В детстве рынок, с его прилавками, заваленными броскими ремесленными изделиями и ювелирными украшениями, был одним из ее любимейших мест при посещении Чарльстона. Анна помнила, как однажды купила там небольшой серебряный браслет с подвеской в виде черепахи. Ей потребовалась целая вечность, чтобы выбрать между черепахой и дельфином.

— Дельфин — умное животное, — вставила свое веское слово продавщица.

— Но морская черепаха рождается в песке и возвращается в море при свете луны, — возразила тетя, облегчая выбор. И, движимая минутной прихотью, приобрела себе серебряную цепочку с подвеской в виде морской черепахи.

На обратном пути домой Ава сказала:

— Теперь каждый раз, как посмотришь на свой браслет, ты будешь знать, что я тоже ношу свою черепаху. Мы как будто будем вместе, даже если порознь.

Шварцман не снимала браслета с черепахой до тех пор, пока серебро не стерлось, а на запястье осталась черная полоска.

В тот первый день, купив браслеты в виде черепахи, они попали под ливень, и уже через нескольких кварталов промокли до нитки. В Чарльстоне было не слишком много такси, и найти машину под дождем было невозможно.

Взяв племянницу за мокрую руку, Ава как ни в чем не бывало вошла в вестибюль шикарного отеля, взяла с подставки, на которой стоял десяток зонтиков для гостей, зонт, развернулась и снова вышла.

Анна была уверена, что по дороге к двери их арестуют, но Ава заверила ее, что она уже брала здесь зонтики и раньше. Всю дорогу домой они жались друг к другу под одним зонтом.

Шварцман вспомнила запах дождя: грязь, листья, морская вода, магнолии, гортензии, все живое, что потянулось вверх, когда пошел дождь, запах Авы — смесь гардении и чего-то землистого, вроде чайных листьев, — и ощущение того, что она шагает с ней рядом, теплая, сухая… любимая.

Они были почти у дома, когда, без видимых причин, Ава остановилась на тротуаре и сложила зонтик. Они медленно пошли дальше по улице, подставив лица небу и дождю, который падал на них крупными каплями. Дождь стекал за воротник и за ухо, и когда Анна подняла руки, он скатился с ее ладоней в рукава.

Они подошли к дому промокшими до нитки. Стоя на крыльце, Ава вытащила из прически шпильки и встряхнула мокрыми волосами, разбрасывая капли на окна и дверь. Она продолжала трясти головой и, пока Анна наблюдала за ней, смеялась — вернее, по-девчоночьи хихикала. Анна присоединилась к ней, мотая головой и смеясь, пока у нее не закружилась голова и не заболел живот.

В тот вечер, после горячей ванны для Анны и душа для Авы, они вдвоем сели у камина: пили горячий шоколад и жарили зефир.

— Мне давно не было так весело, — сказала Ава, укладывая ее в постель. — А может, и вообще никогда.

На следующий день, когда ее аккуратная прическа была восстановлена, она взяла Анну, чтобы вернуть взятый взаймы зонтик, захватив с собой в качестве благодарности служащим на стойке регистрации коробку местных шоколадных конфет.

— Мэм…

Кто-то коснулся ее плеча. Она вздрогнула и обернулась. Сидевший у окна мужчина указывал на проход. Люди выходили из самолета. Шварцман быстро встала, но на миг остановилась в проходе, вспомнив про сумку. Закинула ее на плечо и зашагала по проходу.

И хотя трап был закрытым, выходя из самолета, Анна мгновенно почувствовала запахи Юга. Перекипевший кофе, женские духи, теплый пластик ковриков, затхлость недавно выбитого ковра, пот, лишь частично забитый дезодорантом…

Влажность увеличивает молекулярную летучесть, а значит, молекулы запаха подпрыгивают, проникая в нос человека чаще, чем в более сухом климате. Хорошо это или плохо, но на Юге запахи сильнее.

В терминале Анна снова включила телефон и вышла на улицу. Тот сразу начал гудеть в ее кармане. Раз. Второй. Третий. И потом снова и снова, пока она не потеряла счет. Хэл. Сколько раз он пытался связаться с ней?

Дрожащей рукой Анна вытащила из кармана телефон и пролистала текстовые сообщения от Хэла. В глаза бросилось слово Мэйси, и ее колени ослабли.

Затем взгляд выхватил сообщение от матери.

Не смогу приехать в аэропорт. Встретимся в похоронном бюро А. Г. Вудворда. Адрес был напечатан в отдельном сообщении.

Ее матери всего шестьдесят. Неужели это так утомительно — приехать в аэропорт? Или она так сильно переживала из-за смерти Авы?

Ее матери не хватало стойкости духа Авы, но и она тоже умела удивить. Прекрасно готовила, была предана своим благотворительным обществам, независимо от того, каковы были последние тренды…

В ней было много такого, чего Шварцман не знала и не понимала. Складывалось впечатление, будто десять лет назад — или даже больше — что-то отправило их разными путями, которые пересекались крайне редко, не давая установить по-настоящему теплые отношения, да и вообще какую-либо близость.

Единственное, что было у них общего — по крайней мере, в сознании ее матери, — это чтобы кто-то взял на себя заботу о ней… кто-то вроде Спенсера.

Шварцман дала таксисту адрес похоронного бюро. По пути туда тот попытался завязать вежливую беседу, но она сосредоточилась на своем телефоне. Прочитав сообщения Хэла, ощутила себя одновременно виноватой и исполненной решимости.

Он прислал ей шесть эсэмесок и два голосовых сообщения. Все, как одно, убеждали ее перезвонить ему.

— Ты где? Нам нужно обсудить возможные вопросы о прошлой ночи. Вместе мы что-нибудь придумаем, — говорилось в первом сообщении. — Ты должна мне доверять.

Каждое новое сообщение было более угрожающим, более тревожным. Последнее гласило: Бегство означает, что ты виновна. Даже если нет, все так думают. Ты должна помочь мне здесь.

Виновна… Но она ведь и была виновна, не так ли? Пусть не в том, что размахивала ножом, но она точно приманила Спенсера к Мэйси.

Анна уже собралась выключить телефон, когда на экране возникло еще одно сообщение. С неизвестного номера.

Так приятно видеть тебя в городе.

В горле тотчас возник комок. Она начала было печатать ответ, но остановилась. Это то, чего он от нее хотел. Анна вернулась к сообщениям Хэла.

— Невиновна, — написала она. — Я в ЮК.

Хэл, должно быть, следил за своим телефоном — ответ появился в течение считаных секунд.

В Южной Каролине?! Что ты там забыла?

Она решала проблему. Она смело смотрела в лицо своим демонам. Ее единственному демону. Возвращала себе свою жизнь. Мстила за Аву, Кена Мэйси и Сару Фельд. Хэл скажет, что там ей не место. Что она не может быть судьей и присяжными. Что она рискует собственной жизнью.

Анна решила задействовать единственный довод, способный опровергнуть любые аргументы Хэла.

— Мою тетю убили, — написала она.

И выключила телефон.

27

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман вошла в комнату, полную гробов.

— А вот и ты, — сказала мать, глянув в ее сторону, и повернулась к стоявшему рядом с ней мужчине в темном костюме. — Мистер Вудворд, это моя дочь Аннабель. Племянница Авы.

Мистер Вудворд прошел через всю комнату и предложил сухое, прохладное рукопожатие.

— Соболезную вашей утрате, Аннабель.

Она поблагодарила его и подошла к матери.

— Я так рада тебя видеть, мама…

— О да, дорогая. — Мать коснулась ее руки и подставила для поцелуя щеку.

Аннабель покорно поцеловала ее и окинула взглядом ряды гробов.

— Этот прекрасен, — сказала мать, взмахом руки указывая на лакированный белый гроб.

Он тотчас напомнил Анне о ее ребенке. Белый гробик. Так ей обещала медсестра, унося крошечное тельце. «Сейчас мы должны забрать ее, — сказала она, выхватывая сверток из ее рук. — Но вы можете потом взять ее и похоронить, обещаю вам».

Однако когда Анна проснулась на следующее утро, останки ее дочери уже были уничтожены. По приказу Спенсера. До двадцатой недели беременности зародыш не считался живым существом. Ее дочь дотянула лишь до шестнадцати.

Шварцман хотела, чтобы ее кремировали, но кремация противоречила канонам иудаизма. Тело ее отца предали земле, как и тела его родителей. Конечно, Ава хотела бы лежать в земле.

По еврейской традиции погребение должно состояться в первые двадцать четыре часа после смерти. Убийство сделало это невозможным. Им повезет, если они смогут похоронить Аву в течение недели после ее смерти.

Анна была непоседливым девятилетним ребенком, когда ее отец и Ава сидели у гроба своей матери. У гроба Авы никто сидеть не будет.

Анна не могла оставаться здесь дольше необходимого. Ава поняла бы. Ее отец понял бы.

— Тебе нравится белый цвет? — Белый гроб был таким типично южным, таким красивым, но для Авы это был ужасный выбор. И все же Шварцман считала, что на самом деле настоящей Авы больше нет внутри тела, которое хранилось где-то в этом здании или в морге. Она ушла. Навсегда. И гроб предназначался для семьи, а не для усопшей.

— Аннабель?

— Конечно, — сказала она. — Да.

Внутрь проскользнул мистер Вудворд.

— Ну, так как? Берете этот?

Анна кивнула.

— А внутренняя обивка? Можем сделать шелковый креп, хлопок, бархат, замшу…

— Шелк подойдет.

— Значит, шелковый креп. Хотели бы какой-то конкретный цвет? Возможно, нечто поярче, для контраста с белым? Розовый или что-то в желтых тонах?

Когда прозвучали слова про цвет, глаза ее матери загорелись, но Анна лишь покачала головой.

— Белый, пожалуйста.

— Да, — согласилась мать. — Белый цвет — это красиво.

— Значит, решено, — сказал Вудворд. — Начну оформлять документы.

Как только он вышел из комнаты, Анна повернулась к матери. Та была на несколько дюймов ниже ее ростом — пышная грудь, округлые бедра и ягодицы; но при этом ее нельзя было назвать полной, хотя у нее было как минимум фунтов на пятнадцать больше веса, чем у многих ее анорексичных подруг и других жительниц Гринвилла.

Анна вспомнила, что отец всегда очень хвалил полную фигуру своей жены, чему Шварцман завидовала, поскольку сама она была долговязая и по-мальчишески тощая. Как ее отец и как Ава. Именно благодаря весу мама казалась моложе своих сверстниц. Но сегодня она выглядела похудевшей, щеки и глаза ввалились сильнее, чем когда они виделись в последний раз.

— С тобой все в порядке, мама?

— Не совсем, Белла. Наверное, мне не следовало приезжать.

— Что ты имеешь в виду?

— Дорога утомляет.

Дорога от окраин Гринвилла до Чарльстона пролегала по двадцать шестой автомагистрали и занимала ровно три часа. В детстве Анна совершала поездку по ней по нескольку раз в год.

— Ты имеешь в виду, когда сидишь за рулем?

— Да. Наверное, я зря приехала. Боюсь, мне нужно вернуться домой, Аннабель.

— Конечно, — сказала Шварцман в ответ на панику в голосе матери. — Я потребую, чтобы нам выдали ее останки, и тогда мы могли бы провести заупокойную службу в воскресенье. У нас есть четыре дня, чтобы поговорить с адвокатами и разобраться в делах Авы.

Губы ее матери сжались в тонкую линию, означавшую, что она приняла решение.

— Что такое? — спросила Анна. — Ты думаешь, нам следует провести службу раньше?

— Я утром же уеду домой.

— Завтра?

Ее мать помахала рукой, неопределенно указав на потолок.

— Сейчас уже слишком поздно. Через несколько часов стемнеет. Я не умею водить в темноте.

— Ты не можешь уехать завтра! Ты должна быть здесь. Нам нужна пара дней, чтобы во всем разобраться.

— У меня нет выбора, Аннабель, — сказала мать, и Шварцман заметила, что у нее дрожат руки. — Мне нужно быть дома.

— Я тоже хочу домой. Но речь идет всего о нескольких днях.

Миссис Шварцман направилась к двери, Анна — следом за ней.

— Мама…

Походка матери была неустойчивой, шаткой. Переступая порог, она покачнулась.

— Я отвезу тебя домой. Первым же делом, сразу после службы.

Мать покачала головой.

— Мама, всего несколько дней. Ты нужна мне здесь. Я не могу сделать это одна.

— Ты должна знать… Я нездорова, Аннабель.

Шварцман взяла за руку матери в свои ладони. Она больна?

— Рак, — было ее первой мыслью.

— Что ты имеешь в виду? Что с тобой не так? Рак?

— Рак? — возмутилась мать. — Нет-нет. Нет болезни чище, чем рак.

— Чище?!

Миссис Шварцман гордо вздернула подбородок.

— У меня всевозможные симптомы, но диагноза нет. Полная загадка.

— Ты обращалась к врачам?

— Я только и делаю, что хожу по врачам.

— Почему ты мне не сказала?

Мать махнула рукой, как будто отгоняя саму мысль о том, что она должна делиться проблемами со здоровьем с дочерью.

— Какие симптомы? — Аннабель обвела взглядом улицу и увидела скамейку. — Пойдем сядем.

Она повела мать к скамейке. Пока они шли, та тяжело опиралась на ее руку. Место биопсии под правой подмышкой напоминало о себе при каждом движении. Они подошли к скамейке, и мать медленно села. Ее лицо искажала гримаса боли.

— Опиши мне симптомы.

— Аннабель, это бесполезно. Даже врачи не могут понять, что не так.

— Я врач, мама.

— Для покойников. Но, уверяю тебя, меня не убивали. — Мать высвободила руку из руки Шварцман и коротко похлопала дочь по колену.

Положив руки на колени, Анна откинулась на спинку скамейки.

— Однако ты уверена, что это не рак.

— Я ни в чем не уверена. Но никаких признаков рака нет.

— У тебя когда-нибудь был рак?

— Нет, нет.

Нет болезни чище, чем рак, сказала ее мать.

Итак, у Анны «чистая» болезнь.

Однажды летом ее мать приезжала в Сиэтл на какую-то большую выставку садоводства. Как давно это было? Три года назад? Или четыре?

— Ну, тогда обрадуй меня. Расскажи мне, что происходит. Что говорят врачи?

— Мне говорят, что со мной все в порядке. Что все это у меня голове.

— Что у тебя в голове?

— Все время по-разному. То у меня головокружение. То затуманивается зрение. То меня трясет.

Мать подняла руку, и та, как только оказалась на уровне глаз, задрожала.

— Ты обращалась к глазному врачу?

— Да. Врач скорректировал мой рецепт на очки и сказал, что для человека моего возраста у меня неплохое зрение. Моего возраста.

Шварцман вспомнила, как отец всегда говорил матери, как молодо та выглядит. «Ни на день старше двадцати», — бывало говорил он. Мать обожала его внимание. Все эти годы после его смерти кто еще мог сказать ей, что она великолепно выглядит? А теперь она хоронит Аву…

Были ли симптомы только в голове матери? Эмоциональное состояние человека реально влияет на его физическое здоровье. Анна задумалась о головокружении.

— У тебя болит голова? Или бывает тошнота?

— Иногда, — ответила мать, кивая.

Анна ощутила прилив сочувствия. Ее мать была далеко не старой, но она хоронила последнего члена их семьи своего поколения. Конечно, это заставляло ее обостренно почувствовать себя смертной, как будто она была следующей на очереди.

— Какие еще симптомы?

— У меня болят колени и спина…

Анна молчала, ожидая услышать что-то, что указывало бы на болезнь. То, что описывала мать, — просто старческие недомогания.

— Почему бы нам не вернуться в дом Авы? Мы найдем тебе комнату, поговорим о том, что происходит. Ты можешь решить утром.

— О нет. Поезжай одна. Я останусь в отеле.

Шварцман резко втянула в себя воздух.

— Что?.. Я думала, мы остановимся у Авы. Мы обе.

Мать принялась рыться в сумочке. Прошла минута. Наконец она вытащила связку ключей и вложила их в ладонь дочери.

— Можешь заночевать там, Аннабель. В любом случае, дом теперь твой. А я не могу. Слишком много воспоминаний. Я просто недостаточно здорова, чтобы войти в тот дом.

Шварцман уставилась на мать. Когда она была маленькой, та редко бывала в Чарльстоне. Более того, после того как она закончила начальную школу, мать не появлялась там вообще. Во время каникул в Гринвилл всегда приезжала Ава. Почти тридцать лет назад…

— Что за воспоминания?

— Ты в курсе, что твои бабушка и дедушка хотели, чтобы мы устроили свадьбу в этом доме? Они хотели, чтобы служба прошла здесь, в храме.

— Я думала, что служба состоялась в нашей церкви в Гринвилле, а прием — в загородном клубе.

— Так и было. Я бы никогда не вышла замуж в любой другой церкви, но Ава и твои бабушка с дедушкой хотели сделать по-своему.

— И это тебя расстроило.

— Конечно, это меня расстроило. Это было ужасно.

— И по этой причине ты не хочешь остановиться там?

Мать очередным взмахом руки отмела эту идею.

— Плюс в доме будет ужасно пыльно. Там всегда было пыльно и сыро. Мне никогда не было там комфортно.

— Я не хочу ночевать там без тебя, — призналась Шварцман. — Если хочешь, я могу остановиться с тобой в отеле.

— Не глупи, Аннабель. Ты справишься без меня.

— Мама, там была убита Ава.

— Но полиция впускает нас в дом. Если они не беспокоятся, то чего бояться нам?

Анна в упор смотрела на мать. Больше всего на свете в эти минуты ей хотелось материнской любви. Крепких, обнадеживающих объятий, сигнализирующих: «Я всегда буду рядом с тобой. Несмотря ни на что. Ты всегда можешь прийти ко мне домой».

Увы, ее мама была не таким человеком.

— О, Аннабель… Я вижу, ты во мне разочарована.

— Нет, — быстро сказала она, пытаясь подавить неприятный всплеск эмоций и желание сказать «да». — Нисколько. Просто я хочу…

Быть твоей дочерью. Быть с тобой. Рассказать о моем раке.

— Я просто хочу побыть с тобой.

Анна почуствовала, как на глазах у нее выступают слезы, и поспешила сморгнуть их.

— Боюсь, у меня нет сил. Мне нужно прилечь. — Мать похлопала ее по ноге. — Надеюсь, ты понимаешь, дорогая. Не так ли?

— Конечно.

Как глупо желать, чтобы мать стала той, кем никогда не являлась. Этим человеком для Шварцман была Ава. До Авы — отец.

— Прими то, что мать может предложить, — сказала она себе.

— А если я приеду в отель чуть позже? Мы могли бы поужинать вместе?

— Хорошо, — согласилась мать. — Звучит прекрасно.

— В шесть часов?

— Не возражаю. Но если у тебя другие планы, не беспокойся обо мне, дорогая.

— Других планов у меня нет и вряд ли будут. Встретимся в ресторане отеля в шесть часов.

— Хорошо, договорились. Меня это устраивает.

К обочине подъехало такси, и мать встала со скамейки.

— Ты вызвала такси?

— Мне его вызвал мистер Вулворт.

Вудворд. Мать забыла его фамилию. Она стареет.

— Увидимся через несколько часов, — сказала Шварцман.

— Отлично, дорогая. До скорого.

— Я люблю тебя, мама.

— Да, дорогая. Я знаю, что ты меня любишь, и я люблю тебя.

Не оглядываясь назад, мать положила сморщенную руку на дверную ручку, открыла дверь и медленно села в такси.

28

Чарльстон, Южная Каролина

Харпер узнала племянницу Авы Шварцман, как только она вошла в похоронное бюро Вудворда: та была худой и высокой, как и тетя. Прямые плечи, которых едва касались волнистые темные волосы. Из-под плаща выглядывали спортивные леггинсы для йоги и толстовка с капюшоном. Одежда для дороги. Харпер предположила, что племянница Авы приехала в бюро прямо из аэропорта.

Харпер отступила в сторонку. Аннабель Шварцман и немолодая женщина разговаривали, стоя рядом с белым гробом. Племянница повернулась в профиль, и Харпер увидела, что у нее точно такой же нос, как и у ее тети. А вот пухлые губы и большие светлые глаза были копией женщины с ней рядом. Ее матери. Харпер уже знала, что племянница Авы — единственный ребенок в семье.

К ней подошел Ти-Джей Вудворд.

— Золовка и племянница Авы Шварцман. Они уже сделали выбор, так что не стесняйся. Можешь подойти к ним.

Харпер заколебалась. Да, ей было о чем расспросить родственников Авы, но появление в похоронном бюро — не самый деликатный способ вступить в контакт. Ее собственная мать пришла бы в ужас. Детектив решила, что просто представится и попросит позвонить ей в удобное для них время. И будет надеяться, что это удобное время наступит довольно скоро.

Младшая Шварцман наклонилась к матери. И пока она говорила, миссис Шварцман смотрела только на гроб. Женщины не касались друг друга, но здесь, на Юге, это было частью воспитания. Не говоря уже о том, что горе порой творит с людьми странные вещи.

Tи-Джей стоял с ней рядом, хотя, как владелец похоронного бюро, он наверняка уже не раз наблюдал за проявлениями людской скорби.

В старших классах Ти-Джей был нарушителем спокойствия. Школьная болтовня у шкафчиков была полна сплетен о выходках Ти-Джея и его приятелей: их герой пил, курил травку и время от времени устраивал разгром в похоронном бюро своего отца. Даже сейчас очень мало что в его внешности соответствовало статусу солидного владельца похоронного бюро: высокий и тощий, с копной волнистых светлых волос, которые только начинали седеть. Пытаясь придать себе более серьезный и зрелый вид, Ти-Джей отрастил бородку и усы, что было не самым удачным решением. Он так и не остепенился и имел привычку встречаться с женщинами, которые с каждым годом были все моложе и моложе его. Харпер подозревала, что он до сих пор покуривает травку.

Однако в те моменты, когда он встречался с родственниками умерших, все это отходило на второй план, уступая место профессионализму и степенной невозмутимости.

— Тебя представить? — предложил он. — Хотя не в твоих привычках стесняться.

— Просто дай им немного времени.

— Как скажешь, — ответил Ти-Джей и направился в свой офис.

Харпер дошла до главного зала и села в первом ряду. Заупокойных служб сегодня не было. Можно спокойно посидеть и дождаться момента, чтобы поговорить с родственницей Авы.

Через два дня точно в таком же зале состоится заупокойная служба Фрэнсис Пинкни. Она будет там с родителями и Джедом.

Харпер обычно садилась сзади, а ее мама — у прохода, чтобы при случае уйти, если вдруг не выдержит и разрыдается. При этом она шумно шмыгала носом.

Сама Харпер наденет похоронный наряд — черную юбку и блейзер, а Джед — темно-серый костюм, который он надевал, выступая в суде и произнося речи на похоронах. Другой костюм, темно-синий в тонкую полоску, приберегался для свадеб. Но свадьбы случались все реже, а Джед и Харпер все чаще посещали похороны.

Без тела комната казалась меньше. Спереди висели тяжелые бархатные темно-фиолетовые гардины. Толстые зеленые шнуры с кисточками на концах крепили их к стенам. Ковер был такого же темно-фиолетового и зеленого оттенков.

После того как его отец несколько лет назад умер, Ти-Джей отремонтировал траурный зал. Его выбор демонстрировал изысканность, которой она от него не ожидала.

Гардины были дополнением к тому, что он называл смешанным просмотром — одни гости изъявляли желание смотреть на покойника, другие предпочитали этого не делать.

На месте гроба стояла большая черная тележка с позолотой. «Тачка для жмуриков», — называл ее Ти-Джей, когда поблизости не было видно никого из родственников его «подопечных».

Харпер прислушалась. Голосов больше не было слышно. Она вернулась в выставочный зал, обнаружила, что обе женщины уже ушли, и поспешила к выходу, где у обочины как раз останавливалось такси.

— Доктор Шварцман! — позвала Харпер.

Племянница Авы закрыла дверь автомобиля и отступила на тротуар. Лишь повернувшись к зданию, она заметила Харпер. Та быстро сократила расстояние между ними.

— Доктор Шварцман, — повторила Харпер, подходя к ней. — Я детектив Харпер Лейтон.

Она протянула руку, и Аннабель Шварцман пожала ее.

— Я соболезную вашей утрате, доктор Шварцман.

— Называйте меня Анной, пожалуйста, — сказала та, оглянувшись через плечо, как будто вспомнила что-то, что хотела сказать матери.

— Это была ваша мать?

— Боюсь, она нездорова. — Доктор Шварцман крепко сжимала ремешок сумки.

— Представляю, какой это удар. И насколько я понимаю, вы только что прилетели из Сан-Франциско…

— Знаю. Я должна была предупредить его, что ухожу, — сказала она, переводя взгляд с Харпер на улицу и обратно.

Нотка паники в голосе. Что-то пошло не так. Прежде чем заговорить, Харпер подождала еще немного.

— Предупредить его?

— Я позвоню инспектору Харрису прямо сейчас. У меня просто не было такой возможности.

Инспектору Харрису. Инспектору? Сейчас редко кто называл детективов по-старому.

Анна прищурилась.

— О чем вы хотели поговорить со мной? — И тут же все поняла. — Ну, конечно. О моей тете.

Харпер хотела спросить про инспектора Харриса, но не видела способа это сделать.

— Да. О вашей тете. Я надеялась задать вам несколько вопросов.

— Боюсь, я давно ее не видела.

На лице Анны было написано сожаление. Это выражение лица было Харпер хорошо знакомо. Миссис Шварцман уже рассказала, как редко они видели Аву.

— Понимаю. И все же хочу задать несколько вопросов. Всегда есть шанс, что сказанное вами даст ключ к разгадке, поможет поймать их убийцу.

— Их убийцу? — повторила Шварцман.

— Да. Подруга вашей тети, Фрэнсис Пинкни, тоже была убита.

Анна попыталась на ощупь найти спинку стула, которого, конечно же, рядом не оказалось. Харпер схватила ее за руку, но Шварцман, похоже, уже снова твердо стояла на ногах и высвободила руку из ее хватки.

— Ее подруга? Она тоже была в доме?

Харпер указала на скамейку.

— Может, нам стоит сесть?

— Все в порядке. Я просто не знала, что было две жертвы.

Харпер изложила ей свою версию смерти Фрэнсис Пинкни, рассказала про ключ от дома Авы и о том, что не было никаких признаков взлома. Она сообщила как можно больше подробностей, чтобы убедить Анну в безотлагательности расследования смерти Пинкни.

Доктор Шварцман смотрела в пол. Она слушала. Ее лицо не выдавало никаких чувств. Плечи отведены назад, спина прямая. И все же казалось, будто на нее давит огромный вес.

Когда Харпер закончила говорить, Анна отошла в сторону. Упершись ладонями в колени, она наклонилась и стояла так пару секунд, после чего выпрямилась и вновь повернулась к Харпер. Ее щеки были влажными, но внешне она была спокойна.

— Я отвечу на все ваши вопросы, детектив.

— Спасибо.

Она вновь расправила плечи.

— Но сначала я хотела бы ее увидеть.

— Безусловно. Некоторые травмы внушают беспокойство…

Анна, приподняв брови, посмотрела на нее.

— Я знаю, кто вы по профессии, доктор Шварцман. Но в случае с родственником все воспринимается иначе.

— Я ценю вашу заботу, детектив. — Пауза на пару секунд. — Но я должна это сделать.

— Разумеется, — сказала Харпер.

Они отыскали Ти-Джея.

— Доктор Шварцман хочет увидеть свою тетю.

— Конечно, — кивнул тот, тщательно скрывая озорную улыбку. — Ваша тетя в подготовительной комнате. У нас есть очень талантливый парикмахер и визажист, который сегодня займется ею. Должен вас предупредить: она пока не похожа на себя.

— Я понимаю.

— Большинство родственников, прежде чем увидеть усопшего, предпочитают подождать, пока их любимого человека полностью подготовят.

— Доктор Шварцман — судмедэксперт из Сан-Франциско.

Ти-Джей распахнул дверь на лестницу и пропустил Анну вперед.

— В таком случае следуйте за мной.

Харпер шагнула следом за Анной. Ти-Джей повел их в подготовительную комнату. Она бывала здесь раньше, и не раз, с родственниками жертв. Люди, как правило, нервничали. Плакали, не решались войти. Боялись взглянуть на покойника.

Анна Шварцман вела себя так, как будто они направлялись на кухню, а не в морг.

Впрочем, неудивительно. Это ее профессия.

Ти-Джей остановился у двери и заглянул в комнату через маленькое окошко, не иначе чтобы убедиться, что других тел там нет. Затем он толкнул дверь, и Анна вошла внутрь.

Tи-Джей подошел к телу и придержал верхнюю часть простыни, пока племянница Авы не кивнула ему. Тогда он спустил простыню чуть ниже и обнажил лицо. Глаза Авы были закрыты, а поскольку трупное окоченение прошло, то и напряжение челюсти смягчилось.

Вероятно, Ти-Джей изменил выражение лица Авы. Как-то раз он признался Харпер, что первым делом всегда меняет выражение лица усопших. С умиротворенным выражением лица легче работать, это успокаивает. Лежа на столе, Ава Шварцман выглядела мирно спящей. Харпер была рада видеть ее такой.

— Аннабель, — сказал Ти-Джей.

— Пожалуйста, зовите меня Анна.

Харпер задумалась о том, почему она выбрала такое имя. Возможно, Аннабель Шварцман — слишком длинно или же для жителей Сан-Франциско звучит как что-то слишком «южное». В любом случае она запомнит. Не Аннабель, Анна.

— Верно, — сказал Ти-Джей. — Анна, ваша мать принесла нижнее белье, но у нас пока нет платья для заупокойной службы. Она упоминала об этом?

Анна покачала головой.

— Возможно, она собиралась сделать это сама, — предположил Ти-Джей.

— Я выберу что-нибудь сегодня вечером и принесу завтра. Вас это устроит?

— Да. Устроит. — Он шагнул к телу. — Желательно с длинными рукавами. Это потребует меньше макияжа и…

Не дослушав его, племянница прямиком подошла к телу Авы. Люди по-разному воспринимают смерть. Харпер ждала. Ей было интересно, возьмет ли племянница Авы свою тетю за руку или наклонится, чтобы поцеловать ее.

Вместо этого Анна Шварцман наклонилась и, не касаясь лица Авы, внимательно его осмотрела. Затем обошла тело, убрала в сторону простыню и обнажила руку тети.

Ти-Джей вопросительно посмотрел на Харпер.

Анна подняла руку и изучила следы лигатуры на запястье. Ти-Джей прочистил горло.

— Думаю, их можно будет спрятать под длинными рукавами.

Анна ничего не ответила, лишь повернула руку и внимательно осмотрела внутреннюю сторону. Со стоическим профессионализмом проверила ногти и ладони, заглянула между пальцами и поднялась по руке до самого плеча. Закончив осмотр, опустила руку на стол и вернула простыню на место. Действуя так, как будто она здесь одна, обошла каталку и, повторив процесс с другой стороны, осмотрела вторую руку. «Интересно, — подумала Харпер, — найдет ли Анна хоть что-то, что упустил Берл?»

— Нам также нужно обсудить ее прическу и макияж, — сказал Ти-Джей. Харпер чувствовала, что присутствие Анны его нервирует.

— Будет проще, — продолжал он, — если вы принесете фото вашей тети, чтобы мы могли сделать ей такую же прическу и макияж. Или пришлите нам снимок по электронной почте, если у вас есть цифровое фото.

Анна промолчала.

— Я уже говорил об этом с вашей матерью, так что, возможно, она…

— Я позабочусь об этом, — сказала она, двигаясь вдоль тела, и подняла простыню, чтобы осмотреть ноги убитой.

Харпер наблюдала за процессом осмотра тела, ожидая, что Анна что-нибудь скажет. Прокомментирует увиденное.

Наконец та подняла голову и спросила:

— У вас есть увеличительная лампа?

— Увеличительная лампа? — повторил Ти-Джей.

— Это лампа с увеличительным стеклом. Как для нанесения макияжа. — Анна оглядела комнату.

— Боюсь, что нет, — ответил Ти-Джей.

Закончив осмотр ног, она вернулась к голове. Ти-Джей, облегченно вздохнул, но доктор Шварцман, похоже, еще не закончила. Она стянула простыню и обнажила верхнюю часть туловища.

Ти-Джей издал сдавленный звук.

Анна одарила его коротким взглядом и вернулась к работе. Синяки на туловище Авы успели слегка пожелтеть по краям. Шварцман подошла к лицу тети и по очереди приподняла веки покойной.

— Уф-ф, — сказал Ти-Джей.

В конце Анна оттянула нижнюю челюсть Авы и заглянула ей в рот, затем снова закрыла и натянула на шею тети простыню. Сняв с простыни одинокий волос, стряхнула его, наблюдая, как тот медленно спланировал на пол.

Ти-Джей не сводил глаз с рук Анны. Она подошла к раковине, вымыла их, вытащила из диспенсера несколько бумажных полотенец и шагнула обратно, на ходу вытирая руки.

— Он сел ей на грудь и зажал нос и рот, чтобы перекрыть дыхание. Она быстро задохнулась. — Анна перевела взгляд на тело.

— Эти синяки от его колен? — спросил Ти-Джей.

— Да, только в наколенниках.

Ти-Джей в упор посмотрел на нее.

— Откуда вы знаете?

— На коже имеется достаточно отпечатков, — невозмутимо ответила Шварцман, сохраняя профессиональное спокойствие. Лейтон мысленно воздала ей должное. — Это, конечно, лишь гипотеза, но расположение и симметрия синяков по обеим сторонам туловища, а также узор, который они образуют — что-то вроде ромбов, — все это указывает на то, что убийца был в наколенниках.

— Наш коронер сказал то же самое, — подтвердила Харпер. — Мы сделали ряд замеров и снимков и теперь пытаемся сопоставить отметки с набором наколенников; возможно даже, отследить их до магазина.

— Он наверняка от них избавился. — Анна бросила бумажные полотенца в мусорницу и вернулась к телу. — На нем были перчатки, которые он надел, чтобы зажать ее рот и нос, — сказала она, проводя тыльной стороной ладони по щеке тети.

— Откуда вы это знаете? — спросил Ти-Джей.

— Если б он действовал голой рукой, мы увидели бы более отчетливые и мелкие перимортальные синяки. Мне известны задокументированные случаи, когда с кожи жертвы удавалось снимать завитки.

— Завитки? — спросил Ти-Джей.

— Да, отпечатки пальцев, — пояснила Харпер.

— Наверное, это он тоже знал. — Анна опустила голову и прижалась лбом к телу Авы.

Харпер коснулась руки Ти-Джея и кивнула в сторону двери.

— Мы дадим вам несколько минут побыть с ней наедине.

В глазах у доктора Шварцман блеснули слезы.

— Спасибо.

Ти-Джей открыл для Харпер дверь, а когда закрыл ее за ними, долго смотрел через стекло, прежде чем отойти на несколько футов.

— Первый раз вижу такую, — сказал он. — Явно с приветом.

Харпер же сочла это трогательным — то, как судмедэксперт прощалась с близким человеком. Ей не давало покоя, как именно Анна постоянно говорила «он». Словно точно знала, кто это такой, знала, что он думал и как планировал убийство.

Это следствие работы в большом городе? Может, племянница Авы насмотрелась на жертв убийств и теперь понимала, как работает ум преступника? Или же, неким загадочным и непостижимым образом, точно знала, кто убил ее тетю и Фрэнсис Пинкни…

29

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман шагнула в тень крыльца особняка Авы. В воздухе витал запах гардений, словно тетя только что прошла мимо нее.

Она поежилась, застегнула плащ до самой шеи, несмотря на жаркий, душный воздух, и вытащила из кармана ключ от дома Авы, висевший на тонком серебряном сердечке с выгравированными на нем инициалами.

Подарок ее отца. Сколько раз она видела, как Ава вставляла этот ключ в дверь, как болталось маленькое сердечко? Сколько раз их руки бывали заняты пакетами с продуктами или другими покупками, мороженым из кондитерской в трех кварталах от дома, когда, смеясь и возбужденно болтая, они возвращались домой из своего очередного приключения?

Этот дом никогда не бывал пуст. Ава никогда не оставляла ее одну. Даже когда они были дома вдвоем и Ава находилась в другой комнате — на кухне или в спальне, — всегда было слышно, как она что-то насвистывает или напевает; шарканье ее ног по полу, тихое причмокивание, когда она попробовала что-то, что ей не совсем нравилось или же, наоборот, было именно таким, каким ему полагалось быть. Даже живя одна в таком большом доме, Ава заполняла собой все его пространство.

Шварцман прижала ладонь к двери и подождала, прислушиваясь. Затем закрыла глаза и попыталась представить тетю, стоящую на этом самом крыльце, но вместо этого увидела Аву на столе морга. Картинка была слишком яркой. Следы от веревок на ее руках, предсмертный синяк в том месте, где он придавил коленями ее грудь…

В доме стояла тишина.

Она открыла глаза и ударила кулаком в деревянную дверь. Вскрикнула. А затем начала колотить снова и снова, до тех пор пока не заболела рука, и только после этого отступила от двери и сердито вытерла слезы.

Давай дальше. Какой смысл тянуть?

Анна вставила ключ в замок и повернула. Взялась за дверную ручку. Вздохнула и открыла дверь.

Перед ней был коридор. Тихое тиканье напольных часов, цветы. Перед смертью Ава купила свежих цветов, но теперь они увяли, источая легкий запах тления. Запахи Авы. Запах тостов и полироли с ароматом сосны. Запах цветов. Запахи дома.

Полиция покинула место преступления. Теперь оно принадлежит ей. Дом и его содержимое. Жизнь ее тети. Жизни ее бабушки и дедушки. Все, что от них осталось, теперь принадлежит ей.

Она будет представительницей третьего поколения Шварцманов, владеющих этим домом. Ее семейное гнездо. Анна любила этот дом. Когда они с отцом приезжали навестить Аву, было видно, что он тоже его любил, вместе со всеми здешними причудами.

Как тот угол гостиной, где отошли старые паркетные доски. Ава и отец выбирали именно этот угол для игры в мяч — неровная поверхность означала, что тот отскакивал непредсказуемо, и это делало игру более увлекательной.

Или старый шкаф с фарфором в столовой, где их дед, ее прадед, с помощью какого-то особо сильного клея навсегда прикрепил коллекцию чашек своей жены к полкам, чтобы те не разбились, если вдруг случится еще одно землетрясение, подобное тому, которое он пережил мальчиком в 1886 году.

Любимой комнатой самой Анны всегда была библиотека. Книги, принадлежавшие ее отцу, отцу отца и его отцу. Одним из самых больших ее сожалений было то, что из-за всех этих переездов она не могла хранить книги в большом количестве. Но здесь, в этом доме и этой комнате, книги стояли на полках в два ряда, а сами полки тянулись от пола до потолка.

Ее отец любил дом так, как любят человека: словно старый друг, гладил перила у основания лестницы или таскал туда-сюда свои инструменты — затянуть то, отрегулировать это… То, что дом стоял на Митинг-стрит в историческом районе Чарльстона, означало, что его всегда можно продать по высокой цене. Но эта мысль была невыносимой. Здесь ее семейные корни — все, что осталось от отцовской семьи. Это был ее дом. В отличие от того, в котором она выросла.

Спальня отца была рабочим кабинетом, в котором стояла раскладушка. Анна подумала, что могла бы спать там, в окружении папиных детских книг. Это была та самая комната, в которой она спала, когда навещала Аву все те годы, когда была ребенком.

Ее отец умер. Ава умерла. Осталась только она.

