Марек Краевский

Реки Аида (Реки Гадеса)

Гидрология преисподней

Топонимические признаки для определения месторасположения царства мертвых у античных авторов являются главными и достаточными, месторасположение топосов Аида определяется по их относительной удаленности от какого-либо объекта.

Основные географические объекты Аида следующие: реки Океан (река Океан у греков омывает всю плоскую Землю, соответственно, и Аид), Ахеронт, Стикс, Кокит (Коцит), Лета, Пирифлегетон; озера и болота — Стигийские болота и Ахерусийское озеро, место впадения Кокита. Такова «гидрография преисподней», запечатленная в произведениях Гомера, Гесиода, Пиндара, Вергилия.

Пространство Аида представляет собой совокупность образующих два этажа детерминированных, часто изолированных друг от друга топосов, о связи которых между собой можно только догадываться.

Более полную информацию об этом можно почерпнуть из характеристик рек и их взаимоотношений. Реки Аида могучие. Мощь их должна была поражать несчастную душу, попавшую в Аид. Их не перейти вброд, не пересечь вплавь. Мотив непреодолимой (или трудно преодолимой) преграды между мирами мертвых и живых вообще чрезвычайно важен. Он присутствует в мифах всех народов, и большинстве случаев эта преграда — водная.

Особенности топографии рек следующие: у входа в царство протекает Ахеронт, это самая наружная река. Ахеронт и является у греков естественной границей между царством мертвых и царством живых. Пересечь Ахеронт и попасть в Аид можно, только прибегнув к услугам лодочника Харона, берущего за труд плату медной монетой.

О Стиксе мы знаем, что это сильная и длинная река, девять раз опоясывающая Аид. Она священна для людей и богов. Стикс соединяется с рекой плача Кокитом, а Кокит, в свою очередь, является притоком реки забвения Леты, очень медленной, имеющей исток в недрах земли. Огненный Пирифлегетон также окружает Аид. Можно предположить, что Флегетон является границей между собственно Аидом и находящимся под ним Тартаром, но определенно это утверждать нельзя, расположение Флегетона в пространстве загробного мира остается неизвестным. Флегетон, огненная река Аида, в христианском аду превратилась в огненную стихию, «вечный огонь», «огнь поядающий», «геенну огненную», где горят грешники.

Des Todes Fluthen hatten mich umgeben; es schreckten mich des Schattenreiches Strome.

Окружили меня волны смерти; ужаснули меня реки Царства Смерти.

II книга Самуила 22, 5 в переводе Antoniusa Thaddausa Deresera (1827)

Пролог

Вроцлав, 1946

Кало Цюрея начал свой рабочий день во Вроцлавском Воеводском Управлении обычно, как всегда — вынул из портфеля завернутые в бумажные пакеты из-под сахара бутерброды, термос с чаем, тетрадь в линейку, заточенные карандаши и заряженный пистолет.

Этот последний предмет, иметь при себе который позволяло специальное разрешение, был для его владельца совсем как живое существо. Пистолет был отполирован, лоснился смазкой, завернут во фланелевую мягкую ткань, и носил его Кало на самом сердце, справа, во внутреннем кармане пиджака.

Пистолет был нужен для защиты: и от недружелюбных родственников, которые глубоко не уважали его владельца — заведующего нацотделом цыганской народности, — и перед «хозяевами», которые оказывали ему весь спектр неприязни: от уличных оскорблений до угроз непосредственного нападения. Поэтому Кало Цюрея любил своего друга и держал его всегда при себе.

Был Кало подозрительным и недоверчивым человеком, а потому прекрасно понимал, что его начальство не сулит ему блистательной карьеры. Они бы охотно уволили его и ликвидировали единоличный департамент в Отделе Оседлости Воеводского Управления, если бы не давление «сверху».

«Эти сверху», а короче говоря, сотрудники идеологического Политотдела — видели в Цюрее своеобразный фиговый листок. Они могли всегда поставить его в пример, как человека, пропагандирующего классовое сознание в среде цыганского суеверия. И хотя результаты его общественной деятельности оказывались мизерными, но были, что намного важнее, практически непроверяемыми.

И затем, когда какой-нибудь партаппаратчик из Варшавы метал гром и молнии из-за плохих показателей процесса межклассовой борьбы, вызывался Цюрея и как контраргумент констатировалось:

— Взгляните, вот наш товарищ Цюрея, который весьма эффективно пропагандирует идеи марксизма-ленинизма среди цыганского населения!

Идеологическая дымовая завеса была на руку и самому Цюрее, потому что он мог, что было очень важно для него, помогать своим братьям в их повседневных заботах. Вместо того чтобы убеждать их отказаться от кочевого образа жизни или доказывать, что починка кухонной утвари и кузнечное дело являются проявлением мелкобуржуазной психологии, он предпочитал организовать вакцинацию цыганских детей, вырывать скупые ресурсы государственных денег для оказания им медицинской помощи, чтоб хоть как-то уменьшить их вражду и ссоры.

Несмотря на определенное недовольство в среде наиболее радикальных лидеров цыганских таборов, Кало Цюрея, в основном из-за серьезности и поддержки традиционного уклада жизни, пользовался уважением большинства соотечественников.

Эти же черты, в свою очередь, обеспечивали ему уважение и окружающих его сослуживцев, которые официально были призваны клеймить любую религию как «опиум для народа», а неофициально часто просили Цюрея быть посредником между ними и какой-нибудь известной цыганской гадалкой.

Люди, вошедшие в комнату, которую Цюрея делил со своим еврейским коллегой Ароном Вулахом, вероятно, не верили в гадания и ворожбу, потому что были молоды, уверены в себе и агрессивно настроены. Одеты они были в ладно скроенную одежду — длинные плащи с широкими подплечиками, и шляпы их были надвинуты на лоб.

— Воеводское Управление Государственной Безопасности, — сквозь зубы и многозначительно глядя на Вулаха, протянул тот, что повыше. — Мы хотим говорить только с товарищем Цюрея.

— Во дворе при пивной, — сказал собеседник, как только Вулах вышел из помещения, — рядом с кузницей и конюшней, в которых ваша родня держит коней, был найден труп. Мы показали его, чтобы идентифицировать, одной цыганке по имени… — посмотрел в лист с записью, — имени Женевьева Кивек. Она стала громко кричать что-то на своем языке. Да так орала, что слышно было на каждом углу в округе.

— Так вот, цыгане напугались того, — взял слово второй агент, — что та ведьма верещала, что никто не захотел опознавать мертвеца. Тянули мы их туда, но они даже не хотели смотреть и ладонями закрывали лица.

— Мы должны знать, почему, товарищ Цюрея,

— И главное, должны знать, что им сказала та баба, — добавил первый агент.

Завотделом нахмурился. Невидящим взглядом безучастно оглядел он тлеющие руины разрушенного железнодорожного моста, на которых таял редкий дождь.

— Мне нужно увидеть то мертвое тело, — сказал в конце концов Цюрея.

— Ну тогда пойдем, товарищ, — высокий агент сказал вбок. — Только захватите пальто и шляпу, потому что что-то в последнее время стало холодно.

Цюрея, сопровождаемый офицерами, спустился по лестнице, а затем вышел через заднюю дверь.

На бульваре вдоль Одера, на задворках могучего тевтонского здания Управы стояла повозка, прикрытая покрывалом. Рядом с ней дрожал какой-то мужчина в шляпе и сигаретой во рту.

— Покажите, ну! — Низкий агент сделал жест рукой вверх. — А вы, товарищ, скажите, что это! Вы знаете все о цыганских счетах.

Человек открыл покрывало. Цюрея вглядывался в труп в течение долгого времени.

— Я знаю, что говорила та цыганка, — сказал он задумчиво. — То, что в этом человеке сидели злые духи. И то, что они завладели его телом. И поэтому никто не хотел подходить и узнавать его. Из-за боязни призраков.

Флегетон

ФЛЕГЕТОН, (греческий) одна из рек ада, в которой тек огонь вместо воды и где страшным грохотом перекатывались большие камни и пылающие куски скал.

Phlegethon, [w: ] Johann Heinrich Zedler, Grosses vollstdndiges Universal-Lexicon (1732–1754)

ФЛЕГЕТОН. Одна из рек Подземного царства. Платон в диалоге «Федон» сообщает, что в этой реке (которую он называет Пирифлегетоном — «огненной рекой») пребывают души умерших, совершивших при жизни убийство кровного родственника, до тех пор пока искупят свои грехи. В «Божественной комедии» Данте Флегетон — это третья река ада после Ахеронта и Стикса. В этой реке, наполненной кипящей кровью, терпят вечные муки убийцы.

1

Когда Леокадия Тхоржницкая открыла глаза, чернота неба, висящего над Вроцлавом, утратила глубину и начала наливаться серостью, приходящей с востока.

Контрастность отдельных элементов в мрачном освещении была вначале нечеткой, но минуту спустя приобрела резкость в новом розовом цвете. На фоне неба стали выделяются руины города — пронизанные пулями фасады домов, выжженные окна, обрезанные в середине спирали лестницы и обрезки балок перекрытий над обломками. Посреди этих, дымящихся тут и там, развалин, которые были нагромождены для восстановления движения на обочинах улиц, были здания и районы, чьи раны были только поверхностными.

Так было именно в северном районе Клечков. Здесь утренний свет передвигался по уцелевшим каменным домам, в которых теперь будильники поднимали на ноги людей, втиснутых в железо кроватей и лежащих на изгаженных клопами матрасах.

Здесь удлинялись тени деревьев, растущих на Набережной Конрада Корженевского, здесь лучи согревали глазурованные желтоватые кирпичи психиатрической больницы и красные тюремные стены.

На рассвете началось утреннее движение. Люди, толпящиеся на трамвайной остановке на Требницкой, рабочие утренней смены, спешащие на работу на электрической станции при Лёвецке, торговцы, выныривающие со своими возками из улиц, окружавших «малый шаберплац» при Вокзале Надодранском — все они готовились к каждодневному зною и вглядывались с неохотой в безжалостный спектакль вроцлавского утра. Они желали, чтобы продолжалась ночь и чтобы могли еще поспать утром, не хотели давиться в переполненных трамваях, ходить по каньонам мусора, вдыхать смердящий дым, вьющийся над землей и приносящий трупную вонь подвалов.

Леокадия Тхоржницкая многое отдала бы, чтобы могла наблюдать утренний пейзаж разрушенного города — отломанные балки, откосы руин, висящие крылья окон — и что-либо еще, чем небольшой треугольный двор тюрьмы на Клечковской. Зарешеченное окно позволило ей узреть только несколько десятков красных кирпичей стены и два окна одного из зданий тюрьмы. Знала, что если бы изменила надежный секрет, если бы передала одну информацию, все это бы переменилось и ее глаза насладились бы красивыми видами и пейзажами.

Встала и, лавируя среди двух спящих на полу сокамерниц, подошла к ведру, стоящему в углу камеры. Приподняла закрывающую его крышку. Сотрясла её дрожь отвращения.

Металлический звук, хоть и тихий, разбудил малолетнюю проститутку Фелю. Девушка отгребла сосульки волос, из-под лба внимательно наблюдая за Леокадией. Ее улыбка была щербатой, ее губы окровавлены, ее взгляд полон ненависти. Ненавидела Леокадию всей силой классовой презрительности. Следила за каждым ее движением, слушала каждое ее слово — а все ради того, чтобы отыскать еще какую-то слабость «графини», так к Леокадии иронично обращалась. Если бы только высмотрела или услышала что-то важное, о чем могла бы донести властям! То, что до сих пор передала о Тхоржницкой, разумеется, хорошо расположило к Феле следователей и сделало возможным ей даже сытые ужины время от времени. Было этого, однако, маловато, чтобы власть любезно позволила ей вернуться в прежний мир. Если бы только могла сказать о Леокадии что-то в самом деле существенное, чем бы её следователи сломали! Тогда наступил бы для Фели день свободы и вышла бы снова на улицу Шумную, где в дрянном платьице и с цветками в волосах выпячивала бы свои бедра в сторону каждого проходящего мужчины.

Феля не отдавала себе отчет о том, что подозрительность и интуиция Леокадии были начеку. Та сразу же приметила предательницу и надевала перед нею две маски — играла роль или надменной леди с непроницаемым лицом, или мягкой и снисходительной госпожи, желающей высокоморальными беседами привести падшую девушку на дорогу добродетели. Продолжалось это несколько дней, и тюремная реальность безжалостно лишила Леокадию обеих масок и обнажило ее слабость — необузданное отвращение, с которым реагировала на мерзость повседневной жизни в отвратительных условиях. Когда проститутка Фелька, широко раскорячившись над ведром, наполняла зловонием воздух камеры, и когда из больных ушей Стефании, лоточницы из Серых Рядов, делившей с Леокадией тюфяк, вытекал гной, и когда на стену выползали тараканы, а на бельё — вши, тогда рот Леокадии морщился неконтролируемо и кожа болезненно напрягалась на ее скулах.

Эту гримасу отвращения Фелька заметила у Леокадии через несколько дней после её пребывания под арестом. Решила тотчас же донести о своем наблюдении поручику Артуру Вайхендлеру[1]. При ближайшей оказии, во время сытного ужина в его кабинете поведала ему о неприязненных реакциях у сокамерницы на вонь, насекомых и выделения. В то время, когда Фелька с огромным аппетитом поглощала кровяную колбасу и квашеные огурцы, поручик задавался вопросом о практическом применении полученной информации. Когда Фелька выпила чай, объявил ей с улыбкой, что теперь очередное нужное известие может кардинально изменить ее судьбу, и добавил, что народная власть может отступить от обычной суровости наказаний и прикроет глаза на постыдную «практику панны Фелиции». Взмахом руки отправил полную надежд доносчицу, составил план дальнейших допросов и послал его своему начальнику, руководителю Вроцлавского Управления госбезопасности, полковнику Пляцыду Бржозовскому.

Начальник одобрил методы Вайхендлера, и тот на следующий день приступил к решительным действиям. Вначале шестидесятичетырёхлетней Леокадии Тхоржницкой побрили голову. Густые волосы, которые — несмотря на ее возраст — практически сохранили свой натуральный цвет, были собраны и подожжены, а она сама, придавленная к пепелищу тяжелой рукой жирной охранницы, задыхалась от смрада корчащихся и потрескивающих в огне волос. Потом охранницы содрали с неё элегантный довоенный костюм, в котором её арестовывали, и раздели женщину догола. Бросили ей завшивленные и пропитанные потом лохмотья, что раньше носила одна заключенная, которая ополоумела и в течение нескольких недель ходила под себя.

Когда Леокадия отказалась от жесткого от фекалий белья, в камеру вошел поручик Вайхендлер и ударил её в первый раз. Она упала, а он склонился над лежащей женщиной и потушил папиросу на ей бритой голове. По его приказу двое мужчин внесли в камеру допросов большое зеркало. «Убовец» брезгливо поднял оглушенную Леокадию с пола, посадил её перед зеркалом, встал за ней и тихим, мягким голосом спросил о местопребывании ее кузена Эдуарда Попельского, по псевдониму Циклоп, бывшего комиссара реакционной санационной Государственной Полиции и узурпировавшего себе офицерское звание в партизанской Армии Крайовой.

Сажал её перед зеркалом в течение последующих двух месяцев и изменявшимся тоном — от мягкого шепота до грубого рева — упрямо повторял этот вопрос, и Леокадия Тхоржницкая, стараясь не смотреть в свое отражение, чтобы не видеть проступающей дегенерации своего истязаемого тела, отвечала неизменно, что местопребывание Попельского ей неизвестно. Говорила это сильным голосом, когда ей еще на это хватало сил, выкрикивала это в боли и в ненависти, когда Вайхендлер гасил очередную папиросу на ее черепе, лепетала это бессмысленно, когда по ее лицу лилось содержимое ночного горшка, выплеснутое палачом.

Шептала этот ответ, стоя ночами на одной ноге, всматриваясь по приказу убовца в светящую лампочку, бормотала это заверение, когда её вносили в камеру и бросали на перегнивший тюфяк рядом с больной, равнодушной к всему связной Варшавского восстания и проституткой, отрыгивавшей громко после званого ужина.

«Место пребывания Попельского мне неизвестно». Шептала это и продолжала повторять как утреннею молитву и сегодня утром, когда приподнялась с отхожего ведра, закрыв его крышкой. Через несколько секунд из коридора донеслись более громкие звуки. Грохот в двери камер и вопли охранниц провозглашали начало нового дня.

Фелька лениво встала, потянулась и почесала в паху, Стефания протерла глаза и начала укладывать в углу тюфяки, а Леокадия поковыляла под окно, села на корточки и взглянула на свои опухшие колени. Ни одна из заключенных не сказала другой «добрый день». Фелька — так как требовала, чтобы это ей первой говорили, Стефания — потому что считала, что это пожелание является в казематах УБ лишенным смысла, и Леокадия — потому что хотела приветствовать только Стефанию, которая все равно ничего не слышала из-за её абсцесса ушей.

Дверь камеры открылась с грохотом. Вошла через нее толстая вахтерша, прозванная заключенными «Свиноматкой». Встала в двери, ладони сжала в кулаки и вбила их в свои могучие бедра, опоясанные широким военным ремнем. Беззвучно оглядела заключенных. Вдруг подняла голову, и ее угловатый подбородок, покрытый несколькими жесткими волками, указал на Леокадию.

Тхоржницкая поднялась навытяжку.

Звеньевая Альфреда Зависьлян протиснулась между косяком двери и «Свиноматкой». Стройная сорокалетняя крашеная блондинка в идеально скроенной форме качнула пальцем. Леокадия, сжав зубы, подошла к ней, сохраняя предписываемое вертикально-выпрямленное положение. Не позволяла себе хромать, чтобы облегчить боль в опухших коленях. Альфреда Зависьлян улыбнулась дружески Леокадии.

— Слушай, старая сука, — сказала она, обвевая заключенную запахом цветочных духов. — Мы уже перестаем быть снисходительными к тебе. Ждет тебя сам начальник. Если ему ты не скажешь того, что хочет, ты пойдешь в специальную комнату. Это помещение темное и настолько низкое, что ты будешь вынуждена сидеть там на полу. Там есть пауки. Ты проведешь там много ночей, совершенно голая. Ты не сможешь там выпрямиться, будешь вынуждена только сидеть. И тогда пауки облепят тебя. По стопам, бедрам будут ползать, в «цыпу» твою старую вгрызаться начнут… — и щелкнула пальцами.