Наедине со Спенсером, наедине с раком.

Наедине со всем тем, что она успела сделать в Сан-Франциско.

Шварцман переступила порог и поставила сумочку на комод, но шагнуть дальше не смогла. Находиться в доме было выше ее сил. И слишком страшно. Как она справится с тем, что там, внутри? Ей уже позвонил нотариус по поводу завещания, чтобы обсудить необходимые шаги. Анне же не хотелось ничего делать.

Ей хотелось сесть вместе с Авой перед камином с чашкой горячего шоколада. Хотелось довериться тете, рассказать ей о своих страхах, о своем чувстве вины. К сожалению, она позволила Спенсеру подобраться к Аве.

Спенсер скажет, что это она подтолкнула его руку. Именно так он и скажет.

Ты подтолкнула мою руку, Белла. Что мне еще оставалось?

Анна почувствовала, что задыхается, и вышла из дома, со стуком закрыв за собой входную дверь. Она не подталкивала его руку. Она не заставляла его убивать Аву, Фрэнсис Пинкни или Сару Фельд. Она спасала себя, она бросила вызов его жестокости и ушла. Теперь она вернулась. Потому что удача изменит ему. Потому что на этот раз она подтолкнет его руку. Вынудит его пойти на риск и совершить ошибку.

Она взглянула сквозь стеклянную панель рядом с дверью. Он мог быть внутри.

Анна сжала в кармане телефон. Он признается ей. Да что там! Не признается, а будет хвастать тем, что он сделал, гордиться этим. Если она сможет записать его признание, этого будет более чем достаточно.

Хэл поможет ей. Местная полиция начнет полномасштабное расследование. Наверняка где-то остались улики. Никто не может замести все следы. Даже Спенсер.

Но сначала ей нужно встретиться с ним лицом к лицу. Она должна подпустить его к себе. Должна увидеть его, позволить ему приблизиться, дать возможность прикоснуться к ней. Желудок болезненно сжался, по спине пробежала дрожь. Анна зябко потерла руки и отошла от двери.

Возможно, это самый подходящий момент. Но она не могла. Не в этом доме. Не там, где он забрал жизнь ее тети. Ей нужно найти способ справиться с острой болью этой утраты, с этим изнуряющим горем. Чтобы противостоять ему, она должна быть сильной, стойкой, решительной. И такой же расчетливой, как он. Набрав полную грудь воздуха, Анна повернула ключ. Закрываясь, щелкнул замок.

Она прошла через крыльцо и спустилась по ступенькам. Она прогуляется. Даст себе время подготовиться к встрече с ним. Ей некуда торопиться. Сегодня она может заночевать в отеле с матерью. Отправится в отель, там они поужинают, в основном молча. Или будут вести вежливый разговор. Может, об Аве. Ее мать знала про Аву гораздо больше, но Анна не могла даже представить, что та поделится с ней.

Не только этим, вообще хоть чем-то.

Но даже если мать не может — или не хочет — делиться, она, Анна, могла бы. Прежде всего она расскажет матери, что у нее рак. Что она одна и напугана. Шварцман уже раз десять прокручивала в уме этот разговор. Но в каждой версии, как бы она ни преподносила это известие, мать неизменно говорила: «Позвони Спенсеру. Спенсер тебе поможет. Спенсер все еще любит тебя».

Он так меня любит, что ради меня убивал. Он убил Аву, чтобы заманить меня сюда. Вот как он меня любит.

Нет. Этого она никогда не скажет. В свое время Анна показала матери синяки, чтобы доказать, как она потеряла ребенка. «Несчастный случай», — сказала мать. В ее глазах Спенсер был идеалом. Идеальный джентльмен, идеальный муж.

Решится ли Спенсер убить еще и маму? Или же пощадит, как лучшую свою союзницу? Как ей защитить мать, если та не верит, что угроза реальна?

Анна присела на корточки, обхватив голову руками. Каждый раз, когда отец объявлял, что пора возвращаться в Гринвилл, она сидела на верхней ступеньке крыльца и умоляла Аву позволить ей остаться — еще на одну ночь или хотя бы час…

Анна уткнулась лбом в колени.

С улицы донесся детский плач. Когда они гуляли по этим улицам, Ава всегда здоровалась с каждой из здешних мам по имени.

Шварцман встала и отступила за колонны крыльца, не желая, чтобы проходившая мимо женщина ее заметила — она была не готова к соболезнованиям и вопросам. Но тут заплакал второй ребенок. Анна прислушалась, ожидая услышать ласковый материнский голос, но так и не услышала. Только плач.

Она выглянула в переулок позади дома. Одна из дверей гаража была приоткрыта. Снова плач. Потом шипение.

Кошки. Это всего лишь кошки. Вероятно, Ава оставила им молоко.

На улице наступила тишина, а затем послышались лязг металла и звон разбившегося о бетон стекла. Охваченная тревогой, Шварцман спустилась по лестнице и свернула за угол дома.

Как долго кошки были внутри? Что если они там все перевернули вверх дном? Она шагнула на гравийную дорожку, но вдруг застыла как вкопанная.

Спенсер.

Что если это он? Кошки. Грохот. Идеальный способ заманить ее в гараж. Пульс стучал так сильно, что грозил вырваться наружу. Вдруг это ее шанс?

Глубоко вздохнув, Анна вытащила из кармана телефон, поставила камеру в режим видео и, нажав на «Запись», засунула телефон в задний карман микрофоном вверх.

У тебя получится.

Заряженная адреналином, она осмотрела боковую сторону дома в поисках оружия. Идеально подошли бы лопата или грабли, но Ава не занималась садоводством. Рядом с гаражом в землю был воткнут металлический прут от забора длиной примерно фута в два с половиной. Слегка тяжеловат, но сгодится. Шварцман вытащила его и, пока шла, сжимала обеими руками, направив острие вперед, прямо перед собой.

Кошки притихли. Анна приостановилась у входа. Представила, как Спенсер, включив запись орущих котов, стоит внутри и ждет, когда она переступит порог. Анна облизнула губы и крепче сжала прут. Давай, Шварцман. Ей ничто не мешало повернуться и убежать. Нет, она подождет. Если Спенсер внутри, он снова включит запись.

Она сделала шаг вперед. Ничего.

— Эй, киска…

Это вообще срабатывает при обращении с кошками? Или это слишком очевидно?

Знал ли Спенсер, что она что-то подозревает? Услышал ли сомнение в ее голосе?

В гараже царила оглушительная тишина. Секунды тянулись одна за другой. Нет, она просто нагоняет на себя страх. Не всякая необычная вещь — происки Спенсера. Возможно, кошки настоящие. Как и ее рак. Эх, если б только Спенсер его выдумал…

Анна сделала шаг вперед и слегка толкнула дверь ногой. Наружу выскочил маленький серый котенок. Шварцман отпрыгнула. Котенок пробежал по переулку и остановился, чтобы посмотреть на нее. Настоящий. Никакая не запись.

Она выдохнула и осторожно толкнула гаражную дверь. Солнечные лучи прорезали по полу яркую дорожку света. В центре гаража сидел небольшой полосатый кот.

У Шварцман никогда не было ни кота, ни кошки — мать не хотела видеть этих животных у себя в доме. Лишь рыбки и черепаха по имени Хамфри, прожившая у нее около десяти месяцев.

Но у Авы на протяжении всех этих лет были кошки — иногда ее собственные, но чаще те, которых она просто кормила. В гараже всегда стояла мисочка с молоком.

Анна подперла дверь камнем и закинула металлический прут на плечо. Старательно прислушиваясь, сделала шаг внутрь. Остановилась, оглядела углы комнаты и медленно двинулась к полосатому коту.

В гараже было просторно: ни больших ящиков, ни оборудования, ничего крупногабаритного, за чем можно было спрятаться. Спенсера здесь не было. Боковая дверь имела лаз для кошек. Анна опустила прут на пол и протянула руку.

— Эй, киска, иди ко мне, — сказала она своим самым ласковым голосом и подошла ближе. Кот встал на четыре лапы и высоко выгнул спину. Шварцман присела на корточки и протянула руку. — Все в порядке. Иди сюда, киска.

Ожидая, когда кот осмелится подойти, она окинула взглядом царивший вокруг разгром. В дальнем конце гаража перевернулся баллончик с краской. Крышка оторвалась, и белая краска растеклась по цементному полу. Рядом валялась разбитая старая лампа. В белоснежной луже лежали осколки фарфора.

Шварцман помнила эту лампу. Она стояла на столе рядом с любимым креслом Авы. Рядом лежал малиновый шелковый абажур. Анна посмотрела на кота. Тот явно никуда не спешил. Когда же она попыталась подобрать его, он пулей пронесся мимо и выскочил за дверь.

Если это кошки Авы, то наверняка где-нибудь найдется еда для них, даже если они бездомные.

Однако она не увидела ни кошачьего лотка, ни еды, только пролитую краску и разбитую лампу. Наклонилась и поставила вертикально баллончик с краской. От него исходил едкий запах, гораздо более сильный, чем от его содержимого.

Прикрыв рот внутренней стороной локтя, Анна потянулась, чтобы поднять абажур. А когда выпрямилась, ударилась обо что-то твердое позади себя.

О человеческое тело.

— Нет! — закричала она и бросилась вперед. Ладони скользнули по бетону. Он дернул ее назад, и ее колени оторвались от земли.

Анна пошатнулась и приземлилась на мягкое место. Удар вибрацией отозвался в позвоночнике. У нее перехватило дыхание, но прежде чем она успела отдышаться, он снова схватил ее. Анна энергично заработала локтями, пытаясь попасть ему в голову.

— Отпусти меня!

Он притянул ее ближе и усадил себе на колени. Одеколон «Гуччи». Спенсер прижал к ее лицу какой-то лоскут. Еще один запах. Как из баллончика с краской. Нет. Не краска. Хлороформ. Шварцман попыталась вывернуться, но Спенсер был слишком силен.

Затем запах исчез. Анна почувствовала головокружение и тошноту и попыталась оторвать его от себя, чувствуя мужские пальцы на своем горле. Он никак не отреагировал, просто усилил хватку.

Анна открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука, лишь заморгала, прогоняя слепые пятна перед глазами. На миг стали видны рукава его рубашки и локти. Какая-то джинсовая одежда, как у автомеханика.

— Спенсер…

Говорить нормально не получалось. Только хрипеть.

— Ты не забыла меня, Белла, — шепнул он ей прямо в ухо.

Желудок сжался, к горлу подкатилась тошнота. Страх изнутри давил на ребра.

Думай спокойно… пусть говорит он.

Хватка была слишком сильной. Перед глазами снова замелькали белые пятна, увеличивающиеся в размерах до тех пор, пока не слились в одно целое. Она вырывалась, пыталась упираться локтями ему в грудь, но он держал ее слишком сильно.

Анна из последних сил пыталась царапаться, но что-то твердое, скрытое под рукавами, защищало его от ее ногтей. Она тщетно пыталась податься вперед, дотянуться руками до пола, но он навалился на нее всем своим весом.

Давление на шею слегка ослабло. Ей даже удалось сделать несколько вдохов, сморгнуть вспышки света.

— Не сопротивляйся, — шептал Спенсер. — Ты плохо себя чувствуешь, Белла. Ты должна думать о себе.

При упоминании рака она застыла. В горле застрял всхлип.

— Я буду заботиться о тебе, Белла. Я тебе нужен. В одиночку ты не излечишься. Химиотерапия, облучение… скажи, что я тебе нужен, Белла.

Анна покачала головой. Ее грудь вздымалась. Она не могла это сделать. Не могла сказать этих слов, даже чтобы поймать его.

— Да, — твердо сказал Спенсер. — Это жизнь или смерть, Белла. Ты умрешь без меня. У тебя рак. Он пожирает тебя изнутри.

Это было ошибкой. Она могла пережить рак. Она могла его побороть.

— Ты должна остаться, — сказал Спенсер, как будто с обидой в голосе. Он всегда говорил с такими интонациями, перед тем как причинить ей боль. — Ты не сможешь убежать. Ты же знаешь, я не дам тебе снова уйти.

Давление усилилось так же быстро, как и ослабло. Шварцман уперлась подбородком в его руку, в надежде втиснуть его между рукой мучителя и своей шеей, чтобы уменьшить давление на сонную артерию. Ей не хватало кислорода.

— Тсс… Чем больше ты сопротивляешься, тем хуже.

Ее легкие горели от желания разразиться рыданиями. В них не осталось воздуха. Она приказала себе умолкнуть.

Давление уменьшилось. Она глубоко вздохнула. Вскрикнула.

Удавка затянулась.

— Белла, — предупредил Спенсер.

Она стиснула зубы. Снова схватила его за руку, попыталась найти границу защиты, уязвимое место. По ее лицу текли слезы.

Пусть он победит. Дай ему это. Он не убьет тебя. Он не хочет твоей смерти. Он хочет вернуть тебя.

Ее желудок скрутило узлом от приступа тошноты. Она обмякла.

— Хорошая девочка. Вот так…

Анна заставила себя застыть в неподвижности. Закрыла глаза. Сосредоточилась на едком запахе хлороформа, лишь бы не чувствовать запах Спенсера. Представила себе морг. Свои инструменты. Свой поднос. Холодную металлическую ручку скальпеля. Телефон.

Она записывала его на телефон.

Анна ощутила его губы на своем виске. Мягкий поцелуй, острый как нож.

Она впилась ногтями ему в руку. Его хватка усилилась. Она больше не могла сопротивляться. Ее силы иссякли.

Да, она была сильной. Но он был сильнее.

— Я скучал по тебе, Белла.

Его пальцы на ее подбородке. Ползут по щеке.

— Я соскучился по твоему вкусу.

Его язык на ее щеке. Затем в уголке рта. Ее передернуло от рвотных позывов.

— Как мне всего этого не хватало!

С ее губ сорвался всхлип. И как только она могла полагать, что сможет противостоять ему? Заставить его признаться? Как наивно. Как глупо.

Спенсер ослабил хватку и прижался губами к ее уху.

— Ты тоже скучала по мне… Но мы будем вместе.

Несмотря на жжение в горле, Анна втянула в себя воздух, и рыдания вырвались наружу.

Его большой палец скользнул по ее мокрым щекам.

— Не плачь, Белла. Я прощаю тебя. Я прощаю тебя за то, что ты ушла.

Его губы коснулись линии ее волос.

— Потому что теперь мы сможем быть вместе. Ава сделала это возможным.

Услышав имя Авы, Шварцман дернулась. Вновь попыталась ударить его локтями. Но он держал ее слишком крепко, слишком близко. Она попыталась расцарапать ему лицо, но не смогла дотянуться. Рука на ее горле сжалась.

Она не собиралась сдаваться. Она заставила свое тело умолкнуть.

«Подожди. Дождись удобного момента. Он не может удерживать тебя вечно. Не двигайся, — приказала она себе. — Тогда ты сможешь сбежать».

Она представила его пальцы, его поцелуй, его язык. На своем лице. Отпечатки пальцев. ДНК. Запись на ее телефоне. Улики.

Все будет схвачено. Оставалось только ждать. Тогда она сможет доказать, что он сделал все это.

— Тебе нужно поспать, Белла. Мы поговорим позже.

Мужские руки стиснули ее шею, хватка сделалась крепче.

Она сопротивлялась, потянулась назад. Схватила его штанину. Пыталась царапать, ущипнуть, впиться ногтями.

Перед глазами промелькнули яркие вспышки. Покалывание в руках и ногах.

Подожди.

Она открыла рот, чтобы сказать это, но слово застряло у нее в горле.

Спенсер ослабил хватку.

— Пожалуйста… Я останусь, — прохрипела она. Слова огнем горели у нее в глотке. — Обещаю.

— Я знаю, что ты останешься, Белла.

— Отпусти. Мы можем быть вместе.

— Хорошая девочка.

Шварцман ждала, когда он отпустит, но прошла секунда, и давление возобновилось. Стало сильнее. Огни слепили. Стреляющая боль в правом глазу…

Нет. Нет!

Она не смогла произнести ни слова.

— Вот я тебя и поймал.

Темнота.

— Спокойной ночи, милая девочка.

Бой был проигран.

Она одна. Со Спенсером. Она никогда не будет свободной. Паника поднялась черной волной и поглотила ее.

30

Чарльстон, Южная Каролина

Харпер прижалась лбом к закрытой дверце морозильной камеры, но та была совсем не холодной. Ни капельки. А жаль. Ей хотелось ощутить на лице и шее холодный воздух. В последние дни в Чарльстоне было слишком жарко. Слишком людно. Слишком шумно.

Наверное, она стареет. Ей всегда нравилось жить близко к центру города, пусть это и означало жизнь в крошечном домике с кошмарной ипотекой. Настолько кошмарной, что одно лишь воспоминание о счетах за коммунальные услуги в прошлом месяце не позволило ей засунуть голову в морозильник на десять минут. Почти двести долларов за их домик всего в тысячу триста квадратных футов! [21]

Они с Джедом всегда справлялись. Двойной доход, один ребенок. Они заставили цифры работать: покупали подержанные машины и при этом сидели дома, почти никуда не ездили. За свои пятнадцать лет Люси лишь раз летала на самолете — на похороны бабушки Джеда в Иллинойсе, когда ей было три года.

Харпер приложилась к морозильной камере щекой. В детстве она обожала морозильник в ресторане родителей, куда ей строго-настрого было запрещено входить. Мама была убеждена, что ее там ненароком запрут и никто не вспомнит о ней, но соблазн всегда был велик. Особенно в жару. Поэтому всякий раз, когда у нее не было никаких поручений, крошка Харпер исчезала в дальнем углу и дергала за металлический рычаг. Дверь с шипением приоткрывалась, и ледяной холод накатывался на нее подобно чарам. Среди грилей и печей чарльстонского ресторанчика в июле — августе этот гигантский морозильник был самым близким подобием рая на земле.

Отказавшись от длительной «морозной дозы», детектив нашла последнюю бутылку пива «Дикси» из шести упаковок, которые брат Джеда привез из Дарема в последний раз. Крепкое пиво наверняка поможет ей уснуть. Сон — вот что сейчас нужно. Глубокий сон без сновидений. Чтобы обо всем забыть.

Анна Шварцман знала нечто такое, чего не говорила. Но почему? Если ей известна личность убийцы, зачем держать это в секрете?

Чтобы кого-то защитить?

Было очевидно: Шварцман любила свою тетю. Она казалась искренне подавленной из-за ее убийства. Так зачем же ей было что-то скрывать?

Отчаянно нуждаясь в любой зацепке, Харпер в шутку «погуглила» инспектора Харриса, упомянутого Анной. В полицейских управлениях Калифорнии нашлась тонна Харрисов.

Она добавила в качестве ранга слово «инспектор» и сузила поиск до Сан-Франциско. Здесь нашелся только один.

Инспектор Хэл Харрис. Отдел по расследованию убийств.

Поддавшись порыву, Харпер оставила длинное, бессвязное сообщение на голосовой почте инспектора. Кто знает, вдруг он перезвонит?

Схватив пивную бутылку за горлышко, она открыла крышку и села на кухонный стул.

Почему они не смогли найти ни одного свидетеля, который видел бы, как кто-то входил в дом Авы Шварцман? Две обеспеченные женщины умерли с разницей в два дня. В четырех кварталах друг от друга. Подруги, но такие разные…

Фрэнсис Пинкни была домохозяйкой, матерью троих детей и прожила в браке сорок два года. Она посещала церковь, клуб любителей садоводства и играла с подругами в бридж.

Ава Шварцман никогда не была замужем и даже не имела длительных серьезных отношений. По крайней мере, о таковых никто не знал. Жила в доме, который незадолго до начала Второй мировой войны купили ее родители, немецкие евреи — они приехали в Чарльстон, спасаясь от преследований у себя на родине. Окончила юридическую школу и продолжала адвокатскую практику до самой смерти, а также активно занималась благотворительностью, жертвуя в основном организациям, защищавшим гражданские права.

Дети Фрэнсис рассказали, что эти двое познакомились, когда Ава, еще до кончины Томаса Пинкни, помогала той составить завещание, и что Фрэнсис сильно полагалась на Аву в месяцы после смерти мужа. Неудивительно, что они подружились.

Также Харпер стало известно, что Фрэнсис и Ава почти каждую неделю ужинали вместе. Никто точно не знал, что у них было общего, но обе женщины доверяли друг другу свои секреты.

И вот теперь обе мертвы.

Как и в случае смерти Фрэнсис Пинкни, не было никаких свидетельств того, что причиной смерти Авы Шварцман было ограбление. Никаких признаков взлома, хотя имелась вероятность того, что ключ от дома Шварцман был взят из дома Пинкни.

Увы, доказать это не представлялось возможным.

Застонав, Лейтон допила остатки пива, встала из-за стола и наполнила миску чипсами. Она питала жуткую слабость к чипсам с морской солью и уксусом. Не самый здоровый ужин, но Джед и Люси на обратном пути с волейбольного матча в Шарлотте остановились поужинать, а Харпер не собиралась готовить для себя одной.

Взяв миску побольше, она насыпала в нее горку чипсов, сунула под мышку пакет — на тот случай, если захочется еще немного, — вернулась в спальню, переоделась в пижаму и забралась в кровать. Одна миска — это не смертельно.

На другом конце комнаты отчаянно задребезжал ее телефон, оповещая о голосовой почте. Звонок поступил с незнакомого номера, из города с кодом 415. Возможно, в Миссури. Или это 414?

Она нажала кнопку «воспроизведение» и включила «Громкую связь».

«Детектив Лейтон, мое имя Хэл Харрис. Я инспектор отдела по расследованию убийств в Сан-Франциско…»

Харпер села прямо. Инспектор Харрис перезвонил.

«Я узнал ваше имя от капитана Брауна. Тот также дал мне ваш домашний номер, поэтому заранее прошу прощения, если я отрываю вас от ужина. Наверное, это прозвучит слегка странно… — Он издал звук, похожий на тихий смешок. — Извините. Акцент в вашей голосовой почте такой же, как у сестры моей матери. Она из Саванны. Она называла все полной херней. Это меня и рассмешило».

Голос умолк, и Харпер подумала, что он отключился, но тут раздался тихий тяжелый вздох.

«Это был долгий день, детектив, но я слышал, что у вас есть жертва убийства по имени Ава Шварцман. У меня здесь тоже есть убийство, и, как мне кажется, они связаны. Возможно, это покажется… это прозвучит как полная херня, прошу простить мне мой французский. Но сдается мне, оба эти дела связаны с моей коллегой. Она судмедэксперт, ее имя Аннабель Шварцман, и…» Раздался щелчок, и сообщение закончилось.

Харпер уставилась на автоответчик. Похоже, инспектор Харрис вообще не получил ее сообщение. Она взяла телефон, чтобы позвонить капитану Брауну, но телефон зазвонил прямо у нее в руке. Тот же номер.

— Детектив Лейтон.

— О, привет, — раздался тот же голос, что и в автоответчике. — Я хотел оставить голосовое сообщение, но меня перебили. — Короткая пауза. — Но если вы его не получили, это даже к…

— Я его получила. Только что прослушала. Это инспектор Харрис?

— Да. И прошу прощения за это сообщение. Боюсь, я нес всякую бессмыслицу.

Судя по голосу, инспектору было примерно столько же, сколько и ей самой, — лет сорок или чуть меньше. Грубоватый тон, но добрый голос. За годы службы в полиции Харпер научилась извлекать массу информации за очень короткое время.

— Я звонила вам сегодня. Вы получили мое сообщение?

— Вы звонили мне?

— Да. Примерно три часа назад.

— Нет. Извините. Я совсем запутался, — признался инспектор. — По какому поводу вы мне звонили?

— Думаю, по тому же, по какому вы сейчас звоните мне. И да, нет ничего удивительного в том, что вы совсем запутались. Я тоже. Все это какая-то чудовищная бессмыслица.

— Я веду это дело один, и у меня уже едет крыша. Так вы слышали о моей коллеге? Аннабель Шварцман.

— Вообще-то я видела ее сегодня утром.

На линии воцарилась короткая пауза.

— Она и вправду туда поехала. — Его голос упал до шепота. — Черт…

— У меня создалось ощущение, будто ей что-то известно о смерти своей тети. Она спросила, можем ли мы встретиться завтра, чтобы поговорить. — Харпер громко вздохнула. — Я была бы крайне признательна, если б кто-то рассказал мне, что происходит.

— С радостью это сделаю, детектив Лейтон.

— Пожалуйста, зовите меня Харпер.

— Хорошо, Харпер. Однако должен вас предупредить — это довольно длинная история. Так что если вы куда-то торопитесь…

Предлагать информацию, не требуя ничего взамен, — редкость в работе полиции. Обычно «сотрудничество» означало передать все, что у вас было, и уйти с дороги. Харпер прониклась симпатией к Хэлу Харрису.

— Никуда, — сказала она, откидываясь на подушки.

Инспектор завел разговор о женщине, которую могла убить другая женщина, изображавшая ее сестру. Об одержимом бывшем муже. И в центре всего этого находилась Анна Шварцман.

Харпер слушала, не перебивая, лишь изредка задавая кое-какие вопросы, и жевала чипсы. Харрис объяснил, что, по его мнению, убийство в Чарльстоне может быть с этим как-то связано. Харпер взяла ручку и бумагу.

— Его имя Спенсер Макдональд, и он мерзкий ублюдок.

— Спенсер Макдональд? — повторила она. — Он здесь, в Чарльстоне?

— В Гринвилле. Я связался с тамошним помощником шерифа, но и сам постарался узнать о нем как можно больше. Я в курсе некоторых весьма неприятных подробностей о Макдональде, и после того что мы видели здесь, думаю, что он хитрее, чем я полагал.

— У меня там есть кое-какие контакты, — сказала Харпер. — Я попробую что-нибудь узнать завтра утром и перезвоню вам.

— Будьте осторожны, детектив. Вчера вечером на одного из наших патрульных напали. Восемнадцать ножевых ранений.

Жестокие преступления в Чарльстоне случались реже, чем можно было подумать. Да, у них тут бывали убийства, связанные с наркотиками или бандитскими разборками, иногда бытовое насилие перерастало в убийство. Но такие случаи, как смерть Фрэнсис Пинкни и Авы Шварцман, или убийца, способный нанести полицейскому восемнадцать ножевых ранений, были редкостью. Чем-то неслыханными. За время ее полицейской карьеры такого точно никогда не было.

Харпер посмотрела на имя, которое она нацарапала в блокноте.

— Вы думаете, это сделал Макдональд? Он сейчас в Сан-Франциско?

— Нет, — сказал Хэл. — Более того, сегодня я получил подтверждение, что он не покидал Южную Каролину с тех пор, как несколько месяцев назад посетил свою мать во Флориде.

— И как тогда он ранил патрульного…

— Мы не знаем. Если честно, мы толком ничего не знаем. Только то, что мне сказала Шварцман. Что она проснулась примерно в час ночи и нашла офицера в своей постели, полностью одетого и истекающего кровью.

— И вы ей верите?

— Хочу верить, — признался он.

Женщина, которую Харпер встретила сегодня, была собранной, решительной, стойкой. Детектив понимала: Анну Шварцман лучше не судить по ее поведению в морге. Но восемнадцать ножевых ранений?..

— То есть если она этого не делала…

— Возможно, это подстроил он. Макдональд.

Харпер переварила теорию. Сообщник. Двое мужчин работают вместе. Мотив Макдональда был связан с Анной Шварцман, но как насчет сообщника? Зачем резать ножом полицейского? Для некоторых это было просто в удовольствие…

С Интернетом несложно было предположить, что Макдональд мог найти кого-то, кто был готов выполнить за него грязную работу. Но почему именно этот офицер?

— Патрульный и Шварцман — между ними что-то есть?

— Не знаю, — честно ответил Хэл. — Никто вроде так не думает, но…

— Но ведь мотив наверняка имелся, не так ли? Если вы считаете, что Макдональд хотел разделаться с ее приятелем? — спросила Харпер.

— Может быть.

«Восемнадцать ножевых ран», — записала Харпер. Каким чудом, черт возьми, этот парень остался жив? Ей было страшно спросить. Она повидала в жизни достаточно, чтобы знать, в каком он сейчас состоянии.

— Единственная проблема с этой историей в том, что, устроив убийство в ее доме, он выставил Шварцман подозреваемой, — сказал Хэл.

— Верно, — согласилась Харпер. — Предположим, что у нее нет мотива убивать вашего офицера.

— Никакого.

— У вас есть какие-либо свидетельства того, что в этом замешан кто-то еще?

— Самая весомая улика — наличие в квартире сильного газа. Анестетик общего действия. Лаборатория вычисляет скорость рассеивания, чтобы определить концентрацию во время атаки.

— Трудно ударить кого-то ножом, будучи под газом.

— Верно. Наркотик, помимо прочего, нарушает зрительно-моторную координацию.

Мысли Харпер вернулись к офицеру. Она должна была спросить.

— Как он? Тот полицейский? — Она осеклась. Он один из них. — Он выживет?

— Он в стабильном состоянии.

Она представила себе раненого копа в больничной палате, подключенного к машинам и трубкам. Будь он в сознании, у инспектора было бы больше ответов на нужные вопросы.

— Но вы не можете поговорить с ним?

— Нет… — Хэл вздохнул. — Он под сильным обезболивающим. Доктора надеются, что завтра он очнется.

Когда Харпер встретила Анну Шварцман, та гордо вскинула подбородок. Это был признак внутренний силы. Ничто в ее внешности даже не намекало на то, через какой кошмар она прошла. Проснуться среди ночи и увидеть того, кого она почти не знала… А затем обнаружить, что он истекает кровью. Немыслимо…

— Вы спросили Анну, почему, по ее мнению, этого парня ранили?

— Шварцман? Когда я ее видел, она была в шоке. Единственное, что пришло ей в голову, — это то, что они ужинали вместе. Совершенно случайно. Просто оба оказались в одном ресторане.

— Это кажется вероятным?

— Все это кажется маловероятным, но у меня нет причин думать, что она солгала. По крайней мере, об этом.

Харпер попыталась представить себе мужчину, который мог бы организовать подобное лишь потому, что его бывшая случайно с кем-то поужинала. Наверное, в этих отношениях все-таки кроется нечто большее, чем говорила Анна.

— Я не разговаривал с ней с ночи, когда произошло нападение, — сказал Хэл. — И не знаю, слышала ли она о том, что Кен Мейси — так зовут офицера, — похоже, выживет. Черт, она может даже думать, что она подозреваемая…

— А она подозреваемая?

— Пока мы не найдем кого-то еще — да, она единственная подозреваемая.

У Харпер перехватило дыхание.

— Я знаю лишь то, что она улетела к вам. Что сродни самоубийству. Она многого не договаривает. Она…

Хэл умолк. Держа наготове ручку, Харпер ждала. Ей нужно знать, какая она, Анна Шварцман. Если этот Макдональд преследовал ее, он также был первым подозреваемым в двух убийствах на ее территории…

— Инспектор?

— Вообще-то я не знаю, какая она. Напугана — да, безусловно, но до странности решительна.

По голосу было понятно, что Хэлу Харрису Анна Шварцман небезразлична. Он уважает ее. Он тревожится за нее.

— У меня такое чувство, что Макдональд уже не в первый раз делает что-то подобное.

Харпер села прямо.

— Вы хотите сказать, что он убивал и раньше?

— Нет. Возможно, это первое его убийство, но он много лет ее запугивал. И он явно способен на насилие. Многое из того, что я знаю, было сказано конфиденциально, поэтому я не могу вдаваться в подробности…

— Я понимаю.

Брак, который держался на насилии. Харпер давно перестала удивляться тому, как сильные женщины позволяли мужчинам превращать себя в рабынь.

— Последние события предполагают серьезную эскалацию насилия, — продолжил Хэл, — но не совсем ясно, что ее спровоцировало. Возможно, что-нибудь в убийстве Авы Шварцман поможет в этом разобраться.

— Вы упомянули одно здешнее убийство; но вы в курсе, что их у нас было два?

— Два? — переспросил Харрис таким тоном, будто его горло сдавили тисками.

— Да, — подтвердила Харпер. — Первой была убита женщина по имени Фрэнсис Пинкни — ее одурманили хлороформом и сбросили с лестницы. Она сломала себе шею.

— И на первый взгляд это было похоже на несчастный случай?

— Да. Если б не наш коронер, уловивший запах хлороформа, а также странное поведение собаки, которая необъяснимо молчала, это могло сработать.

— Но капитан Браун сказал мне, что Ава Шварцман была задушена, верно? Убийца пытался представить это как несчастный случай?

— Отнюдь нет.

Образ хрупкого тела Авы, привязанного к кровати, неожиданно всплыл в ее сознании. Харпер попыталась отогнать его.

— Вообще-то убийство было довольно жестоким. Ее привязали к столбикам кровати, и преступник задушил ее, сидя у нее на груди и зажав ей нос и рот. После чего оставил тело как было, не отвязывая.

— Инсценировка.

— В каком-то смысле, — согласилась детектив.

Она изложила свою теорию о том, что женщины обменялись ключами от дома, добавив, что полиция так и не нашла ключ Авы в доме Фрэнсис Пинкни.

— Он убил ее, чтобы получить доступ к Аве, — сказал Хэл шепотом.

По плечам и спине Харпер тотчас пробежал холодок.

— Как была убита ваша жертва?

— Захлебнулась. А потом ее красиво уложили на кровати.

Утопление, сброшенная с лестницы женщина, удушение…

Три убийства, одно за другим, но без очевидной закономерности или цели в каждом конкретном случае. Харпер Лейтон отказывалась понимать это.

— Другое убийство… напомните, как звали жертву?

— Фрэнсис Пинкни, — повторила Харпер.

Ее мучил вопрос, как долго имя Фрэнсис будет сопровождаться в ее голове картинкой бездыханного тела на ступеньках лестницы с шеей, вывернутой под неестественным углом. Со временем картина потускнеет. Они всегда тускнеют. Но никогда не исчезают полностью. У нее в голове до сих пор стояли картины самых первых убийств.

— Метод менее личный, нежели два других? — спросил Хэл.

— В целом да, — согласилась Харпер, радуясь возможности увести разговор от Пинкни. — Ава Шварцман была задушена. Ваша жертва захлебнулась… — Она задумалась об этих двух смертях. — Оба случая связаны с дыханием. Он не давал им обеим дышать.

— В нашем случае это сделал кто-то за него.

— И вы понятия не имеете, кто? — У нее ни разу не было случая, чтобы двое убийц работали в паре. — Своего рода подмастерье?

— Вряд ли Макдональд рискнул бы раскрыть свою личность другому преступнику. Он высокомерен, но невероятно осторожен. И умен. Чертовски умен.

Даже если убийца не обучал кого-то лично, он вполне мог обратиться за помощью в Интернет, где, как известно, продавалось все и вся.

— Наша единственная потенциальная подозреваемая исчезла. Мы разослали информацию и объявили ее в розыск, но я не очень на это надеюсь. Я пришлю фоторобот.

— Вы думаете, что этот же человек напал на вашего офицера?

— На этот вопрос у меня тоже нет ответа.

— Обязательно пришлите нам фоторобот, — сказала Харпер. — Я распространю его здесь и завтра свяжусь с вами, инспектор.

— Буду благодарен. — Он помолчал. — Детектив?

— Я тут.

— Нельзя ли приставить к Шварцман кого-нибудь? В смысле, чтобы присматривать за ней.

— На тот случай, если она — убийца или же, не дай бог, станет жертвой?

— И то, и другое, — ответил Хэл, помолчав.

Харпер стало интересно: это потому что они с Анной близки или его колебания связаны с нежеланием сказать что-то, что могло навредить другу?

Так или иначе, Харрис вызывал у нее уважение. Порой недосказанная информация оказывается ценней, чем то, что говорилось вслух. Харрис был на стороне Шварцман, в этом нет никаких сомнений.

Это также подсказало, на чьей стороне должна быть она сама.

— Нет проблем. Как только мы закончим наш разговор, я отправлю туда кого-нибудь.

— Спасибо.

— Не надо меня благодарить, инспектор. Мне, как никому другому, нужен перерыв в убийствах… — Харпер помолчала. — Вы думаете, он нападет на нее?

— Я не думаю, что он ее убьет, — ответил Хэл. — Насколько я понимаю, он не хочет, чтобы она умерла. Он хочет ее вернуть.

— И с какой стати, черт возьми, он взял, что ему это удастся?

— Это вопрос на миллион долларов.

Завершив разговор, Харпер прижала палец к внутренней стороне миски, чтобы собрать крошки чипсов. За эти годы она насмотрелась на брошенных бывших. Многие напивались и устраивали дебоши, кое-кто прибегал к насилию. Один въехал на машине во французское окно дома, принадлежавшего новому парню его девушки, и раздавил кота. Харпер проработала в полиции не один год и потому знала, на какие безумные выходки способны люди. Но если сказанное Харрисом — правда, то случай Спенсера выходит на совершенно новый уровень безумия.

Она позвонила в диспетчерскую, чтобы как можно скорее отправить кого-нибудь к дому Авы. Когда зазвонил телефон, она потянулась за чипсами. Увы, пакет оказался пуст.

Итак, Макдональд убил двух женщин, чтобы вернуть Анну Шварцман в Южную Каролину.

И что теперь?

31

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман очнулась от мягкого шума дождя на улице. За левым глазом пульсировала острая боль. Даже с закрытыми глазами она чувствовала тьму в комнате. Запах краски. Гараж Авы.

Она прислушалась к тишине. Спенсер ушел. Она жива. Одна и жива. Неужели это возможно?

Анна прислушалась к своему телу. Она лежала на левом боку, спина затекла и ныла. Кисти рук слегка покалывали, кровоснабжение было нарушено. Болезненность в левом плече и локте. Колени не болели. Бедра тоже. Все это время она была без сознания. Он прикасался к ней или… хуже? Она отогнала эту мысль.

Анна попыталась вдохнуть полной грудью, но руки были связаны за спиной; прижатые к бокам, они не давали сделать глубокий вдох. Она резко развела запястья в стороны, дергала и тянула до тех пор, пока веревки не врезались в кожу. Левое плечо было прижато к цементному полу и болело от трения о твердую поверхность.

Шварцман собралась с духом и открыла глаза. И сразу же зажмурилась от боли, как будто ей изнутри прокололи глаза. Единственный свет исходил от голой лампочки под потолком. Пальцы нащупали нижний край толстовки, талию спортивных штанов. Она была одета. Анна закрыла глаза и сморгнула пятна желтого света. Пошевелила связанными за спиной пальцами и обнаружила под собой что-то мягкое и фланелевое. Старое одеяло.

В правую голень упиралось что-то металлическое. Анна повернула голову и увидела молнию. Спальный мешок. Она почувствовала запах дыма и чего-то, от чего у нее защипало в носу. Это напоминало медицинский спирт. Спенсер прижал к ее лицу ткань, едко пахнущую хлороформом.

Как только глаза привыкли к свету, Анна медленно обвела взглядом углы комнаты, обнаружив, что лежит на том же самом месте. Она вытянула шею в поисках Спенсера, упивающегося ее ужасом. Ждала, когда из угла появится его силуэт…

Но он не появился. Потребовалось несколько минут, чтобы убедиться, что она действительно одна.

Зачесалась щека. Шварцман пыталась почесать ее о плечо, но не смогла дотянуться. Она кричала и дергалась, пытаясь развести руки в стороны, пока не выбилась из сил. Кожа на запястьях лопнула и закровоточила.

— Помогите! — позвала она. — Боже, пожалуйста… Помоги мне!

И забилась в прерывистых рыданиях, похожих на икоту.