— Ну, идем! — буркнула «Свиноматка» на этот знак.

Леокадия почувствовала в пищеводе горячий картофель, втянула легкими испорченный воздух камеры, взглянула в зарешеченное окошко, поцеловала Стефанию и пошла, толкаемая «Свиноматкой», по коридору. За плечами слышала рыдание обеих сокамерниц. Шла медленно и почти не видя куда из-за слез, текущих по ее горящим щекам.

Скорее она погибнет за Эдуарда, чем её сломают. Однако непоколебимость ее имела определенные границы, о которых, однако — слава Богу! — они не имели ни малейшего представления. Не знают, что она сломалась бы, если бы только услышала одно-единственное предложение. Но они никогда не поймут, никогда не выдумают, из-за чего предала бы убовцам всех и каждого, и даже Эдуарда. Была уверена, что выдала бы своего кузена без колебания, если бы предложение палачей звучало так: скажи нам, где он, и ты в награду поедешь во Львов и будешь там любоваться желтыми осенними листьями Иезуитского сада.

Но эти слова никогда не прозвучат. Начальник Вроцлавского УБ не знал её тайных желаний. К счастью для Эдуарда Попельского.

2

Двенадцатилетняя Люцинка Бржозовская, известная всем как Люся, была ребенком счастливым и радостным. До войны она жила с обоими родителями сначала в далеком туркменском Чадзуе, а позже в городе Куйбышеве. Вначале жили они в казармах, потом — в однокомнатной коммуналке. И там, и здесь, в Куйбышеве, папа ежедневно ходил на службу. И настал день, когда осталась она только с мамой. Как-то утром, пробудившись, Люся узнала, что ее папа теперь по окончании спецкурсов стал свежеиспеченным офицером Красной Армии и должен отправиться на войну. Тогда девочка втиснула лицо в подушку и горько заплакала. Правда, уже минуту спустя победила радостная сторона натуры Люси. Побежала на приволжский пляж, где плескалась на берегу, играла с куклами в больницу и слушала тоскливые песни, что пели прачки. В теплые месяцы года было это ее любимым времяпрепровождением, которому посвятила себя счастливо в течение очередных четырех лет своего детства.

Это было время, скрашиваемое письмами и подарками от отца, который храбро сражался против фашизма. Однажды, когда героические войска Красной Армии подошли к Берлину, вместо письма на квартире Бржозовских на Волжском проспекте появился высокий, одетый в кожаное пальто офицер, который закрылся с мамой в комнате и долго с нею о чем-то беседовал. После этого разговора наступили очень существенные изменения в их семейной жизни — место приволжских пляжей заняли приодринские пляжи, а однокомнатная коммуналка в Куйбышеве претерпела превращение в большой, красивый вроцлавский дом, наполненный картинами и резной мебелью. Люся привыкла очень быстро к новым условиям, так как тем, что было самым важным для нее — играм на пляже и купанием в реке и лазаньем по деревьям — она могла наслаждаться сколько угодно. Были, кроме того, с ней легендарный, героический и желанный папа, заботливая мама и неутомимая в забавах собака Чудак.

Конечно, в новом городе, где папа был, по ее словам мамы, «первый после Бога», говорили в основном по-польски, и добираться пешком к пляжу было немного дальше, чем в Куйбышеве, но зато деревьев в соседнем парке было гораздо больше.

Именно этим теплым сентябрьским днем 1946 года Люся — как обычно во второй половине дня — собралась в парк в сопровождении Чудака и своей новой подруги Зои, дочери их соседа, советского капитана. Опечаленная тем, что вместо полюбившегося дерева увидела только его срезанный пень, села в траву и открыла пачку шоколадных конфет, которую папа положил ей в тот день утром в ранец тайком от мамы. Пока она ела, Зоя и Чудак не сводили с неё глаз. Наконец Люся пощадила подругу и угостила её конфетами. Большая дворняга с длинными лапами и с вечно вздыбленной шерстью была вынуждена обмануться в своих ожиданиях.

— А я могу дать ему что-нибудь? — спросил мужской голос. — Он такой голодный…

Высокий лысый господин, одетый, несмотря на жару, в военное пальто и офицерские сапоги, держал в ладони кусок колбасы, Люся взглянула на него — он был доброжелателен и улыбался — и головой кивнула в знак согласия. Пес подошел недоверчиво и обнюхал колбасу.

Потом быстро щелкнул челюстями и поглотил деликатес, чуть не откусив мужчине пальцы. Лег в траву рядом Люсей, высунул язык и задышал тяжело и удовлетворенно.

— А, видишь, какой был голодный, — сказал медленно незнакомец. — Посмотри, как ему теперь хорошо, когда наелся… засыпает…

Зоя и Люся с удивлением присмотрелись к Чудаку, который действительно опустил голову на вытянутые передние лапы и поморгал сонно глазами, чтобы в конце концов наконец совсем их закрыть.

Люся вдруг почувствовала на своей шее костлявые пальцы. Она не могла двигать головой. Оказалась в воздухе. Под животом почувствовала угловатое плечо. Она висела головой вниз. Трава убегала ее перед глазами. Девочка начала кричать. Краем глаза она увидела какие-то цветы, которые высыпались из кармана плаща. Заметила также Чудака, встающего, но качающегося на своих лапах, Зою, кричащую и воющую, и каких-то двух людей, которые, очевидно, вышли в парк за дровами, потому что у них в руках пилы и топора. Заболевшие мышцы шеи Люси расслабились, и девочка повисла на плече убегающего, которые впивалось в ее живот. Вырвало резко, пачкая плащ незнакомца. Сквозь слезы она видела сначала траву, потом изогнутые корни деревьев, а потом тротуар улицы. Она услышала стук дверцы автомобиля. Через некоторое время уже ничего не видела. То, что только что произошло, было первым несчастьем в ее прежней радостной жизни.

3

Эдвард Попельский шел по улице Славянской в сторону площади Великопольских Повстанцев, называемой обычно Высшей Школы Коммерческой или новым «шаберплацем», чтобы отличить его от старого «шаберплаца», то есть от Грюнвальдской площади, где недавно ликвидировали цветник и торговлю всякой всячиной. Перед перекрестком с Олбинской прошел две овощных лавки и ресторан «Под Единицей», прошел быстро через улицу и вышел прямо на вывеску «Доктор Моисей Вольфштейн, врач общей практики, принимает ежедневно с 8 1/2 до 3 1/2». Прибывает польских вывесок, — думал Попельский. — Вроцлав полон новой жизнью, быстро развивается и хорошеет — как наряженный и напудренный труп.

Не чувствовал официально задекретированной радости от быстрого и спонтанного развития города, потому что в этой песне о подъеме из развалин звучала фальшивая нота о братской помощи, которую в восстановлении и в повседневных заботах предоставляли жителям советские войска. Эта пропагандистская и надоедливая радость вызывала у Попельского внезапные реакции.

— Милости нам москали не делают! — говорил он в ярости сам себе во время чтения ежедневных газет. — Они забрали наш Львов, а этот разрушенный самими город кинули нам как подачку! А мы должны радоваться помощи этих кацапов! А впрочем, какой помощи?! — поднимался и бил рукой в полотнище газеты. — Тем, что грабят и вывозят все это в Россию? От фрамуг окон до целых производственных линий фабрик!

Попельский не мог воздержаться от таких комментариев, которые были для него — разыскиваемого и УБ, и НКВД — чрезвычайно опасны, особенно что произносил их нередко в местах публичных, в которых копошилось от агентов безопасности. Наивысший риск, отсюда вытекающий, не следовал только из содержания этих комментариев, которые можно было во Вроцлаве слышать повсеместно из уст изгнанных со своей земли львовян, но, скорее, из их формы. Попельский не мог удержаться от окрашивания их грубым словом, а это сразу же могло вызвать у шпиков самые высокие подозрение. Сквернословие не сочеталось совершенно с его теперешней личностью — с его фальшивым социальным статусом и профессией.

Попельский прекрасно понимал, что люди не хотят уже войны и пытаются устроить свою жизнь заново в этом чужом городе, что хотят развлечений, что хотят здесь иметь детей и окунуться в спокойную и безопасную жизнь. Но для него война не закончилась, он жаждал крови Советов и их коллаборационистов, пытающих его отважную кузину. Он прежде всего хотел вернуться к великолепным паркам и пологим холмам Львова, отвергнуть a limine это кладбищенский город, из подвалов которого высыпались по ночам стаи крыс, разжиревших на человеческой падали. Понимание у него находили такие люди, как он — лесные волки, ликвидаторы предателей, мстители пограничников, убитых УПА, непокорные солдаты АК, подозрительные и огорченные положениями потсдамского договора. Брезговал счастливыми жителями Вроцлава так, как брезгуют бродягами, вьющими себе гнезда на кладбище и притворяющимися, что это их исконная родина. Родина Попельского было попрана советским сапогом и лежала далеко, отсечена новым шлагбаумом пропуска из-за предателей, фальшивых друзей и запуганных лидеров союзных держав. Твердо верил, что — вопреки последним сообщениям английского посла Зиллациуса — через несколько лет вернется во Львов и сделает то, о чем мечтал — встанет со своим отысканным внуком Ежиком на балконе любимой квартиры и в лучах солнце будет восхищаться пламенеющей осенью Иезуитского сада.

Сейчас светило солнце, которое подчеркивало уродство дикого, грязного рынка на площади у Надодранского вокзала, ограниченного уродливыми арендными домами и железнодорожным виадуком. Торговцы продавали фрукты, овощи и молочные продукты в грязных будках, на обитых толью прилавках, иногда их просто раскладывали на камнях или держали в руках. Никто не ждал пассивно клиента. Все кричали громко, а Попельский с интересом записывал мысленно фонетические и смысловые характеристики разных польских диалектов. Слышно было и красивый львовский заспев, рекламирующий «мецты» и «щенков чистых кровей», и шелест краковского говора, когда какой-то хулиган отгонял другого презрительным «пошел, пошел!», и верхние тоны познанской интонации в рекламировании «шнеки с глянцем», и грозные переломы «кулосов», родом из Польских центров. Продавцы, не прерывая беседы и расхваливания своих товаров, мешали дрянную сметану, которая подходила водой, поверх грязных и испорченных яиц укладывали яйца чистые и большие, и при этом смеялись, покрикивали и хватали покупателей за рукава, привлекая их к своим прилавкам. Однако ни одна грязная рука не протянулась в сторону Попельского. Люди кланялись ему, а некоторые даже снимали перед ним шапки.

Остановился у старой печати, разложенных на камнях. Продавал ее мощный бородач в велосипедке. Попельский начал ее медленно листать, не уделяя внимания ни игрокам в три карты, ни двум невысоким евреям, которые предлагали обувь, демонстрируя ее на искусственных ногах, созданных из рейтузов, набитых песком. Сконцентрировался на шепоте продавца книг, который сказал ему тихо с сильным силезским акцентом:

— Направо от будки с клецками. Пароль «Оскар Улльман».

Попельский покивал головой, отложил красивое издание восемнадцатого века «Janua Hebraeae Linguae Veteris Testamenti» с штампом городской библиотеки в Валбжихе и двинулся в указанном направлении. Быстро наткнулся на указанную будку, в которой — судя по пьяницам, лечащим похмелье самогоном, заправленным малиновым соком, — не только пироги продавали. Справа от нее стояла маленькая будка, крыша которой едва покрывала дырявый, сбитый из досок прилавок и сидящего за ней человека. На прилавке громоздились дары с Унры — банки с кофе, пудингом, компотом и конфитюрами, мясные консервы, туалетная бумага и таблетки для обеззараживания воды.

Попельский подошел к прилавку, а продавец встал с уважением. Это чувство было чуждо пьющим самогон молодым парням, которые наблюдали всю сцену с глупыми и вызывающими улыбками.

— Смотри, Йозю, эти ублюдки могут позволить себе все, даже дары с Унры, — крикнул один из них, глядя на Попельского. — И откуда у них деньги? У них, блядь, нет работы!

— Я от Герберта-антиквара, — прошептал Попельский, не обращая внимания на насмешки. — Оскар Улльман.

— Я знаю, что могу дать, — сказал продавец. — Герберт мне говорил. А вы знаете, сколько мне заплатить.

Он достал из-под прилавка газету, свернул ее в трубку и всунул в нее флакончик с таблетками, обеззараживающими воду, и четыре бутылочки люминала, лекарства от эпилепсии, после чего загнул аккуратно края газеты, создавая изящный пакет.

Попельский покупал препарат на самом деле по обязанности, приступы эпилепсии почти уже прекратились, и не приходилось уже защищаться от них темными очками. Был, однако, слишком предусмотрительным, чтобы позволить себе на время забыть — болезнь могла вернуться в наименее ожидаемый момент и его разоблачить.

Он положил на прилавок четыре пятисотзлотые банкноты и быстро ушел, подгоняемый ругательствами пьяниц, которые с каждой секундой становились все более наглыми. Один из них показался Попельскому знакомым. Неосознанный поток ассоциаций длился несколько секунд и закончился успехом.

Как это хорошо, — думал он, старательно изучая цыганских карманников, окружающих какого-то мужика, переносящего клетку с голубями, — что мне больше не надо носить темные очки. Если бы я их имел, то этот львовский жулик, кацап и коммунист, как его там, Антек Розлепило, сразу же меня узнал. Это парадокс — люди носят темные очки, чтобы скрыть свою личность, а именно поэтому я их не ношу. Но я имею на себе что-то другое, что меня скрывает еще надежнее. Без этого распознал бы меня каждый львовский лахабунда, каждый кирус с Клепарова, а в этих нет недостатка ведь в этом швабском городе!

Вышел с «шаберплаца» и двинулся под железнодорожный виадук. На углу Тржебницкой и Клечковской купил с маленького газетчика самый свежий номер «Пионера». Ожидая трамвая, просматривал объявления. Самое первое вызвало на его лице легкую усмешку.

«Вниманию слушательницы Вроцлавского Университета! дам комфортабельную комнату с полным обслуживанием и помогу финансово красивой академичке. Предпочтение студентке медицины. К делу я отношусь серьезно».

Второе объявление имело покаянный характер.

«За то, что происходило с милиционером в день 2 сентября, я приношу 1000 зл. на детей погибших милиционеров. Шимоньяк Вацлав».

Подъехала единица — уже несколько дней она ездила в составе двух вагонов. В ней не царил большая толчея, потому что было уже поздно после утренней пробки общественного транспорта, и к тому же большинство пассажиров высаживалось именно — у самого популярного вроцлавского рынка.

Попельский свернул газету и сел в вагон. У кондуктора хотел купить билет, но тот улыбнулся и сказал со львовской интонацией:

— Али не нужно, не нужно.

Попельский поблагодарил его, прислонился к стеклу на задней площадке и прочитал очередное объявление.

«23 сентября в Щитницком парке была похищена двенадцатилетняя Люцина Бржозовская, ученица пятого класса.

Она была одета в платье в темную клетку, розовый платок и высокие ботинки из водонепроницаемого холста. Каждого, кто предоставит убитому горем и состоятельному отцу информацию, которая может помочь в поиске девочки, ждет высокая награда».

Почувствовал и душащее беспокойство, и прилив надежды. Он повернул голову и уставился в окно. Из задумчивости вырвала его какая-то бабища, яркий, завязанный под подбородком платок которой напоминал наряд украинских веснячек. Она коснулась рукава его сутаны и прошептала:

— Слава Иисусу Христу!

— Во веки веков, аминь, — ответил Попельский, поправил колоратку и благословил женщину.

4

Кабинет поручика Вайхендлера чистый и почти пустой. Обрамленные занавесками окна были залиты солнцем. Его лучи падали на небольшой шкаф для документов, столик с немецкой пишущей машинкой марки «Континенталь» и на рабочий стол, на котором стояли кувшин с кофе, стеклянная банка джема и блюдце с рогаликами.

За столом сидел высокий мужчина в опоясанном на животе мундире. На его затянутом под шеей воротнике белел офицерский галун, на эполетах виднелись две полоски и три звезды. Офицер имел чрезмерно разросшуюся бороду, чуть раскосые глаза и густые седые волосы, уложенные у него надо лбом в небольшие волны, которые каждую минуту автоматически и как будто ласково приглаживал большой ладонью. Из-под низкого лба смотрели глаза — умные, внимательные, затуманенные. Кожа на его лице и руках была гладкой и ухоженной, зубы неровные и широко расставленные. С квадратными и потрескавшимися ногтями явно контрастировали выглаженные рукава его новенького мундира. Шик дополняли блестящие офицерские сапоги.

Указал Леокадии кресло, стоящее напротив стола под большой пальмой и приглядывался к ней некоторое время. Наблюдала за ней также молодая женщина, сидящая за пишущей машинки. На ее румяном широком лице блестели большие васильковые глаза, которые были в постоянном движении, можно сказать, маятником — раз взглядывали со страхом на шефа, раз с состраданием на Леокадию.

— Полковник Пляцыд Бржозовский, — представился офицер и ковшом своей мясистой руки указал на служащую у машинки. — А это панна Ядвига Мулаковна, секретарша.

Офицер поднял накрахмаленную жесткую салфетку, и глазам Леокадии предстали две чашки.

— Даже в этой помойке осталась пани дама. — Налил кофе в одну из них.

Панна Мулаковна встала и подошла к столу легко и радостно.

— Это не для тебя, Ядзю, — решительно сказал полковник. — Кофе для дам, а ты не дама! По сравнению с пани Леокадией Тхоржницкой ты всего лишь хорошенькая коровья девка. — Секретарша поджала губы, села за свою машинку и не смотрела теперь ни на кого. Бржозовский потянулся ложечкой к сахарнице. — И сколько вам сахару?

— Две ложечки. — Голос Леокадии был сухой и скрипучий.

— Может, рогалик с джемом? — Следователь воткнул кончик ножа в корку булочки.

Хрустнуло, и на поверхность стола посыпались вкусные крошки.

— Спасибо, нет! — остатком воли выдавила из себя Леокадия.