Представив себе, как он наблюдает за ней, Шварцман прекратила борьбу. С каким наслаждением он смотрит на ее трепыхания! Но больше она не доставит ему подобного удовольствия.

Успокойся. Хорошенько подумай. Нужно переместить веревку так, чтобы та была впереди. Тогда она могла бы развязать узел зубами.

Анна сдвинула веревку вниз по спине и попыталась дотянуться руками до ягодиц. Получилось проделать примерно половину пути, когда что-то натянулось у ее живота.

Веревка была привязана к ее талии. Ава тоже была привязана к столбикам кровати… Шварцман вскрикнула. Но тотчас закрыла рот, ожидая услышать его смех. Она была беспомощна. В ловушке. В очередной раз.

На протяжении всего их брака Анна чувствовала себя в клетке. Спенсер хотел знать, куда она идет, с кем встречается. Но теперь он поймал ее, накачал наркотиками и связал.

Хуже того, она облегчила ему задачу. Сыграла ему на руку.

Анна подтянула колени и сгруппировалась в плотный комок. Он еще не закончил. Это было бы слишком просто. Все эти годы он ждал… лишь затем, чтобы оставить ее здесь одну? Судя по всему, это еще не конец.

Но и она тоже не закончила. Привстала на колени, чтобы лучше разглядеть помещение. На бетонном полу, на расстоянии примерно пяти футов от нее, лежал ее сотовый. Идеальным образом вне досягаемости. Спенсер знал, что у нее есть телефон. И он оставил его ей.

Стараясь не обращать внимания на жжение в запястьях, Анна представила, как окунает руки в ледяную воду, и поползла вперед на коленях. Каждое движение отдавалось острой болью.

Анна подавила приступ отчаяния. Сделала три вдоха и снова представила себе ледяную воду. Боль немного утихла, пульсация в голове слегка притупилась. Она ползла вперед, сокращая расстояние до телефона.

Спенсер сказал, что не отпустит ее. Сказал, что рак ее убьет, как будто он контролировал болезнь, как злого пса, которого спустит на нее, если она не останется с ним. Эта мысль хорошо показывала, насколько он заблуждается. Обычно Спенсер бывал расчетлив. Как ей хотелось, чтобы он не знал про ее рак! Хуже всего было то, что он являлся единственным, кто знал о нем.

«Двигайся вперед, — приказала она себе. — Сделай следующий шаг. Будь сильной».

Вдохнув полной грудью, Анна сосредоточилась на центре своего тела. Она могла дышать, двигаться — и не останавливалась до тех пор, пока не доползла до телефона. Затем медленно повернулась и откинулась назад, чтобы схватить его обеими руками. Сдвинув руки к левому боку, вытянула шею, чтобы увидеть рядом с талией экран. Получилось! Она видит экран. Но прежде чем позвонить в полицию, нужно проверить получившуюся запись.

Глубоко вздохнув, Анна ввела пароль. Она ведь записала Спенсера. Экран ожил. Она увидела фоновый снимок — вид на океан с ее любимой пешеходной тропы — провела по экрану большим пальцем и нашла значок камеры. Там будет видео. Оно должно быть там…

Но его там не было.

Последним снимком в фотогалерее был портрет Терри Стайн, нарисованный полицейским художником. Она прокрутила назад, затем снова вперед. Плечо болело из-за скрюченной позы. Телефон выскользнул из рук и со стуком упал на цементный пол. Подавив застрявшее в горле рыдание, Анна, морщась от боли, наклонилась назад, чтобы поднять его. В надежде, что видео все же появится, еще раз проверила изображения с камеры. Видео по-прежнему не было.

Рыдая, Анна наклонилась вперед и, опустив голову на цементный пол, зажмурила глаза, чтобы не расплакаться. Держись. Она глубоко вздохнула и снова села.

Стоя на коленях, направила луч телефонного фонарика от себя, освещая пространство гаража, и внимательнее осмотрела помещение. Оглядела стены и пол, ожидая увидеть записку, но ничего не нашла. Часы показывали 8:57. Анна посмотрела на гаражную дверь, проверяя, не видно ли под ней света. Когда она спустилась в гараж? Как долго была без сознания?

Спенсер держал ее железной хваткой, сжимая одной рукой ее горло, а другой — собственный бицепс. Анна поняла это по тому, с какой легкостью он усиливал давление. Но простой удушающий захват не мог ее вырубить, тем более надолго. Должно быть, он использовал хлороформ или что-то подобное. Похоже, придется позвонить в полицию. Или Харпер.

Но Анна не хотела, чтобы ее застали такой. Хотела освободиться от пут до того, как позвонит в полицию.

Выбраться отсюда. Избавиться от веревки. Для этого нужно найти какой-нибудь инструмент и разрезать ее. Здесь наверняка что-то будет. Конечно. Ладно. Пора вставать.

Поджав пальцы ног, Анна попыталась вновь встать на ноги. Ей это почти удалось, но в последний момент, не сумев удержаться, она повалилась на левый бок. Подавив крик, уткнулась лбом в край спального мешка, который, по счастью, оказался в пределах досягаемости. Затем наклонилась вперед и, работая ногами, снова попыталась встать — на этот раз успешно.

Подсвечивая фонариком, Шварцман направилась к верстаку. Где-то должен быть инструмент, которым можно перерезать веревку. Пусть Спенсер не надеется, что она позволит найти себя такой — беспомощной жертвой. Она не беспомощна.

Анна нашла беспорядочную массу старых удлинителей и телефонных шнуров, гвозди и монтировку. Повернулась спиной к верстаку и неловкими рывками вслепую открыла верхний ящик. Старое дерево сопротивлялось ее усилиям. В ящике лежали шпагат, клей, кисти, допотопная дрель и стопка старых вешалок из местной химчистки.

Второй ящик был расположен слишком низко, чтобы дотянуться до него, не вставая на колени, поэтому она просунула мысок кроссовки под ручку и потянула. Малярные валики, кисти и палочки для перемешивания краски. Один молоток, несколько отверток, все до одной с крестообразной головкой. Анна ходила по комнате, ногой отшвыривая вещи в сторону, выискивая глазами что-нибудь такое, чем можно было бы перерезать веревки.

На краю одного из шкафов был закреплен большой металлический зажим с грубым краем, который можно было попытаться использовать. Работая в устойчивом ритме, Анна энергично вдавливала свои путы в металл до тех пор, пока не начала задыхаться. Затем отвела руки в сторону и посмотрела на свои успехи. Веревка была целехонькая.

Двигаясь вдоль поверхностей гаража, Шварцман продолжила поиски. Ничего острого. Ни садовых ножниц, ни обычных, ни даже обыкновенного лезвия.

Потом она вспомнила. Разбитая лампа Авы.

Слава богу. Взяв фонарик, Анна прошлась по гаражу, лучом выискивая на полу осколки. С третьей попытки отыскала место, где разбилась лампа. На бетонном полу в нескольких дюймах от лужи высыхающей краски лежала внутренняя начинка, от которой тянулся длинный золотистый шнур. Всего в футе от них — веник и совок.

Но осколков разбитой фарфоровой лампы не было.

Ей ничего не оставалось, кроме как позвать на помощь.

32

Чарльстон, Южная Каролина

Увидев Анну Шварцман, Харпер сдержала крик, застрявший у нее в горле. Скрестив ноги, та сидела на спальном мешке в центре гаража. Ее руки были связаны за спиной, голова опущена, как и сильные, гордые плечи. Темные волосы падали на лицо. Она могла бы просидеть так несколько дней или недель, а не пару часов. Не подними она глаза, Харпер вообще не узнала бы ее.

Патрульный направил фонарик прямо на нее.

— Господи! — крикнула Харпер офицеру. — Не светите ей в глаза.

Луч света переместился к дальней стене. Неужели ее изнасиловали? Харпер бросилась к Анне и упала на колени.

— Это я, Харпер Лейтон, — сказала она. — Мы уже встречались. Помните?

Анна приподняла подбородок, и Харпер увидела на ее шее следы, напоминающие швы рубашки или пиджака.

— Со мной полиция. Вы в безопасности.

Она увидела веревки — на запястьях Анны и вокруг ее талии. Из-под веревок выглядывали красные корки засохшей крови.

— Это был он? Спенсер Макдональд?

— Откуда вы знаете…

— Я разговаривала с Хэлом Харрисом. — Харпер хотелось как можно скорее закончить этот разговор, чтобы Анне не пришлось лишний раз слышать ненавистное ей имя. — Это был Макдональд?

— Да.

— Вы уверены?

— На сто процентов. Не могли бы вы развязать меня? — добавила Шварцман, кивком указав на руки.

— Конечно. — Харпер пристально посмотрела на нее. — Он изнасиловал вас?

— Нет.

Детектив потянулась к веревкам, но на мгновение замешкалась.

— Он был в перчатках?

— Нет, — сказала Анна, вновь протягивая ей руки. — Пожалуйста, развяжите их.

— Потерпите минутку, Анна. На веревках могут быть улики. — Харпер резко поднялась на ноги. — Энди, позвони в полицию Гринвилла и пригласи к телефону кого-нибудь из детективов. Меня не волнует, что сейчас десять часов вечера… мне требуется их помощь. Нужно отправить кого-нибудь в дом Макдональда. Тот ни в коем случае не должен попасть домой незамеченным.

— Понял.

— Затем пришли сюда бригаду следователей. Скажи им, чтобы они поторопились. Они были нужны еще пять минут назад. И достань из моего чемодана латексные перчатки и пакеты для вещдоков, чтобы я могла развязать эти гребаные веревки.

Плечи Анны дрожали, она рыдала.

Харпер коснулась ее плеча.

— Мне нужны перчатки, прежде чем я к чему-нибудь прикоснусь.

Анна покачала головой.

— Нет. Он ничего не оставил. Все чисто. Он не оставил никаких следов. Он слишком осторожен.

— Мы этого не знаем.

— Зато я знаю. — Анна сморгнула слезы, но они выскользнули из ее глаз и потекли по щекам. — Он целовал меня в лицо, в шею. Говорю вам, никаких улик он не оставил. Пожалуйста.

Харпер сразу же приступила к действиям.

— Я попробую, — сказала она и повернулась, чтобы позвать Энди, но тот уже появился, с коробкой перчаток в руках.

— Жду звонка из Гринвилла, — сказал он, взглянув на Шварцман.

— Спасибо, — сказала Харпер и кивком указала в сторону двери. Как только он отвернулся, она опустилась на колени рядом с Анной и вытащила из коробки пару перчаток. — Он сказал что-то о том, как долго пробыл в Чарльстоне?

— Нет.

— А сколько времени вы провели здесь?

Анна покачала головой.

— Не знаю. Я очнулась совсем недавно.

Харпер поправила перчатки и принялась развязывать узлы.

— Он сжимал мне горло захватом сзади, — сказала Анна дрожащим голосом. — Он издевался надо мной. Затягивал удавку… затем, прежде чем я потеряла сознание, отпустил. А потом просто держал ее у меня на шее.

Узел ослаб. Харпер освободила левую руку Анны, и та бережно прижала ее к груди. Харпер начала развязывать вторую руку.

— Я не знаю, сколько была без сознания, — снова призналась Анна.

Харпер показалось, что в ее голосе прозвучала уязвимость. Страх. Если сказанное инспектором Харрисом — правда, то этот страх был с ней всегда. Долгие годы. Харпер попыталась представить себе такую жизнь. И не смогла.

— Я пробыла дома минут десять-пятнадцать, когда услышала драку кошек, — начала Анна. — Я знала, что это может быть уловка. Я думала, что готова к ней. Я действительно так думала…

На ней была та же одежда, что и раньше.

— Вы пришли сюда прямо из морга?

Анна кивнула. Харпер быстро произвела подсчет. Они вышли из морга сразу после четырех. То есть больше пяти часов назад. Неужели Анна пробыла здесь пять часов?.. Ну, вот и вторая рука свободна.

До Гринвилла ехать чуть больше трех часов. У Спенсера было достаточно времени, чтобы вернуться домой.

Анна притянула руки к себе и осторожно потерла ссадины.

— Одна из кошек выбежала из гаража, и я ослабила бдительность. Наклонилась, чтобы поднять с пола банку с пролитой краской, и тогда он подкрался ко мне сзади. — Она посмотрела на потолок, едва сдерживая эмоции. — Он взял меня в удушающий захват. Я пыталась отбиваться.

— И вы уверены, что это был он?

— Готова поклясться собственной жизнью.

К ним подбежал Энди с пакетами для вещдоков.

— Могу я собрать веревки?

— Да, — сказала Харпер. — Если он здесь был, то обязательно что-то оставил. Например, свою ДНК. Мы соберем улики и докажем, что это был он.

— Вы ничего не найдете, — сказала Анна, глядя на ссадины на запястьях.

— Всегда остаются какие-то следы, — возразила Харпер, подумав о кроссовках в коридоре дома Фрэнсис Пинкни. — Вы знаете размер его обуви?

— Десять — десять с половиной. А что?

Отпечатки подошв были мужскими, одиннадцатого размера. Он мог надеть обувь побольше. Это было бы просто. Слишком просто.

— Мы проверим и отпечатки подошв.

Анна выглядела гораздо моложе судмедэксперта, находившегося в морге рядом с телом Авы.

— Я записывала… на мой телефон.

Харпер оглянулась в поисках телефона. От волнения кончики пальцев покалывало.

— Он все стер. Теперь там ничего нет. — Анна взмахом руки указала на дальнюю часть гаража. — Лампа разбилась. Он собрал и унес осколки.

Харпер ждала, чувствуя, что Анна собиралась сказать что-то еще.

— Он не оставил следов ДНК. — По ее щекам текли слезы, плечи сотрясали рыдания.

— Мы этого не знаем, — сказала Харпер, пытаясь вселить уверенность, которой сама не чувствовала.

— Да, — сказала Анна. — Я знаю. Он — на моей коже, на моей одежде. Все, чего он касался. Я хочу это стереть. Но он не оставил следов. Ни единого.

— Наберитесь терпения, Анна, — мягко сказала Харпер, касаясь ее руки.

В свое время, при расследовании своего первого дела об изнасиловании, она услышала от тогдашней жертвы то же самое: те же слова о непреодолимом желании вымыться, оттереть каждый дюйм кожи, как будто, удалив любые остатки его ДНК, она стерла бы из памяти воспоминания о его прикосновении.

Анна втянула руки в рукава куртки и сжала их в кулаки.

К ним снова подошел Энди.

— Команда экспертов в пути. Будут здесь через семь-десять минут.

— Миссис Шварцман возвращалась из похоронного бюро в гостиницу. Позвони туда и убедись, что с ней все в порядке.

— Хорошо, — сказал Энди. Харпер держала Анну за руку. Поток ее слез постепенно иссяк, плечи медленно расправились, а сама она из жертвы превратилась в женщину, которую Харпер видела во время визита в морг.

* * *

Полиция Гринвилла подтвердила, что Спенсер Макдональд был дома, где, по его словам, провел весь вечер. Макдональд — добропорядочный гражданин. У полиции не было причин сомневаться в его словах, а бывшая жена не воспринималась как надежный свидетель. В результате Харпер была лишена возможности надавить на них.

По крайней мере, капитан Браун согласился поторопиться с изучением улик. Всем не терпелось поскорее найти причастного к нападению. Если им повезет, это повысит шансы установить причастность этого же человека к убийствам. Лаборатория уже проверяла пробы на наличие слюны и других биологических веществ.

Проведя с Анной час в больничной палате, Харпер вышла в приемную, чтобы сделать несколько звонков. Стоя в коридоре, она невольно ощутила волнение, увидев, что к ней идет лаборантка.

Каждый следователь, если он профессионал, назубок знает принцип Локара: преступник должен как принести что-то на место преступления, так и с чем-то оттуда уйти.

Харпер верила в этот принцип обмена. Она изучала его, когда писала дипломную работу, видела его истинность буквально на каждом месте преступления, какое ей только довелось расследовать.

Что, однако, не всегда приводило ее к подозреваемому.

Однако, когда лаборантка подошла ближе, то выражение ее лица и легкое покачивание головы заставили детектива усомниться в своей уверенности.

— Что-нибудь нашли? — громко спросила Харпер, в надежде воплотить свой вопрос в реальность.

— Нет, ничего. Мы не обнаружили на пострадавшей никаких посторонних биологических веществ. Вообще ничего.

Харпер заглянула в окно смотрового кабинета, туда, где на смотровом столе в больничной рубашке сидела Анна. Поверх рубашки на ней была куртка самой Харпер, а ноги прикрывало тонкое хлопковое одеяло. Ее одежда лежала в пластиковом пакете в качестве улик. Все, кроме нижнего белья. Анна была уверена, что сексуального насилия не было.

— Детектив? — обратилась к ней лаборантка.

Харпер вздохнула.

— Вообще ничего?

— Боюсь, что нет, мэм.

— Она уверена, что он поцеловал ее в лицо, — сказала Харпер.

— В таком случае мы бы что-то нашли.

— Или же мы что-то упускаем из виду, — возразила Харпер.

Лаборантка открыла файл.

— Кожа ее лица несет на себе следы диметикона и ланолина.

Яд? Наркотики?

— Что это?

— Ингредиенты, которые обычно входят в состав увлажняющего крема. — Лаборантка на миг умолкла. — И ничего больше.

Харпер прокрутила в голове рассказ Анны. Он целовал ее. Он душил ее.

— Никаких посторонних волокон?

— Мы лишь приступили к изучению волокон. Один только спальный мешок похож на птичье гнездо. Но никаких следов биологических веществ. Никаких.

Харпер медленно выдохнула. Ей хотелось врезать по воздуху кулаком. Закричать. Как она может вернуться туда и сказать Анне, что они ничего не нашли?

Анна знала, что он будет предельно осторожен, чтобы не оставить улик, но Харпер была уверена, что она ошибается.

— Как, черт возьми, такое вообще возможно?

— Мы взяли соскоб из-под ногтей, пробы с лица, шеи и ушей. Проверили ее одежду на предмет налипших волос. И нашли лишь несколько кошачьих шерстинок. Двух разных типов. У меня уже есть по ним информация, и она соответствуют описаниям, которые дала потерпевшая.

Харпер махнула рукой.

— Меня не интересует кошачья шерсть…

— В буквальном смысле нет ничего, что указывало бы на то, что с ней в том гараже был кто-то еще.

Харпер отказывалась поверить, что нападавший не оставил никаких улик. Такое невозможно. Всегда что-то остается. Но они не всегда это нечто находили. Ей не хотелось думать, что этот случай может оказаться одним из таких.

— Можете прислать мне копию вашего отчета?

— Мы снимаем отпечатки. Я дам вам знать, если мы что-нибудь найдем.

— И держите меня в курсе дела о волокнах, — добавила Харпер, молясь, чтобы это что-то дало им.

Она собрала волю в кулак, чтобы поговорить с Анной. Но в этот момент в ее боковом кармане зазвенел телефон. Харпер взяла его, ожидая, что это Джед, но увидела номер Сан-Франциско. Инспектор Харрис.

— Детектив Лейтон слушает.

— Харпер? Это Хэл.

— Привет.

— Как она? — спросил Хэл.

Харпер вспомнила, какой сломленной и хрупкой Анна показалась ей в гараже.

— Уже лучше.

— Ублюдок поцеловал ее, — сказал Хэл, повторяя то, что Шварцман сообщила ему в своей эсэмеске. В его голосе клокотал гнев. — То есть он в наших руках.

— Нет.

— Что значит «нет»?

Харпер пересказала ему то, что узнала. Хэл издал сдавленный рык. Она представила, как он стиснул зубы от отчаяния.

— Я еще не сказала ей.

— Господи, — пробормотал он. — Что, по-вашему, произошло? Он поцеловал ее, а затем, когда она потеряла сознание, умыл ей лицо? — Секундная пауза. — Она сказала, что он был дотошным, что он никогда не допускал ошибок, но это чистое безумие.

К горлу Харпер подкатился приступ тошноты.

— В лаборатории обнаружили след от какого-то увлажняющего крема… — Она задумалась, что это может значить.

— О боже… Думаете, когда она была без сознания, он умыл ее лицо, а потом нанес увлажняющий крем?

Пока Харпер взвешивала эту идею, прошел еще один миг. Она представила, как Анна потеряла сознание, как нападавший любовно умывает и увлажняет ее лицо — этакая извращенная косметическая процедура…

Хэл заговорил первым.

— Да. Мне начинает казаться, что именно это и сделал бы тот ублюдок.

* * *

Харпер отправила Энди за сумкой с пижамой и прочей одеждой, которую Джед взял из шкафа Люси, а также туалетными принадлежностями из их гостевой ванной. Она лично отвезла Анну в гостиницу и отказалась уходить, пока та не приняла душ, поела и приготовилась ко сну. Лишь убедившись, что сделала все, что могла, Харпер вышла из комнаты, подождала за дверью, пока не услышала, как щелкнул замок, а задвижка стукнулась о дверную раму.

Был почти час ночи, когда Харпер вновь села в машину, чтобы поехать домой. Она начала успокаиваться, зато в животе у нее заурчало. Миска с чипсами, которые она схрумкала вместо ужина, вряд ли поддержит ее силы до утра. А утро наступит совсем скоро. Разумнее всего поехать прямо домой, съесть банан и лечь спать.

Но для этого она была слишком взвинчена. Вместо того чтобы поехать домой, свернула на Калхун-авеню и покатила к реке. До открытия кофейни «Криспи Крим» оставалось минут десять-двенадцать.

33

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман проснулась в чужой постели. Ей снился сон про рак, но во сне болезнь была творением Спенсера. Стоя над ней, он дотронулся до ее кожи, и под его пальцами выросла опухоль.

Во сне рак был просто еще одним способом ее контролировать.

Она приподнялась на кровати в гостиничном номере и посмотрела на яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь щели в жалюзи. Вместо того чтобы растревожить, сон подарил ей надежду. И идею.

Часы на прикроватной тумбочке показывали 7:47 утра. Анна позвонила по внутреннему телефону отеля на стойку регистрации и попросила соединить ее с номером миссис Шварцман.

— Боюсь, она уже освободила номер, — ответил дежурный портье.

Анна вновь положила трубку и взяла со стола свой сотовый. Ни пропущенных звонков, ни эсэмэсок. Она снова набрала номер отеля и попросила соединить ее с рестораном.

— Хочу спросить, может, моя мать у вас? — спросила она ответившую женщину-метрдотеля. — Ей шестьдесят, среднего роста, светлые с проседью волосы, подстриженные под каре.

Метрдотель переключила ее в режим ожидания.

— Боюсь, что нет, — сообщила она, вернувшись на линию. — Не думаю, что сегодня мы ее видели.

Анна не удивилась. Ее мать наверняка уже возвращается в Гринвилл. Но на всякий случай позвонила ей на мобильный.

— Доброе утро, Аннабель.

— Я просто хотела убедиться, что ты благополучно добралась до дома.

— Спасибо за заботу. Я как раз проезжаю через Колумбию. — Тон матери был таким же, как и всегда. Как если б она разговаривала с домработницей или с администратором гольф-клуба.

Шварцман вздохнула. Какая-то крошечная часть ее надеялась, что произойдет чудо и мать останется, и сейчас она ощутила знакомый груз разочарования.

Рассказывать о Спенсере и гараже Анна не стала. Зачем? Ей все равно не поверят — как и раньше. В глазах матери Спенсер всегда будет принцем. Ничто из сказанного дочерью этого не изменит.

— Ты пришлешь мне эсэмэску, когда вернешься домой?

— Да, дорогая, если вспомню. Но тебе не нужно беспокоиться обо мне.

И мать дала отбой.

Анна умылась и вновь надела легинсы и волейбольную кофту, которые принесла ей Харпер. Сегодня она найдет новую одежду. Но сначала ей нужно кое-куда позвонить.

* * *

Около восьми часов утра в офисе Мелани О’Коннелл зазвонил телефон. Шварцман молилась о том, чтобы та была на месте. Ей повезло. Доктор О’Коннелл находилась на работе.

Тогда Анна снова вознесла молитву; на этот раз чтобы получилось убедить медсестру, что она — ее старая подруга и хотела бы преподнести сюрприз. И если они найдут свободное время, она приедет и, когда доктор О’Коннелл войдет, будет сидеть и ждать в одном из кабинетов, как обычная пациентка.

Разве Мелани не любила сюрпризы? Разве она не такая же, как во времена учебы на врача? Разве не Мелани обычно предлагала совершить внезапную вылазку в ночной клуб или пропустить после долгого и тяжелого дня пару бокалов вина? Она всегда умела разогнать даже самую мрачную тьму.

Они познакомились в Сиэтле, когда Мелани училась на четвертом курсе, а Шварцман пребывала в переходном состоянии: после трех лет учебы в Дьюке поступила в новую медицинскую школу и скрывалась от безумного мужа.

Как же давно, оказывается, это было…

Ее молитвы были услышаны: кто-то в самый последний момент отменил встречу. Консультация назначена на вторую половину дня, так что у Анны было время на то, чтобы взять напрокат машину, зайти к Аве за одеждой и добраться до Саванны.

Ей не давал покоя вопрос, могла ли она убедить мать остаться. Возможно, знай та о раке… Или о нападении… Но нет. Это невозможно. Мать никогда не поверит, что Спенсер способен на подобное.

Выйдя через боковую дверь отеля, Шварцман через парк прошла на Кинг-стрит, где поймала такси. Она велела водителю высадить ее на перекрестке Трэдд и Черч-стрит, в полутора кварталах от дома Авы. Оттуда, не привлекая к себе внимания, можно дойти до дома пешком.

Дом совершенно не изменился со времени истории с гаражом. Чтобы войти, Шварцман воспользовалась своим ключом и широко распахнула входную дверь, как бы заявляя, что ей нечего бояться и никакого Спенсера здесь нет.

Стараясь не смотреть на то место, где была убита Ава, она вошла в спальню. Заметив на полу очерченный маркером овал, бросилась в стенной шкаф и закрыла за собой дверь. Она не станет смотреть на место преступления, не сейчас.

Вместо этого Анна принялась быстро рыться в ящиках шкафа в поисках чего-нибудь неприметного. Десять минут спустя она вышла из дома Авы в солнечных очках и с шарфом на голове, чтобы скрыть волосы. На ней были легкая куртка и брюки цвета хаки. Вещи ее тети.

И вновь Анна никого не увидела. Чтобы убедиться, что за ней не следят, прошла несколько кварталов, достав на ходу телефон, чтобы позвонить Хэлу. С того момента, как она улизнула из больничной палаты, прошло более двух суток. До того, как она решила, что должна прилететь сюда. До того, как мать сказала ей, что не останется здесь. До того, как Анна увидела тело Авы. До воплей кошек и грохота разбитого стекла. До того, как она дала себя обмануть.

Облизать.

Придушить.

До еще одной больницы, теперь уже на другом конце страны.

Ее подозревают в покушении на жизнь Мэйси? Интересно, Хэл сказал им, что она не нападала на него? Мог ли он это сказать?

Ее охватило желание рухнуть на землю и сжаться в комок. Вместо этого она зашагала дальше, сжав нервы в кулак. Ее палец нажал на номер обратного вызова.

Хэл ответил после первого же гудка.

— Шварцман, — сказал он. Ее имя прозвучало как смесь ругательства и сильного облегчения.

— Мэйси? — спросила она шепотом.

— С ним все будет в порядке.

С ее губ сорвался всхлип. Всхлип облегчения, едва сдерживаемого страха. Скрытого ужаса.

— Он потерял много крови, но ты спасла его, Шварцман. Если б ты не остановила кровотечение…

Но она также подвергла опасности его жизнь. В чем теперь горько раскаивалась. Это первое, что пришло в голову, но она не могла сказать это вслух.

Сказать Мэйси «прости».

Сказать Хэлу «прости». За то, что подвергла Мэйси опасности. За то, что сбежала.

За то, что была настолько глупа, чтобы уверовать, что Спенсер не зайдет так далеко, не рискнет поднять руку на кого-то еще.

На Аву.

На…

— Он проснулся?

— Мы говорили с ним.

Он говорит. Он может говорить. Анна ощутила участившееся сердцебиение.

— И?..

— Он подтвердил, что твоя дверь была приоткрыта, поэтому он вошел в квартиру. Кто-то ткнул его чем-то острым в шею. Думаю, именно тогда и был введен наркотик. Он обернулся и увидел человека в противогазе.

Анна представила себя спящей в соседней комнате. Потерявшей сознание. Неужели она вообще не сопротивлялась?

Прикасался ли к ней преступник? Наблюдал за ней, пока она спала? Она постаралась отогнать эти мысли. Сосредоточься на том, что видел Мэйси.

— Он сказал, что это было?

— Нет. Сказал, что у него почти сразу закружилась голова.

— И он думал, что это могла быть я?

— Нет.

Анна до боли прикусила губу. Ей нужно услышать, что Кен знал: она не резала его ножом. Она должна услышать его слова.

— Хэл, скажи мне, что он сказал! Откуда он знает, что это не я?

— Глаза, — ответил Хэл. — Он сказал, что на него определенно напала не ты.

Мэйси видел лицо. Это уже было что-то. Безусловно, он вспомнит еще что-нибудь.

— Мужчина? Женщина?

— Больше ничего.

Почему у них больше ничего нет? Почему они не спросили его, кого он видел? Она представила себе Мэйси на больничной койке, окруженного гибкими трубками. Боже, что если он не выживет? Анна боялась спросить.

— Во всяком случае, пока нет, — добавил Хэл. — Ему требуется отдых.

Отдых. Да. Если его жизнь вне опасности, отдых — это все, что ему нужно. Отдохнуть и набраться сил. Боже, сколько у нее вопросов! Ей же нужны ответы.

— Он вообще сказал, как оказался там? До этого он ни разу не был у меня дома.

— Ты написала ему сообщение, — мягко сказал Хэл.

— Что? Я никогда…

— Я читал переписку. Кто бы это ни был, он специально заманил Кена в твой дом.

Спенсер заманил к ней Кена. Значит, он хотел его убить? И почему Кена? Почему не первого встречного с улицы? Мог ли Спенсер знать, что они с Кеном друзья, что однажды вечером они случайно столкнулись друг с другом и решили поужинать вместе? Ее замутило.

Она представила Кена в своей постели, море крови… и вздрогнула.

— Ты обещаешь, что с ним все в порядке? Надеюсь, ты мне не лжешь.

— С ним все в порядке, — повторил Хэл. — Он слаб и все время спит. Мы собираемся вновь попытаться поговорить с ним завтра.

Анна разжала кулаки и лишь тогда поняла, насколько напугана.

— Я хочу поговорить о тебе, — сказал Хэл.

— Не могу. Я занята делами моей тети. Мне нужно время.

Она затаила дыхание, ожидая, что Хэл скажет в ответ. Не дождавшись ответа, запаниковала. Даже если Хэл считает, что она не пыталась убить Мэйси, это не значит, что так думает весь отдел. Что если ее уволили? Что если она под арестом? Анна боролась с волнами паники.

— Я подозреваемая?

— Нет. Мэйси сказал, что это не ты.

Она осторожно помассировала правый висок. Все в порядке. Они знают, что ты не резала Мэйси. Хэл там, а она здесь. Спенсеру нужна лишь она. Ее жизнь в опасности. Но прежде всего у нее рак, и ей нужно знать ответ.

— Тогда дай мне немного времени.

— Сколько времени, Шварцман? Если то, что ты говоришь, правда, этот чувак — социопат. Он не отступится, пока не прикует тебя цепью в какой-нибудь комнате или убьет.

— В первую очередь мне нужно выяснить одну вещь.

— Шварцман, я поддерживаю связь с чарльстонским детективом, Харпер Лейтон, но мы должны работать над этим вместе. Мы ничего не получили из коробки, которую ты мне дала. Команда Роджера прошерстила там все. Цветы тоже чистые. Зацепиться не за что. Мне требуется твоя помощь. Я должен знать все, что можно узнать о Макдональде, чтобы я мог работать над этим отсюда. Список его друзей, приятелей по работе…

— Он слишком осторожен, Хэл. Вы ничего не найдете.

— Шварцман, я не намерен опускать руки. Но без тебя я не справлюсь.

— Я перезвоню тебе чуть позже.

Хэл начал было произносить ее имя, но конец Анна не слышала. Она завершила разговор и направилась к старому невольничьему рынку, чтобы поймать такси и доехать до пункта проката автомобилей.

* * *

Прежде чем свернуть на автостраду в сторону Саванны, она проехала полный круг по 526-й автодороге. В Саванне еще целый час наобум колесила по улицам. Затем припарковалась в четырех кварталах от офиса Мелани и, не снимая шарфа и солнечных очков, не поднимала головы, пока не добралась до вестибюля. Все эти ухищрения заставляли ее чувствовать себя невыявленной шизофреничкой. Но нет. С головой у нее все в порядке.

И Спенсер тоже не псих. Просто невероятно смекалист. До гениальности.

Даже она была вынуждена это признать. В иных обстоятельствах Спенсера можно было бы считать гением. Но Анна отказывалась в это верить. Спенсер болен. Он извращенец. Но все же человек. А значит, допускает ошибки. Шварцман с отчаянием ухватилась за эту мысль.

Как могли Хэл и Харпер связать убийство в Сан-Франциско с убийством в Чарльстоне? Между ними не было ничего общего. Никаких доказательств того, что Спенсер вообще покидал Гринвилл. Зато было свидетельство того, что он его не покидал. И никаких следов его присутствия ни на одном из мест преступления. Даже там, где он напал на нее.

Вот почему она пришла к Мелани. С момента пробуждения ее преследовала мысль о раке. Раке, который обнаружил Спенсер. Еще до того, как она узнала о нем сама. Что если это так? Что если рак на самом деле — его происки?

Этой мыслью не поделишься вслух. Если она не может связать эти убийства со Спенсером, как она может рассчитывать связать с ним медицинский диагноз? Абсурдно утверждать, что кто-то за три тысячи миль, не имеющий ровным счетом никакого отношения к медицине, мог получить доступ к ее медицинской карте. Не говоря уже о том, чтобы подделать ее.

Ей скажут, что она на стадии отрицания. Рак — жуткая вещь. Конечно, ей хотелось верить, что диагноз не соответствует действительности. Вполне естественно надеяться, что рак был очередным изобретением извращенного ума Спенсера. Именно это Анна говорила себе с тех пор, как эта мысль впервые пришла ей в голову.

Не надейся, Шварцман.

Тем не менее именно этот крошечный шанс привел ее сюда. Именно поэтому Анна приложила все мыслимые и немыслимые усилия к тому, чтобы никто никогда не смог узнать про этот визит к Мелани.

Она отправилась туда под вымышленным именем, чтобы на этот раз Спенсер не смог подменить результаты обследования, и молилась, чтобы в прошлый раз так и было. Ей очень хотелось верить, что он окажется даже бо́льшим злом, чем она думала.

Но по мере того как ее пребывание в смотровом кабинете растянулось с тридцати минут до сорока пяти, Анна Шварцман больше не хотела оставаться анонимной.

Ей захотелось увидеть Мелани О’Коннелл без всякой маскировки. Посидеть в кафе или за бутылкой вина, поделиться тем, что случилось. Потому что Мелани была единственной, кроме Авы, кто знал, что Спенсер сделал с ней. Единственной, кого она впустила к себе в душу за все эти годы. Той, что сидела с ней до тех пор, пока она не поведала ей все. Той, кто сказал, что она всегда будет рядом, если Анне понадобится друг.

Итак, она здесь — ей нужна Мелани не только как друг, но и как врач.

«Возможно», — сказал внутренний голос.

— Возможно, — повторила Шварцман.

Она села на стул у стены смотрового кабинета. Не переоделась в рубашку, не завернула подол на уровне талии. Не легла на стол. Но в остальном вела себя как обычная пациентка. Молча ждала. Это то, что ей нужно. Проконсультироваться с Мелани О’Коннелл.

Мелани выбрала своей специализацией онкологию, Анна — судебную медицину. Неудивительно, что они остались близки. А вот их однокурсники искренне недоумевали, с какой стати кому-то хочется иметь дело с раком и трупами, когда есть куда более приятные сферы — например, педиатрия и семейная медицина или такие прибыльные отрасли, как ортопедия или пластическая хирургия.

Когда Мелани О’Коннелл вошла в дверь, она выглядела в точности такой, какой ее запомнила Шварцман. Подтянутая, миниатюрная, веснушчатая, ярко-рыжие волосы по обыкновению собраны в хвост. Этакая взрослая версия сиротки Энни[22]. Ее юной внешности противоречили лишь новые морщинки вокруг карих глаз, напоминая о безжалостном ходе времени.

— Привет, — сказала она, держа перед собой медицинскую карту — ту, где почти не было достоверной информации. — Я доктор О’Коннелл.

Она подняла взгляд, чтобы пожать руку, и остановилась. Вновь посмотрела на карту, затем снова вверх и засмеялась.

— Кейт Виктор. Наша стервозная старшая ординаторша.

Анна использовала это имя для документов.

Мелани закрыла карту и положила ее на стойку.

— Господи, Шварцман!

Анна встала со стула. Мелани прошла через всю комнату, чтобы обнять ее.

— Привет, — прошептала она.

На глаза навернулись слезы, но Анна постаралась не расплакаться.

Мелани взяла ее за плечи и притянула к себе.

— Не могу поверить… Это Карл тебя надоумил?

Шварцман покачала головой.

— Карл?

Улыбка Мелани исчезла. Она махнула рукой.

— Мой муж. Он всегда старается преподнести мне сюрприз в день рождения.

— Сегодня твой день рождения…

Шварцман вспомнила, как они вместе с группой выпускников-медиков отмечали тридцатилетие Мелани в частном круизе по заливу Эллиот. Один из их однокурсников имел доступ к шикарной яхте. Они пили шампанское и любовались закатом — один из тех редких моментов, когда казалось, что все будет хорошо.

— Забудь. Прошу тебя. Я так рада тебя видеть… Выглядишь потрясающе. Такая же высокая и стройная, как всегда.

Анна выдавила улыбку.

— С днем рождения.

Не отпуская ее руки, Мелани схватила стул на колесиках и, подкатив его через всю комнату, кивнула подруге, чтобы та снова села. После чего пристально посмотрела ей в лицо. Шварцман не сомневалась: она уже поняла, что что-то не так. Мелани всегда была такой. Читала язык тела, называла ее притворщицей…

— В чем дело? — спросила Мелани. И тотчас добавила: — Все еще он?

Анна вздохнула.

— И да, и нет. Да. Но я здесь не поэтому. — И вновь ей в голову пришла мимолетная мысль или, скорее, надежда. — Хотя все может быть…

— Объясни.

— У меня диагностировали рак груди. — Она впервые произнесла эти слова вслух.

Они прозвучали как бомба, как брошенная перчатка, как смертный приговор. Ей хотелось противостоять им, быть сильной, но груз был слишком тяжел.

Выражение лица Мелани не изменилось. Ноль реакции. Ни удивления, ни сочувствия. Не то что та тошнотворная чирлидерша в офисе доктора Фрейзера.

— Тебе известны подробности?

— Инвазивный лобулярный рак правой груди. Растет медленно. Первая стадия. Менее двух сантиметров.

Говоря это, Шварцман полезла в сумочку и вытащила результаты обследования, полученные от доктора Фрейзера. Мелани прочла их, пару раз перелистав страницы обратно.

— Как, по-твоему, он реальный?

Мелани нахмурилась.

— Реальный? Что ты имеешь в виду?

— То, что вдруг здесь что-то неправильно?

Мелани перечитала страницы.

— На первый взгляд все как обычно… — Она сделала большие глаза. — Ты думаешь, он мог…

Анна ничего не сказала.

— Но как он мог получить доступ к твоей медицинской карте?