— Смотри, Ядзю, на допрашиваемую пани и учись твердости духа. — Бржозовский помазал маслом и джемом пухлый мякиш. — Наши свиньи имеют лучшую еду, чем эта пани в своей камере, а несмотря на это, она теперь пренебрегает лучшим рогаликом от Спышалы. Однако не отказывается от кофе. А знаешь, почему? Потому что хороший кофе сегодня — это роскошь и подобает особе из высшей сферы, а булочка — это что-то очень обычное… А ты, Ядзю, отказалась бы от этой булочки? — Окрашенные никотином зубы сокрушили куски рогалика. — После месяца гнусной еды, каши и синей конины, по которой на складе бродят мухи? Что, отказалась бы? — Секретарша молчала, Бржозовский ел и размешивал сахар в кофе, Леокадия инстинктивно сглотнула приливы слюны. — Ты отказалась бы от теплой ванны и духов? — Он пододвинул Леокадии чашку. — После месяца пребывания в грязной камере, среди вони туалета, гноя и кислой блевотины? — Леокадии стало нехорошо. Отставила кофе на край стола и снова сглотнула слюну, теперь, однако, осознанно, чтобы не вырвало. — А ты знаешь, Ядзю, почему панна Леокадия Тхоржницкая это все терпит? Потому что любит человека, о котором мы ее спрашиваем! Потому что любит больше жизни Эдварда Попельского и не хочет его нам выдавать! А у тебя есть кто-то, Ядзю, ради кого ты бы столько страдала? — Опять тишина. Мисс Панна Мулаковна с интересом и сожалением смотрела на Леокадию. Допрашиваемая, видимо, отогнала тошноту, потому что с удовольствием выпила оставшийся кофе. — А тем временем пан Эдвард Попельский, лейтенант АК, по прозвищу Циклоп, — Бржозовский снял с пальца обручальное кольцо и крутил им на столе мельницы, — не заслуживает даже на чуть-чуть такой великой любви! Давайте посмотрим в досье и увидим, какой он был негодяй! — Он открыл папку Попельского и надел на нос проволочные очки. — Шестнадцатилетняя Пракседия Павлоза, дочь украинского ксендза из села Арламовска Воля, район Мосцишка, — читал он, — показала, что после занятия села в ночь с 15 на 16 марта 1943 года польскими бандитами их командир, после убийства ее родителей, остался с ней до утра и принуждал под винтовкой на неоднократные мерзкие поступки. Он был идентифицирован одним из жителей села, как довоенный львовский полицейский, называемый Лыссый. Мы оба прекрасно знаем, кем является Лыссый. Читать дальше, пани Тхоржницкая? Вы хотите узнать, что делал с этой девушкой ваш обожаемый кузен?

— Я ничего не знаю и не хочу ничего знать ни о военных жребиях, ни о заслуживающих осуждения деяниях Эдуарда Попельского, — раздался слабый голос Леокадии на фоне стучания «Континенталя». — Не поддерживаю с ним контактов давно и никогда не буду поддерживать из-за его вероломных преступлений.

— Вы лжете, вы все еще его любите, а он велел шестнадцатилетней девушке целовать гениталии! — шипел Бржозовский. — Этот мерзавец и венерик велел юной, невинной девице лизать изъязвленный пенис! И так целыми часами! До самого утра! Девушку вырвало, а он притягивал ее к себе за волосы!

Леокадия прижала руки к животу и начала задыхаться. Она открыла рот, но — к вздоху облегчения Бржозовского — не брызнула из него содержимое желудка, но вытекло лишь несколько нитей слюны. Через некоторое время рвота перестала терзать допрашиваемую.

Убек дал знак панне Ядзе. Та подошла к ней с вишневым платком с украинской вышивкой. Надела его на голову заключенной и и завязала уголки платка под шеей.

— Такая дама, как вы, не может ходить с бритой головой, — тихо сказал офицер. — Пожалуйста, сохраните этот платок и всегда в нем приходите на беседу со мной! Это подарок.

— Красивы в нем вы. — Машинистка улыбнулась.

— Может, еще кофе? — Бржозовский указал панне Ядзе ее место у печатной машинке. — А может, однако, рогалик с сливовым повидлом?

Леокадия покачала отрицательно головой. Вопреки тому отрицательному жесту Бржозовский налил кофе в ее чашку, Разрезал рогалик и ложкой распределил сладкую массу по его мягкому белому нутру. Еду и кофе поставила на поднос, который затем придвинул на край стола. Потом встал, оттащил свой вращающийся стул от стола и покатился на колесиках, пока не оказался перед Леокадией.

— Садитесь сюда!

Когда медленно и неохотно выполнила его команду, он стоял за ней и придвинул ее с креслом к самому краю стола, где стояло блюдо с завтраком.

— Приятного аппетита, — сказал он тихо, повернулся к окну и смотрел на тюремный двор.

Со стороны стола доносились звуки поспешного утоления голода. Бржозовский выкурил спокойно папиросу и повернулся к Леокадии.

— Вы думаете, что я тупой убек, чей мозг был напичкан пропагандой… Да? Именно так вы думаете? А между тем, я, как и вы, родом с территории нынешней советской Украины, много знаю и много видел… Я скорблю об бесчестье той украинской девушки вашим кузеном, но я также видел, как украинцы насиловали полек, как разрезали им животы и бросали там живых кошек и кроликов… Я видел на Волыни людей, рассеченных пополам… Знаете, кто это делал полякам?

— Не знаю…

— Бандеровцы. Вы слышали о бандеровцах? Об украинских фашистах, колаборантах Гитлера? Об их ужасных преступлениях?

— Да, слышала.

Бржозовский оперся о стол и внимательно смотрел на Леокадию. Он поднял досье Попельского и постучал в него изогнутым треснувшим ногтем.

— Несколько месяцев назад бандеровцы напали на Хрубешув. С украинскими фашистами плечом к плечу сражались польские фашисты из ВиН. Понимаете? Резуны из УПА, которые пили польскую кровь, имели поляков своими товарищами! Исполнительный взвод ВиН расстрелял двух польских солдат. Вы хотите знать, кто командовал этим взводом? — Наступила тишина, нарушаемая криками охранников на тюремном дворе, лаем собак и лязгом ведер, из которых дежурный из камер выливали ночные нечистоты прямо в канал. Сквозь окошко ворвалась вонь клоаки. — Ему все равно, кого убивать. — Бржозовский цедил слова. — Во время войны он был палачом, жег украинские деревни, а теперь вместе с бандеровцами убивает польских патриотов. Скажете мне, где прячется этот кровожадный зверь!

— О месте пребывания моего кузена Эдварда Попельского, — сказала тихим голосом Леокадия, — не имею ни малейшего понятия.

У полковнику Пляцыда Бржозовского слезы стояли в глазах. Через несколько секунд он овладел собой, толстым пальцем вытер покрасневшие глаза, поправил пояс, пригладил волосы и вышел из кабинета. Когда он закрыл за собой дверь, секретарша панна Мулаковна подошла к Леокадии и наклонилась над ней. Преодолевая отвращение, она прошептала ей на ухо:

— Полковник не может об этом говорить, потому что здесь у стен есть уши. Но… его дочка Люся была вчера похищена. Вот почему полковник так для меня сегодня неприятен… Малышку похитил высокий лысый мужчина, может быть, это ваш кузен? Может, господин полковник хочет обменять вас на Люсю… В действительности, ему теперь уже не до Попельского, он больше не хочет его поймать. Он заботится только о ребенке, а Попельского, возможно, даже отпустят или облегчат ему выезд за границу, если тот этого потребует. Только бы вернуть ребенка! И при этом заплатит, много вам заплатит! Он не будет мстить… Вы видели? Он снисходительный, даже расплакался… Вы будете жить с Эдвардом очень комфортно, без всяких забот… Скажите хотя бы мне, где он, а я все дальше поведу! По-тихому, в тайне…

Леокадия подумала об осеннем Иезуитском саду. О здании ресторана в закопанском стиле в его центре, где подавали лучшие львовское мороженое. О дубах Гроттгера в самой высокой части парка. Почему никто ей еще не предложил вернуться во Львов? Вид парка? Почему никому это не пришло в голову? Неужели она сейчас прокричит свою просьбу в эти васильковые наивные глаза, в это широкое, искреннее, крестьянское лицо? Какими словами она это выразит?

Вдруг ее осенило. Если бы сказала панне Ядзе об осеннем Иезуитском саду, то ведь ничего не поймет эта молодая машинистка, сознание которой является столь же плоским, как и поля, раскинувшиеся за окнами ее семейной загородной дачи! Она не утратила своего любимого города! Ее не изгнали из сада в руины! Панна Ядзя покинула свою великопольскую или мазовецкую деревню с дикой радостью в поисках лучшей жизни — клецек и свиных котлет в воскресенье, доброго и веселого кавалера, который любит петь и танцевать, и уютного жилья с чистой, отдельной уборной. Разве она может понять неприятности ее, Леокадии, у которой украли все, что было остовом ее жизни?

— Ничего вам не скажу. — Она покачала отрицательно головой.

Панна Ядзя кивнула головой с жалостью и также покинула кабинет. В коридоре стояли полковник Бржозовский и поручик Вайхендлер, погруженные в тихую беседу. Они посмотрели на панну Ядзю с надеждой, но тут же ее утратили, увидев ее мину.

— Ну и ничего, — равнодушно сказал Вайхендлер.

— Вырви ей из горла мой завтрак, — сказал Бржозовский и сердечным жестом похлопал подчиненного по лысине.

Когда стихли его шаги, Вайхендлер вошел в свой кабинет и пнул со всей силы вращающееся кресло, на котором сидела Леокадия. Потом протянул руки, сорвал с ее головы платок и бросил его в корзину для мусора.

А потом сделал именно то, что ему приказали.

5

Представители вроцлавского преступного мира занимали в разрушенном городе различные помещения — в зависимости от своего места в преступной иерархии. Руководители торговых шаек заселяли дома или многокомнатные виллы апартаменты на Зацише или на Кржиках. Об их высоком статусе свидетельствовали и внутреннее обустройство квартир — картины с пейзажами, толстые ковры, гданьские шкафы — и возросшие контакты с Управлением Безопасности, которые имели сложный характер — слегка служебные, в основном товарищеские и прежде всего коммерческие. Члены этой самой высокой касты получали от убовцов безнаказанность и помощь в криминальных ситуациях, талоны на бензин и информацию о неразграбленных еще вроцлавских и нижнесилезских резиденциях. В ответ преступники служили им тремя способами: доносили на противников режима, выплачивали высокие проценты с гешефтов и подносили различные блага этого мира — посленемецкое серебро для их столовой, фамильные золотые печатки для их шкатулок, коньяка для их баров, шоколад для их детей, шелковые чулки для жен и любовниц.

Преступники меньшего калибра и спекулянты среднего уровня жили в основном вокруг улицы Сталина на престижных первых или вторых этажах домов, бизнес делали в помещениях кабаков, таких как «Кресовянка» на той же улице, в трущобных норах, таких как «Рио» на Свидницкой, или в дансинговых центрах, таких как «Казанова» на Николая, где играл знаменитый оркестр Эдди Рознера. Те поддерживали с убеками отношения значительно свободнее — иногда делились с ними небольшой прибылью, делали им небольшие подарки, а взамен получали обещания быстрой реакции, в случае если в их квартиры доселят каких-нибудь новых жильцов.

Самые низы в иерархии преступников смешивались с другими социальными отбросами. Шайки воров, раскручивающих на части машины на фабриках, мошенники, играющие в три карты на «шаберплаце», торговцы самогоном и порнографией создавали в темных, влажных, зачервивленных избах общие квартиры с пьяницами, проститутками и сифилитиками. Очень часто нельзя было отличить одних от других. Все они старались как огня избегать милиции и безопасности, потому что не были в состоянии ничего этим учреждениям предложить, и поэтому поэтому к ним относились не лучше, чем к тараканам, стаи которых гнездились в грязных уборных и отходах, гниющих на задних дворах.

Ниже от них были только люди, называемые крысами, которые делили свое жилище именно с этими животными. Заселяли они подвалы разрушенных домов, пили денатурат и курили горькую махорку. Палки с тряпками, пропитанными маслом, служили им, как факелы. Освещая себе ими дорогу, пробивали отверстия в подвальных стенах между домами. В поисках нераскраденных еще товаров и скрытых сокровищ они рыли подземные коридоры, из-за чего часто сравнивали их с шахтерами. К представителям этой профессии уподобляли их также настойчивость, грязная работа и большое уважение к крысам, которые своим поведением сигнализировали им об опасности.

Одним из вроцлавских крыс был Антоний Майгр, высокий, костлявый и очень сильный мужик, который бездомность изучил хорошо во Львове, в подземных каналах над Пелтвой. Подвал, в котором он теперь жил, была единственным оставшимся после красивого некогда жилого дома по улице Железной. Над подземной штаб-квартирой Майгра возвышалась гора обломков, в которой он пробил вход. Затем выбросил оттуда опухшие и мокрые трупы, приготовил себе изящную пакамеру[2] и начал новую жизнь. Занялся городским собирательством, копался среди руин и переносил оттуда в свою пещеру лом, велосипедные камеры и гидравлические остатки. Однако, когда через несколько месяцев он заметил, что другие вроцлавские крысы обнаружили замаскированный вход и ревниво поглядывают на приносимую в нору добычу, решил совсем переселиться в подземный мир, что не было трудно, учитывая опыт этого львовского обитателя канализации.

Майгр не терпел нарушителей и защищал автономию своего королевства. Редко выбирался на поверхность, питался компотами, сухой колбасой и законсервированным мясом, которые как сокровища, — так же как несколько коробок папирос «Bergmann Privat» — нашел во временном немецком бункере. Майгр уничтожал эти божьи дары с радостью, но умеренно, и в поисках сокровищ рыл далее под разрушенными домами. Он стал одним из лучших знатоков подземного района. Квартал подвалов между Железной, Хлебной, Гороховой и Омеловой не имел уже от него никаких тайн. Тогда он решил исследовать дальнейшую территорию, хотя понимал, что ее жители могут не любить нарушителей и не будут принимать их слишком гостеприимно. Он не боялся. Подльвовские каналы вылечили его от любых страхов.

В этот сентябрьский день ему удалось раздробить ломом несколько кирпичей в стене и протиснуться в коридор подвала на улице Кислой. Он шел медленно, держа перед собой зажженный факел. Из-под ног убегали у него крысы со слабым визгом. Вдруг он услышал писк человеческий. Кто-то тихо рыдал. Майгр поклялся бы, что это голос женщины или ребенка.

Влез обратно на свою территорию, стоял у пограничной стены, кирпичами застраховал горящую головню от падения, после чего вернулся на terra incognita. Прислушался.

Тихое рыдание послышалось гораздо ближе, чем он предполагал. Пошел в полной темноте. Продвигался очень медленно, исследуя стопами грунт и раздвигая ими тряпки, бутылки и другие отбросы, лежащие на полу.

Через четверть часа подкрадывания он увидел луч, падающий из какого-то отверстия под потолком. Майгр подошел к источнику света, бесшумно взобрался по торчащим кирпичам и подтянулся высоко, пока его борода оказалась над краем небольшого окошка, защищенного от крыса прочной сеткой.

— Лучше, чем у меня, — прошептал он себе, глядя на устройство покоя, которое своим стандартом сравнивалось с жильем на поверхности.

В комнате стоял приличный круглый стол, небольшой комод, служащий как буфет и кушетка, прикрытая чистой постелью. Оформление интерьера и запасы буфета не показались Майгру особенно интересными, — в отличие от владельцев этой квартиры. Создавали они странную пару, а вели себя еще более странно.

Высокий лысый мужчина снял с носа девочки, лежащей на кушетке, белую ткань. До ноздрей Майгра донесся хорошо ему знакомый запах хлороформа, которым одурманивало в каналах над Пелтвой.

Веки ребенка опустились. Лысый сел рядом с девочкой и коснулся ее платья. Медленно поднял его высоко, обнажая гольфы и нижнее белье. Расстегнул пуговицы воинского плаща и брюк. Потом раскинул широко ноги и, втягивая живот, засунул пальцы в свои трусы. На его лбу появились капли пота.

Вдруг он встал с кровати, подскочил к комоду и налил себе стакан водки. Выпил ее почти одним глотком. Застегнул ширинку и одернул платье девочки.

Майгр почувствовал отвращение, а потом облегчение. Опустился опять на пол подвального коридора. Он ушел быстрым шагом, не обращая внимания на хруст стекла под подошвами. Он не собирался вмешиваться. Что его волнует, что какой-то ублюдок хочет себе подрочить? Не вмешивался не в свои дела. Подльвовские каналы научили его кое-чему еще — хорошим манерам.

6

Вроцлавский рынок — это прямоугольник, обозначенный четырьмя сторонами, рядами домов, которые относительно мало пострадали во время боев за вроцлавскую крепость. В этом большом прямоугольнике содержится меньший четырехугольник со своими сторонами. Для почтового разграничения домов большого и малого четырехугольника первые по немецкому образцу получили адрес Рынок, вторые — Рынок Ратуша. Вы могли бы также назвать эти четырехугольники внутренним и внешним рынком или маленьким и большим.

На краю северной стороны маленького рынка был торговое заведение с вывеской «Предметы культа».

Этим теплым субботним утром 1946 году звонок в дверь магазина зазвонил во второй раз. Владелец заведения пан Эдвард Коск поклонился вежливо входящему — своему постоянному клиенту ксендзу Франциску Лысяку — и приветствовал его торжественным «Laudetur Iesus Christus». Услышав «In saecula saecul», все свое внимание вновь посвятил двум пожилым дамам и маленькому мальчику, который был переодет как раз в новую одежку служки. Обе пани, называемые ребенком тетками, переставляли мальца по всем углам магазина, чтобы переодетому в литургический наряд лучше было рассмотреть. Они крутили его вокруг, натягивали на голову очередную одежку, но все никак не могли решиться ни на одну из них. Лавочник к их растерянности проявлял большое снисхождение. При этом он не испытывал никакого дискомфорта из-за того, что предоставил ксендза самому себе. Ибо он знал, что этот библиотекарь и полномочный администратор апостольского архиепископа вроцлавского ксендза инфулата[3] Карла Милика неохотно смотрит на преувеличенную заботу продавца и предпочитает сам просматривать альбы, стулы и цингула. Поэтому нежелание ксендзом поклонения прекрасно соответствовало потребностям настоящего момента. Ибо пан Коск ни за что не хотел ни на минуту оставить без своей опеки требовательных клиенток, которые служке in spe хотели купить не только одежку, но и злотый крестик, а может, еще и медальон… Занимался поэтому дамами и немного ошеломленным мальчиком, а ксендз Лысяк, пользуясь доверием владельца, вошел за прилавок и спокойно осматривал гобелены с латинскими цитатами из Священного Писания.

Затем звонок в дверь зазвонил уже в третий раз в этот день. В магазин вошел красавец-мужчина под сорок, одетый в офицерские сапоги и в желанную для молодых людей кожаную куртку английских летчиков. Он подошел к витрине с крестиками и присматривался к ним внимательно, по-видимому, не ожидая — как ксендз Лысяк — никаких указаний от лавочника.

— Простите, — обратился мужчина к стоящему за прилавком ксендза. — На том крестике есть латинская надпись. Может ли ксендз мне любезно объяснить, что это значит?

Лавочник и женщины умолкли и уставились с любопытством на говорящих мужчин.

— In hac spe vivo, — ответил спрашиваемый, — что означает «в этой надежде я живу».

— Благодарю. — Спрашивающий улыбнулся.

Обе пани и лавочник вернулись к своей дискуссии о правильной длины одежки и потеряли всякий интерес к разговору двух мужчин.

— Ну что, Стефцю? — тихо сказал Эдвард Попельский с легкой улыбкой. — Это скандал, если бы ты не мог перевести такую простую сентенцию!

— Несколько дней назад у Бржозовского похитили дочь, — так же тихо отозвался Стефан Цыган, бывший аспирант следственного управления львовской воеводской комендатуры.

— Я читал об этом объявление в «Пионере».

— Мотив разврат или выкуп. Отец объявил против похитителя настоящий крестовый поход. Подземный Вроцлав весь кипит. Убек предложил две тысячи зеленых за голову похитителя.

— Что известно? — Попельский с интересом рассматривал фиолетовую столу.

— Я знаю столько, сколько говорят в кабаках. — Цыган чмокал с восторгом над крестиком с ониксом. — То есть все, потому что по кабакам и по притонам ходили убеки и объявили приказ начальника. Ее похитили в Щитинском парке. Ублюдок действовал в одиночку. Видели его двое дровосеков, которые отправились в парк срубить какое-то дерево на дрова. Эти дровосеки сами взялись в разведку. Похититель дал собаке ребенка отравленную колбасу, схватил малышку на плечо и убежал. Видела все это подруга ребенка. Он уехал на машине, возможно, «шкоде». Он был высокий и лысый, — Цыган посмотрел с легкой улыбкой на Попельского, — как ты, примерно, только вместо того сутаны имел воинский плащ.

— Это все?

— Нет. Когда он бежал с ребенком, из карманов этого плаща высыпались у него какие-то белые цветы. Много белых цветов…

Пан Коск низкими поклонами попрощался со своими клиентками, которые купили и одежку, и крестик, и медальон, после чего потер руки и улыбнулся Цыгану и Попельскому. Он не занимал их своей персоной.

— Цветы… — повторил задумчиво Попельский. — Интересная информация, Стефек… Если будешь еще что-то знать о убеке и его дочери, то приди сюда сразу после открытия, так как сегодня, и оставь для меня сообщение у шефа. Это наш новый контактный пункт в этом городе… Находясь тут, я не вызываю подозрений… В отличие от тебя! — Он посмотрел критически на своего давнего подчиненного. — В этой английской куртке издалека от тебя пахнет контрреволюцией и ненавистью к величайшему на земле строю… Правда, Эдзю?

— Да, пан комиссар, — улыбнулся Коск. — Пан аспирант в этих офицерских сапогах выглядит так, как будто из леса выкатил. А тут это небезопасно. Шпики всюду. У нас во Львове это только было спокойно. Человек накиряный так самое большее в мазак получил на Клепарове, а тут за лишние слова можно на убека нарваться…

7

Ранним субботним вечером Зигмунт Рамьян, сварщик Pafawagu[4], решил хорошо отметить окончание рабочей недели, в течение которой были выполнены новые и довольно сложные соединения на платформах полувагонов. Вместе с двумя коллегами отправился в заводской ларек, в котором — к праведному негодованию газет, клеймящих пьянство на рабочих местах, — можно было в любое время дня купить водку, а на закуску заказать сельди или даже, раз в неделю, кусок вареного бекона на специальный отпускной талон. Это было привилегией только работников завода и встречалось, напротив, с негодованием и завистью людей со стороны, которые бекон видели на своем столе, как правило, два раза в год — в обоих праздничных случаях.

Как раз у этот прекрасный солнечный день подавали бекон в заводских ларьках Pafawagu, и Зигмунт Рамьян нескольких часов постоянно о нем думал. Когда колокол возвестил перекур, сварщик стоял вместе с коллегами в длинной очереди и заглушал голод никотином, сжимая в руке судок и с некоторым опасением поглядывая на котел, из которого выделяли на талоны восхитительно пахнущий деликатес. В конце концов, получил четвертинку чистой водки, булку и бекон. С диким аппетитом принялся за еду. Проглотив несколько кусков, увидел двух мужчин в плащах и в шляпах, которые, предваряемые заводским охранником, направлялись, по-видимому, в его сторону. Это за мной убовцы, — подумал он, — это из-за левой толи, которую я купил на крышу дома.

Глядя на них, напихал себе беконом рот и желудок. На запас.

Рамьян был прав и одновременно не прав. Да, убовцы пришли его арестовать. Но вовсе не из-за толи.

* * *

В ресторане «Под единицей» подавали лучшие во Вроцлаве фляки. Чеслав Муха как раз это блюдо особенно понравится. Этот высокий и крепко сложенный пожарный из ближайшей пожарной комендатуры на Олбинской закончил двадцатичетырехчасовое дежурство, во время которого несколько раз выезжал на пожары. Больше всего раздражали его пожары подвальные, начинаемые пьяницами и мародерами. Эти люди, опьяневшие от самогона, бросали непотушенные окурки где попало с проклятием на устах: «А черт подери эту швабскую заразу!» Называли так все имущество посленемецкое, в том числе дома и особняки, хоть и не жил там уже ни один немец. Эти люди были проклятием пожарных, как и крысы, которые, спасаясь ордами от дыма, бросались на сотрудников в панике и многих из них болезненно покусали.

Чеслав Муха такие эмоциональные моменты переживал у тарелки львовских фляков или у котлетного фарша со свеклой для тепла. В таких вкусных блюдах никогда тет не было недостатка, потому что — как утверждали некоторые — шеф ресторана имел хорошие товарищеские контакты с руководителями закупа живой свинины или — как хотели сплетники — имел очень высокие связи, а к его хорошим знакомым принадлежал сам Йозеф Цыранкевич.

Пана Чеслава Муху, которая вступал «Под Единицу», как в огонь, и никогда тут слишком не засиживался, не интересовали ни происхождение еды, ни общество, заполняющее ресторан.

Если бы этим злосчастным днем больше заинтересовался завсегдатаями заведения, быть может избежал бы их твердых кулаков; если бы обратил пристальное внимание на кельнера, быть может, заметил бы, как обменивается он многозначительными взглядами с хмурыми типами с внешностью головорезов; если бы не съел сегодня двойной порции фляков, быть может, был бы менее тяжелым и защитил бы себя от нападавших, которые атаковали его после выхода из ресторана и засунули на двухколесную тележку.

К сожалению, пожарный капрал Чеслав Муха не заметил всего этого, потому что фляки по-львовски с панировочными сухарями были настолько вкусными, что ничего другого не осталось и весь мир вокруг него не существовал.

* * *

Збигнев Таргонский каждую пятницу покупал брикеты из трески и из голубики в рыбном магазине на «Гдыня» на улице Сталина, 105. Этот бухгалтер из строительного предприятия «Реконструкция» посещал тот магазин не из-за страсти к рыбным блюдам, которые хотела вроцлавянам привить настойчивая пропаганда, напрасно пытаясь таким способом скрыть болезненный дефицит мяса на рынке. Магистр Таргонский был нечувствителен на рекламу — ибо в «Гдыне» покупал с прилавка замороженную рыбу, из-за которой не сходил с ума, а из-под прилавка — венгерское вино, которое любил.

В пятницу вечером он сидел с бокалом вина в своей однокомнатной холостяцкой квартире на Счастливой и читал в который раз те самые французские романы, которые ему удалось спасти из семейной усадьбы, сожженной на Подолье Советами.

В эту пятницу ему не удалось ни выпить вина, ни следить за дальнейшей судьбе красивой Козетты из «Les Miserables» Виктора Гюго. Когда он выходил из «Гдыни», окружила его трое подростков. Один из них вырвал у него сумку с продуктами, второй толкнул его на оштукатуренную стену здания, а третий сбросил у него с головы шляпу и кастетом лишил его сознания.

Все трое мужчины, и сварщик, и пожарный, и бухгалтер, имели две сходные черты — были высокие и полностью лысые. Как таковые, стали жертвами похода, развязанного полковником Пляцыдом Бржозовским. Ибо он поручил — и безопасности, и вроцлавским бандитам — доставить ему домой на Залесье высоких лысых мужчин среднего возраста. С этого момента ни один вроцлавский лысый не мог чувствовать себя в безопасности. К счастью, после возвращения Люси домой, через три дня после ее похищения, описание похитителя стало гораздо более определенным. Потому что девочка описала своего угнетателя как человека со сросшимися на переносице бровями. И таким образом, Зигмунт Рамьян, Чеслав Муха и Збигнев Таргонский стали объектами интереса для охотников за наградой. Все они имели несчастье иметь густые брови, сросшиеся на переносице.

8

— Он имеет сросшиеся брови. Так же, как ты, — сказал Попельскому ксендз Йозеф Блихарский.

Оба — и настоящий священник, и ряженый — стояли на берегу Одры на задворках архиепископского дворца и смотрели в темное течение реки, по которой плыли баржи, лодки и разного рода мусор.

Ксендз доктор Йозеф Блихарский, секретарь инфулата Милика по делам прихода репатриантов из-за Буга, смотрел с заботой в глаза своего гимназического друга и неведомо в который уже раз за сегодня задумался, что выбритые брови в месте их соприкосновения обратили бы чье-то внимание.

Соединенные брови Попельского выступали во всех списках гончих, какие гестапо разослало за ним в ярославском районе, где Эдвард почти два года, с момента начала войны до нападения немцев на Советский Союз, руководил небольшой пограничной разведкой.

Эта отличительная черта через три года перечислена была из-за ненависти со стороны украинцев, которых Попельский жестоко и решительно карал за убийства польского населения вокруг Львова, и попала в конце концов в 1944 году в акт НКВД и УБ, а для тех-то учреждений Попельский стал разыскиваемым номер один.

Это на сросшиеся брови лейтенанта Эдварда Циклопа Попельского, заместителя капитана АК Мариана Ирки Голебиевского, смотрели с недоверием представители ОУН Юрий Шейх Лапатынский и Сергей Храб Мартынюк, когда в мае 1945 года в Руде Розанецкой подписывались под польско-украинским прекращением огня и объявили совместную борьбу против НКВД и УБ. Украинцы не смогли тогда поверить, что ненавистный ими лыссый лях, который пускал на дым их села, станет теперь союзником. Этот трудный союз был, однако, удивительно прочным и сработал общим триумфальным налетом на Хрубешув в мае 1946 года, который разведывательно был подготовлен именно Циклопом.

Перед глазами ксендза Блихарского проносилась теперь вся история жизни приятеля с того момента, когда ровно пятьдесят лет назад они встретились — как десятилетние мальчики в своих недавно сшитых мундирчиках — на мессе, открывающей учебный год 1896 в императорско-королевской высшей гимназии в Станиславове, до момента, когда с согласия инфулата Милика придумал Попельскому фальшивую личность, и одел его в сутану.

— Надо их побрить, Йозю? — Попельский коснулся своей брови и протянул в сторону приятеля портсигар. — Это не настоящие довоенные египетские, но… Вполне ничего… Купил на «шаберплаце».

— Да. А кроме того, ты не можешь выходить отсюда без сутаны. — Блихарский затянулся с удовольствием папиросой. — Потому что еще какой-то бандит присмотрится к тебе и однажды устроит засаду на тебя где-то в воротах со своими камратами. То, что я сейчас скажу, будет эгоистично… Знаю, очень эгоистично…

Он умолк. Попельский посмотрел с отвращением на реку, по которой плыл раздувшийся труп женщины.

— Эта река, — буркнул он. — Это река трупов, река Аида.

— Было несколько этих адских рек. — Блихарский улыбнулся школьным воспоминаниям. — Помнишь еще, Эдзю, их названия? Наверное, что-то подобное было в «Энеиде», правда?

Попельский указал папиросой надодранский бульвар между канатным мостом и остатками моста Лессинга. Из руин возносились столбы дыма, которые стреляли в небо на высоту тополей, растущих на берегу реки.

— Если этот город — это ад, то река, которая здесь протекает, — это река огня и дыма… Флегетон. — Попельский затушил папиросу носком тщательно начищенного ботинка. — Мы оставили за собой Пелтву, львовский Стикс, и достигли тут… самой адской реки… Но ты остановился… Что очень эгоистично?

— Ходят слухи, что бедный ребенок был похитителем обесчещен и чем-то измучен, обожжен… Бржозовский удвоил награду. За насильника дает четыре тысячи долларов… — он выдохнул, как если бы эта сумма была с тех пор тяжким камнем на его груди. — В городе продолжается облава на лысых мужчин среднего возраста с сросшимися на переносице бровями…

— Среднего возраста, Йозю. — Попельский улыбнулся. — На мужчин среднего возраста, а у мне шестьдесят лет…

— Ты думаешь, что какие-то гаденыши будут тебе заглядывать в метрику? — возмутился ксендз Блихарский. — Знаешь, что будет, если тебя поймает в штатском какая-то банда? Она отведет тебя к Бржозовскому. А тогда он заглянет в сводку объявлений о розыске. И это будет твой конец… А потом, это как раз мой эгоистичная точка зрения, наступит конец мой и инфулата… Мы заплатим за помощь, оказанную тебе! — Ксендз Блихарский согрешил теперь против другого заповеди декалога. — Ради бога! Сбрей брови и не выходи без сутаны!

Попельский задумался.

— Я думаю, что сам поймаю насильника, — сказал он медленно, — и обменяю его на Лёдзю… Но один я не справлюсь, кто-то должен мне помочь… Знаешь, о ком я говорю, Йозю?

— Знаю. Уже его нашел. — Ксендз Блихарский смотрел на дым из руин, ползающий на бульваре. — Завтра он к тебе придет.

9

Костел святого Жиля был предметом особой заботы польских властей — как государственных, так и духовных. Эти первые приказали разбить и сорвать с него штукатурки и орнаменты барокко, чтобы докопаться до романских, средневековых, а значит, польско-пястовских слоев, и на его примере показать, что во Вроцлаве «камни говорят по-польски», для тех вторых — был единственным местом на Тумском острове ее, где можно было сразу после капитуляции Festung Бреслау нести окружающим верующим приходское служение. В его темном, прохладном нутре молились польские изгнанники с Пограничья, называемые эвфемистически репатриантами, и немцы, которых еще отсюда не изгнали, — каждый на своем языке, каждый со своим побуждением, но все напрасно. Первые все еще обманывались, что вернутся на свою прежнюю родину, вторые — что в ней останутся. Все хотели молитвы свои возносить с чистым сердцем и совестью, так что служили им здесь служением исповеди — немцев исповедовали францисканцы из уничтоженного собора, а поляков, в основном, ксендзы переселенцы.

Эдвард Попельский выдавал себя одним из них. Он вошел в костел, перекрестился с лицом, обращенным к скинии, после чего отправился к маленькой исповедальне — одной из двух, стоящих в углах стены перед главным нефом.

Он сидел в нем и приглядывался внимательно к исповедующемуся, который к нему приближался. В полумраке его лицо напоминало маску. Это был коренастый, крепкий мужчина с зачесанными вверх седеющими волосами и тяжелыми движениями. Когда он преклонил колени, исповедальня даже слегка затряслась. Лицо прибывшего издалека показалось Попельскому с маской, а теперь с близкого расстояния эта ассоциация была очевидна. Потому что он имел на лице черную шелковую маску, которая доходила до носа, а значит, не могла скрыть широкой искренней улыбке. Попельский тоже рассмеялся тихо через решетку исповедальни.

— Уф, хорошо, что не опоздал, Эби, — сказал он по-немецки. — Еще меня мог бы действительно кто-то разоблачить! Что у тебя за маска на лице? На старости лет ты превращаешься Зорро?

— У меня шрамы, — прошептал penitent кающийся. — Огненная толь и раскаленная черепица не являются хорошим компрессом на кожу. А бомбардировка не напоминает визита в кабинете красоты.

После этого обмена мнениями кто-то другой на месте Попельского почувствовал бы себя смущенным, извинился бы перед собеседником за свою не самую лучшую шутку, попросил бы о прощении за плоскую остроту. Так, вероятно, поступил бы кто-то, кто своего собеседника знает мельком и не до конца уверен в его реакции. Фальшивый ксендз был знаком, однако, с замаскированным Зорро очень хорошо. Они были самыми близкими друзьями, хотя встретились только дважды — во Львове девять и семь лет назад. Не была это, следовательно, многолетняя дружба, но самая интенсивная из возможных. Вместе пережили кое-что, что связывает полицейских и мужчин на всю жизнь — совместное расследование, общую опасность, общих любовниц и общее убийство. Эберхард Мок, бывший криминальный директор вроцлавского президиума полиции, позднее капитан Абвера, и Эдвард Попельский, польский полицейский, бывший комиссар следственного управления львовской воеводской комендатуры, позже лейтенант AK, — оба любители шантажа, латыни и женских прелестей в 1937 году проводили во Львове совместное расследование в громком деле Минотавра — монстра, который, как и его мифический прототип, убивать девственниц и частично их пожирал. Во время как раз этого расследования они выпили на брудершафт, обменялись любовницами в железнодорожном салоне, а два года спустя в подземных коридорах над Пелтвой совместно освободили мир от гада. И того и другого перепахала война. Жена Мока Карен пропала где-то в Festung Бреслау — не известно, раздавлена ее развалинами или изнасилована до смерти пьяными и прожженными сифилисом калмыками. Двухлетний внук Попельского Ежик пропал перед самой войной, а умственно больную дочь Риту убили в возрасте двадцати одного года соотечественники Мока, любители чистой и здоровой психически расы, которые в 1941 году приводили в порядок, то есть очищали от душевнобольных, психиатрическую клинику на львовском Кульпаркове. Друзья, которые столько раз и столько отдельно пережили и которых подвергли самым жестоким испытаниям, не должны вокруг друг друга танцевать вежливых контрдансов, не должны говорить друг другу «о, как мне жаль» или «извини, я не хотел тебя обидеть!». Молчания им было достаточно за гладкие слова, взгляда — за выражение сочувствия.