— А как он нашел меня в том баре в Сиэтле?

— Я не знаю… Сфальсифицировать запись означало бы подменить твои результаты чужой маммографией и биопсией. Такое вряд ли возможно. — Мелани разложила на столе фотокопии. — Но кто знает…

Она внимательно изучила снимки.

— Я могу сделать тебе маммографию. С биопсией сложнее. Мы могли бы сравнить снимки твоей груди. Грудь — она как отпечатки пальцев. Двух одинаковых нет. Просто я не знаю, сможем ли мы провести хорошее сравнение, используя эти распечатки.

Шварцман полезла в сумочку и нашла флэшку с цифровыми снимками.

— Здесь снимки.

Мелани развернула стул, встала и быстро подошла к двери. Чуть приоткрыла ее и на секунду вышла.

— Анжела, попросите доктора Томаса проверить, свободен ли кабинет номер четыре? — раздался ее голос из коридора. — Он сказал, что его пациент отменил консультацию. После чего сделайте снимки новой пациентки. И пусть Пэтти принесет мне с моего стола компьютер, хорошо?

Шварцман вздохнула. Мелани, между тем, вернулась в смотровой кабинет и схватила со стола медицинскую карту. Снова сев, открыла ее, вытащила из кармана халата ручку и левой рукой начала выводить знакомые каракули. Наблюдая за ней, Анна почувствовала себя уставшей. Сколько лет прошло с тех пор, когда она впервые высмеяла Мелани за то, как странно та держит ручку? Как мало изменилась за эти годы ее собственная жизнь…

Мелани вместе с креслом перекатилась к ней.

— Послушай, мне нужно осмотреть парочку пациентов. А тем временем Анжела сделает тебе новую маммографию. И после этого мы проверим и убедимся, что грудь с опухолью на самом деле твоя.

— Спасибо, Мел.

Мелани кивнула, словно в этом не было ничего особенного, словно подруги только и делали, что вновь давали о себе знать спустя кучу времени, чтобы проверить сфальсифицированную маммографию.

— Я ввожу их под именем, которое ты оставила — Кейт Виктор, — поэтому, когда Анжела попросит тебя назвать имя, используй его. И еще: твой день рождения сегодня, в 1979 году. Я вернусь, как только освобожусь.

Во время маммографии Шварцман закрыла глаза, не желая поддаваться искушению посмотреть на изображения. Возможно, она могла бы сравнить их сама, но ей не хотелось играть в угадайку. Зачем тратить последние минуты на переживания?

Здесь, с Мелани, она могла снять с себя ответственность. Здесь она в безопасности.

С того момента, когда Анжела забрала ее из смотровой комнаты и отвела в офис Мелани, прошло почти два часа. Прежде чем сесть, Анна посмотрела на фотографии на столе. Двое белокурых малышей — мальчики — и девочка лет четырех с рыжими волосами и веснушками. Еще одно фото — Мелани с высоким блондином. Тот самый Карл. Рядом была фотография всей семьи в каноэ, на озере. Дети в объемистых спасательных жилетах.

Жизнь, о какой когда-то мечтала она сама и о какой вот уже много лет не осмеливалась даже думать…

Увидев глаза вошедшей в кабинет Мелани, Анна сразу же все поняла. Ее старая подруга тем временем сняла халат и осталась в великолепной красной блузке и черной юбке. Когда же Мелани выдвинула стул и села, последние сомнения отпали.

— У меня рак груди, — сказала Шварцман, избавляя подругу от необходимости сообщать худшее.

— Да. — Мелани нажала на клавиатуре кнопку и повернула монитор так, чтобы Анна могла видеть. Два скана рядом. — Этот снимок из кабинета твоего врача, доктора Хан. Она указала на левый. — А этот сегодняшний.

Не считая небольшого участка, который, как знала Шварцман, получился после биопсии, два снимка были идентичны.

— Может быть, он подменил результаты биопсии? Может, у меня что-нибудь безобидное?

— Я позвонила доктору Фрейзеру.

— Что?

— Ты подписала согласие, дающее мне право поговорить с ним, — твердо сказала Мелани, положив руку на папку на своем столе. — Я не хотела приходить сюда, не будучи уверена.

— И?..

— Ты должна знать, с чем имеешь дело, — продолжила Мелани. — Он это или не он, я должна была знать правду. И позвонила.

Шварцман выдохнула.

— А ты точно знаешь?

Мелани встала, обошла стол и села в кресло рядом с Анной.

— Он сверил снимки образцов, которые сделал, с теми, которые получил из лаборатории. Они идентичны. Это твои результаты. — Мелани протянула руку, чтобы коснуться ее руки. — У тебя рак.

Вся энергия, которую Анна потратила на то, чтобы оставаться сильной и крепко держаться за надежду, мгновенно улетучилась. Осталась лишь пустая оболочка. Как и годы назад, Мелани это почувствовала. Она обняла ее, а Шварцман, в свою очередь, позволила себе опереться на свою старую подругу.

Она не думала о следующих шагах, о том, как выйдет отсюда, о раке или о Спенсере. На несколько минут она позволила себе развалиться на мелкие части.

34

Сан-Франциско, Калифорния

Хэл держал телефон в заднем кармане, в надежде на то, что тот зазвонит. Все утро он ощущал фантомные вибрации, но, вытащив телефон, не обнаруживал ни звонка, ни текстового сообщения. Ни от Шварцман, ни из больницы, где лежал Мэйси. Он не спал с пяти, просмотрел за тремя чашками кофе все свои записи и сделал последний звонок школьным друзьям Сары Фельд.

Те подтвердили, что, когда Сара приехала домой на Рождество, она была другой. У нее были деньги, хорошая одежда. Она казалась счастливой. Но она также была скрытной. Никто не знал, откуда взялись деньги и одежда. Некоторые предположили, что у нее появился женатый приятель. Бывший парень предположил, что, возможно, она занялась проституцией. Она даже не рассказала им о телешоу.

Не имея никаких зацепок, Хэл поехал на место убийства для того, чтобы снять арест. Он был бы рад найти способ сохранить его в нетронутом виде, но у них не было ничего, что могло бы дать право требовать этого. Тем более когда управляющая компания начала угрожать судебным иском. Все сводилось к деньгам. Квартира была слишком дорогой, чтобы оставаться пустой.

Зная, что это его последний визит сюда, Хэл не спеша осматривал квартиру, где была убита Сара Фельд.

Походил по комнатам, сначала не обращаясь к своим записям, а затем заглядывая в них. Прошелся по коридорам других этажей, по лестнице, заглянул в подвал, в прачечную и помещение для мусорных контейнеров. Дважды осмотрел лестницу. Иногда таких упражнений было достаточно, чтобы вытащить новую ниточку, запустить в мозгу некий поршень, подключить провод, который помог бы осветить то, что ранее осталось незамеченным. Но не сегодня.

Остановившись в фойе перед дверью квартиры жертвы, Хэл посмотрел на желтую полицейскую ленту. Ему ничто не мешало ее сорвать. Наверное, это был бы красивый жест. Но вместо этого он подошел к двери Кэрол Флетчер и позвонил в звонок.

— Кто там? — раздался изнутри ее голос.

— Инспектор Хэл Харрис. Мы разговаривали на днях.

Раздались щелчки замков, и дверь приоткрылась.

— Ой, извините. — Кэрол поспешила запахнуть свитер. — Я никого не ждала.

— Извините, что пришел без предупреждения. Я вернулся, чтобы снять арест с места преступления, и хотел задать вам еще один вопрос.

— Да-да. Конечно. — Помешкав секунду, она открыла дверь шире. Обеденный стол был завален бумагами. Она кивком указала на них. — Простите за беспорядок. У меня дедлайн близко.

— Тогда не стану вас задерживать. Я просто хотел спросить, как вы общались с сестрой вашей соседки. Вы встречались с ней раньше?

— Нет. Я ни разу ее не видела.

— Скажите, мисс Фе… — Он вовремя прикусил язык, не успев назвать убитую настоящим именем. — Мисс Стайн рассказывала про свою сестру?

— Возможно. Я знала, что у нее есть сестра, но не помню, рассказывала ли мне Виктория что-нибудь о ней. Я видела фотографии, на которых они вдвоем. Те, что были у Виктории в квартире.

Кэрол через его плечо посмотрела на другую квартиру. При этом свет, падавший на ее лицо, сместился, и темные круги под глазами стали еще заметнее.

— Спасибо за помощь. С вами все в порядке? — спросил Хэл.

Мисс Флетчер как будто слегка растерялась.

— У меня небольшие проблемы со сном, — призналась она, входя в гостиную. — Плюс дедлайн.

— Есть несколько хороших местных групп поддержки, если вам нужно с кем-то поговорить, — предложил Хэл. — Могу прислать вам информацию.

— Спасибо. Это весьма любезно с вашей стороны. И я свяжусь с вами, если у меня получится вспомнить что-то полезное о Терри.

Хэл поблагодарил ее и вышел из квартиры. Наверное, он выглядел так же скверно, как и она. Ничего удивительного. Он чувствовал себя дерьмово. Его внимание вновь привлекла желтая лента на противоположной двери.

— Пропади все пропадом, — пробормотал Хэл, прошел через фойе и сорвал ее.

* * *

Хэл ждал Роджера в тесной комнате для допросов. План состоял в том, чтобы набросать все, что у них было на доске, и попытаться свести воедино. Он мог выпросить себе еще пару дней на это расследование, прежде чем убрать его из списка приоритетов и заняться новыми делами. Хейли и Наоми присоединились к ним, чтобы ускорить процесс.

Хэл нарисовал черным цветом график событий в Сан-Франциско. Зеленым цветом добавил события в Южной Каролине, хотя доказательств связи этих убийств не было. Рядом с ним Хейли разместила изображения жертв — биографии, возможные связи, даты и причины смерти. Роджер и Наоми заполнили столбцы рядом с каждой жертвой ключевыми уликами, которые они собрали.

Первой уликой рядом с именем Сары Фельд было слово «кулон». Он не был полностью идентичен кулону Шварцман, и это давало основания полагать, что они изготовлены двумя разными ювелирами. Полиция еще не установила их происхождение. Первая строка ничего не говорила.

Дальше были отпечатки. Отпечаток Мэйси на салфетке никуда не привел. Отпечатки на стаканах и бутылке на кухне принадлежали жертве, так что и здесь ничего.

В-третьих, семена лаванды из легких Фельд. От них тоже никакого толку.

В-четвертых, объявленная в розыск женщина, выдающая себя за Терри Стайн. Опять же ничего.

В-пятых, отказ системы безопасности в квартире Сары Фельд был результатом компьютерного вируса. IP-адрес привел в квартиру Фельд, что тоже ничего им не давало. Хэл почесал голову.

— Ни одной стоящей зацепки, — прокомментировала стоявшая рядом с ним Хейли. — Ничегошеньки.

— У нас есть несколько изображений человека с уличной камеры. Он вошел в квартиру Шварцман до нападения на Мэйси, — предложила Наоми. — Думаю, ты их видел… так ведь, Хэл?

— Роджер прислал мне картинку.

— Дай взглянуть, — сказала Хейли.

Она взяла планшет и держала его так, чтобы Хэл мог видеть через ее плечо. Отметка времени на первом кадре была 23:09. У женщины на фотографии были волнистые темные волосы до плеч, частично скрытые простой черной бейсболкой. На ней было черное пальто, затянутое в талии, и черные брюки, но было трудно сказать, что это: хлопчатобумажные слаксы или легинсы для йоги, которые так любят женщины. Кроссовки. В правой руке она несла черную сумку, похожую на спортивную. Никаких новых мыслей оно не вызвало. С равным успехом это могла быть как Шварцман, так и любой другой человек.

Хейли упрямо листала изображения, но на всех было примерно одно и то же. Женщина не поднимала глаз. В каждом кадре ее лицо закрывала кепка. Руки были спрятаны в рукава пальто. У них не было ни одного мало-мальски четкого фото.

— Что вы думаете? Это она? — спросил Хэл у Хейли.

— Не могу сказать, — честно призналась та.

— Вряд ли это она, — ответил Роджер, входя в дверь с чашкой кофе в руке.

— Почему ты так считаешь? — спросил Хэл. Кепка была совершенно не в духе Шварцман, но этого явно недостаточно, а значит, у Роджера имелась другая, более веская причина.

Роджер поставил кофе, вытащил из кармана телефон и протянул Хейли. Фото на экране было четким снимком лица Шварцман за лобовым стеклом ее машины.

— Она входит в гараж в 18:52, — объяснил Роджер. — Проверяет почту в 18:56 и входит в свою квартиру в 18:59. Больше она не появляется. Камеры внутри здания функционировали до 23:17. К этому времени у нас уже есть этот второй человек на уличной камере.

— Так что это не Шварцман, — сказала Хейли.

— Верно, — согласился Роджер.

Хэл рассмотрел изображение. В шляпе и пальто, это мог быть как мужчина, так и женщина. В этих кадрах наверняка есть что-то, что может им помочь. Хэл отказывался поверить, что преступник, кем бы он ни был, не допустил оплошности.

Где-то должна была быть ошибка. Найди ее.

— Можем ли мы проследить ее до того места, откуда она пришла? — спросил Хэл.

— Мы пробовали, — ответил Роджер. — Она идет от какого-то места у воды. Впервые мы видим ее примерно в восьми кварталах от квартиры Шварцман.

— Если это «она», — сказала Хейли.

— Я тоже так подумала, — согласилась Наоми.

— Какой у нее — ну, или него — рост? — спросил Хэл.

— По нашим оценкам, от пяти футов восьми дюймов до пяти футов и десяти дюймов.

— Это может быть и мужчина, и женщина, — сказал Роджер.

Хэл вновь переключил внимание на доску.

Еще раз пройдись по временной шкале; проанализируй все, что тебе известно.

Казалось, он так близок к некой догадке, некой зацепке, которая бы потянула за собой все остальное. Главное — ухватиться за ее конец.

— Итак, в 23:39 в подвале сработала сигнализация. Дежурный, следуя правилам, запирает входную дверь и идет проверить сигнализацию. Возвращается через три минуты и сбрасывает код. Что произошло за эти три минуты?

— Вот тут у нас проблема, — признал Роджер. — На рабочем столе все функционировало, но система перестала записывать, поэтому никто не попал на камеру. Охранник не заметил, чтобы кто-то проходил мимо него, поэтому мы предполагаем, что человек, изображающий Шварцман, вошел в здание, пока охранник был в подвале.

— Но как ему это удалось?

— Это самая умная часть, — сказал Роджер.

— Не люблю умные части, — скривился Хэл.

— Объясни, — попросила Хейли.

Роджер кивнул Наоми.

— Код в системе сигнализации был для внешней двери. Для ее отключения требуется перезагрузка системы. Вся система отключается примерно на двадцать секунд, — объяснила Наоми. — Никакой запасной схемы на это время не предусмотрено.

— Ух ты, — Хейли присвистнула. — Значит, все было спланировано до секунды.

— Необязательно, — возразил Роджер. — Похоже, человек на улице держит смартфон.

Он взял «Айпэд» и, пролистав изображения, указал на черную кляксу, которая могла быть, а могла и не быть телефоном.

— Судя по тому, как она держит его в руке, я полагаю, это телефон.

— Допустим. Чем это нам поможет? — уточнил Хэл.

— Она — или он — могли включить сигнализацию с телефона. С легкостью.

— А что насчет Шварцман? Она была внутри квартиры.

Хэл, не переставая, думал о ней. В Южной Каролине… где она в эту минуту? Где этот гад Спенсер? Она в безопасности? Присматривает ли за ней Харпер?

Черт бы побрал всю эту историю…

— Галотан, — объяснил Роджер. — Это общий наркоз, и он довольно легко доступен.

— Как веселящий газ? — спросила Хейли.

— Да. Газ подавался в ее спальню через вентиляционное отверстие. В стене — вернее, в задней части стенного шкафа — был установлен резервуар под давлением, управляющийся дистанционно. Мы не знаем, сколько времени он находился там. Газ вырубил ее довольно быстро.

— Резервуар в стенном шкафу? Как, черт возьми, такое вообще возможно? — спросила Хейли.

— Мы думаем, его установили из соседней квартиры, — пояснил Роджер. — Помещение было арендовано примерно через два месяца после того, как Шварцман въехала в свою квартиру. Был внесен залог, подписан договор аренды, но примерно через неделю аренда сорвалась. Это могло быть сделано тогда.

— Я хотел бы увидеть копию договора аренды, — сказал Хэл.

— Разумеется.

— И еще, — спросила Хейли, — у нас есть записи с камер наблюдения?

— Нет. У нас ничего нет, — перебил их Хэл. — Даже если Шварцман потеряла сознание, это не объясняет, как преступник проник в ее квартиру.

Хейли кивнула.

— А Мэйси? Как они заманили его к Шварцман?

— Эсэмэской, — в голосе Хэла прозвучала досада.

Он уже это знал. Они уже не раз ходили по этому кругу. И все зацепки приводили в тупик.

— Шварцман отправила Мэйси пару текстовых сообщений. Примерно в десять пятьдесят вечера, — объяснил Роджер.

— Как этот человек мог знать, что Мэйси вообще их получит? — спросила Наоми. — Кто-то шлет мне под конец рабочего дня эсэмэску, а у моего телефона отключен звук. Я ничего не слышу.

— Кого это волнует? — огрызнулся Хэл, едва не срываясь на крик. — Это была эсэмэска. Мэйси ее получил. Он пришел туда. И получил восемнадцать ножевых ранений. — Он подошел к столу, вытащил стул и грохнулся на него всем своим весом. — Извини.

Он был зол, он был расстроен, он был напуган. Больше всего его злил страх. Он понятия не имел, с чем еще Анна может столкнуться в Южной Каролине и насколько это опасно. Если Спенсер, не покидая Южную Каролину, сумел нанести Кену Мэйси восемнадцать ножевых ран, было страшно представить, что он может сделать с ней, когда она рядом. И как Хэл только позволил Шварцман улизнуть из Сан-Франциско? Как такое возможно, что у них вообще ничего нет на Спенсера Макдональда?

Раздался стук, и дверь комнаты для допросов приоткрылась. Внутрь заглянул один из их коллег по отделу.

— Харрис, здесь есть кое-кто, с кем, я думаю, тебе будет интересно поговорить.

— Мы вроде как заняты… — Хэл замолчал, увидев, стоящую позади инспектора женщину. Ее короткие рыжие волосы сбили его с толку, но округлый нос, широко расставленные глаза — они были такими же, как на фотороботе, составленном со слов Мэйси, как у женщины, выдававшей себя за Терри Стайн. — Вы…

Женщина попыталась отпрянуть, но позади нее стоял другой инспектор, не оставляя ей возможности сбежать. Хэл ощутил прилив гнева и облегчения.

— Мы вас искали.

— Я знаю, — быстро сказала она. — Я пришла, как только узнала, что Сара мертва.

— Что вы хотите сказать, «когда узнали, что Сара мертва»? Разве не вы нашли ее тело?

— Может, пусть она войдет? — предложила Хейли, легонько дернув Хэла за рукав. — Я инспектор Хейли Уайетт.

— Стефани. Стефани О’Мэлли.

Она вошла в комнату, и ее взгляд тотчас упал на доску. Хэл сделал знак Роджеру, и тот быстро опустил экран, чтобы скрыть записи и картинки.

— Мы с Наоми пойдем перекусим. Вернемся через час.

— Отлично, — сказал ему Хэл.

Терри Стайн, она же Стефани О’Мэлли, нервно наблюдала, как Наоми и Роджер выходят из комнаты для допросов.

Когда Хейли пошла включить видеозапись и получить от свидетельницы письменное согласие, казалось, что та вот-вот расплачется. Хэл ничего не сказал. Чем сильнее она напугана, тем лучше для него.

Хейли, Хэл и мисс О’Мэлли сели за стол, и последняя подписала документ об ответственности за дачу ложных показаний. Слишком легко и слишком быстро.

Хэл наклонился ближе. Свидетельница заерзала на стуле.

— Вы сказали, что пришли, как только услышали, что Сара мертва. Вы не знали, что она мертва, когда нашли ее?

— Нет, — решительно сказала она, глядя то на Хэла, то на Хейли. — Боже, нет. Это должно было быть частью шоу.

— Какого шоу? — спросила Хейли.

— Реалити-шоу, над которым мы работали.

— Реалити-шоу, — повторил Хэл.

Стефани кивнула, переводя взгляд между ними, прежде чем остановиться на Хейли.

— «Самый большой страх», — сказала она. — Так они называли шоу, когда мы разговаривали в последний раз.

— Они? — спросил Хэл.

— Студия, режиссер.

— Как их звали? — спросила Хейли.

О’Мэлли покачала головой.

— Все было сделано через Интернет. Я ни с кем не встречалась. И Сара тоже.

— Вы знали Сару до этого?

Она кивнула и облизнула губы — верный признак страха.

— Мы знали друг друга по Лос-Анджелесу. Проходили пробы на одни и те же сценарии.

— Где именно вы познакомились с Сарой? — продолжала Хейли.

Стефани сделала большие глаза.

— Боже, я даже не знаю… Года два назад или уже три. Люди думают, что Лос-Анджелес — это такое огромное место, но это не так. Вскоре начинаешь узнавать людей своего круга. Одинаковый возраст, похожий стиль жизни… и в конечном итоге мы оказались в одних и тех же проектах.

— А это новое шоу, — продолжил Хэл. — К вам обратились с предложением?

— Ко мне — нет. Не знаю, может, к Саре… Я нашла эту работу на актерском сайте. Что-то вроде доски с объявлениями о вакансиях.

Хэл поднял карандаш.

— Мы называем его «Разделочная доска». — Она пожала плечами. — Не знаю почему. Может, это в честь монтажной комнаты, где «разделывают» отснятые кадры, отрезая ненужное… — Она не договорила.

— И на этой доске публикуются актерские вакансии, — дополнила Хейли.

— Обычно это объявления о пробах, но иногда публикуют объявления о небольших подработках, — сказала О’Мэлли. — Это было больше похоже на одно из таких. От него вела ссылка на отдельный веб-сайт, где нужно было ввести информацию о себе. Причем довольно подробную. Требовались две женщины. За тридцать, темные волосы, крупный нос. В объявлении было требование прислать фотографии головы. — Она указала на себя. — Это явно не я, но я на всякий случай забросила туда свои данные. Иногда режиссер думает, что знает, чего хочет, но на самом деле нет.

— Что произошло дальше? — спросила Хейли.

— Я получила запрос на дополнительные фото, с более длинными и темными волосами, и попросила друга сфотографировать меня в парике. Затем пришли вопросы о том, надолго ли я могу уехать из дома, каким свободным временем располагаю…

— И это не показалось вам странным? — спросил Хэл.

О’Мэлли приподнялась на стуле, вытащила из-под себя ногу и поставила обе ступни на пол.

— Не особенно, — сказала она, перестав ерзать. — Многие подработки требуют время вдали от дома. А это было реалити-шоу. Это все, что я знала. — Она вновь облизнула губы.

По тому, как Стефани ерзала, как не могла усидеть на месте, Хэл в очередной раз опознал страх, но так и не смог отыскать ни одного из классических признаков лжи. О’Мэлли не скрещивала на груди руки, не отводила глаз, не касалась лица или шеи. Похоже, она говорила правду.

— Плюс деньги были хорошие, — добавила она.

— Сколько же?

— Пять тысяч в неделю.

Еще какие хорошие… Хэл не получал столько даже за месяц.

— И как же они поддерживали с вами связь после того, как наняли?

— Все делалось через сайт. Указания, куда идти и что делать. Я просто следовала инструкциям, в точности как мне говорили. Я должна была приехать и найти тело. Кричать и устроить сцену. Затем поехать в больницу, чтобы якобы снять шок. Уехать оттуда ровно через сорок минут после того, как меня туда привезут, вернуться на такси к моей машине.

Для меня заказали номер в отеле. Мне было велено сменить внешность и на пару дней залечь на дно, а потом пойти к судмедэксперту. Меня даже снабдили сценарием разговора. Я должна была сказать, как они похожи. Они действительно были похожи. Это было странно.

— И после этого? — спросил Хэл.

— Поехать домой. Просто вернуться в Лос-Анджелес.

— Какой адрес у того веб-сайта? — спросила Хейли. — Откуда поступали инструкции?

О’Мэлли посмотрела на свой телефон.

— Вообще-то, сегодня я пыталась войти на него, но не смогла. Сайта больше нет.

Хэл наблюдал за ней.

— Вы и мисс Фельд конкурировали за роли?

— Конкурировали? — повторила она.

Хейли встретилась взглядом с Хэлом. Он также не воспринимал ее как убийцу, но должен был спросить.

— Было ли между вами соперничество?

— Боже, нет. — О’Мэлли сделала большие глаза. — Однозначно нет. Мы с ней совершенно не похожи. Она была утонченнее, резче. Я же такая… — Она указала на себя, на свои круглые щеки и румяный цвет лица. — Какая есть.

— Имеется еще какая-нибудь причина, почему вы хотели бы отомстить ей?

— Я не сделала ей ничего плохого. Я никогда бы этого не сделала. — О’Мэлли положила ладони на стол. — Я даже не знала, что второй актер — Сара, пока не вошла в спальню. Я понятия не имела, что она должна была сыграть… — Она прикрыла рот. — Прошу вас поверить мне. Я никогда даже мухи не обижу.

— Вы останавливались на заправках? По дороге из Лос-Анджелеса?

О’Мэлли вновь широко раскрыла глаза. Похоже, шок был искренним.

— Да, — сказала она. — Верно. Я остановилась, чтобы заправиться. Это было частью указаний. Я отдала полицейскому мою квитанцию. Он сказал, что это сильное алиби. Он сказал, что я не могла ее убить, потому что была в дороге, когда ее… — О’Мэлли вновь умолкла.

Воцарилось молчание

— Вы поэтому не отвечали на мои звонки? — не выдержав, спросил Хэл.

— Верно, — согласилась она. — Это тоже было в указаниях. Мне велели писать эсэмэски или обмениваться сообщениями — что-то вроде телефонных тегов или типа того, — а не сидеть и разговаривать с полицией.

Хэл понимал, что не сможет выдвинуть обвинения против О’Мэлли — она явно была невольным участником, — но надеялся, что Стефани сможет помочь ему найти убийцу. Он положил ручку на блокнот и подтолкнул к ней.

— Нам нужен этот сайт и все подробности этого проекта. То, что они велели вам делать, указания… Все, что только сможете вспомнить.

— Конечно. Без вопросов.

— Начните со своего полного имени и контактной информации, — сказала ей Хейли.

Хэл попытался обдумать новую информацию. Такие вещи можно сделать через Интернет, на конкретном сайте, без личного взаимодействия. Придется поручить это дело айтишникам. Он внимательно посмотрел на нее.

— Деньги были хорошие, но вам заплатили?

Она кивнула, но что-то в языке ее тела заставило его остановиться.

— Что такое? — спросил он. Стефани вновь облизнула губы и привстала достаточно, чтобы положить под себя ногу.

— Вообще-то именно из-за оплаты я и начала задумываться о Саре.

Хэл подался ближе.

— Объясните.

— Чек, который я получила, был от нее…

— От нее? — удивился Хэл.

— Да. Он пришел как выписанный ею.

— Где сейчас этот чек?

— Я положила его на депозит, — сказала Стефани, с явным огорчением. — Пришлось. Но подождите, я его сфотографировала…

Она порылась в сумочке в поисках телефона и показала им изображение чека.

Выписан от руки. На имя Стефани О’Мэлли. Пять тысяч долларов. Датированный и подписанный Сарой Фельд. Единственная проблема: в день выписки чека Сара Фельд была уже три дня как мертва.

35

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман припарковалась у тротуара перед домом Авы. Она никогда раньше не видела дом полностью погруженным в темноту. Ава всегда оставляла в ванной наверху свет, чтобы тот просачивался в коридор и две передние спальни. Был ли он выключен в ту ночь, когда она умерла? Может, кто-то другой выключил его? Был ли он включен, когда Шварцман была там вчера?

Небо за домом было темно-синим, почти ночным. До наступления темноты оставалось минут десять-пятнадцать. Пока вокруг не станет черным-черно, она должна войти внутрь и осмотреться. Она могла остаться на ночь у Мелани в Саванне или вернуться в отель, но приехала сюда.

Анна вернулась к дому Авы. Сейчас ее место здесь. Потому что здесь она могла почувствовать Аву и отца, и ей очень хотелось надеяться, найти хоть чуточку сил для борьбы.

Рак. Спенсер.

Чтобы обдумать свой следующий шаг.

Она сжала руль. Зайди внутрь.

Телефон, лежащий на пассажирском сиденье, снова начал подавать признаки жизни. Сегодня это происходило практически без перерыва.

Сообщения от Хэла, от Харпер. Ей было стыдно, что она им не ответила. Хэл не заслужил ее молчания. Но ей было страшно посмотреть ему в глаза. Сейчас с нее хватит дома Авы.

Завтра. Она позвонит ему завтра.

Занавеска в спальне колыхнулась. Анна посмотрела на окно. Никакого движения. Должно быть, игра света и тени. Она приоткрыла дверцу машины и поставила ногу на асфальт. Глубоко вздохнула.

Есть ли у нее выбор? Нет. Она была не намерена спать в машине, а потому заставила себя выйти и захлопнула за собой дверь.

— Доктор Шварцман?

Анна ойкнула и обернулась на голос. Тело выплеснуло порцию адреналина, сердито застучал пульс.

На тротуаре стоял мужчина. Она застыла на месте, ожидая, что ее глаза привыкнут к тусклому свету.

— Я не хотел вас напугать, — сказал он.

Ее пальцы сами сжали ручку на двери машины. Мужчина был в полицейской форме. Подняв руки ладонями вперед, он медленно двинулся к ней.

— Стойте на месте, не подходите, — приказала она. Пальцы соскользнули с ручки, но сразу же вцепились в нее снова. Анна повернула ручку вверх и распахнула дверь.

— Я офицер Сэм Пирсон, — сказал он, остановившись на тротуаре. — Детектив Лейтон сегодня поручила мне присмотреть за домом вашей тети.

Харпер упомянула, что машина будет припаркована на дальней стороне. Шварцман окинула взглядом улицу.

— Где ваша машина?

— Вот там, мэм, — сказал он, указывая на другую сторону улицы. Да, машина действительно была припаркована на дальней ее стороне.

— Хорошо, — неуверенно сказала она. — Спасибо.

— Пожалуйста, мэм. Я дежурю здесь примерно с двух часов. Ничего подозрительного не видел.

Она стояла между дверью и машиной.

— Тогда ладно. Можете идти. Дальше я справлюсь сама.

Сэм вопросительно приподнял брови.

— Вообще-то детектив велела мне осмотреть дом, когда вы вернетесь.

Если Спенсер никогда не покидал Гринвилл и все же сумел убить Сару Фельд и пырнуть ножом Мэйси, у нее не было причин полагать, что он не сможет купить себе путь в полицейское управление.

— Боюсь, вам придется уйти.

— Не понял, доктор Шварцман?

— Даже не надейтесь, что войдете в дом, — сказала Анна. Сэм явно не ожидал таких слов. — Вы один?

— Да, мэм. — Он коснулся нагрудного кармана. — Давайте я позвоню детективу Лейтон. Вы можете поговорить с ней сами.

Воздух был стылый. Пальто Авы лежало на заднем сиденье. Анна вздрогнула.

— Все в порядке. Я подожду в машине.

Она вернулась в машину и заперла двери. Сквозь лобовое стекло было видно, как Сэм разговаривал по телефону. Анна не могла отвести взгляд от убранного в кобуру пистолета. Если он вытащит его, успеет ли она уехать отсюда? Ему придется ее пристрелить. Она никуда не пойдет с ним добровольно.

Сэм почесал затылок и жестом указал на ее машину. С кем он разговаривал? С Харпер? Или со Спенсером? Анна нажала на стартер.

Сэм указал на телефон в другой руке. Он подходил ближе. Слишком близко. Анна дала задний ход и отъехала на несколько футов.

— Детектив хочет поговорить с вами, — крикнул офицер.

Шварцман слегка опустила окно.

— Тогда пусть позвонит мне сама. — С этими словами она выехала на улицу и покатила прочь от дома Авы. Она больше не позволит заманить себя в ловушку. Она отказывается принимать что-либо на веру.

Ее телефон зазвонил буквально через несколько секунд. Она нажала зеленую кнопку, непроизвольно вздохнула, но ничего не сказала.

— Анна? — прозвучал голос Харпер.

— Я здесь, — сказала Шварцман, ее пульс замедлился, перейдя с галопа на рысь. Она могла доверять Харпер. Или все-таки нет?

Она продолжала вести машину. Ты должна кому-то доверять.

— У вас все нормально? Я приставила к вашему дому охрану. Мои парни дежурили там весь день.

Анна посмотрела в зеркало заднего вида. Никого.

— Я должна была позаботиться о некоторых вещах.

— Понятно, — сказала Харпер. — Но с вами все в порядке?

Шварцман ничего не ответила. Она устала, нервничала, пугалась собственной тени. Ей нужно было лечь спать, но не хотелось заходить в дом. Свернув на углу налево, она подумала, не вернуться ли ей в отель.

— Анна?

Она доверяла Харпер. Это не ловушка. Харпер прислала патрульную машину для ее защиты. Чтобы защитить ее от Спенсера.

— Я тут.

— Хорошо. Слушайте, я отправила к вам еще одну патрульную машину. Это Энди, тот самый офицер, который был вчера в гараже.

При упоминании гаража теплый влажный язык Спенсера как будто снова коснулся ее лица. Желудок скрутило узлом. Анна подъехала к обочине и полностью открыла окно. Дыши.

— Я хочу, чтобы, прежде чем вы войдете внутрь, Энди и Сэм осмотрели дом.

Шварцман с силой сжала руль. Она снова позволила страху взять над собой верх. Собери силы. Вдох. Выдох. Дыши. Медленно.

— Анна! — Голос Харпер был резким.

— Хорошо, — уступила она.

— Сэм сказал, что вы уехали. Куда вы собрались?

Шварцман выдохнула. Харпер разговаривала с патрульным. Сэм — патрульный Харпер, а не подручный Спенсера. Не то что в Сиэтле, когда полиция ей не поверила. Эти офицеры на ее стороне. Все в порядке.

— Я вернусь. Я не знала, кто он такой, я не знала, на самом ли деле он…

— Он — один из моих лучших парней, Анна. Поверьте. — Последовала пауза, а потом Харпер добавила: — Я на волейбольном матче у дочери, но могла бы приехать к вам.

— Нет, — сказала Шварцман.

Она как-нибудь справится сама. Быть бдительной — это нормально. Но не чокнутой. Ты не дашь ему довести тебя до безумия.

— Оставайтесь с дочерью. Я уверена, что Сэм и…

Имя другого она не помнила

— Энди, — подсказала Харпер.

— Верно. Я уверена, они позвонят, если что-то найдут.

И у нее есть номер Харпер. Она всегда может позвонить ей. Он не вернется; по крайней мере, не так скоро. Но она этого не знала. Как такое можно знать? Спенсер совершенно непредсказуем.

— Я оставлю там сегодня вечером патрульную машину.

— В этом нет необ… — Анна осеклась. Неужели? Есть, и еще какая, не так ли? Чтобы спокойно спать всю ночь.

— Это только сегодня вечером, — настаивала Харпер. — Похоже, вам нужно как следует выспаться. Вы возвращаетесь в дом?

— Да.

— Если я вам понадоблюсь, у меня есть телефон.

Анна выдохнула. Полиция здесь для того, чтобы отпугнуть Спенсера. Харпер охраняла дом, охраняла ее.

— Хорошо. Спасибо.

Когда Анна вернулась к дому Авы, у входа была припаркована вторая патрульная машина, а рядом с Сэмом Пирсоном стоял еще один офицер. Когда Анна подошла ближе, он протянул ей руку.

— Доктор Шварцман, я — Энди Хилл.

Шварцман полезла в карман за ключом от дома Авы и протянула его полицейскому.

— Мы быстро посмотрим и вернемся.

Полицейские начали подниматься по лестнице.

— Офицер Хилл! — крикнула им вслед Шварцман.

Энди обернулся.

— Не могли бы вы включить свет наверху? — Она указала на дом. — Желательно тот, что в ванной… чтобы было не так…

— Конечно.

Она вернулась к взятой напрокат машине и стала ждать. Через несколько минут мужчины появились снова. Энди шел впереди. Он показал ей два больших пальца и вернул ключи Авы.

— Готово. Двери и окна заперты, дом пуст. — Он сделал знак своему коллеге. — Сэм пробудет здесь всю ночь, а я вернусь утром.

Она поблагодарила их обоих и поднялась по лестнице к дому Авы, отметив про себя свет в окнах спальни наверху. Но, несмотря на это, оба окна выглядели незрячими глазами, уставившимися в темноту.

Оказавшись внутри, Шварцман первым делом заперла за собой дверь и несколько минут стояла в прихожей. Дул легкий ветерок, и окна на южной стороне слегка постукивали. Она ляжет спать в «берлоге». Но сначала ей нужно взглянуть на комнату, где умерла Ава. Инстинкты судмедэксперта неумолимо гнали ее туда.

Анна не могла оставаться в доме, не осмотрев места, где умерла Ава. Она решительно поднялась по лестнице, но на полпути застыла. Прикрыв нос, попятилась назад и едва удержалась от падения.

Одеколон «Гуччи».

Неужели он был здесь? Но полиция только что проверила дом…

Анна спустилась на кухню, проверила заднюю дверь, окна. Входная дверь была заперта. Патрульная машина стояла на улице. Впереди сидел офицер. Он повернул голову.

Живой, бдительный.

— Черт. — Анна вновь зашагала вверх по лестнице. Это должно закончиться. Страх, дрожь. «Ты тонешь не потому, что падаешь в реку, а потому, что остаешься под водой», — говорила Ава, цитируя Коэльо. Пришло время подняться на поверхность и поплыть.

Подойдя к комнате Авы, она взялась за ручку, медленно повернула ее и толкнула дверь, но в комнату не зашла, будучи почти уверена: он стоит там, насмешливо улыбаясь, или прячется за дверью, ожидая, когда она ее закроет.

Сердце забилось быстрее. Свяжет ли он ее так же, как Аву? Анна ждала… три секунды, пять… и вошла в комнату.

Пахло гарденией, розовой водой, смертью… На изножье кровати, там, где были закреплены лигатуры, виднелись царапины. На изголовье тоже.

Ава сопротивлялась.

Шварцман подняла маркер для обводки улик, закатившийся под кровать, и повертела его в руке. Там, где полицейские пытались получить отпечатки пальцев преступника, но не нашли, виднелись остатки порошка. Простыни были сняты в качестве улик, кровать наскоро застелена одеялом. Анна сняла его и увидела на матрасе, на котором лежала Ава, пятна. Едкий запах мочи, пота. Страха.

Она вновь набросила одеяло на кровать и натянула его по бокам, чтобы скрыть отсутствие простынь.

На бюро стояла фотография Авы и папы в детстве. На туалетном столике лежало серебряное зеркало и щетка для волос, принадлежавшая ее бабушке. На серебре была выгравирована причудливая монограмма — имя Эстер. Анна прикоснулась к холодному металлу, потрогала выгравированную букву.

Ее семейный дом осквернен, навсегда связан с ним.

Он украл не только ее будущее, — у него было и ее прошлое.

Он оставил ее ни с чем.

Ей не убежать от него.

Пока он жив, она будет жить в страхе.