— С каких пор ты ксендз, брат? — Мок улыбнулся.

— С тех пор как на востоке Польши, — шептал ему через решетку Попельский, — в маленьком Хрубешове залез за шкуру тем, кто и тебя, и меня охотнее всего сегодня утопили в ложке воды. А ты? Скажи, мой старик, где ты живешь и как скрываешься от НКВД? Ведь твои шрамы и твоя маска — это, говоря попросту, надежный опознавательный знак. А это приравнивается к смертельному приговору или поездке в Сибирь!

— Этот опознавательный знак выжгли мне на морде в Гамбурге осенью сорок четвертого. — Мок тоже шептал. — Потом долго лечил ожоги в госпитале в Дрездене, прежде чем вернулся на службу. А потом уже война окончилась, и австрийский фельдфебель отправился в ад. Не успели зато вписать моего особого знака в вроцлавские акты Абвера, которые попали в руки НКВД. Ни один из давних вроцлавских воров и бандитов, которым удалось пережить войну, не знает моей обожженной морды. Я живу покуда вполне безопасно в подвал моего бывшего дома в Князе Малом и редко захожу в центр города. У меня контакт только с несколькими людьми, в том числе с немецким ксендзом из моего прихода. Он посредничает в нашей своеобразной встрече через годы. Неужели Церковь имеет лучшую разведку, чем весь тысячелетний Рейх! Может дойти до каждого. Жаль, что я не был ксендзом… Эта профессия прямо создана для меня. Уйду, наверное, в монастырь, когда откроется…

— Раньше окажешься там, где очень холодно.

— Нет. Скорее в секретной службе нового немецкого демократического государства… Знаешь, как там должны принять бывшего офицера Абвера?

Они умолкли. Попельский огляделся по костелу. Они не вызывали никакого интереса у группы женщин, которые отсчитывали четки.

— А ты, Эдуард, — прервал молчание Мок. — Как ты живешь и что тут собираешься делать? Исповедовать и совершать мессы в этом облике ксендза?

— Как я живу? Также живу с чувством вины, — выдохнул Попельский. — Потому что тайная политическая полиция, такое польско-советское гестапо, пытает Лёдзю… Хочет от нее вырвать информацию обо мне…

— Панна Леокадия, — пробормотал Мок. — Это удивительная, изысканная женщина, хотя никогда меня не любила… Она знает твою новую личность?

— Да, она помогала мне ее получить, связав меня с моим давним другом, ксендзом, который является высокопоставленным чиновником у нового инфулата. Лёдзя не пишет обо мне меня слова, хотя в последней записке написала, что больше не выдержит… Но я ее знаю. Не выдаст меня. Даже ее замучат насмерть…

Попельский повернулся к Моку так резко, что даже затрещала исповедальня.

— Эби, я должен ее оттуда вытащить! Поможешь мне?

— Ты доверяешь швабу?

Попельский заглянул ему глубоко в глаза. Увидел там легкую иронию и мрачную уверенность, сильное заверение и циничное изумление развлечение.

— Ты слышал о похищении дочери начальника сегодняшнего вроцлавского гестапо, Пляцыдa Бржозовского?

— У меня есть еще глаза и уши в этом городе. Я знаю, что похититель вернул ему ребенка, но, вероятно, изнасилованную, потому что Бржозовский, — Мок с трудом назвал это имя, — удвоил награду за похитителя и предполагаемого насильника. За живого платит четыре тысячи долларов. Весь Вроцлав ищет лысого мужчину с сросшимися бровями, весь Вроцлав хочет получить состояние! А хуже всего то, что, если я хорошо вижу через эти решетки исповедальни, описание насильника — это твой набросок, Эдуард!

— По двум причинам я хочу его взять. — Попельский с тревогой посмотрел на пожилого пана, который встал в очередь к его исповеди. — Я хочу, во-первых, обменять его на Леокадию, во-вторых, безопасно ходить по улицам. Поможешь мне? Ты же сам сказал, что у тебя есть еще глаза и уши в этом городе.

— Я помогу, — сказал медленно Мок. — Но трудно преследовать, когда за самими охотятся. Я рано или поздно буду обнаружен, но ты за этот твой Хру…бе…шов… Хорошо произношу это название? Ты можешь попасть куда-то подальше, чем в Сибирь…

— Эби, я знаю, кто этот сукин сын, который насилует девочек и рассыпает цветы. Я видел его тринадцать лет назад во Львове… Его нужно только отправить Бржозовскому… Мы попадем к нему благодаря наилучшей разведке в этом городе. Руководит ею мой ксендз, который вычислил даже твою пещеру в пригороде.

— Кто этот насильник? — спросил Мок.

— Он облысел или обрил свою голову. Уподобился мне… Не знаю, почему он это сделал, но знаю, почему насилует девочек и в каких обстоятельствах это делает. Посыпает их цветами… Я расскажу тебе, но это долгая история… У тебя есть немного времени? Предупреждаю: разболятся у тебя колени от стояния…

— Все в порядке. — Мок почесался под маской. — Я заслуживаю долгого покаяния. Я немного в жизни нагрешил.

Попельский высунулся из исповедальни и закричал пожилому пану, который молился и совершал перечисление грехов.

— Исповедь этой души заблудшей, — он указал пальцем на коленопреклоненного Мока, — очень много времени займет! Поищи себе, сын мой, другого исповедника, я не могу сегодня служить таинство исповеди.

Во Львове было прекрасное лето… — услышал Мок через некоторое время, когда крепко прижал ухо к решетке исповедальни.

Кокит

КОКИТ, сын Стикса (…) одна из рек ада (…). Ее название происходит, якобы, от [греческого слова] κωκόω, [что по-латыни значит] fleo [плачу] или lugeo [грущу] — то есть отсюда, что умирающий в момент смерти начинает оплакивать свои грехи, совершенные при жизни, или также отсюда, что тогда люди плачут, когда должны оставить все, что им дорого (…).

Cocytus, [w: ] Johann Heinrich Żedier, Grosses vollständiges Universal-Lexicon (1732–1754)

1

Во Львове в 1933 году действительно было тогда прекрасное лето. Несмотря на утреннюю пору в воскресенье 11 июня, во время кульминации Львовской Восточной ярмарки, в Стрыйском парке царила огромная толпа. Люди теснились вокруг Дворца искусств, где под открытым небом маэстро Леон Борунский, лауреат Шопеновского конкурса в прошлом году, играл песни более легкого калибра, которые он писал для варшавских театров ревю. Жаждущие крепких спиртных напитков паломничали в павильон Бачевского и, выпив бесплатный бокал, любовались знаменитой башней, построенной из бутылок, наполненных разноцветными ликерами. Промышленники прятались от летней жары в сельскохозяйственном павильоне и говорили о делах за лимонадом и минеральной водой «Нафтуся». Семьи, душевно ободренные на утренних мессах, любовались выставленными в этом же павильоне цветочными экспонатами. Женщины текли между киосками в просторных летних галантереях, дети отмахивались от ос, которые смело нападали на их мороженое и сахарную вату, а мужчины сдвигали шляпы на затылок и осматривались за «пивом с кошкой», как обыкновенно называли пенный продукт «Львовских Пивоваров». Полицейские в форме и шпики, памятуя о нападениях украинских и коммунистических провокациях в прошлые годы, присматривались к молодым кричащим людям и интуитивно высматривали среди них грозных радикалов. Вся эта толпа посетителей клубилась и густела среди киосков и выставочных павильонов, а истончалась — в дальше расположенных парковых аллеях.

Там как раз прогуливались панна Людвика Вишневская и державшаяся за ее руку четырнадцатилетняя Элзуния Ханасувна[5]. Гувернантка и ее воспитанница осторожно спускались по узкой и довольно крутой тропинке к пруду и памятнику Килинскому. Впрочем, они делали это не слишком решительно, так как панне Вишневской не особо заботила прогулка, а скорее найти свободное место на скамейке. Ей хотелось где-нибудь посидеть и спокойно еще раз прочесть записку, которую она получила сегодня утром от молодого господина графа Лешека Мишинского. Этот клочок бледно-желтой бумаги, снабженный гербом, пропитанный одеколоном и исписанный красивым каллиграфическим почерком, пробуждал в панне бурные чувства, которые она не могла ни назвать, ни понять. Но ей хотелось сделать это и глубже задуматься о реакциях своего сердца и о предложениях, обещаниях и комплиментах графа. Поэтому ей пришлось найти свободную скамейку в каком-нибудь укромном месте, где ни один любопытный или ревнивый глаз не попытался бы прочесть поэтические любовные признания. А тут мало того, что все скамейки были заняты, так еще Элзуния стремилась привлечь все ее внимание — она висела у ее плеча, как костыль, блокировала ее движения и направляла к ней свои слабовидящие глаза, прикрытые темными очками.

Девочка носила эти очки по указанию врачей, которые боялись поражать больные глаза солнечным светом, и по воле собственного отца Зигмунта Ханаса, который — в огромной своей боли — не мог смотреть на белесую пленку, закрывающую глазные яблоки дочери. Он также не мог выносить ее толстые ноги, на которых поддерживался пузатый торс, утиную походкой и слюну, собирающуюся в уголках рта ребенка. Он не был в состоянии еще слышать скрипов и криков Элзуни, которыми та договаривался с миром — то есть с ним, с отсутствующую духом-матерью и панной Вишневской и опекающим ребенка психиатр с большой известностью доктором Густавом Левицким. Таким образом, Ханас всунул свою единственную дочь именно этим людям и щедро платил им за душевное спокойствие свое и своей жены.

В этот июньский день панна Людвика Вишневская, дипломированная выпускница Львовской педагогики, была близка к тому, чтобы отказаться от высоких гонораров, выплачиваемых ей еженедельно богатым рантье. Ибо ничто так не раздражало ее сегодня, как именно воспитательские обязанности. Ведь она должна была проявить терпение, в то время как эта маленькая, жирная надоеда вешается на нее и топчет ее обувь, она должна была быть снисходительной, а здесь жар льется с неба и вы даже не можете сидеть, чтобы в одиночестве насладиться красивыми словами господина графа и не подвергать себя любопытным взглядам.

Вдруг гувернантка вздохнула. Ибо увидела скамейку, удовлетворяющую оба ее желания — она стояла в затененном месте и защитила бы панну от почти тропической жары, а занята была каким-то дремлющим стариком, которого любовные признания графа Мишинского заинтересовали бы, наверное, так же сильно, как новейшие сообщения о женских токах и вуальках.

Панна Вишневская села на краешке скамейки и улыбнулась старику, который приподнял шляпу и погрузился в дальнейшей сон. Гувернантка достала из сумки ароматную записку вместе с носовым платком, которым немедленно осушила несколько капелек пота, что появились на ее припудренном носике. Через некоторое время мир перестал для нее существовать.

Элзуния Ханасувна села сначала около няни, но, увидев ее полное равнодушие, подвинулась ближе к дремлющему старику. Эта неудачная попытка вызвать ревность у панны Людвики подтолкнула девочку к более решительным действиям. Она потянулась рукой за клочком бумаги, который гувернантка читала с легкой улыбкой.

Этот жест вызвал решительную реакцию. Элзуния услышала шорох веера и почувствовала на ладони обжигающий удар. Она громко пискнула, разбудив старика и не вызвав никакой дополнительной реакции у няни. Поджала губы, смертельно обиженная, и двинулась к кустам, растущим за скамейкой. Она пробилась через них и оказалась на маленькой полянке. Она тяжело села, уткнувшись как чурбан в редкую траву и пачкая травой платье, а землей башмаки. Из-за ее темных очков вытекла густая слеза.

Высохла она почти сразу, а рот девочки растянулся в улыбке, показывая красивые белые зубы. Причина этого изменения в настроении была тихая мелодия «Танго милонга», насвистываемая какой-то женщиной, которая остановилась на краю поляны. Мелодию эту Элзуния часто с удовольствием слушала. Она поднялась с земли и двинулась в направлении источника красивых звуков.

Своими закрытыми пленкой глазами увидела очертания стройной фигуры, а ее белая, мягкая рука почувствовала прикосновение женских ухоженных пальцев. Девочка запищала от радости и позволила себя вести по парковым аллеям.

Панна Людвика Вишневская все еще читала письмо и она восхищалась искусными фразами, которых молодой граф Лешек Мишинский в своем ограниченном уме никогда бы не построил. Она целовала буквы слов, которых никогда не были ей написаны.

2

В понедельник утром Зигмунт Ханас выглядел больным. Его небритые щеки, жесткие сверхжирные волосы и опухшие глаза могли бы свидетельствовать о посталкогольном заболевании. Такой вывод извлекли бы, однако, только люди, знающие Ханаса мельком или не знающие его вовсе. Главари львовского подземного мира — Моше Кичалес и Виктор Желязный — знали, однако, Обреза очень хорошо и ведали, что не притрагивается к алкоголю с одного злополучного дня 1919 года, когда в приграничной Дисне после успешной контрабандной экспедиции он дал себя в пьяном виде соблазнить красивой агентессе полиции. Этот минутная слабость стоила ему позднее двух трудных лет, проведенных в окутанной мрачной славой тюрьме на Святом Кресте. С момента окончания наказания, которое вызвало пьянство и дикую жажду, Ханас стал трезвенником и оставался им до сих пор. Святой Крест не изменили его, однако, ни на йоту в другом вопросе — извергом он был таким же, как раньше, а своим противникам, и перед провалом в Дисне, и после выхода из тюрьмы, вершил справедливость одним способом — лично отстреливал им головы любимым оружием, от имени которой получил свое прозвище Обрез.

Это ружье с уменьшенным стволом и прикладом висело теперь над его столом. Напоминало ему, однако, не столько о его сегодняшнем воплощении львовского богатого рантье, сколько, скорее, символизировало два года его жизни в приграничных районах, когда он, король контрабандистов, водку пил стаканами, женщин брал в постель по две зараз, а своим обрезом сеял страх в рядах конкуренции, которая, впрочем, очень быстро таяла. Причиной его процветания была не только врожденная жестокость этого ублюдка — польского преступника и беглеца, который соблазнил белорусскую крестьянку и растаял в тумане над Двиной, но прежде всего новаторство и рационализация контрабанды.

Идея этого бизнеса возникла в голове Зигмунта Ханаса в 1915 году, когда он находился в Горлицах и в Кросно как капрал 3-й Российской Армии. Прежде чем под командованием генерала Радка Дмитриева принял участие в знаменитой, происходившей на тех территориях битве, познал местные обычаи — особенно кулинарные и алкогольные. Наиболее заинтриговала его странная жидкость, которую тамошние нефтяные рабочие весьма охотно добавляли в чай. Оный специфик, доставляемый им контрабандистами из-за немецкой границы, вводил их в блаженное настроение, нередко усыплял. Это был эфир.

Два года жизни Ханаса, между дезертирством в 1917 году и провалом в ноябре 1919 года, были самыми интенсивными во всей его двенадцатилетней «торговой» карьере. Ибо тогда он познакомил крестьян из своей литовской родимой стороны с эфиром как чудодейственным лекарством для всего. Интерес рос стремительно, независимо от политических событий и меняющихся границ. Крестьяне пропитывали сахар эфиром, вдыхали его и даже вливали себе в уши. С получением товара Ханас не имел особых проблем ни в последний год существования царизма, ни в эпоху польской молодой независимости — все его количество, как средство для чистки одежды, и тогда, и позже поставляла его фиктивной вильнюсской прачечной представительство варшавской химической компании «Элит». Когда его родную территорию в 1918 году разрезала польско-советская граница, нелегальная торговля превратился в контрабанде. Сначала Ханас занимался контрабандой товара один, через месяц работало уже десять человек, через три месяца — почти полсотни. Сам подавал блестящий пример своим сотрудникам. Бросался туда, где было небезопаснее всего. Вынесенное из дома вместе с православной верой знание родного белорусского и российского школьного, хитрость, жестокость и яростная отвага, унаследованные от отца, и прежде всего везение — это вместе привело к тому, что Ханас был провозглашен королем эфира, а его образ жизни стал характерным для таких, как он, королей пограничья. Смеялся насмешливо в глаза охранникам, а предателей и шпионов или метил, отрезая им носы или уши, или устранял, прошибая им головы своим обрезом. После возвращения из экспедиций вместе со своими товарищами ревел в тавернах озорные песни, палил из обреза по потолку, пожирал полугусок, вытирая себе губы майораном, пил водку цистернами, а в ночи «качался на сиськах», если использовать популярное в тех сторонах определение. Своих огромных заработков и так не смог промотать.

Все это продолжалось до октября 1919 года, когда одна из спутниц его ночных акробаций Антонина Хайдецкая оказалась сексоткой, то есть секретной сотрудницей, как по-русски называли полицейских агенток. Некоторые утверждали, что это несправедливая клевета и что Хайдецкая выдала его из чистой зависти, когда тот отнесся к ней как обычной шлюхе. Этот взгляд тоже не был совсем необоснованным. Насколько их дочь Элзуния, рожденная Антониной через девять месяцев от той октябрьской ночи, вовсе не была плодом любви, настолько другие, решительные и рискованные действия Хайдецкой в интересах Ханаса могли свидетельствовать о мгновенном, однодневном взрыве ее сильного чувства. Ибо она отвернулась от своих прежних полицейских хозяев и спасла от конфискации все имущество Ханаса, отдавая его на хранение одному надежному барыге из Барановичей. Таскаемая по участкам в тяжелом состоянии, она не пускала пар изо рта о ценностях и долларах контрабандиста, депонированных у барыги. Ничего ее не сломало — ни битье в живот, ни кратковременный арест, ни уведомление всех вокруг, что является полицейской конфиденткой. Часть имущества потратила на адвокатов, которые, подав апелляцию, быстро очистили Зигмунта Ханаса от обвинения в убийствах, хотя не от обвинения в контрабанде. Благодаря этому, вместо вынесенных ранее двадцати лет тюрьмы он вышел уже после двух.

Обрез великодушно это оценил. К удивлению, возмущению или даже презрению многих — не только не отомстил Антонине за донос, но даже признал ее действия продиктованными высшим чувством. Наградил ее за спасение ему имущества, и десятикратно снизил кару наивысшим признанием, о котором могли только мечтать его давние и верные любовницы — взял ее за жену и вернулся с ней к старой профессии на пограничье.