36

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман спала беспокойно и проснулась задолго до восхода солнца. Борясь с воспоминаниями, она убрала кухню и выбросила скоропортящиеся продукты. Ава по-прежнему хранила в холодильнике пахту для блинов, по-прежнему наполняла маленькую баночку на прилавке ванильным печеньем, хотя Анна считала, что она делала это исключительно по случаю ее приездов. Запах цитрусового средства для мытья посуды, которое так любила Ава. Персиковый чай, который она всегда заваривала на летнем солнце.

Анна запустила посудомоечную машину и вытерла кухонный стол, и лишь затем взялась перебирать вещи в шкафу Авы. На этот раз она делала это не спеша, подыскивая, в чем похоронить тетю.

Она нашла простое зеленое платье, которое видела на Аве. Затем выбрала наряд для себя, чтобы пойти в адвокатскую контору, — черные брюки и кремовый свитер. Свитер с брюками смотрелись довольно уныло. Сама Ава вряд ли выбрала бы такое сочетание. Наконец простое черное платье, для присутствия на похоронах.

Она опоздала к адвокату на пять минут. Поверенный в делах Авы оказался ненамного старше самой Шварцман.

— Колин Глейзер. — Он пожал ей руку и, пригласив сесть, указал на зеленое платье, которое Анна собиралась отнести в морг после их встречи. — Ее любимое. В январе она надевала его на сбор средств для музея.

Шварцман захотелось узнать про сбор средств, услышать об Аве в контексте чего-то нормального. Январь был несколько месяцев назад. Адвокат, вероятно, видел ее после этого. Он видел ее регулярно.

Ава приезжала на ее церемонию выпуска в Сиэтл. Это был последний раз, когда Анна видела свою тетю.

— Вы хотите, чтобы мы сами доставили его Вудворду? Я имею в виду платье, — добавил он, когда Анна озадаченно посмотрела на него. Вежливый, прямолинейный; нетрудно было представить, почему Ава выбрала именно его.

— Да. Была бы признательна.

Он позвонил помощнику. Тот пришел забрать платье. Еще миг, и оно исчезло за дверью. На Шварцман накатила новая волна утраты.

— Вы единственный бенефициар всего ее имущества, — сообщил ей поверенный, когда она села напротив него за стол.

Анна промолчала. Она уже знала об этом от матери.

— Не хотите прямо сейчас пройтись по активам? Или вы бы предпочли, чтобы я связал вас с ее консультантом по инвестициям?

Анна распрямила спину.

— Она оставила письмо или что-то в этом роде?

— Да. Конечно. — Он передал ей запечатанный конверт.

Шварцман открыла его и, вытащив лист плотной бумаги, судорожно вздохнула. Письмо было напечатано на машинке. Как же ей хотелось увидеть тонкий почерк Авы!

Моя дорогая Аннабель!

Боюсь, я оставила тебе длиннющий список, так что не стесняйся обращаться за помощью к Колину или его сотрудникам, если вдруг что-то будет непонятно. То, что я прожила в этом доме всю свою жизнь, не означает, что ты тоже должна это делать. Уверена, если ты решишь его продать, всегда найдется замечательная семья, вроде нашей, которая его купит.

Однако помни о некоторых вещах:

Светильники в прихожей и «берлоге» — оригинальные. Если решишь продать дом, сначала выстави их на аукцион «Кристиз». Номер будет у Колина…

Анна перестала читать, лишь пробежала глазами страницу, пролистала до конца. По сути, это было руководство по разборке дома. На второй странице имелся список людей, которые могли бы взять на себя заботу о доме, если Шварцман окажется не готова его продать.

Где же личная записка? Письмо было датировано февралем, всего несколько месяцев назад.

— Она недавно обновляла свое завещание?

— Само завещание не обновлялось более десяти лет. Но Ава имела обыкновение переписывать письмо каждые несколько месяцев.

— Была ли иная версия?

— Ава всегда брала последнее письмо с собой и заменяла его новым. В этом отношении она была очень пунктуальной.

Интересно, что же произошло в феврале, что заставило тетю написать новую версию? Были ли предыдущие завещания более эмоциональными? Или же те чувства, которые Ава когда-то питала к своей племяннице, просто исчезли с годами?

«Стоп», — сказала себе Анна. Разумеется, Ава любила ее. Чтобы знать об этом, ей не нужно никакое письмо. И все же она бы с радостью его прочла.

Шварцман, сморгнув слезы, снова взглянула на письмо. Дом со всем его имуществом, активы, вложения… Все это переходит к ней. Анна сложила записку и вернула ее в конверт. Не сейчас. Потом.

— Спасибо, — сказала она Колину, вставая.

— Я знаю, каково вам…

Шварцман кивнула.

Он протянул ей визитку.

— Дайте мне знать, чем мы можем помочь.

Анна уже повернулся к двери, когда Колин добавил:

— Она очень гордилась вами. Постоянно говорила о вас.

— Приятно слышать, спасибо, — сказала Анна, боясь расплакаться. Затем протянула руку.

Он пожал ее и задержал ее в своей.

— И еще кое-что. Я знаю, что вы будете ходить по дому. Ава не сообщила об этом в письменном виде, но часто упоминала, что она сохранила целую полку книг, которые хотела бы оставить вам.

По щекам Шварцман катились слезы, но она не обращала на них внимания.

— Книги?

— Да. Она знала, как сильно вы их любите.

В доме было множество книг. Библиотека насчитывала где-то около тысячи томов, и в каждой комнате высились беспорядочные стопки. Что имела в виду Ава?

— Те, что в белом книжном шкафу в ее спальне, — сказал Колин, словно читая мысли. — Она особенно хотела, чтобы они были у вас. Они так много значили для нее.

Шварцман вышла из офиса, пытаясь вспомнить, говорили ли они с Авой когда-нибудь о книгах. Тетя была большой поклонницей музыки и, когда Анна была маленькой, постоянно ставила что-нибудь для своей племянницы на старом фонографе в гостиной, а затем на стереосистеме, которую приобрела, когда Анна училась в старшей школе.

Конечно, Шварцман видела Аву читающей — дом был полон книг, — но то, что тетя пыталась привлечь ее внимание к своим книгам, стало для нее неожиданностью. Еще удивительнее было то, что они стояли в шкафу, который она даже не заметила.

Анна поехала прямиком к дому Авы, не останавливаясь для перекуса. Полицейская машина стояла на противоположной стороне улицы. Она узнала офицера Хилла.

Тот опустил окно.

— Доброе утро.

Анна помахала ему рукой.

— Мы только что проверили периметр. Все чисто. Поскольку с вами все в порядке, я отчаливаю. Пришлем кого-нибудь сегодня вечером.

Анна снова помахала рукой и проводила машину глазами. Войдя внутрь, проверила нижний этаж, после чего поднялась в спальню. Никакого запаха одеколона. Несмотря на волнение, она двигалась медленно, осторожно.

Вошла в спальню Авы и поискала глазами книжный шкаф. Тот отыскался в углу комнаты, втиснутый между окном и туалетным столиком. По сравнению со многими антикварными предметами в комнате — и в доме — он не был чем-то особенным. Фута четыре высотой, с простыми крашеными полками, потертыми краями.

Шварцман задернула шторы и щелкнула выключателем. Комнату залил теплый янтарный свет старого потолочного светильника.

Она распахнула створки и внимательно изучила названия. На верхней полке — Альенде, Кингсолвер, Оутс, Уокер, Энджелу. Книги, которые Шварцман, конечно, читала. Но ни одно из названий не вызывало воспоминаний о тете. Она опустилась на колени и вытащила книгу «Я знаю, почему птица поет в клетке». Переплет был помят в нескольких местах.

Анна пролистала страницы, но не нашла ни пометок, ни загнутых уголков. Она вернула книгу на место и окинула взглядом остальные, отметив для себя, что все они были в мягких обложках. И еще — что они как будто специально выстроились от самой низкой до самой высокой в произвольном порядке.

Неужели ей придется просматривать каждую, страницу за страницей? В поисках чего? Возможно, это вообще ничего не значило.

Ничего? В это с трудом верилось.

Что ты хотела сказать мне, Ава?

Анна провела пальцами по корешкам. Книги, которых касалась тетя. Ее длинные тонкие пальцы, такие же, как у отца, такие же, как и у нее самой. Их кончики были слегка изогнуты, словно искривленные артритом. Клиническим термином была клинодактилия, состояние, вызывавшее искривление пальцев. Но в случае Авы оно было достаточно легким и, если не присматриваться, не бросалось в глаза. Для Анны это были пальцы, которые всегда выглядели старыми не по годам.

Последней в ряду была «Красная палатка» в твердом переплете. За ней была заткнута другая книга, небольшая и узкая, в мягкой обложке. Совершенно не к месту. Анна вытащила ее и повертела в руках. «Рассказ служанки» Маргарет Этвуд. Края страницы пожелтели, как если бы долго пролежали на солнце.

Шварцман помнила эту книгу. О девушках, которые родили детей без любви и без близких. Она пролистала страницы. В какой-то момент из книги вылетела сложенная записка. Линованная бумага, один край с бахромой там, где его вырвали из небольшой записной книжки. Записка упала на пол. А ее сердце едва не выскочило из груди.

Из гардеробной донесся какой-то звук. Шварцман вздрогнула. Она распахнула дверь, дернула цепочку, чтобы осветить крошечное пространство, и пнула висящую одежду, приготовившись к тому, что сейчас оттуда кто-то выскочит. Платья слегка раскачивались, пластмассовые и картонные вешалки из химчистки словно перешептывались друг с другом.

Плотно закрыв дверь в спальню, Анна заперла ее и уставилась на лежащую на ковре страницу из записной книжки.

На обратной стороне листка виднелся аккуратный скорописный почерк Авы. Тяжело вздохнув, Шварцман дрожащими пальцами подняла и развернула записку. Вверху заглавными буквами написано: «СОБСТВЕННОСТЬ АННАБЕЛЬ ШВАРЦМАН».

Моя дорогая Аннабель,

Я очень надеюсь, что сижу рядом с тобой, пока ты читаешь эти строки, возможно, потягивая из стакана виски «Эван Уильямс» (старый), который мы купили, чтобы отпраздновать этот недавно придуманный план, способ по-настоящему избавить тебя от твоего прошлого. Или, если ты спланировала побег и без меня, мы пьем за твой настоящий — или будущий — успех.

Я знаю, твоя мать этого не одобрит, но у незамужней женщины есть свои преимущества. Ты заслуживаешь лучшего. Возможно, легкое чтение тебе поможет. Ф. Д. Джеймс всегда была одним из моих любимых авторов. Или, возможно, твои вкусы больше похожи на вкусы твоего отца.

Да пребудет с тобой моя вечная любовь,

Ава

Шварцман уронила письмо на деревянный пол и прикрыла руками рот. Рыдания сотрясали грудь, громом отдаваясь в животе.

Откуда Ава могла знать, что Спенсер не успокоится? Или это сама Анна случайно обмолвилась в их редких телефонных разговорах? Обронила нечто такое, что подсказало Аве, что тот продолжает ее мучить даже на расстоянии?

Как долго Ава ждала, что она вновь обратится к ней за помощью?

Смахнув с лица слезы, Анна осмотрела полки в поисках книг Ф. Д. Джеймс. Нашла «Неестественные причины». Вытащила и пролистала, смаргивая застилающие взор слезы. Ничего.

Она вернулась к первой книге и тщательно изучила ее, страница за страницей. Затем нашла второй том. Опять ничего. Затем третий. За окном небо потемнело, солнце спряталось за тучу. Оконные стекла задребезжали под порывом ветра.

Ничего.

По плечам и рукам пробежала дрожь.

Вкусы твоего отца.

Анна помнила, как он читал юридические журналы, местные газеты и «Нью-йоркер». Взгляд привлек роман Клайва Касслера на нижней полке. В отличие от других книг, эта была в твердом переплете.

Шварцман вытащила книгу, повертела ее в руках, пролистала аннотацию на задней обложке — «смертельная игра охотника и его жертвы». Когда же попыталась открыть книгу, оказалось, что страницы склеены. Она проверила переднюю обложку, затем заднюю, но обе не открывались.

Корешок был твердым. Перевернув его вверх ногами, она увидела нечто, похожее на встроенный в книгу выдвижной ящичек. Потянула его. Ящичек выдвинулся всего на полдюйма, а затем застрял, как будто изнутри что-то мешало. Анна просунула в отверстие палец и с усилием вытащила его из книги.

— Ава, — прошептала она, когда тот оказался у нее в руках.

Небольшой картонный ящичек был до отказа набит денежными знаками. Три стопки банкнот.

Она вытащила из него деньги и пролистала. Сплошные сотки. Стопка банкнот по 100 долларов толщиной в два дюйма. Сколько купюр в двух дюймах? Три сотни? Больше?

В одной стопке может быть 30 тысяч долларов. В ящике лежала вторая стопка сотенными купюрами, толщиной с первую. Третья пачка была пятидесятками. Под ними — записка.

Будь свободной, Аннабель. С любовью Ава

Рядом со словом «любовь» стоял знак бесконечности. Любовь до бесконечности. Так бывало говорил ей отец.

Аннабель рассмеялась сквозь рыдания.

С такими деньгами она действительно может исчезнуть. Поселиться в Европе или Южной Америке. И никогда больше не думать о Спенсере.

Но… разве она может все бросить?

У нее было мало друзей, и большинство из них — просто знакомые, потому что она никогда не чувствовала себя по-настоящему привязанной к какому-нибудь месту: ведь за ее плечом вечно маячила тень Спенсера.

У нее не было родственников, кроме матери, да с той за последние три года они виделись в общей сложности всего полтора часа.

Ее работа. Вот что у нее было. Это означало бы бросить работу. Отказаться от карьеры.

Нет. Судмедэксперты требуются и в других местах. Просто придется все начинать заново. Пройти обучение, сдать экзамены, получить лицензию…

Это осуществимо.

Анна посмотрела на стопки банкнот. Как долго эти деньги пролежали здесь, ожидая ее?

Она вспомнила те две недели, которые провела с Авой, их переписку в первые месяцы после переезда в Сиэтл. То, как тетя поддержала ее желание закончить учебу и получить медицинское образование. Именно Ава порекомендовала ей Вашингтонский университет в Сиэтле. Свела ее с одной женщиной из приемной комиссии. Та предоставила список возможных стипендий и, позвонив через четыре недели, сообщила, что Шварцман — единственный получатель некоей щедрой стипендии, название которой она никак не могла вспомнить.

Стипендия покрывала ее обучение и книги. Между тем Ава настояла на том, что будет оплачивать ей расходы на проживание.

— Можешь вернуть мне деньги, когда станешь врачом, — сказала она, но и потом не позволила ей это сделать.

Каждый декабрь Ава присылала ей чек на внушительную сумму на проживание и питание. Конечно же, Шварцман понимала, что получила эту стипендию неспроста. Если это вообще была стипендия.

Ава подарила ей возможность учиться на врача.

В каждый день ее рождения, а также на Хануку и Рош ха-Шана Ава присылала короткие письма и подарки. Будучи вечно занята учебой и работой, Анна обычно отвечала коротким телефонным звонком и лишь изредка — коротким письмом. Ава всегда с уважением относилась к ее сумасшедшему графику.

На полке стояла еще одна книга в твердой обложке, которая выглядела совершенно неуместно. Роман Джеймса Паттерсона. Шварцман осторожно протянула руку и потрогала верх книги. А когда надавила, почувствовала вместо страниц что-то твердое.

— О боже…

Она вытащила книгу и перевернула. Еще один ящичек. Ей было боязно взглянуть. Может, в нем записка или что-то еще от Авы… Но в нем тоже лежали наличные. Сотки, пятидесятки, несколько двадцаток. Она вернула ящик в книгу, перевернула ее и прочла описание. «В бегах от опасного преступника…».

Шварцман прижала книгу к груди и не стала сдерживать слез. Это было выше ее сил. Как бы она отреагировала, если б Ава дала ей эти деньги лично? Что сказала бы? Как вообще можно за это отблагодарить?

Ава знала: ее племянница не смогла бы принять такой подарок, сказав себе, что наверняка есть другой способ.

Но она мертва. Спенсер не оставил Анне выбора, кроме как принять подарок тети, как того и хотела Ава.

Сложив книги стопкой, Шварцман задумалась, что с ними делать, но потом решила, что лучшее место для них — книжная полка. Вернув их туда, поставила между ними другие книги, а затем взяла записку Авы.

Сквозь бумагу просвечивала надпись на обратной стороне.

P.S. Я не забыла, что твоя мать тоже читала книги.

Господи, неужели будет что-то еще?

Шварцман одну за другой снимала книги с полки, пролистывала их в поисках записок или еще одного секретного отделения, пока не пересмотрела все.

Библиотека была забита книгами по юриспруденции. Вряд ли ее мать стала бы их читать. Единственное, что она читала, — журналы по садоводству и кулинарные книги. Поправив книги на полках, Анна спустилась вниз.

В кухне уже сгустился сумрак: солнечный свет закрывали грозовые тучи. Пол над ней скрипнул, и она замерла, прислушиваясь.

Ветер. Что это еще может быть?

Поваренные книги. После долгих поисков они отыскались над микроволновой печью. Их было две, и они были очень старыми. «Радостям кулинарии» было столько же лет, сколько и ей самой, если не больше. Вторая называлась «Поваренная книга занятой женщины», и она была ненамного младше первой.

Ожидая найти новые деньги, Шварцман положила «Радости кулинарии» на столешницу и открыла.

И сразу захлопнула, испуганно оглянувшись через плечо.

Ава спрятала в поваренной книге пистолет. Вот что она имела в виду под книгой, которую читала ее мать. Сомнений быть не может. Деньги, пистолет. Все для нее. Чтобы помочь ей избавиться от Спенсера. Деньги могли купить свободу и время, но пистолет подразумевал нечто иное.

С ним ей больше не нужно убегать и прятаться.

Шварцман достала вторую поваренную книгу и открыла. Внутри была нераспечатанная картонная коробка, не больше колоды игральных карт. Патроны.

Она закрыла эту книгу и вновь открыла первую, чтобы еще разок взглянуть на пистолет, опустившись на пол с книгой в руках. Кухонные шкафы впились в позвоночник, напоминая, что это не сон. Это была реальность. У нее есть все для того, чтобы раз и навсегда избавиться от Спенсера Макдональда.

Предвидела ли Ава, что Спенсер придет за ней? Вряд ли. Осознавая всю глубину его извращенности, даже она недооценила, как далеко он зайдет, чтобы вернуть свою жену.

Если Ава держала пистолет для самообороны, она наверняка хранила бы его в спальне. Или в любом другом, более доступном месте, чем тайник в кулинарной книге на кухонной полке.

Анна закрыла глаза.

Почему она не вернулась? Она могла бы уберечь Аву от Спенсера, но вместо этого позволила случиться убийству. Спенсер слишком умен, чтобы попасть в руки полиции. Даже если Хэл и Харпер ей верили, как они могли его поймать? Как могли остановить его?

Никак. Анна крепко прижала к груди кулинарную книгу. Зато она может. Теперь это в ее силах.

Она представила себе, как прижимает к его голове пистолет. Представила черепные ранения, какие видела в морге. Ее передернуло. Повреждения мозга и черепа. Если она правша, ее пуля, скорее всего, поразит левое полушарие его мозга. Центр речи, логики.

Он будет мертв.

Представила брызги крови из раны на голове. Нет. Она никогда не сможет нажать на курок. Но вдруг получится отыскать что-нибудь в его доме? Какие-то улики, доказывающие, что смерть Авы — его рук дело. Что-то, что подтвердит его вину. Она вполне сможет это найти. А если нет?

Анна опустила кулинарную книгу, сломала корешок и уронила пистолет себе на колени. Значит, остается только убийство?

Умышленное убийство. Она потрогала пистолет, коснулась рифленой поверхности рукоятки. Ощутила прилив крови, азарта, адреналина. Убийство означало бы, что остаток жизни она проведет в тюрьме. Но разве сейчас она не в тюрьме? В тюрьме Спенсера. В Южной Каролине в ходу смертная казнь. Смерть?

Но разве это жизнь?

Шварцман подняла пистолет и вытянула руку. Представила, как целится Спенсеру между глаз. Она сделает все для того, чтобы Ава стала его последней жертвой.

Наконец-то она избавится от страха.

37

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман заперлась в «берлоге», единственной комнате на первом этаже без окон, не считая крошечной уборной. Ее мучили сомнения, стоит ли использовать для поиска информации телефон. Если ее поймают, то история поиска будет уликой против нее. Но разве у нее есть выбор?

Да, можно пойти в библиотеку или в кафе, но не с пистолетом же. В конце концов желание поскорее выяснить правду взяло верх. Ее первым поисковым запросом была дата последнего применения смертной казни в Южной Каролине: 2011 год. Начало было многообещающим. Всего с 1985 года сорок три человека. Нет, конечно, шансы получить пожизненное заключение были выше, чем смертный приговор. В последнее время для этого применялась смертельная инъекция. Это предпочтительнее электрического стула.

Все подозрения по поводу пистолета Авы подтвердились. Шварцман узнала в нем револьвер и по размеру угадала калибр «.38 спешл». Она насмотрелась на это оружие в делах, над которыми работала.

«Смит и Вессон» калибра.38 был стандартным табельным оружием большинства полицейских управлений с 1920-х по 1990-е годы. Даже после того как их заменили другими (в Сан-Франциско это был пистолет «ЗИГ-Зауэр P226», а в Нью-Йорке «Глок»), «38-й» оставался наиболее часто используемым запасным оружием полицейских.

Созданный в 1898 году, этот револьвер отличался небольшими размерами, благодаря чему его можно было легко спрятать в кобуре на щиколотке под штаниной, и надежностью. К тому же, в отличие от пистолетов, револьверы почти никогда не заклинивало.

Разложив на ковре газету, Аннабель, следуя инструкциям видео на «Ю-тьюбе», почистила пистолет и заменила силиконовую смазку на ружейное масло. Пистолет должен сработать только один раз, и из того, что она прочла в Интернете, следовало, что силиконовая смазка широко использовалась в производстве огнестрельного оружия. Закончив, она сожгла газету в камине, положила пистолет обратно в книгу, а саму книгу поставила на полку в кухне. Пусть постоит там, пока она будет заниматься остальной частью дома.

Кроме револьвера и патронов, не было никаких признаков того, что у Авы когда-либо имелось оружие. Никаких документов, никаких чистящих средств, ничего с логотипом Национальной стрелковой ассоциации. Номер модели на револьвере был датирован серединой сороковых годов, за пару десятилетий до того, как в 1968 году были введены законы о регистрации оружия.

Даже если револьвер и зарегистрирован, для баллистической экспертизы требовались само оружие и пуля. Это легко исправимо — она просто выбросит пистолет. И напоследок Шварцман сфотографировала на телефон все в доме Авы. Она надеялась вернуться, но если не сможет, хотелось быть уверенной, что все будет в том виде, в каком она это нашла.

Взяв из-под тетиной кровати Авы спортивную сумку, Анна собрала сменную одежду, две книги в твердом переплете из спальни и две поваренные книги из кухни. Единственное, что еще она захватила с собой, — это черно-белое семейное фото — бабушка с дедушкой, ее отец и Ава, когда той было лет пять или шесть, а отцу — восемь или девять.

Было почти два часа дня, когда она вышла из дома и поставила сумку в багажник. Что если Спенсер сейчас наблюдает за ней? Впрочем, какая разница? Она поехала прямо на заправку, наполнила бак взятой напрокат машины и сделала остановку у гастронома, где купила багет с сыром, виноград и миндаль, бутылку «Пино нуар» и две бутылки воды. Это легко могло сойти за список покупок одинокой женщины, собравшейся перекусить в дороге. Вино было для храбрости или, возможно, для празднования. Она расплатилась наличными.

Снова сев в машину, Шварцман по 26-й автомагистрали покатила на север, в направлении Гринвилла. Когда она добралась до Национального леса Самтер, было уже около пяти часов дня. По дороге она пыталась вспомнить кемпинг, где они с отцом в свое время разбили небольшую коричневую палатку.

В юности Анна выбиралась на природу с палаткой лишь дважды, и оба раза вместе с отцом. Оба они были горе-туристами. Установка палатки заняла целую вечность. Костер, который они развели, плеснув на него спирта, горел ровно столько, сколько хватило, чтобы поджарить на нем зефирки-маршмэллоу. В итоге поход продлился всего одну ночь, хотя был запланирован как минимум на две.

Анна помнила, что место, где они разбили лагерь, заросло мхом и было скрыто под таким густым сводом леса, что утреннее солнце падало на землю лишь тонкими лучиками.

Хорошо бы найти его. Там можно практиковаться в стрельбе, не рискуя быть замеченной или, что еще хуже, ненароком попасть в случайного туриста.

В лесу все выглядело незнакомым. И хотя до сумерек оставалась еще пара часов, из-за темных облаков казалось, что время более позднее, чем на самом деле.

Анна проверила карты на своем телефоне, нашла начало тропы Хорн-Крик и попыталась сориентироваться. Хорн-Крик находился достаточно далеко в лесу, вдали от кемпингов, так что вряд ли там встретится кто-то из отдыхающих.

Она свернула на какую-то дорогу, но заехала в тупик, и, не имея возможности развернуться, была вынуждена дать задний ход, выехать на главную дорогу и покатить дальше.

Тропа Хорн-Крик отыскалась с третьей попытки. Шварцман поехала по грунтовой дороге, которая вскоре уперлась в тропу, но увы, не дальше чем в десяти футах от нее стояла небольшая красная палатка.

Черт. Куда теперь?

Анна развернулась и, проверив карту, поехала обратно, в поисках другой, более уединенной тропы. К сожалению, карта не давала представления о том, какие тропы тут самые популярные. Единственная близлежащая тропа вела к озеру Лик-Форк, и Анна покатила по ухабистой грунтовой дороге, молясь, чтобы там не было отдыхающих.

Вскоре появилась парковка. Пусто. Никого. Когда Шварман открыла окна, упали первые капли дождя. Она прислушалась к звукам. Всегда есть риск наткнуться на животных. Можно кого-то напугать, но ей самой здесь бояться нечего. Даже если на нее нападет пума и убьет ее. Подумаешь! Ее смерть стала бы несчастливой случайностью, черным даром матери-природы.

Быть убитой Спенсером. Чувствовать на себе его руки. Принадлежать ему. Вот какие страхи не давали ей спать по ночам, заставляя просыпаться в холодном поту.

Сидя в машине с выключенным мотором, Анна снова огляделась вокруг, а затем вылезла из машины и подошла к багажнику за сумкой. Медленно расстегнула молнию, пристально посмотрела на револьвер и патроны. Открыла коробку с патронами и сунула в карман целую пригоршню, после чего тихонько закрыла багажник и, пока в машине горел свет, щелкнула фиксатором, чтобы открыть барабан.

Шесть патронов. Шесть шансов.

Она вспомнила, как однажды стреляла из пистолета. Ей было лет одиннадцать или двенадцать, и они приехали на встречу родственников по материнской линии. Двоюродные братья и сестры, которых она едва знала, стреляли из винтовки калибра.22 по выстроенным на заборе жестянкам и поддразнивали ее, пока она не попыталась попасть в цель.

В тот день Анна легла на траву, сосредоточилась, навела прицел на банку, выдохнула и нажала на спуск. Сбила банку с забора, встала и пошла прочь. Оставалось только надеяться, что и сегодня все будет так же хорошо.

Вынув из кармана три патрона, Анна засунула их в барабан. В машине выключился свет. Окруженная тишиной, она встала, со щелчком вернула барабан на место и осторожно поднялась на невысокий, поросший деревьями холм ярдах в шестидесяти от машины.

Ладанные сосны высились над кронами других деревьев, их верхушки были окутаны низкими облаками. Среди сосен росли кустарники и другие деревья — платаны, сладкая камедь, вязы.

Стоя среди них, Шварцман слышала, как дождь стучит по высоким ветвям, но капли не достигали лесной подстилки. Похожие на призраки, клубы облачного тумана обвивали самые высокие ветви.

Анна несколько раз моргнула, давая глазам возможность привыкнуть к тусклому освещению. Затем, выбрав одну из сосен, около трех футов в диаметре, изучила кору в поисках хорошей мишени, остановив свой выбор на сочащемся соком узле. По ее оценке, тот располагался чуть выше уровня его груди.

Идеальный выстрел будет на два-три дюйма ниже и на дюйм правее. Чтобы попасть в сердечную вырезку левого легкого. Пробить легкое и сердце одним выстрелом. Смерть будет быстрой. Не совсем безболезненной, но шок, скорее всего, быстро притупит чувства.

Анна сделала пять больших шагов. Развернулась. Подняла револьвер. Правая рука сжимала рукоять, левая поддерживала правую. Предохранителя не было — просто взводи курок и стреляй. Она расставила ноги пошире, опустила плечи и представила перед собой Спенсера. Это дерево. Почувствовала его поцелуй на лице, на губах…

Грохот выстрела был оглушительным. Ствол револьвера дернулся вверх. Не так уж плохо, как она ожидала.

Анна нажала на спусковой крючок еще два раза. После, чуть задыхаясь, подошла к дереву и посмотрела на узел. Обшарила поверхность ствола. Ничего. Провела пальцами по коре в поисках металла. Ничего. Она промазала. Все три раза.

Шварцман откинула барабан и, перевернув оружие, вытряхнула отстрелянные гильзы в левую руку. Три штуки. Она положила их в левый карман и застегнула молнию. Перезарядила револьвер, вставив четыре патрона. На этот раз подошла на два шага ближе, говоря себе, что, когда придет время, она сможет приблизиться к Спенсеру.

Затем взвела курок и прицелилась. Выстрелила. Дважды. Трижды. Четырежды. Вернулась к дереву — и ничего не увидела.

Кого она обманывает? Ей никогда этого не сделать. В конце концов, она умрет.

Шварцман тяжело опустилась на землю и прижалась лбом к шершавой коре. Черт. О чем она думала?

«Брось револьвер и возвращайся домой, — приказала она себе. — Перестань тратить время зря».

Анна поднялась на ноги — и ее взгляд привлек тусклый металлический блеск.

Пуля застряла дюймах в двух-трех от узла. На таком же расстоянии, как между центром и краем легкого у взрослого мужчины.

Пульс мгновенно стал ровным и спокойным. Как же она ее пропустила? Аннабель протянула руку, чтобы дотронуться до пули, и заметила, что на четыре дюйма ниже первого и на дюйм правее сидит еще одна. Селезенка или печень. Не так хорошо, как в сердце, но и это его убьет.

Она попала две из семи. Очень даже неплохо.

Мгновение спустя Шварцман увидела еще две пули рядом, примерно шестью дюймами ниже. Это его бедро или, возможно, колено. Больше 50 процентов. У нее будет шесть шансов. Она может это сделать. Она сможет убить Спенсера Макдональда. Шесть попыток. Она сможет убить его даже дважды.

Следуя оставленной пулей канавке, Анна сунула палец в твердое дерево. Насколько глубоко вошла пуля? Она представила себе грудь Спенсера. Легкое насквозь. Пуля может попасть в ребро и отрикошетить. Она вспомнила жертву, у которой одна пуля нанесла три отдельные раны в сердце, и все рикошетом. Мелкокалиберный пистолет.

Его застрелила жена. Анна вспомнила озлобленную женщину, которая, сгорбившись, сидела на стуле за столом защиты, пока Шварцман давала в суде показания.

Сколько пуль она вытащила из жертв? Ее грудь словно налилась свинцом. Страх и разочарование смешались в нечто неприятное на вкус.

С револьвером в руке Шварцман опустилась на мягкую болотистую землю и прижалась спиной к твердому стволу дерева. О боже. Она не может убить Спенсера. Она не выпустит в него и одной пули.

Анна опустила голову и выронила револьвер из рук. Она не убийца.

Спенсер Макдональд достоин смерти. В этом не было ни малейших сомнений. Возможно, она даже заслужила некое космическое право стать его палачом — но не сделает этого. Ибо с этим ей потом придется жить. Просыпаться каждый день и ложиться спать вечером.

Она врач. Она дала клятву Гиппократа не причинять вреда людям. Даже если ее пациенты были мертвы, она поклялась заботиться о них в их смерти, чтобы узнать, что с ними случилось, доказать, как и кто сделал это.

Она также часть правоохранительной системы. Сможет ли она продолжить свою работу и бороться за торжество справедливости после того, как совершит убийство?

Вряд ли Ава оставила ей оружие для того, чтобы она убила Спенсера.

Возможно, для самозащиты, да. Но не для убийства.

Шварцман прижала подушечки ладоней к глазам. Ей придется найти другой способ решить проблему Спенсера Макдональда. Она медленно поднялась, осторожно взяла револьвер, откинула барабан и вытряхнула гильзы в руку, намереваясь избавиться от оружия на обратном пути в Чарльстон.

Хранение револьвера влекло за собой неприятности. Вернувшись к машине, она открыла дверь со стороны пассажира и опустилась на колени, чтобы сунуть оружие под сиденье. И заметила на стволе длинный волос — скорее всего, свой собственный. Выдернула его и внимательно посмотрела на крошечное белое утолщение на одном конце. Луковица.

Глядя на прядь волос, Анна поняла, что ей делать.

38

Чарльстон, Южная Каролина

На обратном пути в Чарльстон крошечная идея в ее голове разрослась в настоящий план. Как жаль, что она не подумала об этом раньше… Спенсер уже мог бы быть за решеткой.

Пока мили пролетали одна за другой, Анна составила в уме список всех вещей, которые ей понадобятся. И других, которые ей пригодились бы, сумей она их получить. С Авой особых проблем не было. Иное дело, Фрэнсис Пинкни. Это означало бы звонок Харпер Лейтон.

Шварцман задумалась. Ей не хотелось беспокоить детектива, пока она не узнает, что именно просит и как собирается объяснить причины, почему ей это нужно.

Возле крошечного городка Харливилл она свернула, чтобы выкинуть револьвер и оставшиеся патроны в небольшую речушку, а вместо ужина съела то, что купила ранее днем — кусок багета, виноград и миндаль, но до этой минуты была слишком взбудоражена и не ощущала голода.

Лишь въезжая в Чарльстон, Анна связалась с детективом. Ей нужны были две вещи. Одну она могла получить. Вторую, скорее всего, нет.

— Анна? — спросила Харпер вместо приветствия.

— Да, — сказала Шварцман. — Надеюсь, я не отрываю вас от ужина.

— Нет, — заверила ее Харпер. — Нисколько. Джеда и Люси еще нет дома. У дочки тренировка по волейболу, и Джед поехал забрать ее. У вас все в порядке? Кто-то есть возле дома, верно?

— Я какое-то время отсутствовала, но уверена, что кто-то есть. Честное слово, в этом нет необходимости.

Анна не хотела, чтобы в доме кто-то был. Она не могла предвидеть следующий шаг Спенсера, но подозревала, что в ближайшие несколько дней ничего не произойдет. Он произвел настоящий фурор — и наверняка понимал, что за ним следят и лучше на время затаиться.

С другой стороны, у Спенсера был свой взгляд на вещи.

— Нет. Это абсолютно необходимо, — возразила Харпер. — В доме всегда будет кто-то дежурить — по крайней мере, до похорон Авы.

Таким образом, у нее в запасе еще два вечера. Ей хотелось, чтобы это было сделано как можно раньше. Чтобы она могла стоять у гроба Авы и знать, что справедливость восторжествовала. У нее было много дел.

— Но вы звоните не насчет патрульной машины, — сказала Харпер.

— Нет, — подтвердила Шварцман.

— Чем я могу вам помочь?

Анна быстро втянула в себя воздух.

— Я хочу увидеть Фрэнсис Пинкни. Я имею в виду, осмотреть ее.

— Ее отдали для похорон, — сказала Харпер. — Заупокойная служба завтра.

Шварцман сглотнула. Она представила Фрэнсис Пинкни в морге, одетую и готовую к заупокойной службе. Или, возможно, ее кремировали. Но Харпер упомянула погребение, а не кремацию.

— Она там же, где и Ава?

— Нет. Будь она у Вудворда, я бы позвонила Ти-Джею, но тех людей я не знаю. У вас все в порядке, Анна? Есть что-то, на что мы должны обратить внимание?

— Нет, — ответила Шварцман. Лучше обойтись без лишних подозрений. — Просто я хотела бы увидеть его вторую жертву. Возможно, это звучит противоестественно…

Харпер ответила не сразу.

— Не думаю, что в горе есть нечто противоестественное, — сказала она.

— Все делают это по-разному.

На глаза Анны навернулись слезы.

— Не хотите прийти завтра на заупокойную службу? — предложила Харпер. — Подозреваю, что гроб будет закрытый, и вы не сможете ее увидеть, но, возможно, ваше присутствие чем-то поможет.

Шварцман задумалась над этим предложением. Конечно она пойдет.

— Было бы здорово.

В ее животе захлопали крылья. Страх и волнение, надежда.

— Конечно, — сказала Харпер. — Она была близкой подругой вашей тети. Я уверена, что ее семья с радостью поговорит с вами.

Харпер давала ей доступ к ДНК Фрэнсис Пинкни.

— Спасибо. — Она подумала о Роджере. Вот кто наверняка знает, где в доме лучше всего выделить ДНК его владельца. Ей же даже в голову не пришло спросить его. Проще всего заполучить волосы.

— Сейчас два часа дня. Я пришлю вам адрес.

Она сможет это осуществить. Она посадит Спенсера за решетку.

— Еще раз спасибо, Харпер. И еще кое-что.

— Конечно.

— Я хочу посмотреть фотографии в деле Авы.

— Вы имеете в виду фотографии с места преступления?

— Если честно, я хотела бы посмотреть сделанные коронером снимки.

— Что-то конкретное, что вы хотите увидеть? — спросила Харпер.

Анна подумала про снимки синяков на груди Авы. Нет, она не выдаст то, что ей нужно. Не хочется рисковать. Вдруг Харпер заметит, и это выяснится позже…

— Нет, — недрогнувшим голосом сказала она. — Я и сама точно не знаю, что ищу. Просто хочу посмотреть еще раз, на всякий случай.

— Анна, телом занимался Берл, — сказала Харпер. — Он классный специалист. Я не думаю, что повторный просмотр этих снимков что-то даст.

— Я должна попытаться, — сказала Шварцман. — Надеюсь, вы понимаете?

Короткая пауза.

— Конечно.

— Хотелось бы увидеть их. — Она затаила дыхание, готовая, если понадобится умолять. Ей позарез нужен доступ к этим снимкам. Это был единственный способ. — Пожалуйста.

— Они загружены в защищенное хранилище, — сказала Харпер. — Могу поделиться с вами файлом в электронном виде. Ссылка будет действительна только в течение суток. Этого времени достаточно?

— Да, — быстро заверила ее Анна, пытаясь представить, куда она пойдет, чтобы посмотреть их. У нее не было с собой компьютера, и ей требовалось укромное место, где она могла бы поработать в Интернете, но так, чтобы никто не отследил ее поиск.

— Я сброшу вам на телефон безопасный вход и пароль, — сказала Харпер. — Примерно минут через тридцать.

— Прекрасно. Спасибо, Харпер.

— Это строго между нами, договорились?

— Разумеется, — согласилась Шварцман. — Мой рот на замке.

— Выспитесь, Анна. Увидимся завтра на похоронах.

Анна подъехала к тротуару следующего квартала и с телефона попыталась отыскать какое-нибудь интернет-кафе. В наши дни их осталось очень мало, но она не хотела ждать до завтра.

Удалось отыскать заведение под названием «Консьерж-кафе», предоставляющее компьютеры и офисные помещения в аренду с почасовой оплатой. Она набрала номер.

— «Консьерж-кафе», — ответил молодой мужской голос.