В 1921 году переехал на юг и изменил базу с Дисны на подольский Подволочиск. Оттуда он руководил контрабандными акциями в еще большем масштабе. Значительно расширил ассортимент контрабандных товаров, изменил способ действия и нанял новых лазутчиков. К эфиру прибавились также другие товары — такие как брага, кокаин, льняное семя, папиросы, меховые шкурки, соль и сахарин. Вместо провоза контрабандных товаров, как до сих пор — на бандаже, то есть в двух пакетах, одном на животе, другом на спине, скрытых под одеждой контрабандиста — применил систему посылок и писем, оформленных на предъявителя. Его лазутчиками были нередко местные дети, которые свою работу воспринимали как большую забаву. Лично рисковал очень редко, потому что не хотел во второй раз попасть в печально известный Святой Крест и осиротить жену и дочку Элзуню, которую любил тем сильнее, чем яснее со дня на день оказывалось, что ребенок урод.

Шли годы, его богатство росло, его деятельность приводила в ярость польских и советских пограничников, а его самых заядлых врагов по-прежнему неизменно находили в оврагах и в лесах с простреленными головами. В течение десяти лет после выхода из тюрьмы бывший король эфира стал королем Подолья, повеса — образцовым супругом и страстным посетителем церкви, а пьяница и гуляка — убежденным трезвенником.

Его опухшие глаза, небритые щеки, а также жесткие волосы и неприятный запах изо рта не были, следовательно, этим июньским утром печальным остатком алкогольной ночи, а последствием какого-то состояния духа, о котором его гости не имели ни малейшего понятия. Ни Моше Кичалес, ни Виктор Желязный не ведали, почему в тот день рано утром были приглашены в великолепную новенькую виллу Ханаса на львовской Погулянке. Они сидели так в молчании и ждали объяснения, — лениво рассевшись в креслах, с бокалами французского коньяка в руках, с египетскими папиросами в зубах. Оглядывались по кабинету, украшен полосатыми обоями и картинами, изображающими какие-то меланхоличные равнинные пейзажи.

Зигмунт Ханас вышел из-за стола и занял третье, свободное кресло.

— Друзья, — начал сильным зычным голосом. — Мы знакомы с тех времен, когда еще я действовал в Подволочиске. С самого начала вы связали меня во Львове и в Тернополе с кем нужно… Мог благодаря вам реализовывать товар. Мы являемся одной компанией! — Наступила тишина. Ханас медленно переводил взгляд с одного на другого гостя. Приглашенные издавали нечленораздельные звуки: пили коньяк и с шипением выпускали дым. — Когда я закончил с делами на Подолье, — Ханас потер пальцем покрасневшие глаза, — вы приняли меня здесь во Львове как своего. Я не вмешиваюсь здесь в ваши дела, я живу себе спокойно с капитала, обитаю с семьей в этой хате, иногда только выгорит что-то пригодится… Мой обрез, — он указал рукой обрез, висящий над столом, — иногда выстрелит в каком-то вашем деле… Мы помогаем друг другу. Но не все здесь относятся ко мне хорошо. Меня постигла ужасная боль. Моя дочь Элзуния была похищена вчера утром на Восточной ярмарке. До сих пор нет требования выкупа… Ни слова… Хорошо, что моя жена уехала в Трускавец… — Кичалес беспокойно шевельнулся, а его рука с папиросой зависла между пепельница и ртом. Желязный одним глотком допил коньяк. — Элзунии четырнадцать лет. — Ханас протянул каждому из них пачку отпечатков снимков дочери. — А так она выглядит… Она поражена в уме… Доверяет каждому, каждого обнимет… Добрый ребенок…

Глаза Ханаса остекленели, а их окантовка покраснела. Желязный вопреки своему имени сочувствовал ему так сильно, что тоже почувствовал жжение в глазах. Кичалес также не остался равнодушным. Шрам, пересекающий его лицо, изменило цвет с белого на красный.

— У нас во Львове такой позор? — Кичалес даже сорвался с места. — Такая катастрофа? Я понимаю, шпику дать в мазак, непослушной дзюне в глаз ножом засветить, я понимаю, мокруху заказать, но чтобы девочку похищать!? Такому быдлу я бы…

— Глаза выколоть! — дополнил спокойно Желязный. — Зенки ему медленно выцарапать! Ложечкой!

— Элзуния была с гувернанткой. — Лицо Ханаса слегка побледнело. — А эта блядь, вместо того чтобы смотреть на ребенка, читала любовные записки! Но, но… Уже позаботился о ней мой Малый Обрез. С воскресенья не может ходить!

Железный и Кичалес молчали, но их глаза нервно блуждали по кабинету Ханаса. Каждый из них думал о чем-то другом. Польский главарь львовских воров, кастетов и головорезов уставился в огромную библиотеку, где отсутствие книг было замаскировано зелеными занавесками с бахромой. Они связали его с исповедальней, а тот, в свою очередь, с доносом. Напротив, еврейский король проституток и незаконных азартных игр смотрел на гуцульский килим, висевший над шезлонгом, и размышлял, может ли он заранее потребовать оплату за услугу.

— Мы тебе поможем, Зыга. — Желязный заложил ногу на ногу и внимательно посмотрел на свои безукоризненно скроенные пумы. — Но беда с шпиками… Нет уже надежных людей… Знаешь, о чем балакаю, Монек?

— Йо, — ответил на вопрос Кичалес. — Последние дураки остались в истории Лембрика. Это уже не те времена, когда наши шпики были только наши…

— Теперь этого не знаешь, Зыга, — Желязный вставил ему слово, — или какой-то твой кумпан не является агентом и сейчас не покатулится до пулицаев…

— Я куплю границу. — Ханас переводил взгляд с одного на другого.

Моше Кичалес поправил жилетку и стряхнул невидимую пылинку с рукава белого костюм в едва заметную полоску. Желязный вращалась вокруг пальца перстень со гербовым знаком. Оба знали, что означает на языке контрабандистов «купить границу».

— Не купишь всех сыщиков, — сказал еврей. — Есть бесер багриф. Сейчас никто не знает о похищении, только гувернантка дзюни, так? Где она?

Ханас указал пальцем в пол.

— Гит. — Кичалес поправил белую шляпу типа панамы. — И так должно быть! Никому ни слова! Шум ворт! Потому что иначе сцапает его пулиция и…

— И тогда не выколешь ему глаз, Зыга, — вмешался Желязный. — Потому что он попадет в тюрьму…

— Не дождетесь! — крикнул Ханас и снова указал на пол. — Гада в подвал! Там с ним покончу!

— А теперь моя идея, — сказал Кичалес. — Пулицай, которого когда-то выгнали и который будет обратно принят. Хотя он сейчас частный детектив, он знает хорошо и пулицаев, и бандитов. Мы с Витьком найдем гада, который похитил твою дочь, но этот пулицай также пригодится… Гад может быть извращенцем, а где стоит о извращенцах? На Луцкого, в архиве. Но полицейский архив — это сезам, и не каждый туда попадет… А Лыссый наверняка туда попадет, хотя он теперь ни пулицай!

— Отстегну, сколько ему нужно, — заверил Ханас. — Как он зовется?

— Попельский, — сказал Желязный. — Эдвард Попельский. Живет на Крашевского, 3.

Зигмунт Ханас встал, подошел к столу и позвонил прислуге. Почти сразу же вошел в кабинет старый слуга, подталкивая бар на колесиках. Хозяин сорвал накрахмаленную салфетку с хрустальных салатниц, в которых громоздилась черная икра и соленые огурцы. Из высокого графина налил водки в три стакана.

— Я не пил браги четырнадцать лет, — сказал он торжественно. — В тюрьме на «Святом Кресте» я обещал себе, что выпью на свадьбе доченьки. — Затряслась у него борода, но быстро овладел собой. — Но сейчас не свадьба! Сейчас на погибель гаду.

— Гаду на погибель! — поддакнули гости и склонили головы.

Ханас подошел к обоим и торжественно поцеловал. Только тогда закусили водку огурцом и икрой.

Моше Кичалес решил не портить возвышенного настроения мгновенным и грубым требованием оплаты в натуре. Этой оплатой должен был быть человек Ханаса Тосик, из-за роста называемый своим хозяином Малым Обрезом. Он идеально подходил для выполнения поручения, которое Кичалес, король львовской проституции, выполняющий любые людские фантазии и желания, получил несколько дней назад. Так вот некий холуй какой-то богатой семьи хотел заказать для своей пани, пожилой уже дамы, любовника, которого охарактеризовал как неутомимого жеребца. Это была идеальная характеристика Малого Обреза.

Моше Кичалес проглотил булочку с икрой и молчал. Попросить теперь о Тосике — это была бы грубая непристойность. Не нарушил поэтому патетичной атмосферы, в которой объявлен крестовый поход похитителю.

Малый Обрез и так не мог бы вернуть ему сейчас услугу. Он был очень занят. Его хозяин поручил ему важное задание. В трех этажах под ними, в подвале, гувернантка Людвика Вишневская получала расплату за свой проступок. Тосик как раз расстегивал ширинку.

3

В комнате царил полумрак. Через задернутые тяжелые, пушистые шторы не попадал даже самый легкий отблеск с оживленной улицы — ни один снопа света автомобильных фар, ни одна вспышка электрического разряда на трамвайном токоприемнике. Об уличном движении снаружи дома доходили только звуки — или это шум мотора, или звонок трамвая, или неожиданный клаксон. Просачивались они через закрытое окно и тихо журчащее радио, по которому передавали концерт по заявкам.

Она слышала все эти звуки очень отчетливо — ее чувствительные уши обостряли их и усиливали. Они были для нее как свадебные колокола.

Ее обоняние было одинаково чувствительно. Она чувствовала запах сигар в бархатный обивке кушетки, о которой с удовольствием потирала свою щеку, чувствовала невероятный запах цветов со всех сторон, доходящий до ее ноздрей. Он был густой, но легкий, интенсивный, но недушащий.

Слабые глаза девочки мало, однако, видели — только мерцающий огонек света, который медленно передвигался вокруг нее. Обволакивал ее и окружал приветливым блеском — как добрый домовой, как Ангел-Хранитель, о котором рассказывала ей часто панна Людвика. Она улыбнулась. Ей было блаженно. Свое счастье она выразила тихим писком.

Мужчина зажег спичкой фитили трех свечей. Языки пламени освещали шезлонг, на котором лежала девочка, и несколько горшков с белыми цветами, распространяющим этот одуряющий запах. Мужчина налил себе вина в рюмку и выпил ее мелкими глотками. Он смотрел на ребенка, который слегка улыбался. Провоцирует меня, — думал он, — хочет, чтобы я уже сейчас это сделал.

Волнение его распирало. Он не заботился об этом. Умел его подавлять, властвовать над ним всесильно, умел давать ему волю в малых дозах. Так сделает именно сейчас. Маленькая доза удовольствия.

Коснется ее и раздвинет ей цветок, а потом быстро сосредоточится на чем-то другом.

Погладил ладонью ее икры, а потом — как непревзойденный пианист — заиграл пальцами на ее бедре. Проглотил слюну, когда коснулся цели. А потом вдруг и сознательно отвлекся. Да, владел своим возбуждением. Ему не было уже семнадцати лет, когда впервые почувствовал запах этих цветов и обезумел от похоти, в их душном запахе стал мужчиной.

Он посмотрел на серебряный поднос, стоящий на столике, пересчитал крошки пирога, лежащие на тарелке, куриные кости, старательно обглоданные, кусочки желе, прилепленные к серебряной вилочке. Не имел запаса еды для девочек — это было равнозначно лишению удовольствия от общения с ними. Голодные они недоверчивы. А недоверчивые являются неприязненными и сопротивляющимися. Он же хотел только девушек нежных и безгранично ему уступчивых.

Он достал яйцо, застрявшее в серебряном бокале, края которого оплетал орнамент в форме плюща. Разбил яйцо, после чего отделил желток от белка, а этот последний вылил на чистую глубокую тарелку.

Аккуратно закатал ее платье. Он открыл икры в гольфах и бедра в толстых телесных чулках. Позволил себе легкие судороги волнения. Он мог в любое время остановить их. Управлял безраздельно своими реакциями.

Окунул правую руку в скользкий, студенистый белок яйца. Круговыми движениями распределял его по телу девочки, скользил пальцами по ее животу и бедрам, пока не добрался до центра — до реактор тепла, до очага силы. И пробудил в нем мощь.

Он встал и нежно поцеловал ее. Это было прелюдией, завтра наступит концерт.

Пискнула тихо. Ей было блаженно. Уснула.

4

Понедельники вызывали у персонала кондитерской Францишка Иванейко на Килинского смешанные чувства. С одной стороны официантки радовались относительному спокойствию, который приятно контрастировал с шумом и суматохой, царящими здесь по воскресеньям, с другой, однако, — понедельничные клиенты казались какими-то угрюмыми, невыспавшимися, обидчивыми, а прежде всего, чрезвычайно экономными в чаевых.

Этой последней особенности ни одна из работающих здесь официанток не могла бы, однако, приписать лысому пану средних лет, сидящему под окном в сопровождении красивой барышни. Этот хорошо сложенный, элегантный мужчина в темных очках на сломанном носу щедр и добр был всегда. Часто тоже бывал обольстительным, но его авансы были культурными, шуточными, необязывающими. Сочетание всех этих качеств вызывало то, что он был здесь любимым клиентом. Официантки знали его хороший вкус в выборе гардероба, аромат изысканного одеколона и аромат папирос в синей полосатой папиросной бумаге. Знали также его капризную дочь Риту, ту красивую барышню, которую — о чем хорошо знали — растил вместе со своей кузиной. Он был особенно хорошо известен львовянам и возбуждал у них противоречивые чувства. Ханжи показывали на его пальцами, шепча, что этот вдовец живет в грехе с собственной кузиной, пансионерки хихикали нервно, рассказывая дикие истории о его пьянстве и блудные выходки, бандиты и воры его проклинали, а куртизанки, швейные мастера и владельцы магазинов мужской галантереи — прямо обожали. Он был героем сплетен и сенсационных сообщений в прессе, а его портрет не раз и не два появлялся в бульварной прессе. Его лысая голова и темные очки были предметом насмешек и батярских шуток, и даже темой городской баллады. Его нынешний статус и положение были загадкой для многих, но не для официанток маэстро Иванейки. Они прекрасно знали, что комиссар Эдвард Попельский, называемый Лыссым, бывший полицейский, громкий герой недавнего процесса по делу ужасных убийств женщин, а ныне частный детектив, ждущий повторного приема на работу в полиции. Знали также, что их клиент страдает от какой-то болезни, требующей ношения днем защитных темных очков, и что больше всего любит яблоки в сливках, обильно посыпанные корицей, а женщин, которых чрезвычайно любит, стройных, темноволосых и еврейского типа красоты.

Официантки были проницательными наблюдателями, потому что Попельский — хотя смущался присутствием дочери и только ей пытался интересоваться — теперь не мог скрыть жадных взглядов, бросаемых на их новую коллегу, молодую еврейку, работавшую здесь с недавнего времени.

Через некоторое время он перестал ее заниматься и все его внимание привлек полный господин с усиками, оглядывающийся вокруг. Рассыльный получил от него котелок и тросточку и указал ему столик Попельского. Пан громко рассмеялся, подошел в указанное место, встал и раскрыл объятия. Попельский вскочил с кресла, обнял его сердечно и расцеловал.

— Вилек, ты красавец, — воскликнул он. — Наконец-то дома!

В объятия прибывшего пропала Рита.

— Как ты выросла за эти два месяца! — крикнул гость. — И как похорошела! Нет, невозможно, как актриса! Уже не Ширли Темпл, а почти как Мэри Астор! А у меня кое-что есть для барышни! — Полез в карман и достал из него небольшую куклу. — Вот подарок от дяди Вильгельма! Сюзя в варшавском костюме… Куплена на Старовце (Старом городе) нашей столицы!

Сели на гнутых стульях, которые опасно затрещали под их тяжестью. Рита, оробевшая немного, рассматривала игрушку. Через некоторое время отложила ее и скучая дула через соломинку, пока лимонад бурлил в стакане.

— Хорошо выглядишь, Вилек. — Попельский пошел по стопам дочери и съел кусок штруделя. — Ты похудел, брат, похорошел… Есть тебе не давали в этой Варшаве, что ли? Но говори о курсе! С каким результатом его закончил?

— С хорошим. — Аспирант Вильгельм Заремба сделал заказ жестами: он показал официантке штрудель и кофе приятеля, а потом коснулся пальцем своей груди. — Стрельба пошла лучше всего, хуже спортивные занятия… Но послушай, Эдзю, о курсе-то мы еще поговорим когда-нибудь водочкой… А сейчас у меня к тебе важное дело… Поэтому так звонил… Что уже сегодня… Что на изнасилование…

— Папочка, могу ли я еще что-нибудь съесть? Может андруты с нугой…

Попельский вынул носовой платок с монограммой, вышитой Леокадией, и вытер рот девочке. Он посмотрел в ее большие зеленые глаза, которые она унаследовала от своей покойной матери, и поцеловал ее в щеку. Этой нежностью хотел быстро скрыть радость — ба, даже слезы! — которые подступали ему к глазам, всякий раз когда долго смотрел на Риту. Совсем недавно понял, почему его охватило это резкое волнение, и нашел наконец определение того глубокого чувства. Это было сожаление и угрызения совести из-за неприязни, которую он питал к ребенку сразу после рождения, когда обвинял ее в смерти своей жены при родах. Теперь, однако, он отверг это объяснение. Причин для волнения он искал в отцовской любви и не подвергал этого чувства более глубокому анализу.

— Конечно, милая. — Попельский поднял руку, оглядываясь за официанткой. — Уже заказываем андруты и лимонад…

— Дело очень важное и страшное, — сказал Заремба на ломаном школьном немецком. — Я думал, что ты придешь один… Но для Риты это лучше сказать по-немецки… Но я говорю так, как нас за тридцать лет учил старый Марыновский, не так, как ты после Венского университета… Но с трудом, это для Риты…

— «Из-за Риты», это, наверное, хотели сказать, не так ли? — спросил его Попельский искусным академическим немецким.

— Наверное, так… Вот именно…

— Прости, брат, что тебя поправляю, это такая привычка учителя, бывшего воспитателя… Пожалуйста, андруты с нугой для моей дочери. — Он посмотрел на хорошенькую официантку, смешался и повторил просьбу по-русски.