— Я приехала в город по делам, и мой компьютер не загружается. Мне нужен компьютер примерно на час. Это можно сделать у вас?

— Да. Мы открыты завтра с семи утра.

— А во сколько вы закрываетесь сегодня вечером?

— В девять.

Шварцман взглянула на часы на приборной доске. Семь сорок пять.

— В девять? — переспросила она.

— С понедельника по субботу, — сказал он с резкой краткостью молодых людей. — В воскресенье закрываемся в шесть.

Шварцман поблагодарила его, завершила звонок и отъехала от обочины в сторону города. Нужный адрес был близко. Она миновала светофор и уже через шесть минут была возле кафе. Припарковалась, заперла взятую напрокат машину и, войдя внутрь, заказала компьютерное время и чашку кофе, после чего с чашкой в руках прошла в самую дальнюю кабинку. Кофейня закрывалась примерно через час, но она оплатила полтора часа компьютерного времени, собираясь выжать из этого посещения все, что сможет.

Улики не были ее сильной стороной. Эх, позвонить бы Роджеру! Он может увеличить снимок травм на груди Авы, чтобы идентифицировать наколенники. Ей же придется работать вслепую.

Ты сможешь. В текстовых сообщениях уже была присланная Харпер ссылка, и она легко нашла сайт.

Поставив дымящуюся кружку на стол, просмотрела снимки. Ей стало муторно, ее даже передернуло. Прижав кулак к животу ниже грудной клетки, она начала пролистывать изображения и в конце концов сузила поиск до снимков преаутопсии тела.

Голова, руки, пальцы, а затем грудная клетка. Было несколько снимков всего туловища, но она выбрала один, с крупным планом рисунка на коже. С одной стороны. Правая грудь Авы.

Она рассмотрела полученный перед смертью синяк. Что-то вроде ромбовидного узора поперек овала наколенника, но различим был только самый его центр. Синяки обычно проявляются в течение нескольких дней после смерти, но коронер сделал только один набор снимков. Анна подумала, а не вернуться ли в морг, чтобы снова осмотреть Аву, но почувствовала себя опустошенной от одной только мысли об этом.

Почувствовав, как к горлу подкатилась тошнота, Шварцман увеличила масштаб рисунка на коже. Запустила новый браузер, задала поиск столярных наколенников и нажала на «Изображения». 173 000 результатов.

Медленно скользя глазами по каждой строке, Анна просмотрела первую страницу. Щелкнула следующую. Просмотрела. Подняла кружку и сделала большой глоток. Поискала глазами ромбы, через каждые несколько строк возвращаясь для сравнения к фотографии синяка.

— Мы закрываемся через десять минут, — сказал бариста и, не получив ответа, постучал костяшками пальцев по краю кабинки.

— Я поняла, — произнесла Анна, не отрывая глаз от экрана.

Она просмотрела уже сотни картинок наколенников, но ни один рисунок не совпадал с отпечатком на коже Авы.

Ее рост составлял около пяти футов восьми дюймов. Значит, подбородок был примерно на высоте пяти футов, а грудь — примерно на четырех. Синяк тянулся от нижней части груди, которая, учитывая ее возраст, вероятно, находилась на высоте трех футов и девяти-десяти дюймов, и доходил до грудинно-ключичного сустава. Сустав был примерно на восемь дюймов ниже подбородка.

Шварцман записала числа. Получалось, что наколенники были примерно шесть дюймов в длину.

Она пристально посмотрела на написанное ею число. Спенсер не мастерил наколенники сам — для этого он слишком высокомерен. Он просто купил их в хозяйственном магазине. В старом районе Гринвилла таких магазинов было несколько. Спенсер предпочитал «Mаккинни», который был меньше, чем «Хоум Депо». Он всегда говорил, что продавцы — люди умные, а не просто кучка школьников или студентов, подрабатывающих за десять долларов в час. Но Спенсер не хотел, чтобы его запомнили. В таком случае он предпочел бы «Хоум Депо».

Шварцман просмотрела первую страницу, затем вторую. Практически все то, что она уже видела. Щелкнула еще раз, и ее взгляд остановился на снимке в центре страницы. Застыв, Анна перевела взгляд от картинки травм Авы к наколенникам. Нет, не совсем такие. Однако рисунок похож. Дизайн тот же самый, но в этом узоре больше линий. Неужели они не оставили следов на коже? Или это те же самые? Черт…

Если поехать в Гринвилл, можно заглянуть в местные хозяйственные магазины. Вряд ли Спенсер ездил за наколенниками в другой штат. Но в Гринвилле около дюжины хозяйственных магазинов, не считая специализированных, и у нее не было времени заглянуть в каждый из них. Она просмотрела остальную часть страницы.

— Пять минут! — крикнул бариста, словно делал объявление в комнате, полной посетителей, хотя Шварцман была единственной.

Чувствуя нарастающее отчаяние, она принялась торопливо открывать следующие ссылки. Что она сделает, если не найдет наколенники? Можно подбросить перчатки. Но для этого нужно ввести внутрь его эпителиальные клетки, что гораздо сложнее.

Она скользнула глазами вниз по странице. И увидела их.

Анна усмехнулась. Они были идеальны. Такой же ромбовидный узор. Шесть дюймов. Такая же овальная форма и размер. Она поводила глазами между снимком Авы и наколенниками. Это определенно те самые.

Шварцман нажала на изображение. Бренд назвался «Таф фрайт X». Модель 8020. Анна записала их на листе бумаги. Может, сфоткать на телефон? Соблазн был велик, но нерешительность взяла верх. Не должно быть ничего, что навело бы на ее след. Теперь ей просто оставалось их найти, ведь они продавались в самых разных хозяйственных магазинах

— Боюсь, я закрываюсь, мэм, — сообщил бариста.

Она кивнула.

— Еще лишь пару минут.

— Уже девять часов, мэм, — сказал он с легким раздражением. — В это время мы закрываемся.

— Мой дядя очень болен, и мне нужно сообщить об этом моим родным. Еще пять минут. — Она умоляюще посмотрела ему в глаза. — Пожалуйста.

— Очень жаль вашего дядю, но мне нужно сделать массу домашних заданий и…

— Пятьдесят баксов, — перебила она его.

Бариста разинул рот.

— Что?

— Я дам вам пятьдесят долларов за дополнительные пять минут.

— Ладно. — Он повернулся, чтобы вернуться к стойке. — Пусть будет десять, если вам нужно.

Шварцман не ответила, лишь вернулась к компьютеру. Она уже начала было собирать информацию о хозяйственных магазинах Чарльстона, но резко остановилась.

Нет, она не купит их здесь. И не поедет в Гринвилл.

Анна посмотрела в потолок и задумалась. Ближайшим крупным городом была Саванна. Пара часов езды. В Саванне было как минимум два магазина «Хоум Депо». Анна прошла по ссылкам. Они открываются в шесть. Она успеет туда и обратно до похорон Фрэнсис Пинкни.

Сделав большой глоток холодного кофе, Анна вошла в поисковую систему, чтобы очистить историю поисков.

Выйдя с сайта с фотографиями вскрытия, взяла единственный лист бумаги, на котором записала свою информацию, и, сложив, сунула в карман. Затем, подумав, вырвала из блокнота три следующие страницы и, тоже сложив, сунула их в задний карман. Наконец взяла сумочку, подошла к столу, отсчитала две двадцатки и десятку и протянула их через стол.

— Спасибо, мэм.

— А вам спасибо за дополнительное время, — сказала она и повернулась к двери.

— Нет проблем, — сказал бариста, как будто это не принесло ему полсотни «баков».

Только тогда она услышала его акцент. Чертов янки. Южанин сделал бы это бесплатно.

— И мое сочувствие вашему дяде, — крикнул парень вдогонку, когда Шварцман подошла к двери. Пусть с опозданием, но он вспомнил о южных манерах.

Анна вышла под ночное небо. Это не имело значения. У нее было то, что ей нужно. Сегодня вечером она может лечь спать, зная, что стала на шаг ближе к тому, чтобы поместить Спенсера Макдональда туда, где ему самое место, — за решетку.

39

Чарльстон, Южная Каролина

Шварцман проснулась в три часа ночи и больше не смогла уснуть. Похороны Авы состоятся через тридцать часов.

Завтра.

Сегодня ее последний день, чтобы сделать так, что после того как Ава ляжет в землю, Спенсер окажется в тюрьме.

К четырем часам утра Шварцман приняла душ и позавтракала. Теперь она стояла в комнате Авы, глядя в окно. Держала в руке чашку крепкого черного кофе — уже вторую — и ждала у окна спальни, когда солнце прогонит тени между домами. Она готова ехать в Саванну. Однако еще слишком рано. Конечно, если выехать сейчас, «Хоум Депо» уже откроется к ее приезду. Но проблема не в этом. Проблема в патрульной машине, припаркованной перед домом Авы. Уехать из дома в четыре часа утра было бы подозрительно, и хотя был шанс, что она сможет улизнуть незамеченной, не хотелось лишний раз рисковать.

Если она намерена осуществить свой план, права на ошибку у нее нет.

По небу плыли кучевые облака, то и дело меняя форму по мере движения. Кролик, левая доля мозга, аппендикс. Прекрасный день, легкий ветерок. Это облегчит вождение.

Сделав долгий, глубокий вдох, Анна медленно выдохнула: воздух скользил по губам, пока диафрагма не расслабилась, образовав под легкими дугу. Напоследок она сделала энергичный выдох, чтобы выпустить остатки воздуха. Полностью удалить его из легких невозможно. Она снова втянула воздух, снова наполнила их. Кислород потек в бронхи, затем в более мелкие бронхиолы и в альвеолы.

В двух легких взрослого человека имеется около трехсот миллионов альвеол, где кислород растворяется в их богатой влагой оболочке и поступает в кровь. Анна чувствовала, как кислород движется по ее телу, пока она сама пыталась превратить страх в нечто продуктивное.

Несмотря на дыхание, было холодно и жарко одновременно и трясло, как будто она боролась с гриппом. Прямо как во времена жизни со Спенсером — в те дни, когда каждое движение было ожиданием потенциального взрыва. Было трудно сосредоточиться, ясно мыслить и даже уснуть.

Все почти кончено. Тридцать часов, и все будет кончено. Необходимо верить, что это возможно.

Поставив чашку с кофе, Шварцман подошла к бюро. Хоть она и нашла для Авы платье, в котором ее можно было похоронить, и даже позаимствовала одежду для собственных целей, ей предстояло пройтись по комоду тети еще раз.

Ранее в поисках носков Аннабель заметила в середине верхнего ящика небольшие коробки и стеклянные тарелочки, узнав серьги, кольца, браслеты — вещи, которые видела у Авы на протяжении многих лет. В левой части ящика были аккуратно сложены нижнее белье и бюстгальтеры, в правой — носки. Не глядя, Шварцман схватила пару носков и задвинула ящик.

Она подошла к комоду и провела пальцами по пузатому ящику из красного дерева. Выдвинула ящик и посмотрела на украшения. Сунула в ящик руку и вынула первую коробку. Ожерелье из аквамариновых стразов 1920-х годов. Слишком броско. Еще несколько других оказались слишком велики — нужно было что-то, что Ава могла надеть под свитер или пальто. В идеале нечто, что могли бы узнать те, кто близко ее знал. Но Шварцман не знала, какие вещи Ава носила регулярно. Ее не было рядом.

Анна еще раз посмотрела на украшения. Если она подбросит сувенир от Авы, то понадобится подарок и от Фрэнсис Пинкни. Но это означало кражу у мертвой женщины.

Шварцман попыталась представить, как она это сделает. Ее замутило. Вдруг она возьмет что-то, что дети Пинкни уже видели? Если они узнают, что что-то из материнских вещей пропало, кража указывала бы на нее, Аннабель Шварцман. И тогда весь план развалится.

А если дети Пинкни не узнают ожерелье, которое она подбросила? Если скажут полиции, что у их матери такого не было? Это было бы не менее скверно.

Улик будет достаточно. ДНК — самая сильная улика. Ювелирные изделия — лишь косвенная. Отрицать ДНК невозможно. Сосредоточься на науке.

Она задвинула ящик комода. Натянув пару желтых кухонных перчаток, которые нашла под раковиной, взяла из шкафа коробку с рулонами пищевой полиэтиленовой пленки и подошла к кровати Авы. Протянув по полу примерно два фута пластиковой пленки, встала рядом с кроватью, откинула покрывало и одеяло.

В ноздри ударил едкий запах пота и страха. Прежде чем продолжить, пришлось остановиться и замедлить дыхание. Она не позволила себе отвести взгляд. Каждое пятно, каждый запах напоминали о том, что сделал Спенсер, за что он заплатит.

Стиснув зубы, Анна оторвала полоску упаковочной ленты и прижала ее к подушке Авы. Снова оторвала ленту и снова прижала к подушке. Потом сделала это в третий раз.

Поднеся ленту к свету, она увидела частички кожи. Осторожно протянула полоску ленты по полиэтиленовой пленке и легонько прижала. Затем на всякий случай проверила, можно ли отсоединить ленту от пленки. При соприкосновении ленты и хлопковых простыней слой клея уменьшился, и ее можно было легко отделить от полиэтиленовой пленки. Шварцман повторила процесс с четырьмя полосками упаковочной ленты, а затем собрала в пакетик пряди волос Авы с щетки на ее туалетном столике.

По возможности вернув все на свои места, Анна положила в большой пластиковый пакет с застежкой «зиплок» полоски упаковочной ленты и пакетик с волосами и засунула под матрац кровати Авы.

В шесть пятнадцать она вышла из дома и остановилась пожелать доброго утра Энди. Тот, как ему и положено, сидел в своей патрульной машине у тротуара. Когда она сказала, что идет прогуляться, он воспринял ее слова спокойно.

На ней была бейсболка — разумный выбор, чтобы солнце не светило в лицо. Под курткой на ней были легинсы для йоги и толстовка. Она предположила, что похожа на любительницу спортивной ходьбы, хотя, конечно, это совершенно не соответствовало действительности.

Еще одна кепка, другого цвета, лежала свернутой в кармане. Наличные, кредитка, права, ключи от взятой напрокат машины — у нее было все необходимое.

Примерно в квартале от дома Авы Анна обернулась и увидела, что машина Энди отъезжает от тротуара. Если все пройдет гладко, то они больше не увидятся. На минутку заглянув в кафе, чтобы взять латте, Шварцман зашагала на городскую парковку, где оставила взятый напрокат автомобиль, оказавшись там даже раньше, чем в шесть тридцать.

Затем отключила сотовый и выехала из Чарльстона.

Анна точно знала, куда едет. Она не использовала ни навигацию, ни сигнал сотовой связи. Никаких следов. Установив радио на станцию с музыкой 1950-х годов, Шварцман ехала со скоростью шестьдесят три мили в час и держалась медленной полосы движения, за исключением обгона, да и то изредка.

По дороге она услышала пару любимых песен отца. Отис Реддинг пел «Сидя на причале», а Чабби Чекер — «Твист». Поездка заняла два часа двенадцать минут.

Когда Шварцман подъехала к магазину «Хоум Депо» на Пулер-парквей на окраине Саванны, на стоянке было около трех десятков машин. Припарковавшись в самом дальнем ряду, она заправила волосы под простую коричневую бейсболку, которую нашла в задней части гардероба Авы. Должно быть, чей-то подарок. Вряд ли тетя купила бы такой уродский головной убор. Но на кепке не было никакого логотипа, что делало ее идеальной. По дороге домой она выбросит ее в мусорный ящик.

Шварцман скинула куртку и вышла из машины в одной толстовке. Тонкие кожаные перчатки закрывали руки. Со стороны это смотрелось довольно странно, но, входя в «Хоум Депо», она скрестила их на груди и притворилась озябшей.

Анна шла целеустремленно, как будто точно знала, что ей нужно и где это можно найти. Вообще-то она не знала, однако задать вопрос не рискнула — вдруг ее запомнят?

Первой остановкой был отдел инструментов. Если там ничего не будет, она пойдет в отдел напольных покрытий. Если их не будет и там, в этом районе есть еще два магазина «Хоум Депо». Если же их не окажется и там… нет, такой вариант она даже не станет рассматривать.

Дойдя до среднего прохода, вне поля зрения кассиров, Аннабель замедлила шаг, чтобы изучить указатели. Миновала ряды дрелей и разнообразных пил — и в нижнем ряду под электрическими циклевочными машинками нашла наколенники, окинув глазами коробки в поисках бренда «Таф фрайт X». Пульс неровно рикошетил в горле.

— Вам помочь что-то найти? — раздался рядом с ней мужской голос.

От неожиданности Анна вздрогнула. Она повернула голову в сторону голоса и опустила подбородок пониже, чтобы лицо было скрыто козырьком.

— Спасибо, не надо.

Он подошел ближе. Краем глаза она видела его ноги — всего в паре футов от ее собственных.

— Если вам нужна шлифовальная машина, думаю, «Деволт» — лучший бренд.

— Хорошо. Спасибо.

На его поясе раздался треск рации.

— Требуется консультант в зале напольных покрытий.

— Удачи, — сказал он.

Шварцман проследила за тем, как он уходит. Вскоре его ботинки исчезли в проходе. Анна снова повернулась к полке, и взгляд ее упал на красный крестик марки «Таф фрайт». Опустившись на колени, она взяла пакет и поискала номер модели. Перевернула: 8020. Анна выдохнула и, прикрыв глаза, прижала коробку к груди. Она их нашла.

Следующим пунктом был рулон простой серой клейкой ленты. По пути к кассам Анна прошла мимо витрины синих латексных перчаток и взяла коробку перчаток среднего размера. Спенсер гордился своими холеными руками. Это будет полезно.

Подойдя к кассам, она окинула взглядом кассиров и свернула к самому дальнему от двери и самому молодому. Парень, лет двадцать с небольшим. Кто-то, кто вряд ли обратит на нее внимание. Для него она просто очередная старуха. Идеально.

Он едва поднял на нее глаза.

— Шестьдесят семь девяносто восемь.

Шварцман протянула ему семьдесят долларов наличными, взяла сдачу, мешок и вышла через главную дверь. По дороге скомкала чек и бросила его в урну. Затем выбросила записку с названием бренда и три пустые страницы, вырванные из блокнота в кафе.

Низко надвинув козырек, Анна подошла к машине и села. Запустила двигатель, окинула пристальным взглядом пространство вокруг машины, задним ходом выехала с парковки и покатила прямиком к 95-й автомагистрали.

В тридцати милях от Саванны она остановилась на заправке и залила в бак бензина на двадцать долларов. Расплатилась наличными.

Следующей точкой в маршруте являлся торговый центр, где были «Макдоналдс», тренажерный зал, маникюрный салон и магазин видеопроката. Окинув глазами парковку, Шварцман нашла то, что искала, — место подальше от зданий и камер наблюдения.

Припарковавшись, она развернула клейкую ленту, отмотала от рулона кусок в несколько футов и скомкала его. Затем открыла коробку с резиновыми перчатками и вытащила две пары. Их она засунула на дно пакета из «Хоум Депо». Вынула из упаковки наколенники, положила их в пластиковый мешок с перчатками и добавила рулон клейкой ленты.

Собрала мусор — скомканный скотч, коробку с остальными перчатками, упаковку от наколенников — и бросила сверток в мусорный бак на тротуаре между «Макдоналдсом» и спортзалом. Посмотрев вниз, увидела, что коробка с синими перчатками все еще видна. Залезла в мусор, вытащила два выброшенных пакета из «Макдоналдса» и положила их сверху, чтобы ничего не было видно.

Напоследок бросив взгляд по сторонам, Анна вернулась к машине и поехала обратно. Еще не было и десяти часов. Масса времени, чтобы успеть на заупокойную службу Фрэнсис Пинкни.

40

Фолсом, Калифорния

Часы посещения начинались в семь утра и заканчивались в два часа дня, а было уже за полдень.

Она могла бы уже быть там. Видеть его большие карие глаза, вместо того чтобы пытаться увеличить зернистые газетные снимки судебного процесса.

Могла бы держать в своих руках его руки.

У него были большие руки. Она могла это сказать по тому, как они лежали перед ним на столе в зале суда. Большие руки с толстыми пальцами.

Как долго она ждала, чтобы прикоснуться к этим рукам!

Сегодня утром, встав в шесть, она была абсолютно уверена, что он позвонит. Она даже не пошла пить кофе, поскольку боялась, что что-то пойдет не так и она не услышит звонок телефона.

Что, конечно, было глупо. Она могла поставить громкость на полную катушку. Она могла бы подключить гарнитуру «блютус». Но ей не хотелось находиться в переполненном кафе, когда он позвонит. Или на улице. Или где угодно. А только в тихой комнате, где она могла слышать каждое его слово, наслаждаться им, как карамелью, которую напоминал его голос.

Она была абсолютно уверена, что он позвонит сегодня утром, особенно после того, как пропустил звонок в середине недели. Он обещал, что они поговорят до выходных. Сегодня воскресенье. Раньше он ни разу не пропускал ни одного звонка. По его звонкам можно было сверять часы. А все потому, что она так много значила для него. Что они так много значили друг для друга.

Это была одна из вещей, которые она любила в нем больше всего. Чак был надежным. Печальное заявление для женщины — влюбиться в мужчину за его надежность. Но она влюбилась. Чак никогда не оставлял ее в подвешенном состоянии. Он всегда делал то, что обещал. В этом отношении он не был похож ни на какого другого мужчину, с которыми она когда-либо встречалась. И уж точно не на ее чокнутого отца.

Движение через Эмеривилл было безумным, но теперь, когда она проехала мост Вальехо, снова начало успокаиваться. Она должна прибыть в тюрьму в половине второго.

Часы посещений для новых гостей закрывали за тридцать минут до окончания. Переключив третью скорость, она свернула на полосу медленного движения, чтобы обогнать идиота на «бумере», который неспешно катил по быстрой полосе. «Прию» ей купил ее бывший. Светло-зеленую. Его новая жена водила черный «Порше Кайенн». Разумеется. Сука.

Она обогнала «бумер», переключилась на четвертую скорость и свернула на быструю полосу, чтобы избежать грузовика на медленной. «Бумер» погудел клаксоном. Она показала водителю средний палец. Вот тебе. Сам виноват, нечего тащиться на черепашьей скорости.

Дорога расширилась до трех полос. Ей сразу стало легче лавировать между машинами. Она пролетела мимо патрульного офицера, чья машина стояла на обочине.

И нажала на тормоз.

Вот дерьмо. Вот же дерьмо.

Она оглянулась через плечо и увидела его лицо. Он наблюдал за ней. Убедившись, что сбавила скорость до разрешенной, она не сводила глаз с зеркала заднего вида. Он увязался за ней. Пожалуйста, не останавливай меня. Конечно же, он ее остановит. У нее вечно сплошные обломы. Пожалуйста. Я не могу ждать, когда мне выпишут штраф за превышение скорости.

Патрульная машина влилась в транспортный поток. Он определенно следовал за ней. Боже, почему мне не повезет хотя бы раз? Я это заслужила. Я заслуживаю увидеть Чака после всего, через что я прошла ради него.

Патрульная машина сократила расстояние между ними до трех автомобилей, но пока не включила спецсигналы.

Она затаила дыхание и сжала руль. Автомобиль позади был прямо у нее на хвосте. Она перешла в правый ряд. «Бимер» пролетел мимо, сбросив скорость лишь на пару секунд, чтобы водитель показал ей средний палец. На его уродливой роже сияла широкая ухмылка.

— Да пошел ты, засранец, — пробормотала она.

Полицейская машина была через две позади нее. Вспыхнули огни. Она не попадет к Чаку. В ее глазах стояли слезы. Неужели все пропало? Она разревется на глазах у полицейского — и что ему скажет? Что отчаянно торопится, чтобы не опоздать на свидание, потому что ее парень, которого она ни разу в глаза не видела, сидит в Фолсоме, в тюряге?.. Нет, это не сработает. Она не станет сдерживать слезы. Она расскажет ему другую историю. Обратит рыдания в свою пользу. Она немного успокоилась.

Скажи им, как ты тоскуешь по Чаку. Всплакни.

В зеркало заднего вида она увидела, как на скоростную полосу выехала и промчалась мимо патрульная машина. Она выдохнула и вскрикнула. Нет, это не за ней. Когда та проезжала мимо, она сквозь слезы улыбнулась офицеру, но он даже не взглянул в ее сторону.

«Останови вон того ублюдка на «бумере», — мысленно попросила она, но патрульная машина, двигаясь по левой полосе, пронеслась мимо.

Она взглянула на часы на приборной доске. 12:34. Спешат на шесть минут. Она всего в двадцати минутах езды от цели. Она будет там к часу дня, и у нее останется достаточно времени на встречу с ним.

Она опустила зеркало и проверила глаза. Когда приедет, придется подправить макияж. Они обменялись фотографиями, поэтому он знал, как она выглядит. Кстати, ей хватило ума не посылать ему фото, где она была на десять лет моложе или на двадцать фунтов легче. Это была ее нынешняя фотка. Не самая лучшая, конечно, но реалистичная.

Сегодня она хотела выглядеть как можно лучше.

Ей хватит пятнадцати-двадцати минут для встречи с ним. Это все, что ей нужно. Может даже, чем быстрее, тем лучше. Он вряд ли будет рад ее приезду. Он ясно дал понять, что они не должны видеть друг друга. Интересно, узнает ли он ее? Было всего лишь одно фото…

Может, ей стоило притвориться кем-то из его адвокатской конторы или типа того? Она посмотрела на свой прикид. Легинсы для йоги и кофта на молнии. Никто из адвокатской конторы такое не наденет, к тому же сегодня воскресенье. Будь она из тех тощих бабенок в дорогой спортивной одежде, с высоким идеальным конским хвостом и длинными стройными ножками, тогда да.

Но она была не такая.

Она заставила себя сделать несколько ровных, медленных вдохов. Она загнала себя до пены. Словечко ее отца. Он так говорил, когда она расстраивалась. В детстве она спрашивала его, что это значит, и он сказал, что так бывает с лошадьми после того, как они долго скакали галопом.

Сравнение с беговым жеребцом могло показаться комплиментом, но отец быстро дал понять, что это неистовство — своего рода безумие, которое она унаследовала от матери.

Его влияние на нее впечатляло, учитывая, что в детстве она проводила с ним всего пару недель в год. Но чтобы посеять в ребенке семена ненависти к себе, не нужно много времени. Она ненавидела себя, когда так расстраивалась. В такие мгновения в ее голове всегда звучал голос отца.

— Успокойся, — приказала она себе, оставаясь на медленной полосе и выдерживая дистанцию между собой и машиной впереди, что было чертовски сложно на калифорнийской автостраде. Однако она сумела. Да, она бывала безбашенной, однако умела взять волю в кулак. Еще одно ценное качество, спасибо отцу.

Вскоре она оказалась у съезда с бульвара Фолсом и свернула на Натому. Дорога пролегала среди поросших травой холмов, на которых то здесь, то там росли старые кряжистые дубы. Въехав на холм, она увидела вдали тюремный комплекс. Он оказался даже больше, чем она ожидала. Одна только парковка могла принадлежать футбольному стадиону, хотя в основном была пуста.

Она рассчитывала увидеть уродливые строения, наподобие заводских цехов, но некоторые выглядели очень даже неплохо, наподобие замков где-нибудь в Шотландии. Ведя машину мимо поросших травой холмов к высокому металлическому забору, она почувствовала, как ее наполняет приятное головокружение. А под ним что-то более сильное, более глубокое.

Нарастающая волна смысла всей ее жизни.

После всех проколов, провалов и неудач она наконец нашла себе пару. И он был здесь — за этими воротами. Он был внутри этих стен, но благодаря ее усилиям — ее уму — скоро выйдет на свободу. Всего через несколько месяцев. Она сделала свое дело. Его адвокаты начали апелляционный процесс.

Она притормозила у ворот и опустила окно. Из небольшой будки вышел охранник с планшетом в руке.

— Вы к кому-то из заключенных?

— Да, сэр.

Он взглянул на часы.

— Допуск заканчивается через десять минут, поэтому пройдите прямо в главные двери. После часа новых посетителей принимать не будут. Никаких исключений.

— Я думала, это было полчаса назад…

— Час, мэм.

Охранник поднял руку, и красно-белые ворота поднялись. Он махнул ей. Она включила передачу и въехала на стоянку. Судя по автомобильным часам, когда она выключила двигатель, было 12:53. Она захватила косметичку, чтобы слегка освежить макияж, но не хотела опоздать на процедуру допуска. Вместо этого опустила зеркало, пощипала себя за щеки, легонько похлопала их, чтобы добавить румянца, и вышла из машины.

Процедура допуска включала в себя проверку личности, заполнение нескольких страниц анкеты о том, кто она такая и почему приехала сюда, затем прохождение через металлоискатель и просвечивание сумочки на рентгене.

Она стояла в очереди за сердитой латиноамериканской женщиной, которая была на сносях. Ей стоило немалых усилий не глазеть на ее огромную татуировку. Прежде чем исчезнуть под топиком, та покрывала бо́льшую часть ее груди.

Внутрь она попала лишь в час пятнадцать.

— Ждите здесь. Мы позвоним вам, когда настанет ваша очередь.

Интересно, где был Чак, когда она ему позвонила в последний раз? У нее создалось впечатление, что он слегка запыхался. Во время одного из звонков в самом начале их отношений он сказал, что физические упражнения помогали избежать монотонности. А также чтение. Он много читал.

Она порекомендовала ему «Несломленного»[23]. Когда они разговаривали, он сказал ей, на каком месте остановился. Она помнила, что он тогда читал о пребывании Замперини в японском концлагере.

— Здесь все очень похоже, Сиси, — сказал он, впервые наградив ее таким прозвищем. — Чтобы остаться в живых, нужно уметь принимать удары.

Ожидая звонка охраны, она держала голову опущенной, притворяясь, будто что-то читает на своем телефоне, но на самом деле рассматривала людей в комнате. Почти все они были женщинами. Несколько пожилых, явно матери или даже бабушки заключенных. Остальные выглядели моложе. Она с некоторым сожалением отметила, что многие даже принарядились по случаю свидания.

У женщины через два стула от нее были длинные оранжевые ногти с крошечными стразами на кончиках. От нее сильно пахло ванильными духами. На ней было облегающее черное платье с глубоким вырезом, подчеркивавшее полную фигуру. Постукивая ногтями по подлокотнику стула, она нетерпеливо махала ногой в красной сандалии. На ее правой лодыжке была татуировка «Камаль 2008».

Женщина взглянула в ее сторону, скатала между передними зубами жевательную резинку, надула пузырь и с легким хлопком лопнула его. Ее взгляд упал на руку Сиси, которую та держала у рта. Взгляд женщины был подобен серии острых игл, приставленных к тонкой оболочке ее самообладания. В считаные секунды сомнение хлынуло в Сиси, как вода в проколотый надувной плот.

А потом она услышала свое имя. Раз. Второй. Встала, вытерла руки о край джинсов и поспешила к стойке охраны.

— Чарльз Болларди. Кабина девять, — указал охранник.

Она двинулась вдоль линии стеклянных кабинок. Прошла мимо плачущей женщины и другой, всем телом прижавшейся к стеклу.

Она прошла мимо кабинки шесть, затем семь и, подойдя к восьмой, замедлила шаг. Крутило желудок. Что если он разозлится из-за того, что она пришла? Что если она все для него испортила?

Но тогда он просто прогнал бы ее…

— Двигайся, сука, — сказала женщина в восьмой кабинке. — Этот разговор не для твоих ушей.

Она поспешила мимо. Кабинка номер девять оказалась пуста. Чака там не было. Коридор по ту сторону стекла был пуст. Она придвинулась ближе к стеклу, чтобы посмотреть, не идет ли кто-нибудь.

Никого. Только охранник. Сцепив руки за спиной, он стоял спиной к белой стене, бегая глазами по очереди заключенных.

Она села, поставила на стол сумочку и сложила перед собой руки. Переставила сумочку на пол и положила руки на колени. Быстро ущипнула себя за щеки. Хлопала по ним до тех пор, пока кровь не прилила к коже. В следующий момент появился он.

Увидев его в полный рост, она ахнула. На фотографиях в зале суда он выглядел крупным мужчиной, но она не ожидала, что он будет таким высоким. Как минимум шесть футов и еще пару-тройку дюймов. Она сцепила руки. Он вытащил стул и, сев напротив нее, снял со стены трубку. Она не пошелохнулась. Тогда он постучал по стеклу и кивнул ей. Дрожащей рукой она потянулась за своей трубкой. Из ее горла вырвался смущенный смешок. Он…

Она откашлялась.

— Привет.

— Кто ты такая, черт возьми?

Она разинула рот, в уголках губ выступила слюна. Она быстро вытерла ее и нервно улыбнулась ему.

— Знаю, ты велел не приходить, но я была вынуждена.

Он поерзал на стуле и нахмурился.

— Тебя не было слышно почти неделю, и я решила… — Она ждала, когда он улыбнется, что он поймет, что это она. — Я просто места себе не находила. Ну, ты знаешь…

— Нет. Я не знаю. Понятия не имею. — Его тон был другим. Внезапно он показался ей грубым, невоспитанным.

— Извини, Чак, — сказала она.

— Кто тебя послал? Это была идея Кармен? Я убью эту сучку.

Даже его голос был не таким. По телефону он всегда звучал хрипло и слегка искаженно, но она списывала это на связь, нахождение в тюрьме и на дешевый мобильный телефон.

Но изменение коснулось не только голоса.

Его язык был другим. Он сам был другой.

— Чак, — прошептала она. Он вытер рот тыльной стороной ладони и прищурился на нее. Она потрогала рот, как будто он сказал ей, что к ее лицу что-то прилипло. — Знаю, мне не следовало приходить, — прошептала она. — Но разве ты не рад меня видеть?

Чак наклонился к стеклу и постучал, подзывая ее к себе. Она подошла вплотную к перегородке. Теперь их лица разделял лишь тонкий слой пуленепробиваемого стекла. Она следила за его губами, ожидая, что он скажет ей.

— Я понятия не имею, кто ты такая. — Слюна с его губ забрызгала стекло. — Скажи тому, кто послал тебя, чтобы отправлялся в ад.

Чак встал и положил трубку. Она видела, что его губы шевелятся, но разобрать слов не смогла. Мгновение спустя он ушел.

Крепко сжав в руке телефонную трубку, она замерла, глядя на дверь, за которой исчез Чак. Она чувствовала на себе взгляды других заключенных, посетителей. Женщина в соседней будке сердито посмотрела на нее и что-то прошептала в трубку. За стеклом за ней наблюдал охранник.

Как Чак мог просто взять и уйти? Сердце как будто было готово выскочить из горла. В висках бился пульс. Она задыхалась. Грудь словно сжало тисками. Дрожа, она поднялась на ноги. После всего, что она для него сделала, он не мог просто повернуться и уйти. Он любил ее. Он клялся, что любит ее. Ее кулак сжимал трубку до боли. Нет. Нет. Нет! Сиси швырнула трубку о стеклянную перегородку.

— Чак! — крикнула она, и ее собственная слюна брызнула на стекло. — Вернись, Чак!

Она снова стукнула трубкой по перегородке, затем бросила ее на стол и прижала кулаки к стеклу.

— Ты засранец, Чак! Только не притворяйся, что в упор не видишь меня. Я никуда не уйду. Тебе от меня так легко не избавиться. Как только выйдешь отсюда, встреться со мной как мужчина, Чак!

На ее левый локоть легла чья-то твердая рука. Она резко обернулась, уверенная, что это Чак. Но столкнулась с охранником. Вырвала руку, но тут появился второй и схватил ее с другой стороны. Пытаясь вырваться, она принялась отбиваться от двух мужчин.

— Пойдемте, леди.

— Отпустите меня. Мне нужно поговорить с Чаком. Мне нужен Чарльз Болларди. Это важно!

— Конечно, леди. Пойдемте, поищем местечко, где можно немного остыть.

Она оторвала ноги от пола и повисла между двумя охранниками. Они потащили ее прочь. Раздались хлопки. Кто-то взвыл. Раздался стук по стеклу, приглушенный свист.

Тогда она встала на ноги и выпрямилась.

— Вы не имеете права. Вы не сможете ни в чем меня обвинить, — предупредила она, когда ее подвели к массивной белой двери.

Третий охранник придержал дверь. Внутри были только стол и два стула. Идеальное место для разговора с Чаком.

Потому что им есть о чем поговорить.

41

Чарльстон, Южная Каролина

Засунув руки в карманы, Шварцман, дрожа, выходила с заупокойной службы Фрэнсис Пинкни.

Рулон клейкой ленты в кармане, пакет для сбора улик, тонкие кожаные перчатки Авы — она не воспользовалась ничем.

Воздух казался неестественно теплым, хотя лично она продрогла. Солнечный свет слепил глаза. Анна застыла на бетонных ступенях, мигая от яркого света.

Она оглянулась на морг, не в силах вспомнить что-либо, что обычно говорят о покойных. Воображение нарисовало смутные образы людей, сидящих в передней части зала, стоящих перед закрытым гробом. Она представила, как шевелятся их рты. Сжатые в кулаках носовые платки. Сбивчивые, эмоциональные речи. Церемония казалась ей похожей на сон. Слишком далеко от тела. У нее ничего не было.

Она не сумела подобраться к гробу ближе чем на пятнадцать футов. Впрочем, это не имело значения — гроб был закрытый. Анна оглянулась на здание, представила похожую на морг комнату, где готовили тело Фрэнсис Пинкни. Вот где пряди ее волос и клетки кожи рассыпаны по полу, как осенние листья! Она стояла так близко и вместе с тем бесконечно далеко…

Увы, ей туда никак не попасть. Даже если в подготовительной комнате еще не убирали, невозможно точно определить, какие волосы принадлежат Фрэнсис. Она никак не может подбросить просто чьи-то волосы. Это должны быть волосы Пинкни. И улик Авы недостаточно без улик Фрэнсис. В этом случае полицейские сразу укажут пальцем на Аннабель Шварцман. Обвиняемый был женат на судмедэксперте, которая хотела отправить его за решетку. Она даже была у него дома в ночь его ареста. Конечно, они скажут, что улики подброшены ею. Волосы тети, клетки ее кожи — их легко достать.

Это никогда не сработает, если у нее не будет хоть чего-нибудь от Фрэнсис Пинкни.

Она могла вернуться внутрь. Возможно, даже спросить о помещениях морга, в силу своего рода профессионального интереса. Но даже если ее и впустят, то точно не оставят там одну. И даже если оставят, возникала масса вопросов — как найти образец нужных волос, нужной кожи…

Придется придумать другой способ. На ум пришел образ кладбища. Эксгумация. Дрожь пробежала по ее спине и скатилась по плечам. Брр… Нет, в ее планы не входит выкапывать тело.

— Анна…

Она повернулась к солнцу и прикрыла ладонью глаза. К ней направлялась Харпер Лейтон. В костюме с юбкой и на низких каблуках она не была похожа на детектива в полицейской форме.

Позади нее шла еще одна женщина в черном. Харпер кивнула ей.

— Познакомьтесь, это Кэролайн Пинкни, дочь Фрэнсис.

Шварцман протянула руку.

— Рада познакомиться. Примите мои искренние соболезнования.

— А вы — мои. Мама все время говорила об Аве. После смерти папы та была для нее прекрасным другом.

Анна сглотнула. Ава наверняка рассказала бы ей и о Фрэнсис, если б они говорили чаще. Они даже могли бы познакомиться, если б она приезжала домой. Если б она была на связи. Если б она была внимательнее…

Да, если б она все делала правильно, то могла бы сидеть за обедом, а Ава и Фрэнсис — рядом с ней.

— Если хотите, приезжайте к нам в дом, — сказала Кэролайн, касаясь ее руки. — Познакомитесь с моими братьями. Мы живем на Джаспер-стрит, рядом с Рэдклифф.

Сказав это, Кэролайн Пинкни извинилась и зашагала прочь. Шварцман проводила ее взглядом — и только тогда поняла, что ей предложили. Ее пригласили в дом. Дом Фрэнсис Пинкни. Это был предел ее мечтаний. ДНК Фрэнсис будет повсюду.

Солнце согрело ее.

— С вами все в порядке? Вы раскраснелись…

Анна ощутила жар на щеках, а также отчаянное желание найти хоть какую-нибудь улику, чтобы подставить Спенсера.

— Да, все в порядке. Просто там было слишком душно.

— Много народу, — согласилась Харпер. — Если не хотите ехать на поминки, то и не надо. Думаю, завтра у вас будет много дел.

Анна не стала признаваться, что уже решила поехать в дом Пинкни. Она найдет способ собрать волосы. По крайней мере, ей нужны хотя бы волосы.

— Я должна найти маму, — сказала Харпер. — Увидимся позже.

— Конечно.

Шварцман смотрела ей вслед. Затем, стараясь не спешить, прошла по улице к своей машине и поехала на Джаспер-стрит.

Сунув руку в карман и нащупывая рулон ленты, она вошла в дом Фрэнсис Пинкни. Это был типичный чарльстонский двухэтажный дом, такой же как и дом Авы.

Войдя, Анна увидела прямо перед собой лестницу. В фойе было полно людей, гостиная с распахнутой дверью располагалась слева. Незаметно подняться по лестнице будет сложно. Нет. Не сложно. Невозможно.

К ней подошел какой-то мужчина.

— Я Дэвид Пинкни, сын Фрэнсис.

— Анна Шварцман, — сказала она.

— Племянница Авы, — сказал он. — Вы потеряли тетю. Мои соболезнования.

— Да, — ответила она, чувствуя, как на глаза навернулись слезы.

— О, простите. — Он обвел глазами комнату. — Сейчас найду салфетку. — Похлопал по карману пальто. — Я отдал свой носовой платок Кэролайн.

Она надавила пальцами на глаза.

— Все в порядке. Честное слово. Просто иногда бывает.

Дэвид коснулся ее плеча.

— Конечно.

Анна огляделась вокруг.

— Вы здесь выросли?

— Да, — сказал он. — Родители купили дом, когда Патрику было два года, так что я родился здесь.

— Дом прекрасен. Дом моей тети в похожем стиле. Три спальни?

— Четыре.

— В доме Авы главная спальня была с одной стороны, а две детские — с другой.

— Вообще-то на этой стороне были родители и Кэролайн. — Дэвид указал вверх по лестнице на южную сторону дома. — Роб, Патрик и я жили на дальней стороне. Две спальни с общей ванной комнатой между ними.

Шварцман взяла на заметку расположение комнат.

— Имело смысл держать вас, мальчиков, вместе.

— Думаю, Кэролайн была счастлива иметь собственную спальню. Мальчишки-подростки — не самый опрятный народ.

— Это да. — Анна взглянула на дверь. У нее имелась необходимая информация.

Наверху, с южной стороны. Надо пойти туда и завершить задуманное. Желательно до приезда Харпер. Но она не видела способа вежливо прервать беседу.

— Вы все живете где-то поблизости?

— Боюсь, что никто. Разлетелись по всей стране. Я живу в Чикаго. Роб — в Мемфисе. Ближе всех Кэролайн, она живет в Дареме.

— Думаю, для вашей матери это было тяжело.

— Да. Ей хотелось, чтобы мы были ближе, особенно после смерти отца.

— Конечно, — согласилась Шварцман. — Но здесь сложно оставаться. Насколько мне известно, в городе трудно с работой.

— Только не в технических фирмах или в образовании. Я инженер. Но лучшее предложение пришло из Чикаго, и с тех пор я там.

— Конечно. — Шварцман уже начала нервничать. Харпер нигде не видно. Пока. Но времени в обрез. Харпер явно уже в пути.

Она выдавила улыбку и украдкой покосилась на входную дверь. Если Харпер приедет сюда, придется проскользнуть в заднюю часть дома и спрятаться там, пока она не сможет подняться наверх…

В этот момент Дэвида кто-то окликнул. Анна тихо выдохнула.

— Прошу извинить, меня зовет брат.

— Конечно, — сказала она, мягко пожав его руку. — Я ценю ваше внимание.

— Иду, Роб, — крикнул Дэвид, пересекая комнату.

Анна посмотрела на лестницу, пытаясь решить, как туда попасть. Хотелось бы пойти прямо сейчас. Но кто-нибудь обязательно ее остановит. Или, по крайней мере, увяжется следом.

В комнате Фрэнсис ей нужно время, чтобы собрать волосы и частички кожи. Минимум три-четыре минуты — при условии, что все осталось нетронутым. Чтобы никто не менял простыни, не убирал в комнате.

Если, если, если…

Нет. Она не сможет подняться по этой лестнице.

Анна увидела на улице Харпер Лейтон. Прежде чем та увидела ее, она отвернулась от двери и направилась в дамскую комнату. Сунула голову внутрь. Пусто.

Быстро оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что никто не смотрит, Шварцман закрыла дверь и направилась в дальнюю часть дома. Сворачивая за угол, увидела, как Дэвид Пинкни приветствует Харпер. Под руку с детективом стояла пожилая женщина, судя по внешнему сходству — мать.

Шварцман повернула за угол, ожидая увидеть кухню. Вместо этого там оказалась вторая лестница. Черная лестница. Она решительно поставила ногу на ступеньку.

— Извините, — окликнул ее сзади женский голос.

Анна обернулась, пытаясь сделать вид, будто вот-вот заплачет. Пульс бился как безумный. Шварцман жестом указала на лестницу и провела пальцами под глазами, смахивая притворные слезы

— Дэвид разрешил мне воспользоваться туалетом наверху; тот, что внизу, занят.

Женщина, явно из числа обслуживающего персонала, посмотрела в сторону гостиной.

— Да, конечно. Просто нам велено никого не пускать наверх.

— Конечно, — согласилась Анна. — Я ненадолго.

И, не оглядываясь, поднялась по лестнице. Главное — вести себя так, будто ты здесь хозяйка. Не робеть. Поднявшись наверх, Шварцман свернула к южной стороне дома. Прижалась к стене, зажмурилась.

Это была ужасная идея — прокрасться в комнату мертвой женщины, чтобы собрать образцы ее ДНК. Но она просто обязана убедить полицию. Они должны поверить в то, что Спенсер причастен к смерти как Авы, так и Пинкни.

Держась стены, Анна двинулась по коридору. Ей были видны лишь макушки голов в фойе внизу. Заглянув в первую дверь на южной стороне дома, она нашла небольшую спальню. Комната Кэролайн. Шварцман закрыла дверь и быстро перешла к следующей двери.

Главная спальня.

— О боже, — прошептала она, заставляя себя войти внутрь.

Комната была просторной и источала сладковатый запах старины. Голоса гостей внизу просачивались через дверь.

Анна быстро осмотрела комнату. Кровать с балдахином. Лоскутное одеяло ручной работы, края немного потрепаны. Кто-то застелил кровать. Или, возможно, Фрэнсис застелила ее в день своей смерти. Представив кровать Авы, Шварцман отогнала от себя эту картину.

Поторопись. Она нажала кнопку, чтобы запереть дверь, и направилась прямиком к кровати Фрэнсис. Вытащив из кармана небольшой рулон клейкой упаковочной ленты и пакет «зиплок», надела тонкие кожаные перчатки и, сдвинув одеяло и простыню, обнажила подушки.

У двери послышался звук. Анна сорвала перчатки, накинула на подушки одеяло и замерла. Царапанье. Сунув перчатки и ленту в карман, она быстро подошла к двери и легонько повернула ручку, чтобы замок бесшумно открылся. Прислушалась. Поскуливание, писклявый лай. Она приоткрыла дверь, и в комнату вбежал маленький белый песик.

— Нет, — сказала Анна псу. Тот стоял в центре комнаты и вилял хвостом. Затем игриво тявкнул.

— Тсс, — прошептала она, возвращаясь к двери спальни, и выглянула в коридор. Никого не увидев, закрыла и снова заперла дверь.

Все, что ей нужно, — это щетка для волос Фрэнсис Пинкни. На ней точно будет достаточно ДНК. Волосы с фолликулами. У нее нет времени искать их на кровати.

Она соберет их и проверит позже.

Пес, залаяв, стал царапать ей туфли. Анну охватила паника. От страха ее конечности словно налились свинцом. Она наклонилась и подняла пса на руки.

— Тсс… — И полезла в карман за перчатками.

Скрип. Со стороны парадной лестницы. Шварцман бросилась к двери и открыла замок. Дыхание отдавалось в ушах ураганом. Цоканье высоких каблуков по дереву.

Близко.

Прижимая к себе пса, Анна шагнула от двери и замерла.

Дверь открылась. В комнату шагнула Кэролайн Пинкни.

— Что вы делаете в комнате мамы?

Шварцман повернулась и ощутила прилив крови к шее.

— Извините. Я…

Лицо Кэролайн окаменело.

— Я пошла в туалет, — сказала Анна. — А когда вышла, услышала, как скребется ваш песик.

— Он был в комнате мамы? — спросила Кэролайн.

Шварцман кивнула, не в силах выжать из себя ни слова.

— Купер, — сказала Кэролайн, беря его из рук Шварцман. — Что ты здесь делаешь?

Анна вслед за Кэролайн вышла из спальни, бросила последний взгляд на вещи Фрэнсис Пинкни и закрыла за собой дверь. Ей не удалось добыть ее ДНК. Ни единого волоска. При мысли о том, что она уходит отсюда с пустыми руками, стало зябко и муторно.

Кэролайн остановилась возле лестницы, чтобы подождать ее.

— Постоянно слышишь кошмарные истории о людях, которых ограбили во время похорон…

Шварцман проглотила застрявший в горле комок. Неужели Кэролайн обвиняла ее? Изначально она планировала взять какое-нибудь украшение. Что, если бы Кэролайн вошла, когда она копалась в вещах ее матери?

— Это ужасно, — сказала Анна. — Как можно что-то украсть у людей, на которых недавно свалился такой чудовищный удар?

Такой воришкой могла быть ты. Как низко она падет, чтобы избавиться от Спенсера? Ты избавилась от пистолета.

— Я не могу там находиться.

— Понимаю, — согласилась Анна. Она сама стояла на крыльце дома Авы, страшась переступить порог. Как ей хотелось, чтобы у нее было больше воспоминаний о том времени, когда они с Авой жили вместе!

Дэвид Пинкни встретил их на лестнице.

— Горничная сказала, что наверху кто-то был, — сообщил он своей сестре и взглянул на Шварцман.

— Только мы, девочки, — ответила Кэролайн.

Дэвид нахмурился. Казалось, он собрался сказать что-то еще, но Кэролайн, не останавливаясь, прошла мимо. Обе женщины спустились вниз по лестнице. Увидев в гостиной Харпер Лейтон, Анна слегка улыбнулась.

— Я хотела поблагодарить вас, — сказала она. — За ваши слова в адрес Авы, за вашу доброту. Представляю, как вам сейчас тяжело.

Она повернулась к Кэролайн. Та пожала ей руку.

— Не стоит благодарности. — Когда Кэролайн убрала руку, между ними проплыл крошечный клочок белый собачьей шерсти. — О, Купер… Ты жутко линяешь!

— Зато какой симпатичный песик, — сказала Шварцман и протянула руку, чтобы почесать Купера за ушами.

Убрав руку, она сжала ее в кулак и, ощущая на пальцах невесомый клочок собачьей шерсти, сунула в карман. Выйдя из парадной двери, заметила, как Харпер Лейтон перехватила ее взгляд. Но не остановилась.

Она не могла посмотреть в лицо Харпер.

42

Гринвилл, Южная Каролина

Шварцман стояла в кустах кизила через дорогу от дома, который когда-то делила со Спенсером.

Ночь была темной. Луна скрывалась за массивом грозовых туч, и свет уличных фонарей отбрасывал жутковатые тени на дорожное полотно и фасады зданий.

Она припарковалась в конце квартала. На ней были куртка и тонкие перчатки, что было характерно для южан, когда температура падала и шел дождь. Возможно, сегодня для этого и было довольно тепло, но не настолько, чтобы вызвать большое количество подозрений. Пакет со всем необходимым был спрятан под курткой и прижат левой рукой. Остальное лежало в кармане куртки.

За последний час Аннабель десяток раз прокрутила в голове план действий. Даже два десятка. Припарковавшись на удаленной стоянке торгового центра, она смастерила улики. Ей не хотелось думать о том, как быстро полиция распознает подлог и насколько было бы лучше, будь в ее распоряжении ДНК Фрэнсис Пинкни.

С помощью полиэтиленовой пленки Шварцман нанесла клетки тетиной кожи на наколенники, но не стала прижимать ленту непосредственно к наколенникам, чтобы не перенести на них остатки клея. Вместо этого она положила наколенники в пластиковый мешок лицевой стороной вверх, натерла их пленкой, а затем вытряхнула над ними ленту. Даже в темноте было видно, как частички кожи и пыли оседают на подушечках. Для большей надежности Анна засунула два длинных волоса Авы туда, где к наколенникам крепились ремни-липучки. Волосы вполне могли застрять там во время нападения.

Затем она развернула самый конец клейкой ленты и прижала его липкой стороной к внутренней части пакета «зиплок» с собачьей шерстью из дома Фрэнсис Пинкни. Шерсть — единственное, что ей удалось достать. Она бросила в мешок рулон ленты, пару наколенников и две пары неиспользованных латексных перчаток и затянула горловину.

Затем похлопала по карману. Нащупала телефон. Звук был отключен. Она пропустила два звонка от Харпер и четыре от Хэла. Она позвонит, как только все закончится. Анна точно знала, куда пойдет. Все, что ей нужно, — это четыре минуты в гараже. Возможно, она управится за две.

После этого она вынудит Спенсера признаться. Он явно этого ждет. Ему наверняка интересно узнать, какую боль он причинил ей, какие муки она перенесла. Если его не записывать, если б он знал, что она не сможет использовать запись, чтобы упрятать его за решетку… тогда, может быть, она заставит его сказать эти слова. Ей нужно их услышать. Ее пульс был похож на барабанную дробь.

Анна ощущала страх, но под ним — что-то еще, ставшее для нее полной неожиданностью. Оно было легкое и мягкое. Головокружение, пожалуй, назвала бы она это чувство. Вид электричества, отличный от страха. Стоя на темной улице, напротив дома, который она когда-то делила со Спенсером Макдональдом, Анна чувствовала, как ее окрыляет надежда.

Надежда.

Построенный всего за два года до свадьбы, дом был задуман Спенсером как традиционно колониальный. На втором этаже, прямо над главной входной дверью, располагалась закругленная терраса, которую Спенсер гордо именовал своей башней. Иронично, но башня была фальшивой: в нее нельзя было попасть из дома, кроме как если выползти из одного из маленьких окон спальни на втором этаже и пройти по крыше.

Аннабель ни разу не видела, чтобы Спенсер это делал. Когда она только въехала сюда после свадьбы, дом казался ей великолепным. Он выглядел как мечта наивной молодой жены. И хотя уже тогда было в нем нечто темное и зловещее, Аннабель убедила себя, что переехать из элегантного родительского дома в свой собственный — знак чести. Увы, чем дольше она жила в нем, тем меньше и меньше он ей нравился.

Теперь она не увидела в нем никакой привлекательности. Детали были непропорциональны: закругленная терраса карикатурно велика, окна на верхнем уровне на фоне огромного плоского пространства белого сайдинга казались крошечными.

Шварцман смотрела на темный дом, вновь объятая холодным страхом, который чувствовала, живя внутри него. Гневом Спенсера были пропитаны идеально расставленные вазы и диваны, аккуратно развешанные картины. Одной неправильно расположенной подушки или слегка покосившейся картины было достаточно, чтобы тонкий слой его хладнокровия дал трещину.

Это был дом ее кошмаров.

Тот же дом. Другая женщина.

Женщина, способная посадить его за решетку.

Главная спальня находилась на противоположной стороне от гаража. И если ничего не изменилось, тот не был включен в систему сигнализации. Она войдет в боковую дверь, подбросит улики и снова выйдет. А потом просто позвонит в дверь.

Тишину ночи пронзил громкий механический щелчок. Дверь гаража поползла вверх. Анна пригнулась, прячась за ряд цветущих, ароматных кустов. Из гаража выехал золотой «Лексус» Спенсера. Машина свернула с подъездной дорожки и выехала на улицу.

Он уехал. Спенсер уехал. Это было слишком просто. Щварцман посмотрела на часы. Девять пятнадцать. Куда он собрался?

Как только Спенсер скрылся за углом, она посмотрела на улицу, ожидая увидеть, как вновь вспыхнут фары. Но нет, улица оставалась тихой и темной.

Так даже лучше, сказала себе Анна, выходя из кустов, и вновь зашагала к дому. Она подождет его внутри. Застанет врасплох. Если только это не ловушка и он каким-то образом знает, что она здесь. Возможно ли это? Ее легкие сжалась. Дышать стало тяжелее. Но какая разница?

В любом случае, ты туда идешь.

Анна обогнула дом и миновала небольшой сарай, где стояли мусорные баки. Дальше располагалось то, что Спенсер всегда называл «входом для горничной», а по сути дверь в гараж. Он отказывался входить в дом через нее. Точно так же как отказывался выносить мусор или убирать в комнатах.

Затянутой в перчатку рукой Анна проверила ручку. Заперто. Она с облегчением вздохнула. Будь дверь не заперта, она бы нервничала, будучи уверенной в том, что он ее подкарауливает.

Можно проникнуть через окно над гаражным верстаком, но она собиралась воспользоваться другим способом.

Шварцман прокралась вдоль стены и заглянула в парадную гостиную, затем в то, что Спенсер называл семейной комнатой, — уменьшенную, уютную версию гостиной.

Ничего не изменилось. Те же диваны из золотарника. Те же декоративные подушки. На маленьком столике возле дивана — фотография их медового месяца, на том же самом месте, где она видела ее в последний раз.

Спенсер — не воплощение злой силы. Он казался напыщенным. Этот взрослый мужчина остался в прошлом, любя женщину, которая его презирала. Потраченные зря годы для них обоих, и ради какой цели? Куда, по его мнению, все это могло привести? Или это он так развлекался? Постоянное преследование — это его способ сохранять бодрость, чтобы не зевать от скуки на поле для игры в гольф и встречах совета директоров?

На самом деле Спенсер был каким угодно, но только не жалким. Анна знала это. Фрэнсис Пинкни знала. Ава знала.

Все могло закончиться много лет назад. Все, что ей нужно было, — это обратиться к Аве. У той был план. Ресурсы, которые могли защитить Аву, защитили ее племянницу.

Раскаяние переросло в гнев, а гнев заставил ее заново пережить воспоминание.

Она только начала ощущать внутри себя вес ребенка, небольшое, но постоянное давление на мочевой пузырь. Было утро выходного дня, в доме находились только она и Спенсер. Стояли самые жаркие дни лета, и кондиционер работал на всю катушку. Она постоянно носила внутри дома свитер, а Спенсер жаловался на жару и говорил, что она слишком остро на все реагирует.

В то утро Анна вышла в сад, чтобы срезать цветы для вазы в гостиной. Она оставила дверь открытой. Не до конца, но достаточно, чтобы выпустить драгоценный холодный воздух Спенсера наружу. Когда она с цветами вернулась к дому, дверь была заперта. Спенсер, улыбаясь, стоял за стеклом. Анна помахала ему, чтобы он впустил ее, но он сделал вид, будто не видит ее.

Они стояли так несколько минут, а потом он ушел. Анна обошла дом, подергала задние двери, затем «вход для горничной» и, наконец, входную дверь. Все как одна заперты. Она позвонила в звонок. Спенсер не ответил.

У нее не было ни телефона, ни ключей от машины, ни надлежащей одежды. Не желая унижаться перед ним и молить, чтобы он пустил ее внутрь, Анна вернулась в сад, уселась прямо на землю и голыми пальцами начала пропалывать сорняки вокруг своих цветов. Вскоре ей захотелось в туалет. Она снова попробовала открыть дверь, позвонила в звонок и даже проверила пару окон в задней части дома. Безуспешно.

В конце концов Анна помочилась в укромном уголке двора и провела день на улице, ожидая, когда Спенсер откроет дверь. Это случилось где-то после трех. Наконец открыв, он крикнул, что пригласил ее мать на ранний ужин. Он также сообщил, что мать прибудет в пять тридцать и что ей следует приготовить лосося.

Шварцман вернулась в дом, грязная, обгоревшая на солнце, без цветов, которые собрала утром, потому что те увяли и пожухли. Приняла душ, съездила в магазин и приготовила на ужин лосося. А потом вежливо кивала, пока мать говорила, что ей следует быть осторожнее и не проводить слишком много времени на солнце.

— Так можно нажить лишние морщины.

— Я сказал то же самое, — добавил Спенсер, с той самой утренней ухмылкой. — Она же настояла на том, что проведет день на улице. Я даже не думаю, что она пользовалась солнцезащитным кремом.

И они оба покачали головами — мол, глупышка, не в состоянии о себе позаботиться. Мать потянулась через стол и похлопала зятя по руке.

— Слава богу, у нее есть вы, Спенсер.

Обгоревшая на солнце и измученная, Аннабель ощутила непреодолимый стыд. Ей стало стыдно за то, что она оставила дверь открытой, за то, что ее не пускали в дом, за то, что она поверила, будто его жестокость — ее собственная вина.

В тот вечер, после того как ее мать уехала, а Спенсер оставил стол и посуду, чтобы она ее убрала, и устроился в кабинете посмотреть свою любимую новостную программу, Анна вынесла на улицу запасной ключ от дома и нашла между цементным фундаментом и дверным косяком входа служанки узкую щель.

И вот теперь, под бешеное биение пульса, она присела в том же самом месте. Не обращая внимания на обрывки листьев и мусор, провела пальцами в перчатках вдоль порожка двери. Представила пауков — коричневых отшельников и черных вдов, — но продолжала движение, пока не коснулась твердого края чего-то металлического. Ключ. С помощью ключа от взятой напрокат машины Анна выковыряла его, и, держа в ладони, выпрямилась.

Вставив ключ в замок гаражной двери, она попробовала повернуть его. Ключ заклинило. Ничего не произошло. Замок заржавел. Он был слишком старым. Или Спенсер поменял замки?.. Она попробовала еще раз. И еще. До боли закусила губу. Зажмурилась.

— Ну давай же, — попыталась повернуть ключ обеими руками.

Наконец ключ повернулся. Шварцман толкнула дверь на пару дюймов и застыла на месте. Ждала. Сигнализацию. Звуки. Ничего. Страх смешался с ожиданием. Она вынула ключ, вернула его в укрытие, вошла внутрь и закрыла за собой гаражную дверь. Она внутри. Свет датчика движения на двери все еще работал — в гараже вспыхнула единственная лампочка.

Шварцман подошла к большому мусорному баку и, засунув руку в куртку, откинула крышку. Бак был почти полон. Полиция должна приехать сегодня вечером. Прижав крышку бака к гаражной двери, она вытащила два больших кухонных мешка для мусора. Под ними лежала кучка сплющенных картонных коробок. Отодвинув коробки, Анна поставила мешок из «Хоум Депо» на другой белый мешок для мусора внизу. Ее внимание привлек кусок веревки на верстаке Спенсера. Добавив в мешок веревку, Анна снова поставила на место картонки и вернула в бак последние два мешка с мусором. Закрыла крышку и огляделась. Хотелось убедиться, что она ничего не пропустила. Дело сделано, ловушка готова.

Подождать, пока он вернется? Придется. Ей нужно вызвать его на разговор, убедить рассказать ей все. Она должна услышать от него правду.

Полиция найдет улики. Он виновен. Она хотела услышать это из его уст.

Ради Авы. Ради Фрэнсис Пинкни и Сары Фельд.

Ради нее самой.

Холодный металлический привкус страха наполнил рот. Пробежал вниз по горлу.

Что если улик недостаточно? От Фрэнсис Пинкни нет ничего, кроме собачьей шерсти. Что если полиция ей не поверит?

Она должна попытаться.

Анна положила руку на дверь между домом и гаражом и медленно повернула ручку. Сигнализация дважды пискнула и умолкла. Спенсер ее не включил, а это значило, что он отлучился ненадолго.

Или же он знал, что ты придешь.

«Это не имеет значения», — сказала она себе.

Медленно ступила в темный коридор и вздрогнула, ощутив прохладный воздух. Пахло лимоном и лавандой. Она забыла, что Спенсер обожал лимон. Как же приятно, что некоторые воспоминания действительно померкли!

Как всегда, в доме пахло чистотой. Но за запахом чистоты она уловила запашок сырости. Плесени. Комнаты слишком долго стояли закрытыми. Затхлость, даже после стольких лет жизни без Спенсера, ассоциировалась у нее с кондиционером.

Стоя в темноте, она прислушалась к звукам дома. Шумно жужжал кондиционер, и что-то еще, как будто текла вода. Посудомойка? Явно не человек. Спенсер уехал, но надолго ли?

Анна быстро прошла по коридору и остановилась возле его кабинета. Дверь была приоткрыта, и к ней вернулись воспоминания о гараже Авы. Она прижала руку к внешней стороне куртки и нащупала ожерелье. Его кабинет. Здесь он хранил сувениры. Она даже не сомневалась в этом.

Остановившись, снова прислушалась. Ни звука. Толкнула дверь кабинета ногой, прижалась спиной к стене, обогнула дверной косяк и вошла в комнату. Тихо. Пусто.

Спенсера здесь нет. Ты видела, как он уехал.

Впрочем, она знала, что даже очевидному верить нельзя.

Шварцман прошла через комнату к стеклянному шкафу, где Спенсер хранил свои ценные коллекции. Пара дюжин авторучек — в основном «Монблан», но были также «Монтеграппа» и «Уотермен»[24]. Коллекция практически не изменилась с тех пор, как они расстались. Теперь Спенсер охотился на нее, и, похоже, коллекционирование ручек утратило для него былую привлекательность.

На полке под ручками были шесть или семь шкатулок. Украшенные ручной резьбой, из экзотических пород дерева. Африканский тик и бразильское розовое дерево. Его любимая вещица всегда стояла в дальнем углу. Ее поверхность была прекрасна, рисунок на крышке напоминал водную рябь.

— Прошу тебя! — неожиданно раздался женский голос. Шварцман застыла как вкопанная, в ушах бешено застучал пульс. Она захлопнула дверцу шкафа. Петли взвизгнули. Шварцман вздрогнула, затаила дыхание, прислушалась.

— Пожалуйста!

Она снова вздрогнула. Ужас, словно ударные волны, сотрясал ее тело.

Это наверняка ловушка. Но Спенсера тут нет. Она видела, как он уехал.

— Прошу тебя, не трогай меня! — крикнул голос, затем последовали рыдания.

Рыдания, которые могли исходить из ее собственной груди. Чтобы успокоить бешеное сердце, Шварцман сделала медленный, ровный вдох и поборола желание опрометью броситься через весь дом и выскочить за дверь. Она представила себе Сару Фельд. Ей захотелось позвать ее, но она промолчала, приоткрыла дверь кабинета и вышла в коридор. Прислушалась, игнорируя биение пульса. Осторожно двинулась вперед. Прижавшись спиной к стене, снова прислушалась.

Плач. Он доносился из спальни. Там кто-то был. Нащупав в кармане телефон, Анна вытащила его и вышла в коридор, набирая «911». Экран не реагировал на палец в перчатке. Сорвав с правой руки перчатку, она сунула ее в карман куртки. Женщина снова вскрикнула.

Шварцман решила, что нужно заглянуть в спальню в конце коридора. Две двери в коридоре были открыты — первая в ванную, а вторая в главную спальню. В обеих комнатах было темно. Даже без света ей были видны подушки на заправленной кровати, одинаковые лампы на прикроватных тумбочках и небольшая стопка книг на стороне Спенсера, ближе к двери.

Прижавшись спиной к стене коридора, она снова набрала «911». Ничего. На экране появился зеленый кружок. Звонок не удался.

— Помогите мне! — крикнул тот же голос. Звучавший в нем ужас подтолкнул ее вперед.

Прижавшись спиной к стене, Анна крадучись двинулась дальше по коридору. Ее дыхание было поверхностным, надрывным. Когда она уперлась ногами в ковер, чтобы толкнуться вперед, поверхность стены оцарапала ей локоть прямо сквозь тонкий рукав куртки.

— Пожалуйста, — снова прошептал голос.

Шварцман заглянула в темную спальню, но никого не увидела. Голос был близко. Должно быть, доносился из гардеробной. Шварцман снова набрала номер службы экстренной помощи, крепко сжимая телефон, и уставилась на экран.

И снова звонок не прошел.

Она замерла в нескольких шагах от входа в гардеробную. Раскинь мозгами. Спенсер держал на прикроватной тумбочке телефон. Она на цыпочках прошла в спальню. Бдительная, готовая ко всему. Спенсера по-прежнему не было.

Аннабель сунула сотовый телефон в карман и сняла с подставки домашний. Затаив дыхание, нажала кнопку «Разговор». Услышав гудок, облегченно выдохнула. Набрала «911». Поднесла к уху. Телефон отключился. Шею и плечи ледяными пальцами сжал страх.

— Помогите! — крикнул голос.

Она сделала два шага вперед. Стоя рядом с гардеробной, потянулась к стене левой рукой и нащупала выключатель. Комнату залил яркий свет. Перед глазами поплыли желтые пятна. Анна заморгала, чтобы их прогнать. По обеим сторонам гардеробной висела темная одежда. На третьей стене она увидела свою собственную одежду ярко-желтых и мягких пастельных тонов; ее вещи висели там же, где она их оставила.

В дальней части гардеробной виднелся проход, ведущий в другую комнату. Раньше его здесь не было. Гладкий дверной косяк, раздвижная дверца в стене. Высота меньше, чем у обычной двери. Может, футов пять высотой.

В комнате было темно, ничего не видно.

— Кто там?

Крик повторился.

— Кто там? — повторила она громче.

Нет ответа.

Ее до самых костей пробрала дрожь. Уходи. Анна повернулась, чтобы уйти, но внезапно тьму прорезал свет. На темном полу съежилась женщина. Темные волнистые волосы спадали ей на плечи. Узкие бедра и спина напомнили ей Сару Фельд. О боже… Она была права. Еще одна.

— Давайте я вам помогу, — прошептала Шварцман, шагнув к ней.

— Нет, — рыдая, воскликнула женщина.

— Успокойтесь, — сказала Шварцман, подходя к двери.

Женщина опустила голову. На ней была толстовка с леопардовым принтом. Точно такая же, какую Анна купила в Сан-Франциско, такая же, какая была на ней в гараже. Спенсер взял ее — что? — чтобы надеть на свою следующую жертву? Нет. Толстовку взяла полиция в качестве вещдока вместе с другой ее одеждой. Как Спенсер ее достал?

Она поморгала и обвела глазами затемненную комнату. Пол покрыт темной плиткой, стены почти черные. В освещении было нечто такое, отчего женщина казалась частично затемненной, словно отделенной от Анны облаком.

Комнату заполнило механическое шипение. Шварцман отшатнулась, телефон задрожал в ее руке. Комната была ловушкой. Женщина повернулась к ней. Даже со свисающими на лицо волосами, Анна узнала ее. И тут же вскрикнула. Ее колени подогнулись.

Этой женщиной была она сама.

43

Гринвилл, Южная Каролина

Это была голограмма.

Изображение ее самой, лежащей на полу в гараже Авы. Позади своей головы Анна увидела осколки фарфоровой лампы. На видео был наложен ее голос. Спенсер снимал ее в гараже Авы.

— Пожалуйста! — крикнул ее собственный голос, и звук эхом разнесся по маленькой комнате.

Анну душил страх. Не в силах дышать, она отпрянула. Ударилась головой о полку и, упав на колени, вскрикнула. Выронив телефон, помассировала пульсирующий болью затылок. Встань. Уходи. Картинка изменилась. Появилось видео со свадьбы. Вот мать ведет ее по проходу. Гордая улыбка матери, вот ее собственная — робкая, взволнованная, чуть нервная. Такая наивная, такая юная… Так близко, что она могла дотянуться и коснуться себя…

Аннабель схватила телефон. Теперь на экране всплыло изображение ее будущего ребенка. Картинка УЗИ: головка и округлая спинка, сжатые кулачки — готовые к бою, но слишком маленькие. Звук сердцебиения грохотал, отлетая эхом от стен. Шварцман прижала руку ко рту, зажмурилась, затем снова открыла глаза, не в силах отвести взгляд от крошечного трепещущего сердца. Ее ребенок. Ее дочь. Она протянула руку, чтобы коснуться изображения. Оно исчезло в ее руке.

Внезапно темная комната наполнилась светом. Большая стена превратилась в тысячу крошечных прямоугольных экранов, каждый размером с кафельную плитку. Плотный, слепящий свет, больно режущий глаза. По экранам пробежали полосы. Последовала серия вспышек, и стена превратилась в лицо Спенсера.

Шварцман ахнула. Его голова была гигантской. В двадцать раз больше обычного. Даже больше. Она смогла рассмотреть небольшую родинку на его левой щеке, крошечный шрам над правым глазом, который он получил в детстве, когда упал с велосипеда.

— Так приятно видеть тебя, Белла, — пророкотал голос Спенсера. Под ним продолжался фильм о ее нерожденном ребенке.

Анна резко повернулась. Бросилась в темный коридор, споткнулась, восстановила равновесие. В барабанных перепонках грохотал пульс. Ослепленная яркими картинками, она приложила ладонь к стене и нащупала край двери. Перед глазами стояло гигантское лицо Спенсера. В комнате стало темно, экран вновь сделался черным. Она выскочила из спальни в коридор и врезалась в Спенсера. Он стоял, как бетонная стена. Он даже не вздрогнул.

Шварцман вскрикнула.

Он рассмеялся, и его лицо превратилось в гримасу.

Анна отшатнулась, налетела на стену. Картина упала на пол, стекло разбилось. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Оно было влажным от слез. Почему она не оставила себе револьвер Авы? Она спустила бы курок. Даже не дрогнула бы.

— Как тебе мой новый проект? — спросил Спенсер, закрывая за собой дверь спальни. Он медленно надвигался на нее, пока его черты не стали хорошо различимы в тусклом свете. Его глаза были темнее и шире, чем она помнила. Взгляд пустой и бездушный. И как только ей раньше казалось, что они теплые?

— Не подходи ко мне, — предупредила она и вскинула руки, как будто могла дать ему отпор.

— Но ты ведь сообщишь мне свое мнение? Я потратил на эту комнату кучу времени.

О боже… Он планировал это несколько лет. Убивал людей, чтобы заманить ее сюда. Что это было?

Спенсер стиснул челюсти, и его зубы на миг блеснули.

— Ты не помнишь.

Она застыла, ничего не говоря.

— Ты понятия не имеешь, зачем я создал эту комнату, — сказал он, и слова слетели с его губ, словно крошечные пули.

Анна шумно втянула воздух. Неужели этим все и закончится? Неужели она была столь наивна, полагая, что нужна ему живой?

— Это старая кладовая и половина ванной, — сказал Спенсер спокойным голосом, хотя Шварцман чувствовала, что он едва сдерживает ярость.

Она огляделась в поисках хотя бы чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия.

— Ты помнишь? — требовательно спросил Спенсер.

Обувь, вешалки, одежда. Его бумажник на бюро. Ничего.

Губы Спенсера растянулись в широкой омерзительной ухмылке.

— Вскоре ты узнаешь. Теперь, когда ты снова дома, Белла.

Он поднял руку, и она увидела что-то маленькое и черное. Пистолет. Анна подняла руки, чтобы прикрыть лицо, и отступила назад. Спенсер указал на гардеробную.

Комнату вновь залил свет. Ее сердце забилось быстрее. К горлу подкатил комок тошноты. В его руке был пульт дистанционного управления.

— Пойдем, посмотришь. — Он шагнул мимо нее.

Как только Спенсер прошел вперед, она побежала по короткому коридору. Схватилась за дверную ручку, но ту как будто заклинило. Она потрясла ее. Постучала в дверь. И поняла, что застряла в ловушке.

— Пойдем, Белла, — прозвучал у нее за спиной его голос.

Она развернулась и вжалась в угол между стеной и дверью.

— Выпусти меня отсюда.

— Ты еще не все осмотрела, — сказал он.

— Не подходи ко мне!

Спенсер схватил ее за руку и повернул к себе лицом.

— Никогда, — процедил он, поднимая ладонь, чтобы ударить ее. — Никогда. Не. Указывай. Мне, — продолжил он, с нажимом произнося каждое слово. — Не. Подходить. К. Моей. Жене.

Его ладонь медленно сжалась в кулак, но Спенсер опустил его.

— Ты моя жена, Белла, — произнес он почти шепотом. — Я сделал тебе подарок на годовщину. Нашу двенадцатую годовщину… ты ведь помнишь важность нашей двенадцатой годовщины, не так ли?

Прижатая к двери, Анна была не в состоянии понять, о чем он говорит. Ей нужно выбираться отсюда. Она украдкой посмотрела через плечо. Спенсер выбросил руку, как будто хотел пырнуть ее ножом. Быстрый щелчок и сердитое жужжание электричества. Ее живот что-то обожгло. Она вскрикнула. По конечностям пробежал огонь. Мышцы тела сократились, затем обмякли. Ноги подкосились. Она упала. Попыталась оттолкнуться от пола. Руки дрожали.

Спенсер стоял над ней, направив на нее электрошокер.

— Больно, не правда ли? Лично мне эта штука нравится. А это глушитель сотового сигнала. Я же полон сюрпризов, не так ли?

Он с мерзкой ухмылкой снова нажал кнопку. Услышав жужжание, она вздрогнула.

— Ты тоже полна сюрпризов, Белла, — цокнул языком Спенсер. — Но не очень хороших. Ты многое забыла за то время, что жила вдали от дома.

Здесь наверняка должен быть другой выход. Раздвижная стеклянная дверь в спальню. Окно.

— А теперь пойдем, посмотрим на комнату, которую я приготовил для тебя, — твердо сказал Спенсер и, стиснув зубы, приготовил электрошокер.

Вставай. Делай то, что он говорит. Тяни время.

Со слезами на глазах Анна привстала на колени. Спенсер протянул руку, но она поднялась сама. Сделала шаг. Он с силой толкнул ее. Анна увидела в дальнем конце спальни раздвижную дверь. Такую быстро не открыть. Он затолкал ее в гардеробную. Комната, притаившаяся за ней, была крошечной. Тусклые стены. Двуспальная кровать. Небольшой книжный шкаф, черный. Серый коврик. Никаких ярких красок.

— Смотрю, ты удивлена. — Его губы скривились в недоброй усмешке. — Я хотел, чтобы ты чувствовала себя как дома. Я знаю, Белла, ты больше не любишь яркие краски.

Она согнула колени, готовясь бежать. Спенсер схватил ее за руку и швырнул в комнату.

Анна, устояв на ногах, нырнула под его руку. Спенсер был проворнее. Он толкнул ее на стену и с силой ударил по лицу. Она рухнула на колени. Ахнула. Ощутила во рту вкус крови. Пульсирующую боль в губе.

— Я предупреждал тебя, Белла. Моему терпению пришел конец.

Шварцман осталась на полу.

— Чего ты хочешь? — крикнула она.