— Сегодня иду на работу в первый раз за два месяца, после варшавских курсов, здороваюсь с коллегами, сижу за столом, думаю я себе «спокойно, вежливо начну день после двух месяцев отсутствия, этого проклятого курса; какая-нибудь чай, какой-нибудь завтрак у мамы Теличковой, кусок ветчины с свеклой, может, немного пивка», а тут такой завал работы, что… — Заремба проводил взглядом стройную официантку и снова перешел на ломаный немецкий. — В два пополудни звонит телефон. Знаешь имя Зигмунт Ханас?

— Нет.

— Это бывший контрабандист, богач. Живет год во Львове на Погулянке…

— Этот Ханас звонил?

— Нет, его слуга, мой шпик, впрочем. В полдень было собрание в доме Ханаса… Были Моше Кичалес и Виктор Желязный… Его дочь… Его дочь…

— Чья? Желязного?

— Нет! Ханаса! Ну знаешь, она… С ней что-то плохое…

— Что? Убита? Изнасилована?

— Нет! Мне не хватает слов, — небрежно бросил Заремба по-польски.

— Папочка, — Рита потянула отца за рукав пиджака, — а может, я бы так налистник с кремом и шоколадом съела, не андрут? Только пусть папа ничего не говорит тете Лёдзе! Она всегда злится, когда мы едим налистники, потому что дорого!

— Хорошо, милая. — Попельский заложил девочке прядь волос за ухо. — Иди к этой милой пани, — указал головой молодую официантку, — и измени заказ! Вместо андрутов налистники с кремом и шоколадом. Ну, не стесняйся! Ты уже большая барышня!

Рита неуверенно посмотрела то на отца, то на «дядю Вильгельма», после чего встала и подошла к даме, у которой официантка забирала пирожные, заказанные двумя элегантными студентами, сидящими рядом.

— Похищена, — Заремба говорил быстро по-польски, желая использовать отсутствие Риты. — Четырнадцатилетняя Елизавета Ханасувна была похищена вчера утром на Восточной ярмарке. Она почти слепая и повреждена умом. Не говорит. Сегодня состоялось собрание в доме Ханаса. Желязный и Кичалес обещали найти девочку и поймать похитителя. Не передадут его полиции. Наказать его должен сам Ханас.

Рита подошла к столу и села без слов.

— Ну и что? — обратился к ней отец. — У тебя будут налистники?

Девочка кивнула головой. Она была слегка надута — как всегда, когда папа уделял ей слишком мало внимания.

— А теперь уже только по-польски, — ахнул Заремба. — Ханас хочет нанять тебя для поисков, потому что у тебя есть связи в полиции и можешь их использовать, например разыскивая в архиве. Ты для него бесценный. Частный детектив и эксполицейский одновременно. Предложит тебе наверняка очень высокий гонорар. Он сходит с ума по поводу своей дочери. Только это я хотел тебе сказать…

— Наверняка, Вилюсь? Есть, наверное, еще кое-что, чего ты не говорил, но что я отчетливо слышу между слов. Это звучит для меня примерно так: «Я предупреждаю тебя, старик, не берись за это дело! Не вмешивайся в компетенцию полиции, если хочешь в нее обратно вернуться». Я хорошо понимаю это твое тайное послание?

— Хорошо, Эдзю. — Заремба сделал паузу, ожидая, пока официантка уберет со стола пустые тарелки и заставит его полными. — Правда, ни один закон не запрещает гражданину искать своих пропавших близких самостоятельно или с помощью частного детектива без информирования об этом полиции, но…

— Но ни один частный детектив не нарушает закона… — Попельский вставил ему слово, — если…

— Папочка, — ахнула Рита. — Пани мне, однако, дала андруты, а я хотела налистник…

— Солнышко, — Заремба обратился сладко к девочке, — дай-ка, дядя Вильгельм съест твои андруты, а папа закажет тебе сейчас налистники блинчиков… Ну что ты скажешь, Эдзю? Что частный детектив не нарушает закона…

— На самом деле, не нарушает закона, если примет такое поручение, — дополнил Попельский и погладил дочь по голове. — Так почему ты меня остерегаешь? Ведь все законно!

— Но нарушит закон, если он не передаст похитителя в руки полиции, только позволит заказчику восстановить справедливость собственными руками. А кроме того, Ханасом интересуются политические, — добавил Заремба по-немецки. — Именно поэтому! Вот и все. А теперь я иду в туалет.

— Где ты узнал этот разговорный оборот? — спросил по-польски Попельский и рассмеялся весело. — Aufs Klo gehen! Нас этому не учил старый Марыновский! Подожди, я провожу тебя. Папа сейчас вернется, милая. — Он повернулся к дочери. — С твоими налистниками!

Оба мужчины двинулись через центр кондитерской. Попельский обнял Зарембу за плечи и наклонился к его уху.

— Спасибо тебе, старик, за предупреждение. Я не возьму это дело!

— За Ханасом следит «двойка». — Заремба остановился и серьезно посмотрел в глаза друга. — Думаю, для них работал на пограничье… Не касайся этого дела, Эдзю! Ханас воняет издалека…

— Если бы ты спросил Риту, — Попельский улыбнулся, — что я больше всего не люблю, она ответила бы тебе: «жару, грязи и вони». Да, вони, мой друг!

— Что-то мне об этом известно, — засмеялся Заремба. — А кстати, это хорошо потренировать иногда иностранный язык и съесть при этом что-нибудь сладкое… Я уже знаю, — вздохнул он, — почему ты пришел сюда с Ритой. Скоро снова окажешься в полиции, и не будет для него времени…

— Рите тринадцать лет. — Попельский посмотрел на дочь, которая напевала что-то тихо. — Она жалуется еще очень по-детски, еще хочет со мной общаться, но уже скоро отстранится от меня. Будет оказывать мне великую милость, когда согласится пойти со мной на торт.

— Я вижу, что не только Ханас сходит с ума по поводу своей дочери! — сказал Заремба и отправился в туалет.

5

Он контролировал свое волнение, которое охватывало его всю ночь понедельника и весь вторник. Он никак не разгружал его. Впрочем, оно не всегда было одинаково сильным. Она опускалась, когда девочка скучала и баловалась. Тогда он укрощал ее капризы вкусными блюдами и сладостями. Наблюдая за ее огромным аппетитом, он впадал в самовосхищение.

Купил сегодня новые цветы и расставил их вокруг. Они должны быть свежие и душистые — как в первую брачную ночь, как тогда, когда стал мужчиной.

Похоть усиливалась в нем, когда девочка укладывалась на шезлонг и потягивалась распутно, как толстая, теплая кошка. Отгонял, однако, тогда эротических демонов и терпеливо ждал вечер вторника, когда должна была его встретить награда за его дисциплинированность и за доброту, которой одаривал свою маленькую подружку.

Момент вознаграждения как раз подходил. Он стоял на коленях над Элзунией и посыпал ее цветами. Их опьяняющий запах приводил его в сильное возбуждение. Он не беспокоился о нем, теперь ему уже не приходилось ничем себя ограничивать. Теперь он мог отказаться от любых запретов, которые смущали его и делали несчастным, без последствий он мог вернуться к тем дням и ночам, когда в семнадцать лет он пикировал в запахе тропических цветов.

Сбросил с себя халат. Левой рукой сыпал обильно цветами. Белые хлопья покрыли его добычу ароматным ковром. Правой рукой полез в чашу с жирным, скользким куриным белком. Размазал его по желаемым собой местам ее тела. Он смотрел сверху на ее очертания щеки и затуманенные бельмом глаза. Снотворное уже хорошо работало.

Воссоздавая себе позднее ход того вечера, помнил только то, что выполнение, конечно, произошло, но пронзило его сейчас жгучей болью. Приобрела она в его воображении измеримую форму — стала оловянной пулей, которая, вопреки физике начала подниматься и через несколько секунд вторглась в его горло и заблокировала пищевода. Он начал задыхаться и перестал владеть своим телом и его функциями. С шезлонга рухнул на пол и погрузился в темноту.

Очнулся через некоторое время. Ему было холодно. Его кожу покрывали красные пятна. Шатаясь на ногах, быстро оделся, после чего принялся вытирать с паркета различные выделения, которые, когда он был без сознания, выдавил из его тела внезапный и неожиданный приступ удушья. Он чувствовал ярость. Болезненный и короткий оргазм был недостойным унижением предыдущих долгосрочных приготовлений. Судороги пронзили его удовольствие, чтобы через некоторое время сбросить его на пол, который вскоре стала грязным и вонючим от его мочи.

С яростью поднял спящую неподвижную девочку и сунул ее голову в платье. На ее руки натянул рукава, на ноги — бархатные панталоны. С большим трудом и после нескольких неудачных попыток закинул ее себе на плечо и вышел из комнаты. В коридоре ее вес бросал его от стены до стены. Через некоторое время он оказался на заднем дворе. Вскарабкался с девочкой в машину, завел мотор и двинулся через спящий город.

Въехал в боковую, темную и длинную улицу. Он ехал осторожно и не слишком быстро, чтобы не вызвать возможных подозрений полицейских патрулей, проверяющих эти окрестности, где в это время года ночевали разные индивидуум из-под темной звезды. Ехал так четверть часа, сначала плавно, а потом подпрыгивая на суровых ухабам. В конце концов он добрался до одной из главных львовских улиц, с которой свернул влево — в сторону кладбища. Освободил его ворота, где он справедливо ожидал охранников. За казармами свернул с дороги вправо и через некоторое время заметил в тусклом свете фонарей цель своего путешествия. Выключил фары, энергично закрутил руль влево, выключил мотор и тихо вкатился на подъезд для автомобилей, идущий вдоль высокой стены, в которой были железные ворота.

Он вышел из автомобиля и поотворял все двери. Хотел проветрить внутренность. Не переносил запаха. Через несколько минут он наблюдал за окружающей обстановкой — квадратными и темными окнами фабрики слева и зданием справа. Он толкнул ворота и вошел на заросший сорняками двор, перерезанные следующей, более низкой уже стеной, за которой стояла одноэтажная мастерская, прилегающая своей короткой стороной к стене упомянутой фабрики. Здесь тоже было тихо и спокойно. Ни единого звука, ни одной подозрительной тени.

Он вернулся к машине, достал из багажника длинный кусок веревки, схватил девочку под мышки и потащил ее к воротам, потом вторгся в кусты и протолкнулся вместе со своей ношей через дыру в другой стене. Тяжело дыша, влез внутрь мастерской. Там крепко связал суставы рук и ног девочки. Он делал это грубо, с яростью вспахивая ее белое мягкое тело жестким шнуром. Зубы закусил на губах, острыми ногтями ранил внутренность своей руки. Когда уже связал жертву, встал и смотрел на нее некоторое время. Вытер пот со лба и со злостью отмерил ей мощный удар по ребрам. Она застонала, но не проснулась, как и двое клошаров, ночующих в заброшенном здании.

Четверть часа спустя зазвонил телефон в вилле Зигмунта Ханаса. Хозяин дома отложил папиросу и поднял трубку телефона, стоящего на столе.

— Забери свою слепую шлюху, — услышал он, прежде чем успел сказать «алло». — Сарай на заднем дворе фабрики на Кохановского, 84.

6

Доктор Иван Пидгирный был одним из лучших судебных медиков в Польше. Этот глава департамента Судебной Медицины университетского Медицинского Факультета был постоянным сотрудником полиции и экспертом в сфере патологической анатомии. В последние годы он расширил свои огромные знания медицины в обширной области психиатрии и психологии преступников. Закончив в Берлине соответствующие курсы из области этой новой и необычной сферы, Пидгирный открыл в себе новое призвание и решил написать книгу о психологии преступников, особенно убийц и насильников. Все еще, однако, не только у него было слишком мало данных, но также не смог указать движущего фактора, который подталкивал бы людей на преступления. Не мог поэтому построить теории, так как получил противоречивые результаты подробных исследований. А проводил их над конкретными судебными делами. Сначала изучал акты и показания самых жестоких польских убийц, позднее же залез в историю европейской криминалистики. После более двухлетнего пребывания в Париже и в Берлине, что дало возможность ему щедрых стипендий немецкого и французского правительств, а затем после полугодового изучения в Нью-Йорке, чему, в свою очередь, был обязан своим богатым украинским собратьям, он накопил множество данных, благодаря которым вникал глубоко в сознание убийц и насильников, следил за их фобиями и идиосинкразиями и их историями — обычными и необычными, полными противоречивых переживаний из детства унижения и жестокости, но также семейного тепла и забота. Пидгирный предложил рискованную гипотезу, что склонность к преступлению является каким-то скрытым элементом, который становится унаследованным. В криминальной среде переходил бы, естественно, с родителей на детей, зато у убийц из так называемых хороших семей был бы скрытой тенденцией, которая просыпалась под влиянием внешних факторов. Чтобы обосновать свой тезис, доктор Пидгирный должен эту врожденную и скрытую склонность, которую назвал инстинктом убийства, найти у родителей убийц из непатологических, средних и высших социальных слоев, где царили благосостояние, согласие, любовь и тепло. Такие сильнее всего его интересовали и, по приближенной оценке, составляли одну пятую преступников. Он искал их упорно и пытался описать и доказать свою idée fixe, то есть сбить эту кажущуюся оболочку добрых нравов и выявить врожденный в поколениях импульс для убийства и причинения вреда. Беседовал затем с родителями и родственниками убийц из этой самой категории. На основании этих бесед он создавал сложные и очень точные психологические экспертизы.

Это была работа очень тяжелая по многим причинам. Во-первых, многочисленные и трудоемкие обязанности, академические и полицейские не позволяли ему неоднократно добраться до этих родственников, во-вторых, те, ощущая жгучий стыд, редко когда имели желание с ним разговаривать, в-третьих же, они были, как правило, люди образованные, умные и интеллигентные, которые могли видеть его вопросы насквозь и отвечали на них путем искаженным или вводящим в заблуждение. Пидгирный не заламывал, однако, рук, оттачивал и шлифовал свои психологические вопросники, чтобы создать надежные ловушки на ложь и измышления своих собеседников. Тех же стремился всеми средствами убедить, чтобы они рассказывали ему семейные истории и характеризовали себя и своих родственников. Потом рыл, как крот, в этих рассказах и, как археолог убийств, пытался там откопать слои, содержащие инстинкт убийства. Его существование чувствовал, как пес, вынюхивающий след, но след размывался часто среди различных обстоятельств, а нередко охотник был вынужден отказаться от своего следа. Разочарование было неотъемлемой спутницей его научной жизни.

Доктор Пидгирный почувствовал след и сегодня, когда тем вечером, по специальному и хорошо оплачиваемому заказу, осмотрел в своем кабинете четырнадцатилетнюю Елизавету Ханасувну.

«Насильник девочки, — писал он быстро в своем блокноте, пока служанка одевала Элзунию, — принадлежал к высшему социальному слою, потому что заботился о театральном обрамлении своего поступка (белые цветы). Это может быть человек крайностей, потому что в своем поступке соединил символику разную и взаимоисключающую. Цвет цветков, символизирующий чистоту и невинность, соединил с мочой, которой обрызгал, то есть осквернил, платье несчастной; белок куриного яйца (христианского символа новой жизни) рядом с ранами (кровоподтеками? ожогами?) на бедрах. Преступник — это человек образованный, происходит из хорошей семьи».

Хотел писать дальше, но помешал ему в этом Зигмунт Ханас, который вошел без спроса в его кабинет. Он сел тяжело, руки положил на поверхность стола, сплел сосискообразные пальцы и посмотрел на врача оловянным взглядом.

— Я прихожу к вам в частном порядке, доктор, — сказал он медленно. — Плачу очень хорошо, добавлю еще пару сотен к тому, что говорил по телефону. Это дело не должно выйти никуда. И это не мое условие. Это рекомендация. Мы понимаем друг друга?

Пидгирный почувствовал злость на этого балбеса, который осмеливается класть на его элегантном столе свои красные, отмороженные грабы с черными каемками ногтей, смеет пряный аромат духов, распространяемый им самим, портить зловонием переваренной воды и лука, а при этом голосом, не терпящим возражения, отдает ему команды, примиряющиеся с его самыми жизненными интересами. Ведь если бы он согласился с этим хамом, пришлось бы отказаться от наиболее увлекательного дела, с которым он столкнулся в последние годы! Ханас хочет, чтобы прикрыть его, в то время как поймать этого насильника — это условие sine qua non восприятия нового интересного случае! Позднее же допрос и его самого, и его «хорошей», кто знает, может быть артистичной, «театральной» семьи, это был бы новый свет в лабиринте идей, в котором сам он, Пидгирный, упорно и бесплодно кружит!

Наступила тишина, которая быстро успокоила доктора. Его острый ум занялся некой проблемой — можно ли к такому простаку, как Ханас, попытаться подойти тонко и психологично? Можно ли его убедить аргументами, опасно играющими на его эмоциях?

— Я не знаю, — вслух ответил себе на этот вопрос и посмотрел на собеседника. — Уважаемый пан Ханас, я понимаю вашу боль… Вы думаете сейчас обо мне: что он может понимать? Ведь это не его ребенок пострадал. Так вот, я очень хорошо понимаю вас, потому что у меня неудачный ребенок! — Лицо Ханаса затвердело. Пидгирный предвидел такую реакцию и должен как можно скорее пресечь возможный взрыв своего собеседника. — И чем больше ребенок неудачен, — говорил он быстро — тем больше мы его любим. А знаете, почему? Потому что еще больше хотим его защитить, еще заботливой опекой окружить…

— У вас ребенок неудачен? — спросил Ханас, запутанный немного потоком слов врача.

— Да. — Пидгирный почувствовал печаль, как всегда, когда он думал о своем младшем сыне. — Мой сын, изучающий право в Варшаве, выродился, изменил свое имя и обряд с греко-католического на римско-католический. Не хочет иметь со мной ничего общего. А я такие питал на него надежды! Я дал ему имя Иван и с самого детства воспитывал его в моей национальной традиции. А этот Иван Пидгирный-младший сегодня называется Ян Подгурный! Насмехается сам над украинскими поэтами и смеется надо мной, старым дураком, который все еще любит его… Дорогой пан Ханас, я знаю, как вам больно то, что случилось с вашей дочкой. — Он ударил ладонью по открытому блокноту. — Но это преступление не оттеснено в небытие! Оно здесь записано! Идите в полицию с моей экспертизой! Они найдут этого монстра! Вы не можете допустить, чтобы он остался на свободе, даже если ценой будет стыд и растоптанная добродетель вашей дочери!

Ханас встал и все свое тело опер на кулаки, которые оказались на середине стола. Доктор оттолкнулся на вертящийся стул. Последнее, что он хотел бы испытать, это нарушение границ собственной ауры.