Спенсер склонил голову набок и прищурился. Он явно был безумен.

— Чего хочет каждый хороший муж… чтобы моя жена была счастлива.

— Ты убил Аву, чтобы сделать меня счастливой?

— Ты вынуди… — Он осекся, закрыл рот и покачал головой.

Он это сделал. Конечно, это сделал он. Она хотела это услышать.

— Давай, Спенсер. Скажи, что ты ее убил.

Высоко держа в правой руке электрошокер, Спенсер шагнул к ней.

Анна отпрянула, но он схватил ее за ногу, удерживая на месте. Железной хваткой. Сжав коленями ее талию, повалил ее на спину.

Пульс, как безумный, бился в шее. Каждая клетка кричала «нет». Анна попыталась вывернуться.

Он придавил ее бедра, навалился поперек нее.

Она толкнула его в грудь.

— Отстань от меня!

Ее щеки коснулся электрошокер. Она окаменела, ожидая услышать щелчок. Его не последовало.

Спенсер похлопал по ее куртке и вытащил из кармана сотовый телефон.

— Дай угадаю. Один ноль два ноль.

И с ухмылкой набрал пароль.

Он знал ее пароль. День рождения Авы. Конечно, знал.

Одним нажатием пальца Спенсер выключил телефон.

— Здесь никакой записи, дорогая. — Отбросил телефон через плечо. Тот пролетел по ковровому покрытию, и Шварцман потеряла его из виду.

— А теперь давай снимем куртку, — сказал Спенсер, стягивая куртку с ее плеча.

Паника захлестнула ей грудь, перехватила горло. Она не могла дышать.

Электрошокер зажужжал. Анна вздрогнула.

— Тсс, — прошипел Спенсер.

Электрошокер был рядом с ее лицом.

Схватив рукав куртки, Спенсер сдернул его с ее руки. Толкнул ее на бок, придавил бедра и высвободил другой рукав. Он хлопал по куртке до тех пор, пока не убедился, что в ней ничего нет. Отшвырнул в сторону. Ощутив на своем плече его руку, Анна ахнула. Каждая мышца ее тела восстала против его прикосновения. Его ладонь скользнула по ее рукам. По ногам и бедрам, к промежности; он задержал руку там.

— Никаких проводов. Это хорошо.

Анна зажмурилась. Он взял ее груди в ладони и с силой сжал. От боли она стиснула зубы. Ему ее не удержать. Ее найдут. Харпер и Хэл найдут ее.

Кто-нибудь придет сюда. Разве не так? Но сначала она умрет. Он не собирался сохранять ей жизнь.

Спенсер перевернул ее, схватил за ягодицы. Давление его веса ослабло. Она привстала, упала на четвереньки и выползла из-под него.

— Ты чистая. Я так рад, — сказал Спенсер с театральным вздохом. — Я хочу доверять тебе, Белла. Мы должны верить в наш брак.

— Ты хочешь доверия? Тогда скажи мне… — прошептала она, тяжело дыша от страха. — Скажи мне, что это ты убил Фрэнсис Пинкни. Что это ты убил… — Ее голос сорвался.

Она не смогла произнести имя Авы.

Спенсер навалился на нее, его горячий рот прижался к ее уху.

— Да, Белла. Я убил их. Из-за тебя. Потому что ты не хотела возвращаться ко мне. Но я знал, как вернуть тебя сюда, не так ли?

Он отодвинулся, и его голос обрел нормальную громкость.

— Иди, посмотри на свой подарок на нашу годовщину, Белла. В этом году мы родим сына. Как и мои родители. Красивого, здорового мальчика.

Как он мог говорить эти слова, менее чем в двадцати футах от того места, где он убил ее девочку?

Его омерзительная улыбка расплывалась шире и шире.

— Давай, — сказал Спенсер. — Разве тебе не хочется испытать это снова?

Видя, что она колеблется, он наклонился и, схватив за руку, рывком заставил встать. Анна вырвала руку из его хватки.

— У меня никогда не будет твоего ребенка, — крикнула она. — Мы никогда не будем вместе.

Он рассмеялся.

— Мне нравишься новая ты, Белла. Эта храбрость тебе к лицу.

Он снова двинулся вперед, нацелив на нее электрошокер. Шварцман отпрянула и ударилась спиной о бюро. Ухватилась рукой за край. Ее пальцы коснулись чего-то твердого, металлического. Она протянула руку и нащупала тонкий металлический стержень. Одна из ручек Спенсера.

Она обхватила ее пальцами и сжала в кулак. Спенсер снова приблизился, но Анна, спрятав ручку, отошла от бюро. Сделала еще один шаг назад, отчаянно пытаясь разбудить в себе злость, а не страх. Ощутить ярость.

— Твой отец гордился бы тобой.

Слова резали по живому, как скальпель. Она отпрянула, споткнулась — и внезапно оказалась в крохотной комнате. Ее тюрьма.

Ее окружала тьма, а в ушах стучало детское сердце. Спенсер загородил дверной проем. Он был огромный и совсем рядом. На экране вновь всплыла картинка УЗИ и послышалось биение крошечного сердечка. Ту-тум, ту-тум…

Анна попыталась отвести взгляд, но лицо Спенсера заполнило экран. Стук сердца дочери эхом отражался от стен.

Вокруг замелькали образы.

Свадьба, она сама, свернувшаяся на полу в гараже Авы, ее ребенок…

А потом рядом с ней оказался Спенсер. Он шумно втянул в себя воздух, вдыхая ее запах, как будто она была добычей. Его язык на ее щеке, его рот на губах. В ноздри ударил запах одеколона «Гуччи».

Стены сомкнулись. Она не могла дышать. Ее пальцы сжали ручку.

Спенсер поднес электрошокер к ее щеке.

— Я не дам тебе снова уйти, Белла, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

Аннабель подняла левую руку, защищаясь от электрошокера, и, взмахнув правой, со всей силой вонзила в Спенсера острие пера. Тот, вскрикнув, выронил электрошокер. Рухнув на колени, потянулся к торчащей из его плеча ручке и выдернул ее.

— Сука!

Он бросился к ней. Его глаза сверкали, как у льва в клетке. Анна, шатаясь, отпрянула назад, в коридор. Он дернул ее вниз.

— Ты гребаная сука! — Его пальцы больно сжали ей руку, вторая ладонь обхватила шею. — Ты никуда не уйдешь, Белла.

Он толкнул ее к стене. Анна ударилась виском, в глазах потемнело. Она кричала и лягалась. Попыталась попасть локтем ему в голову, но промахнулась. Почувствовала, как его хватка ослабла. Протянула пальцы к электрошокеру.

Его кулак опустился ей на спину, и она рухнула на пол. Ковер оцарапал лицо. Она задыхалась. В ней закипала ярость. Она поднялась и махнула кулаком назад… И попала ему в пах. Спенсер согнулся пополам, и Анна ударила его ногой в подбородок, а другой ногой пнула в грудь.

Он взвыл от боли.

Аннабель проползла по ковру — ее пальцы нащупали электрошокер, — перекатилась на спину, отодвинулась в сторону.

Спенсер съежился и обхватил раненую руку. Веки опущены, глаз почти не видно; зубы оскалены, как у раненого зверя. Она встала и, нацелив электрошокер, бросилась на него и нажала кнопку. Треск электрического разряда. Спенсер не отреагировал.

Она промахнулась. Оттолкнувшись спиной от стены, он медленно поднялся на ноги. Его лицо блестело от пота, на подбородке повисла нитка слюны. Он шагнул вперед. Ближе. Зловоние его пота ударило ей в нос.

Она вновь включила электрошокер.

Спенсер сделал еще один шаг. Их разделяла всего пара футов. Анна приказала ему стоять на месте.

Анна улыбнулся. И снова стал наступать. Он не сдавался.

Она снова бросилась на него и в этот раз коснулась электрошокером раны на его плече. Нажала на кнопку и удержала ее. Спенсер испустил пронзительный вопль и рухнул. Шварцман бросилась через спальню к раздвижной стеклянной двери, разблокировала ее и дернула. Та не открылась.

Со стеклянными глазами и тяжело дыша, Спенсер загородил собой дверной проем.

— Тебе следовало остаться, Белла, — прорычал он.

— Никогда. — Анна схватила старинный прикроватный столик с мраморной столешницей, некогда принадлежавший ей. Стол накренился, лампа упала на пол.

Лампочка взорвалась. Столик был громоздким, такой трудно даже сдвинуть, но она подняла его в воздух. Прижав столешницу к груди, нацелила ножки стола на стеклянную дверь.

— Нет!

Аннабель закрыла глаза и тараном бросилась на дверь. Стекло взорвалось фонтаном мелких осколков. Она рухнула на крыльцо, перелетела через столик и тяжело приземлилась на бедро. Поднялась на ноги. Судорожно хватая ртом воздух, выбежала на улицу.

— Звоните «девять-один-один»! — закричала она. — Кто-нибудь, позвоните «девять-один-один»!

Ответом на ее крики стал вой сирен.

Перед ней, проскрежетав шинами, остановились две патрульные машины. Их фары прорезали ночной воздух. Держась обеими руками за живот, Шварцман согнулась пополам, стараясь не расплакаться.

44

Гринвилл, Южная Каролина

Прижав тыльную сторону ладони к кровоточащей губе, Шварцман не сводила глаз с дома Спенсера. Он был внутри. У тротуара остановилась третья машина, из которой выскочила Харпер Лейтон.

— Ребята, убедитесь, что Макдональд никуда не делся! — крикнула она патрулю.

Полицейские направились к входной двери дома. Харпер приблизилась к Аннабель.

— С вами все в порядке? — спросила она.

— Как вы здесь оказались? — ответила вопросом на вопрос Шварцман.

— Я попросила одного знакомого об услуге. Он работает в местной охранной фирме. Я попросила его проехать мимо в поисках вашей машины. — Харпер кивком указала на лицо Анны. — Он вас бил?

Аннабель потрогала губу и увидела на пальцах кровь.

— Ударил несколько раз. — Она вытерла кровь о брюки и посмотрела на детектива. Та все еще была в платье, которое было на ней на похоронах Фрэнсис Пинкни. — Я здесь двадцать минут, может, полчаса. Это в трех часах езды от Чарльстона.

— Я подозревала, что вы приедете сюда.

— И вы провели за рулем три часа? — спросила Шварцман.

Неужели Харпер обеспокоилась тем, что Аннабель Шварцман собралась убить Спенсера? Или же она волновалась, что Спенсер осмелится поднять на нее руку? Впрочем, какая разница… В любом случае это выходило за рамки ее служебных обязанностей. Шварцман ощутила прилив благодарности. Вместо того чтобы иметь дело с чужими людьми, она обзавелась союзницей.

— Вы странно вели себя в доме Пинкни, — сказала Харпер и, помолчав, продолжила: — Кроме того, меня встревожило, что Хэл Харрис не переставая звонил мне. — Детектив кивнула в сторону дома. — Макдональд внутри?

— Да.

При одной только мысли о том, что случилось в доме, Анну передернуло.

— Он записал меня на видео в гараже Авы. Нет, не само нападение, а то, как я потом лежала там без сознания. Мы можем использовать это в качестве улики?

— Да. Это доказывает, что он там был.

Если у него не будет другого объяснения. А оно у него наверняка будет. Спенсер сочинит историю о том, как он нашел ее там. Он признался ей, что убил Аву. Никто никогда этого не услышит, но она слышала. Она знала.

Пусть попробует объяснить улики, которые она подбросила.

При этой мысли ее желудок скрутило узлом. Подбросила улики…

Она не заставляла его убивать.

Почувствовав чье-то прикосновение, Анна вздрогнула.

— Вы вся дрожите, — сказала Харпер, накидывая ей на плечи куртку, и позвала какого-то мужчину в костюме. — Том!

— Харпер, — сказал он, помахав ей рукой. — Сколько лет!

— Это Аннабель Шварцман, — сказала Харпер, когда мужчина присоединился к ним, и повернулась к ней. — Это Том Оверби, детектив из полиции Гринвилла.

Оверби кивнул в сторону дома.

— Не хотите рассказать мне, что там произошло? — спросил он.

Анна судорожно вздохнула. Ей хотелось уйти, оказаться как можно дальше отсюда.

«Скоро», — сказала она себе.

— Спенсер… мой бывший муж. Мы расстались семь с половиной лет назад. Он убил мою тетю Аву и еще одну женщину в Чарльстоне. И я почти уверена, что он причастен к смерти в Сан-Франциско. Тамошний главный инспектор — Хэл Харрис.

Оверби кивком указал на Харпер.

— Детектив Лейтон уже просветила меня на этот счет.

Чувствуя на себе пристальный взгляд Харпер, Шварцман не спускала глаз с местного детектива. Незнакомый мужчина. Что он может знать?

— Я хотела заставить его признаться. Хотела услышать, как он скажет, что это он убил их. И я подумала, что наверняка найду какую-нибудь улику, связывающую его с этими убийствами.

— И вы решили поехать из Чарльстона в Гринвилл и прийти к нему в дом? — Оверби открыл блокнот. — Вы подозреваете, что этот мужчина убил вашу тетю и двух других женщин?

Шварцман рискнула искоса взглянуть на Харпер.

— Завтра похороны Авы. — Она снова посмотрела на Оверби. — Ава — моя тетя. Я должна была попытаться. Мы знаем, как она умерла, но я подумала, вдруг я смогу узнать что-то еще, нечто такое, что я смогу связать со следами на ее теле. Некие улики, подтверждающие, что это был Спенсер. Прежде чем мы ее похоронили, я должна была удостовериться, что ничего не пропустила.

Шварцман ощутила, как страх постепенно отпускает ее. Она сможет. Между ней и Богом не было никаких сомнений в том, что Спенсер убийца. Это он убил всех этих женщин. И она делала все для того, чтобы кара настигла его.

— И он сознался? — спросил Оверби.

— Это будет иметь значение?

— Только если есть запись, — сказал детектив.

Анна покачала головой. Она ничего не записала.

— У него есть видео, на котором я в гараже моей тети, где на меня напали.

— Он показал вам этот фильм? — спросил Оверби.

Она прочистила горло, прогоняя из ушей звук биения сердца ребенка.

— Да.

Детектив посмотрел на дом.

— Нам нужна веская причина, чтобы войти.

— Посмотрите на мое лицо, — сказала Шварцман. — Он бил меня. Он удерживал меня против моей воли. Чтобы выбраться, я была вынуждена швырнуть в раздвижную стеклянную дверь стол, — сказала она, чувствуя, что вот-вот сорвется на крик. — Он использовал электрошокер. — Она задрала рукав рубашки, чтобы показать ему метку. Два небольших красных ожога.

Анна провела по ним пальцем, благодарная их наличию. Вероятно, они оставят шрамы. У нее будет много шрамов. Она глубоко вздохнула.

— Спенсер запер дверь спальни изнутри. Он устроил небольшую каморку рядом с гардеробной… что-то вроде тюремной камеры.

К ее горлу вновь подкатился ужас.

Оверби кивнул.

— Мы можем задержать его на несколько часов, — сказал он, обращаясь к Харпер, — и тем временем осмотреть дом. Но я не знаю, насколько еще…

— Я поняла, можете не рассказывать, — сказала Харпер, как будто знала, что внутри. Хотя откуда ей было знать?

Шварцман посмотрела на детектива. У той была вера, которой не было у нее самой.

Оверби поручил одному из патрульных войти в дом и привести Спенсера.

— Скажите ему, что он задержан за нападение, побои и незаконное удержание. И прочтите ему его права.

Офицер направился выполнять приказ.

— Вы извините нас на минутку? — спросил Оверби у Шварцман и отвел Харпер в сторону.

Анна посмотрела им вслед. Как жаль, что она не слышит их разговор… Оверби указал на дом, на улицу. Неужели он передумал? Неужели они его отпустят?

— Вам это будет стоить ваших значков!

Это был голос Спенсера.

Услышав его, она вздрогнула.

— Это частная собственность. Арестовать надо ее. Ее! Прямо сейчас!

Шварцман хотела отвернуться, однако заставила себя смотреть на него, чтобы видеть, как офицеры ведут его к патрульной машине. Спенсер с хищным прищуром посмотрел на нее. В его взгляде не было страха. Не сводя с него глаз, Анна гордо вскинула подбородок.

Я тебя не боюсь. Уже нет.

Открыв дверь патрульной машины, офицер положил руку Спенсеру на голову, подтолкнул его внутрь и снова захлопнул дверь. Шварцман ни на секунду не отвела глаз.

Харпер вернулась к ней и обняла ее за плечи.

— Парамедики здесь, детектив Оверби. Если вам больше ничего не нужно, я хочу, чтобы они ее осмотрели.

— Давайте, — сказал Оверби. — Я позвоню нашим криминалистам. Посмотрим, что нам удастся найти.

Харпер повела Шварцман прочь от детектива. Они стороной обошли патрульную машину, в которую посадили кричащего Спенсера. Шварцман так и подмывало спросить, что сказал детектив. И в то же время она не хотела этого знать.

— Зря вы не предупредили меня, что поедете сюда, — с легким упреком сказала Харпер.

— Знаю. Я хотела посмотреть, вдруг что-то найду… Я… — Анна не договорила. Ей хотелось свернуться калачиком. Это почти закончилось. Неужели? Она выпрямилась, вытерла руки о штаны и повернулась к Харпер, которая терпеливо ждала. — Как вы сообщили полиции? Я пыталась позвонить из дома, но у него была глушилка. Звонки не проходили.

— Я нервничала, — призналась Харпер и добавила, понизив голос: — В конце концов я сказала им, что вы позвонили мне и просили о помощи. Этого было достаточно, чтобы они приехали сюда.

— Я звонила. У него есть эта комната… — Шварцман, как наяву, услышала стук сердца своего ребенка — и, как ни пыталась сдержать рвущиеся наружу слезы, все равно разрыдалась.

Харпер обняла ее за плечи и повела к машине «Скорой помощи».

— Он сказал мне, — прошептала Шварцман. — Он сказал мне, что убил их. Мол, он был вынужден это сделать, иначе я не вернулась бы к нему.

Харпер выдохнула и крепко обняла ее. Анна не сопротивлялась. Она положила голову на плечо детектива и дала волю слезам.

— Он от нас не уйдет, — сказала Харпер. — Обещаю.

Анна не ответила. Что еще она могла сказать?

Как только слезы сошли на нет, Харпер осторожно подвела ее к машине «Скорой помощи». Парамедик помог ей сесть на широкий бампер. Адреналин уходил, и ее начинала бить дрожь. Второй парамедик накинул ей на плечи одеяло, а первый аккуратно промыл губу и нанес мазь на ожог от электрошокера.

— У вас здесь еще и жуткий синяк, — сказал он, касаясь ее виска.

Аннабель съежилась от боли. Это Спенсер ее ударил? Или она ударилась головой о стену? Впрочем, какая разница…

«Все кончено», — сказала она себе. Закрыла глаза и постаралась это осознать.

— Нужно сфотографировать эти травмы, — сказала парамедикам Харпер и коснулась руки Шварцман. — Потерпите, пока мы будем это делать.

Интересно, подумала Анна, найдет ли полиция другие улики, связывающие Спенсера с убийствами женщин? Наколенники, волосы Авы, шерсть собаки Пинкни… Запись, сделанная в гараже Авы, однозначно связывала его с нападением на нее, но не с убийствами. Она не слишком на это рассчитывала, но как было бы здорово, если б он где-нибудь прокололся!..

А ведь он прокололся.

Он прокололся, думая, что убийство сойдет ему с рук, что он выше законов и правил.

— Я не буду ничего перевязывать, пока мы не сфотографируем вас, — сказал парамедик. — Подождете немного?

Анна кивнула. Парамедик присоединился к своему коллеге, и они начали собирать свои вещи. Ее куртка и телефон были в доме. Перчатка лежала в кармане куртки. Ей нужно вернуться.

Шварцман в нерешительности оглянулась на дом. Это просто дом. Пока парамедики разговаривали, она стянула с плеч одеяло и направилась туда. Гордо подняв голову, расправив плечи. Последнее прощание. Она больше никогда сюда не войдет.

Анна остановилась на крыльце. Бетонный пол был усеян осколками стекла. Осколки валялись по всей лужайке, блестели на шезлонге, где она иногда сидела и читала, пока Спенсер был на работе, — ее единственное спасение.

Патрульные полицейские вывели Спенсера из дома, а криминалисты еще не прибыли. Незаметно юркнув в разбитую стеклянную дверь, Анна прошла по ковру в спальню. Увидела на бюро их свадебное фото. Протянула руку, чтобы потрогать мраморный край, ударившись о который, она потеряла ребенка. Убрала руку. Вместо этого прижалась к нему животом. Боль давней утраты тупо отдалась в позвоночнике. Шварцман включила свет и прогнала тени из комнаты. Комната все еще была желтой. Желтый цвет. Он будет ненавистен ей всегда.

Спенсер сохранил ее одежду, чтобы дом не казался пустым. Но он был пуст, обжит лишь наполовину. Анна взяла куртку, проверила, что перчатка лежит в кармане, наклонилась, чтобы найти телефон. Отбросила в сторону длинные платья, которые в другой жизни принадлежали ей. Платья качнулись, в воздух взлетело облачко пыли.

Найдя телефон, она посмотрела в сторону тюрьмы, которую построил для нее Спенсер. Ей стоило громадных усилий не отвернуться. Это всего лишь комната.

Шварцман заставила себя переступить порог, нашла выключатель и включила свет. Три голые белые стены. Без устрашающих картин они выглядят довольно печально. Одна стена выкрашена в темно-серый цвет. Возле нее — двуспальная кровать. Постельное белье, светло-серое и белое. Маленький черный книжный шкаф, полный книг. Она не стала приглядываться, каких именно. Ковер. Благоустроенная тюрьма. Что подумают по этому поводу криминалисты?

Закрыв глаза, Анна вновь услышала сердцебиение своей дочери. Оно всегда будет с ней. Шварцман вздохнула, отпуская прошлое, и вновь отвернулась. Назад по коридору, через спальню, через разбитую стеклянную дверь. Наружу.

Ее прикроватный столик валялся на боку. Мрамор треснул, один из осколков отлетел в траву. Одна из ножек сломалась пополам. Ящик вывалился, его содержимое рассыпалось по земле. Ручки и знакомый блокнот, который она всегда держала у кровати. Баночка с таблетками от головной боли. Возможно, тоже ее, из тех далеких лет. Спенсер пытался сохранить ее в этих вещах. И не смог.

Она уже собиралась пройти мимо, как вдруг заметила что-то в нижней части ящика. Прозрачное и серебристое; наверное, какая-то наклейка. Она ногой перевернула ящик вверх дном и наклонилась.

— Анна! — окликнула ее Харпер.

— Я здесь, — ответила она, когда та появилась в поле ее зрения.

— Что вы тут делаете? — спросила Лейтон. Анна указала на дно прикроватной тумбочки.

— Взгляните.

Харпер присела с ней рядом.

— Что это такое?

К дну деревянного ящика был приклеен небольшой пакетик. Сквозь прозрачный пластик виднелась тонкая серебряная цепочка с подвеской.

— Это черепаха, — сказала Анна, чувствуя, как сжимается ее грудь. — Морская черепаха.

— Вы узнаете эту вещь?

Глаза Шварцман наполнились слезами.

— Это кулон Авы.

— Оверби! — крикнула Харпер, вставая, и протянула руку Анне. — Ничего не трогайте. Нужно сохранить отпечатки.

Телефон на поясе Харпер неожиданно зазвонил.

Шварцман в последний раз взглянула на кулон. Конечно, это черепаха. Когда-то она поделилась этой историей со Спенсером. Рассказала про себя, Аву и их морских черепах.

Она встала и повернулась к улице, готовая уйти отсюда навсегда. Из этого дома, от Спенсера.

— Она здесь, — сказала Харпер, передавая ей телефон. — Хэл, — добавила она. — Он слегка волнуется.

Анна взяла телефон и, шагая к улице, поднесла его к уху.

— Привет, Хэл.

На том конце линии раздался громкий вздох.

— Ты меня до смерти напугала, Шварцман.

Она невольно улыбнулась.

— Извини.

— Ты в порядке? — негромко спросил он.

— Теперь да. — Она увидела на заднем сиденье патрульной машины Спенсера. Лицо его раскраснелось, губы шевелятся, однако слов она не слышала. — Думаю, даже лучше, чем просто в порядке.

— Похоже, им есть за что задержать его — по крайней мере, на какое-то время.

Анна представила кулон в виде морской черепахи. Этого наверняка достаточно, не так ли?

— Очень надеюсь, — сказала она, не вдаваясь в подробности.

— У нас тоже есть зацепка, — сказал Хэл.

— Правда?

— Соседка Сары Фельд, Кэрол Флетчер, питает слабость к парням в сложной жизненной ситуации.

Шварцман прошла мимо машины «Скорой помощи», подальше от патрульных машин, и села на тротуар.

— Что ты имеешь в виду?

— Флетчер встречается с заключенными. Она знакомится с ними в Интернете. У нее было три или четыре случая таких длительных отношений — путем обмена эсэмэсками и редкими телефонными звонками. Мы говорим об отношениях, которые длились годами.

— И Спенсер притворялся заключенным, — предположила Шварцман. — Это сработало, потому что они никогда не встречались.

— Мы так думаем, — подтвердил Хэл. — Вчера она была в Фолсоме, чтобы навестить одного особо мерзкого типа по имени Чарльз Болларди. Этот Болларди сказал, что никогда в глаза ее не видел, и велел ей убираться прочь.

— И Флетчер этого не оценила? — спросила Шварцман.

— Нет, — сказал Хэл. — Более того, закатила настоящую истерику. Пришлось вызывать полицию Сакраменто. Одному тамошнему офицеру показалось довольно подозрительным, что домашний адрес Флетчер совпадает с адресом, по которому жила убитая дочь Ребекки Фельд. Он заподозрил связь и позвонил нам.

— Ты считаешь, что Кэрол Флетчер была сообщницей Спенсера?

— Похоже на то, — сказал Хэл. — Она жила через холл от Фельд. Ей ничего не стоило ее убить. Равно как притвориться тобой в ту ночь, когда на Мэйси напали с ножом.

Шварцман выдохнула.

— Она призналась?

— Ее задержали. Мы с Хейли сейчас идем туда, но сначала я хотел поговорить с тобой.

— Спасибо, Хэл. Даже не верится, что это закончилось.

Она ждала этого семь с половиной лет.

— Да. Мне тоже. — Он помолчал, прежде чем спросить: — И что теперь?

Анна посмотрела на Оверби и Харпер, вышедших навстречу фургону криминалистов, подъезжавшему к тротуару.

— Что ты имеешь в виду?

— Какие у тебя планы?

Сначала она позаботится об Аве.

— Завтра утром похороны моей тети.

— А потом?

— А потом я возвращаюсь домой.

Хэл вздохнул. С облегчением.

— Я уж думал, не прилететь ли мне за тобой. Но, по правде говоря, я немного побаиваюсь Юга.

Шварцман улыбнулась и поморщилась от боли в виске.

— Ты не один такой.

— Но теперь мне не нужно туда прилетать, потому что ты возвращаешься домой?

Она улыбнулась.

— Да, Хэл, — сказала она. — Я возвращаюсь домой.

Эпилог

Три недели спустя

Шварцман стояла перед домом Кена Мэйси.

Дом был бледно-голубого цвета, третий в ряду одинаковых домов с округлыми терракотовыми крышами, похожими на китайские шляпы, и пятью узкими фасадными окнами над гаражом на одну машину.

Анна поднялась по ступенькам и, прежде чем позвонить, глубоко вздохнула. В доме было тихо, и она искренне расстроилась, что никого нет дома. Переложила коробку в другую руку и огляделась по сторонам, выискивая глазами место, где можно ее оставить. На крыльце, которое было видно с улицы, не было ни растений, ни украшений.

Нет, наверняка украдут.

Дверь распахнулась. У нее затряслись поджилки. Интересно, как он отреагирует на ее приход? Но Кен, увидев, что это она, улыбнулся.

— Надеюсь, я не помешала тебе…

— Нисколько. Пожалуйста, входи.

— Спасибо.

Она вошла в холл. Кен закрыл за ними дверь и кивком пригласил в переднюю комнату.

— Может, присядешь?

— Конечно.

Комната была опрятной, без дорогой мебели, но стильной. Ковры в прихожей и гостиной были с крупным геометрическим узором, похожим на что-то индейское. Он пересек комнату — медленно, но не прихрамывая и не отдавая предпочтение какой-то одной части тела. Неужели ему до сих пор больно? Как-никак восемнадцать ножевых ранений… Из-за нее.

Анна уже собралась сесть, но поняла, что все еще держит коробку.

— Я принесла это тебе.

— Тебе не нужно было этого делать.

Она протянула ему коробку.

— Пожалуйста.

Кен взял коробку и, вертя в руках простую черную упаковку, сел. Затем улыбнулся и издал тихий смешок.

— Какой подарок лучше всего подарить парню, которого чуть не убил твой бывший муж?

Она ахнула и прижала ладонь ко рту.

— Кен… Не говори так.

— Шутка.

— Извини. Я не знала, что он зайдет так далеко, что он…

Кен присел рядом и положил ладонь ей на руку.

— Я серьезно, Анна. Ты не виновата. Я жив. Я смогу вернуться к работе… — Он поколебался. — Со мной все будет в порядке.

Его взгляд был искренним, открытым.

Анна медленно высвободила руку и вернула ее себе на колени.

— Я не могу выразить словами, как ужасно я чувствую себя из-за того, что случилось.

— Я слышал о твоей тете.

Шварцман моргнула, сдерживая слезы.

— Мои соболезнования.

Она потерла щеки и сказала, кивком указав на подарок:

— Открой.

Кен кивнул и вытащил бутылку «Эвана Уильямса».

— Бурбон.

— Любимая марка моего отца.

После его смерти Анна унаследовала одиннадцать бутылок. Это было одно из ее удовольствий — сидеть в своей квартире с бокалом бурбона и книгой или старым фильмом. Тех бутылок больше не было. Подарок для Кена был первой бутылкой «Эвана Уильямса», которую она купила сама.

— Не хочешь стаканчик? — спросил он.

— Пожалуй, нет.

— Тогда в другой раз.

— Да, — согласилась она.

Оба умолкли. Затем Шварцман встала.

— Боюсь, мне пора.

Кен остался сидеть.

— Знаешь, я благодарен тебе.

— Благодарен?

— Врачи сказали, мне крупно повезло, что ты вовремя проснулась.

— Это мне повезло, — сказала она, подумав, что удача — самая нелепая вещь в том, что касается последних бурных недель ее жизни. Но той ночью она проснулась раньше, чем Кен умер. Ей очень хотелось думать, что это отец и Ава помогли ей тогда проснуться.

— В любом случае я благодарен.

Несмотря на то, через что ему пришлось пройти, это был все тот же Кен — добрый, заботливый. Анна надеялась, что они останутся друзьями. Для них обоих это будут тяжелые несколько месяцев.

Ей самой предстоит мастэктомия, а потом длительное выздоровление.

Но, может, после этого…

Хочется надеяться.

— Я выпущу себя сама.

Анна хотела спросить его, когда он вернется на работу, но побоялась услышать ответ. С момента нападения прошел уже месяц. Сколько еще ему ждать?

Кен встал.

— Надеюсь, я скоро увижу тебя.

— И я надеюсь, — сказала она, и это была правда.

Спускаясь по ступенькам крыльца Кена Мэйси, Анна вздохнула с облегчением. Он ходил. Самостоятельно. В доме не было никакого медицинского оборудования. Похоже, он поднимался и спускался по лестнице сам.

Может, с ним и вправду все будет в порядке.

Сможет ли она тогда простить себя?

Анна уже села в машину, когда зазвонил мобильник. Она ожидала звонок Хэла. Он скоро закончит работу, и они договорились встретиться за ужином. Увы, посмотрев на телефон, она увидела код 864.

Гринвилл. Спенсер.

Она могла не отвечать. Но ответила. Ей больше не нужно убегать от своих страхов.

— Шварцман, — сказала она и затаила дыхание, ожидая услышать его низкий хриплый голос.

— Аннабель Шварцман? — произнес женский голос.

— Это я.

Ее пальцы нащупали кнопку «замок» на двери машины и нажали.

— Я Лаура Патчетт, помощник окружного прокурора округов Гринвилл и Пикенс. — Голос был сухим, лаконичным, серьезным. Профессиональным. Шварцман насторожилась. — Я хотела бы поговорить с вами о Спенсере Макдональде. Или, точнее, о выдвинутом против него обвинении.

Обвинение. Против Спенсера. Чтобы навсегда упрятать его за решетку.

Шварцман закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. Она изо всех сил пыталась контролировать свое дыхание, свой пульс. Одно его имя вновь пробудило привычную реакцию — сражайся или беги.

— Да, — сказала она, медленно дыша. Вдох. Выдох.

— Мы хотим, чтобы вы дали показания на предварительном слушании.

Анна мысленно прокрутила эти слова в голове, прислушалась к реакции своего тела. Спазмов в животе, которые возникали всякий раз при мысли о Спенсере, не было. Он за решеткой. Ему светит пожизненное. То есть навсегда.

Известие об аресте Спенсера повергло мать в шок. В ее ответах Анна слышала нежелание признать правду. Даже когда она подробно рассказала ей о том, что он сделал.

Впрочем, так было всегда. Поверит ли мать, что Спенсер — законченный злодей, когда его признают виновным в убийстве Авы? Может, да. А может, и нет. Пульс постепенно замедлился. Она открыла глаза. Посмотрела на миновавшего ее машину любителя бега трусцой и его собаку.

— Мисс Шварцман?

— Да.

— Я спросила, не хотите ли вы…

— Да, — перебила ее Анна. — Я дам свидетельские показания.

— Замечательно, — сказала Патчетт. Шварцман услышала облегчение в ее голосе. — Мы планируем назначить дату через две недели после этой среды.

— Давайте я дам вам адрес своей электронной почты, и вы вышлете мне даты, чтобы я договорилась на работе и получила командировочные.

Анна продиктовала адрес электронной почты. Патчетт еще раз поблагодарила ее и положила трубку. Шварцман посмотрела на часы на приборной доске. Почти шесть пятнадцать. Девять пятнадцать в Гринвилле.

Патчетт работает допоздна. Отлично. Главное — упрятать Спенсера за решетку. Он никогда не вернется. Он больше ничего тебе не сделает. Ее плечи расслабились. Анна нажала на газ, но услышала очередной телефонный звонок.

Хэл.

— Я на Сансет, направляюсь к тебе.

— Отлично, — сказал он. — Я примерно в десяти минутах отсюда. Закажу столик. Тебе вина?

— Вообще-то лучше спроси, есть ли у них бурбон «Эван Уильямс». Кажется, я видела его за стойкой. Если он там есть, я не откажусь.

Окружной прокурор начинает дело против Спенсера. Пока ее бывший муж в тюрьме, она едет ужинать с другом. Повод для празднования. Нет. Причина для празднования.

— Бурбон? Еще ни разу не видел, чтобы ты заказывала бурбон…

— Я расскажу тебе эту историю, когда доберусь туда.

— Жду не дождусь. Эй, и помни о правилах дорожной безопасности, Шварцман.

— Обещаю.

Безопасность. Анна действительно чувствовала себя в безопасности. Ты в безопасности.

Наконец-то.

Она включила радио и влилась в поток дорожного транспорта.

От автора

Я невероятно благодарна за щедрость тем людям, которые помогли мне создать эту книгу. Я беру на себя полную ответственность за любые оставшиеся ошибки и за то, что ради сюжета я иногда искажала правду. Что касается исследования темы, то я в неоплатном долгу перед бесценными ресурсами Полицейского управления Сан-Франциско, которые отвечали на все мои вопросы еще со времени моей первой книги. Спасибо также Жаклин Перкинс, судебно-медицинскому эксперту округов Гилфорд, Рокингем, Аламанс и Касуэлл, Северная Каролина; Элисон Хатченс, руководителю судебно- медицинской экспертизы, и Д. П. Лайл, доктору медицины.

Огромное спасибо Мэг Рули, агенту мечты любого писателя, и команде JRA, оказавшей мне такой теплый прием. Спасибо тебе, неподражаемый Джовон Сотак, за то что влюбился в Шварцман, а также Саре Шоу и невероятной команде издательства «Томас энд Мерсер». Моя благодарность также феноменальной Мэллори Браус, благодаря которой мы со Шварцман старались быть на высоте.

Я бесконечно благодарна тем, кто поддерживает процесс написания книги. Спасибо тебе, Рэндл Битнар, мой первый читатель, за то, что ведешь меня верным курсом начиная с первой страницы, и тебе, Дэни Уондерер, мой блестящий корректор, а также вам, мои друзья и семья, позволившие мне побыть затворницей, пока я работала над книгой, вам, державшим наготове вино, когда я снова вышла на свет божий. Мама, Николь, Стив, Том и папа, я никогда не была так благодарна вам, как в последние полтора года. Спасибо тебе, Крис. Твоя любовь, поддержка и понимание делают нашу жизнь великолепным приключением. И вам спасибо, Клэр и Джек, как же без вас!

Примечания

1

«Голден стейт уорриорз» — профессиональный баскетбольный клуб, выступающий в Национальной баскетбольной лиге и базирующийся в Сан-Франциско.

2

Задний канатик головного мозга (лат.).

3

Отсылка к фильму «Шофер мисс Дейзи» (1989).

4

«Уэллс Фарго энд Компани» — банковский холдинг, представляющий страховые и финансовые услуги в США, Пуэрто-Рико и Канаде.

5

«Сан-Франциско джайантс» — американский профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной бейсбольной лиге. Мировая серия — главный бейсбольный поединок года, в котором встречаются чемпионы двух конференций лиги.

6

70 градусов по Фаренгейту — чуть больше 21 градуса по Цельсию.

7

85 градусов по Фаренгейту — 29,4 градуса по Цельсию.

8

Коронер — должностное лицо, расследующее смерти по неестественным причинам и непосредственно определяющее данные причины.

9

Бесси — одна из персонажей популярного мультфильма «Тачки».

10

67 градусов по Фаренгейту — 19,4 градуса по Цельсию.

11

В США гинекологи также являются терапевтами для женщин.

12

Печенье с подливой — популярное в США блюдо для завтрака, особенно на юге страны; состоит из мягкого печенья, политого особым свиным соусом с добавлением колбасы и бекона. Часто подается с жареной картошкой.

13

Соотв. 162 см и 52 кг.

14

Джейн Доу — термин, применяемый криминалистами Великобритании и США в отношении неопознанных женских тел.

15

Художественный музей в Сан-Франциско.

16

Марина — один из районов Сан-Франциско, расположенный на месте Панамско-тихоокеанской выставки 1915 года.

17

В США существуют две сетки обувных размеров: мужская и женская.

18

Мимическая мышца, окружающая глазницы.

19

Бёркинг — удушение путем сдавливания грудной клетки, названное по имени У. Бёрка, ирландского иммигранта, вместе с напарником совершившего в 1827–1828 гг. серию убийств в Эдинбурге, с целью продажи тел преподавателю частных анатомических курсов.

20

2 Кор. 4:17.

21

121 кв. м.

22

Шварцман ссылается на фильм «Энни» 1982 г., снятый по комиксам «Маленькая сиротка Энни» Г. Грея.

23

«Несломленный» — роман Л. Хилленбранд. Повествует о судьбе Луиса Замперини — легендарного легкоатлета 1930-х гг. и одного из самых быстрых людей планеты.

24

Марки дорогих авторучек для богатых людей.

Content

Даниэль Жирар
Эксгумация

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог

От автора

Примечания