— Ты что-то сказал, коновал?! — взревел Ханас. — Растоптанная добродетель? Что это? Что она не имеет добродетели?!

Этого приступа гнева доктор Пидгирный уже вынести не мог. Вскочил на ноги.

— Не ори мне тут, немытый хам! — крикнул он резко. — Ты не понимаешь, что я тебе говорю? Ваша дочь была дефлорирована! Если не знаешь, что это значит, то посмотри в словаре!

Зигмунт Ханас стоял некоторое время как ошарашенный. Внезапно быстрым движением он схватил блокнот Пидгирного, лежащий на столе. Вырвал из него листки, написанные под заголовком «Случай Елизаветы Х.». Доктор бросился к телефону и затем почувствовал на своей щеке жесткую кожу руки Ханаса. Красный сжатый кулак попал ему под глаз.

Пидгирный был отброшен от стола и рухнул на стеклянный шкаф, полный банок, заполненных выкинутыми эмбрионами в формалине. Стекло выдержало инертный вес его тела.

Он оперся о шкаф и чувствовал, как увеличивается у него опухоль вокруг глаза. У него было впечатление, что оно вылезло у него глазницы. Это чувство вызывала — кроме расползающегося отека — также красная рука Ханаса, которая сдавливала ему горло. Пидгирный упал на колени и открыл рот, через который раздался низкий, животный хрип.

— Ни слова больше, коновал, о добродетели моей дочери! Ни слова обо всем этом! — шипел Ханас. — Потому что иначе кто-то в Варшаве найдет студента Яна Подгурного и переломает ему ноги!

Отпустил медика, в одном кармане пиджака спрятал вырванные заметки, из другого же достал пачку денег. Бросил ее в лицо стоящего на коленях человека, который держался за горло и со свистом втягивал воздух.

Через несколько минут с момента, когда дверь захлопнулась с грохотом, Иван Пидгирный пришел в себя. Он сидел за столом, просматривал разорванный блокнот и тяжело пыхтел. Понял, конечно, что его эксперимент тонких психологических переговоров с агрессивным простаком закончился фиаско. Не тревожился об этом чересчур много. Он хорошо знал вкус научных разочарований.

7

4 февраля 1932 года министр внутренних дел Польской Речи Посполитой полковник Бронислав Перацкий согласился на возобновление дисциплинарного производства против комиссара Эдварда Попельского из следственного управления воеводской комендатуры государственной полиции во Львове и назначил соответствующую дисциплинарную комиссию. В 1933 году состоялись ее два заседания — 12 марта и 6 июня. 5 сентября того же года состоялось третье и последнее ее заседание, завершенное выдачей заключения. Так вот, упомянутая «комиссия в составе: инсп. Томановский Тадеуш (председатель), подинсп. Матулевич Йозеф (заместитель председателя), кпт. Фукс-Рунинский Фердинанд из административного управления Министерства внутренних дел, надком. Собочинский Альбин (эксперт комиссии), ком. Цеве Антоний (эксперт также) после рассмотрения новых фактов, выявленных в том же производстве, выдала заключение о реабилитации комиссара Попельского Эдварда с полным восстановлением прав». В соответствии с заключением «пан комиссар Э. Попельский может, следовательно, принять свои обязанности в поименованном выше следственном управлении с дня 2 ноября текущего года».

Накануне своего возвращения к работе в полиции Попельский, уже давно побрившийся и искупавшийся, сидел в своем кабинете, ел типичный львовский завтрак, то есть дрожжевой рогалик с повидлом, запивал его кофе со сливками, посыпанными тертым миндалем, и читал это письмо раз, наверное, в сотый. Он всматривался в каждую печать, в каждый завиток подписей.

Положительное решение не только полностью меняло его жизнь, не только избавляло прежнего частного детектива от необходимости уговаривания различных подозрительных индивидуумов, которые его наделяли своеобразными и грязными поручениями, не только позволяло ему составление планов — оно, прежде всего, восстанавливало ему достоинство высокого государственного чиновника, а поэтому давало силу и уверенность в себе. Он возвращался на свою старую дорогу, на которой получил столько побед, углублялся снова в наезженную колею, на которой было тоже немало поражений. Вот он снова окажется в хорошо знакомом себе мужском мире, где повседневностью являются алкоголь и общение с бандитами, ругательства, вульгарные шутки и смертельный риск, добыча информации шантажом и допросы на грани садизма. Вот снова он окунется в работу, пахнущую страхом и цинизмом, где всей красотой мира служат засохшие папоротники на подоконниках и проблески хитрости в красивых глазах допрашиваемых шлюх. Этот мир был естественной средой Попельского, как Антей из земли, так и он черпал из него силу, которой наслаждался, если видел, что вызывает страх у преступников и интерес у женщин.

Этим мрачным октябрьским утром он должен проверить, есть ли все еще тот другая, эротическая, ценность его должности. Он хотел испытать, силой своего статуса удастся ли ему соблазнить журналистку, которая проведет с ним интервью. Это утро должно быть испытанием его эрекции, которая вместе с утратой звания комиссара стала слабой и несколько раз болезненно того сорокалетнего подвела.

Сбросил с себя пижаму и голым подошел к вешалке, на которой уже накануне приготовил одежду. Надел на себя кальсоны и майку с длинными рукавами, после чего обе эти части нижнего белья соединил между собой пуговицами. Не слишком крепко, ведь скоро будет раздеваться! Еще раз проверил, что коричневый галстук с желтыми ромба хорошо гармонирует с темным шерстяным пиджаком и эксцентричной кремовой рубашкой. Кивнув одобрительно головой, он одел все это, соединил манжеты запонками, поправил ремешок часов марки «Шаффхаузен», галстук заложил живописными складками и прикрепил бриллиантовой заколкой, резиновой грушей распылил одеколон на бычьей шее и на гладких щеках, после чего надвинул на глаза шляпу, обул блестящие, как зеркало, ботинки, и вышел из спящей квартиры.

Закрывая дверь и застегивая пуговицы пальто, слышал неохотные и даже гневные крики своей дочери, которая — только что разбуженная служанкой Ганной — выражала неодобрение в отношении школьных обязанностей, чувствовал запах кофе и пирожных, глазами воображения видел, как его кузина Леокадия включает радио и втирать ароматный крем в щеки. Отогнал от себя эти приятные и притягательные семейные картины, которые его призывали остаться дома. Вот имел перед собой видение эротической добычи. Лучше было бы, если бы среди своих близких он остался, выпил кофе с Леокадией и ребенок проводил в школу.

Сбежал быстро по лестнице. Решительным шагом вышел из своего дома на Крашевского, 3 и направился в сторону университета. В киоске, стоящем у его здания, купил «Польское слово» и папиросы. Облака, которые с рассвета висели над Львовом, были пронизаны там и сям холодным и ненадежным солнцем. Почерневшие кучи снега, столкнутые лопатами дворников на края тротуаров и изрезанные желтыми струями собачьей мочи, мешались ужасно и поднимались высоко над поверхностью проезжей части. Напоминали берега реки, в которой вместо воды текла желтоватая каша, состоящая из песка, остатков снега и конских экскрементов, разъезженных колесами телег и автомобилей. Проклятая река грязи. Даже в Аиде такого не было, — подумал он.

Попельский не переносил осенне-зимней погоды по одной, главной, причине — во время повсеместной слякоти не мог держать в соответствующей чистоте своих ботинок, к которым прилеплялись нечистоты улице.

Так было и сейчас. Сплюнул сердито на кучу снега у банка ПКО неподалеку от пассажа Хаусманна и через некоторое время перескочил проезжую часть улицы Легионов, по которой текла река грязи. На Гетманских Валах остановился на некоторое время у памятника Яну III Собескому. Поднял там свои ноги в ботинках, поставил их на ступеньки памятника и кусочком приготовленного заранее с этой целью лигнина вытер тщательно носок обуви. Он посмотрел на деревья, окружающие Гетманские Валы, на конце которых возносилось мощное здание Большого Театра. Это там в гримерной своего друга балетмейстера Юлиуша Шанявского он назначил встречу журналистке из «Нового века».

— Никто нам не помешает, — сказал ей вчера по телефону. — В отдельной гардеробной. Особенно по утрам. Там никого не будет.

Она согласилась без колебаний. Не спросила ни о странном времени интервью, ни о еще более странном месте его проведения. Попельский воспринял это как поощрение. Был вторник 31 октября 1933 года. В семь утра похотливый самец готовился к эротическому завоеванию. Лучше было бы для него, если бы сдержал в этот день свою похоть.

* * *

Спустя несколько дней пан Михал Гладыш, почтальон Почтового отделения номер 17, готовился к работе. В эту субботу, как всегда, должен был доставить абонентам выписанные ими газеты. Суббота отличалась, однако, от других будних дней, что к ежедневным газет добавлялись еженедельники, которые дополнительно отягощали сумки почтальонов. Отделение номер 17 на площади Гошевского относилось к восточному району Львова, а среди них районам вилл. Гладыш сильнее всех их не любил. В обычных домах свое распределение газет и еженедельников размещал гораздо быстрее, потому что в одном подъезде жило нередко несколько абонентов, зато в районах вилл тратил много времени, крутя педали часами на шатающемся велосипеде от дома до дома, от калитки до калитки. Хорошо, что хоть в субботу доставляли ему газету домой и не должен ходить за ней сам на почту!

Проклиная в душе бездушие начальников, которые никак не реагировали на его просьбы о новом велосипеде, он решил — как обычно перед субботней работой — уделить себе день и почитать кое-что. Он просмотрел мельком «Спортивный курьер», надул презрительно губы на украинский «Голос народа», только воскресный выпуск «Нового века» привлек его внимание. Ибо наткнулся там на интервью с комиссаром Попельским, который после нескольких лет, проведенных в должности частного детектива, снова возвращался в следственное управление. Гладыш хорошо знал Лыссого, потому что подрабатывал себе к официальной государственной пенсии пенсию неофициальную — на протяжении многих лет был платным полицейским информатором.

Поэтому с большим любопытством читал интервью с человеком, которого знал и которого даже немного боялся. Заинтересовали его особенно темы личные, которые журналисткой обсуждались с огромным удовольствием.

Вопрос. Сколько лет вашей дочке Рите?

Ответ. О, это настоящая барышня. Скоро исполнится тринадцать.

Вопрос. У нее есть какие-то внешкольные интересы? Собирает марки? Ездит на велосипеде?

Ответ. Любит животных. Быть может, я куплю ей маленькую собачку, но сначала она должна это заслужить и лучше учиться.

Вопрос. Хочет ли она быть известной и знаменитой, как папа? Вы, пан комиссар, являетесь для нее примером? Если да, то в каком смысле?

Ответ. Много вопросов (смех). Нежелательно, чтобы полицейский был образцом для подрастающей барышни. Есть зато такой взгляд, что девушка выбирает себе мужа, похожего на собственного отца. Не хотелось бы, чтобы эта народная мудрость исполнилась в случае Риты.

Вопрос. Почему это? Не хотел бы пан комиссар иметь полицейского зятем?

Ответ. Я бы не хотел иметь зятя, подобного себе. А полицейские имеют схожие характеры. Они недоверчивы и категоричны. Нет, никогда такого зятя! Почему? Ответ прост. Рано или поздно мы достали бы пистолеты (смех).

Вопрос. А вы для Риты пример в какой-то другой области? Что после вас она унаследовала?

Ответ. К счастью, мало… Она унаследовала красоту и актерский талант после своей усопшей матери [она была известной актрисой сцен венских и львовских сп. покойная Стефания Горгович-Попельская — прим. ред.] и хочет быть в будущем актрисой. Никак не может понять, что эта далекая цель предваряется несколькими целями близкими. Не станет актрисой, если не сдаст экзамены, а не сдаст экзамены, если не овладеет, соответственно, хорошо, например, решением уравнений. А, отвечая строго на ваш вопрос, могу сказать: да, я образец для моей дочери, потому что она унаследовала или подражает одному из моих качеств…

Вопрос. Что это за качество?

Ответ. Упрямство.

Пан Гладыш, услышав шум, сопровождающий открытие кухонной двери, поднял голову от газеты. Его жена стояла у стола и протягивала к нему руку с каким-то официальным, запечатанным письмом.

— Тегусь забыл, Мишка. — Она радостно улыбнулась. — Я сумыр для тебя резала, и это у братруры лежало.

— А чего ты зубы сушишь? — рявкнул Гладыш. — Это же записка о новом подписчике, с сегодняшнего дня я ему «Новый век» доставляю… Видишь, он почти в Углинском лесу живет. На хавиру через ту позже возвращаться буду. Это так хекный для тебя?

Пани Гладышева покачала грустно головой. Ее муж тяжело встал из-за стола.

Для всех — а особенно для героя интервью — было бы лучше, если бы это заявление нового абонента затерялось где-то около духовки пани почтальонки.

* * *

Несколько дней назад Попельский сидел, рассевшись как паша, в гардеробной Шанявского и присматривался к журналистке пани Казимире Пеховской. Она выглядела так, как будто позировала для изображения «Экстаза» Подковиньского. Она была пухленькая, веснушчатая и огненно-рыжая. У нее была удивительно светлая кожа, которая в Попельском вызывала наибольшее беспокойство и вожделение. Он задавался вопросом с самого начала, как сильно контрастировала кожа ее ягодиц с его темными чреслами и бедрами.

Убранство гардероба балетмейстера Шанявского было декадентским, знойным и неприличным. Вокруг висели мягкие розовые боа, на полу разбросаны бархатные подушки, в воздухе почти ощутимо витал запах духов и пудры, печь зияла жаром, провоцируя для скидывания одежды.

— Я соглашусь на интервью для вашей газеты. — Он вспомнил вчерашний разговор с главным редактором «Нового века» паном Ласковницким. — Но то, что скажу, может вашим читателям показаться не очень интересным, потому что я не буду отвечать на личные вопросы.

— Я пришлю вам такую журналистку, мой пан, — обещал тогда главный редактор, — которая все, что из вас вытянет. Она способна на самые большие жертвы, мой пан…

— Замужем?

— Ах, вот в чем дело? — пан Ласковницкий рассмеялся.

И что с того, что замужняя, — думал Попельский, глядя на пани Пеховскую, — отчетливо видно, что ей здесь нравится. Она приняла мое приглашение в странное уединенное место, зная, что мы будем тут совершенно одни. Ну дай мне еще какой-то знак, красотка, что ты хочешь того же, что и я.

Пани Казимира Пеховская перестала записывать последний ответ Попельского и посмотрела на него внимательно.

— У меня к вам еще один вопрос, — сказала она тихо и задумчиво. — Наши читатели, а особенно дамы, хотели бы обязательно что-то узнать, как вы справляется с обязанностями повседневной жизни. Отсюда неизбежно был бы вопрос о вашей кузине…

— Я не буду говорить об этом, — пробормотал он.

— Правда? — Журналистка улыбнулась. — Ничего от вас не вытяну? Я умею убеждать…

Попельский посчитал это за знак. Он положил руку на ее колено, а потом передвинул свои подвижные пальцы — выше, по скользкому чулку.

Через некоторое время он осознал, как сильно контрастируют с ее белые ягодицы с его похотливыми чреслами с темной кожей. Лучше было бы для него, если бы пани Пеховская вовсе не улыбалась и была верна своему мужу.

* * *

Почтальон пан Михал Гладыш катился с большой скоростью по улицу Святого Петра и проклинал в мыслях извозчиков, которые везли скорбящих на Лычаковское кладбище, а колеса их колясок брызгали вокруг снежной грязью. Провоцировал последних автомобилистов, которые беспечно въезжали в лужи, не заботясь о том, что прохожие отскакивают перед грязным фонтаном. За последних мерзавцев считал мотоциклистов, которые — в отличие от него, эксплуатирующего служебный велосипед, не могущего выпросить дурацкую цепь — располагали соответствующим водоотталкивающим воду костюмом, защитными очками и хорошо оборудованным ящиком для инструментов. Пан Михал Гладыш был одет в неплотную, старую и дырявую пелерину, которую — к великой радости прохожих, — при большом дождя должен был натягивать на голову, а единственным инструментом, какой у него были с собой, был тяжелый гаечный ключ. Этот предмет почтальон проклинал, кстати, сильнее всего. Вися на ремне на поясе, он болтался на все стороны и болезненно обивал колени едущего. Гладыш обычно из-за этого не брал его с собой и не мог сегодня понять, почему он изменил свой ежедневный обычай.

На высоте кладбищенской стены педали начали тяжело двигаться. Нажал на нее сильнее, но результат был мизерный. Внезапно он услышал скрежет, который возникает при трении металла о металл. Он соскользнул с седла, крепко приложившись о стену. Затормозил левым сапогом, вытирая подошвой тротуар улицы. В конце концов, остановился на обочине, ругаясь вслух. Усмирил нервы мощным плевком в воду, струившуюся по стоку. Он внимательно посмотрел на изъян. Цепь заклинило между колесом и шестерней. Полез туда пальцем. Цепь зажало сильно в своих тисках. Колесо не хотелось снимать. Его нужно было открутить, а по крайней мере, ослабить. Гладыш снял гаечный ключ и приступил к ремонту.

Если бы в этот день Михал Гладыш был верен своим принципам и не взял гаечный ключ, то оставил бы велосипед на хранение в близлежащих казармах 40-го пехотного полка и спокойно вернулся домой. В понедельник написал бы рапорт, в котором разъяснил бы невыполнение собой субботних обязанностей. «Новый век» с несчастным интервью, может быть, никогда не мог добрался бы до подписчика, а даже если бы попал в его руки, то мог бы пренебрежительно им отброшен как просроченный.

Если бы именно так случился бы несчастный случай и была авария, было бы лучше для Попельского, а прежде всего — было бы лучше для Риты.

8

Рита Попельская ходила в гимназию имени Королевы Ядвиги, которая располагалась на улице Потоцкого, 35. Дорогу до школы и обратно преодолевала, как правило, в сопровождении служанки Ганны Пулторанос или своей тети Леокадии Тхоржницкой. К своему молчаливому раздражению не могла, как другие подруги, самостоятельно ходить в школу и из нее возвращаться. Хотя это на заняло бы больше полчаса, но было ей строго запрещено, потому что Эдвард Попельский как отец был сверхосторожный, как полицейский — сверхподозрительный, а как человек — страдал от глубокого пессимизма, который на каждом углу велел ему видеть преступника или опасного сумасшедшего.

Рита не могла поэтому после уроков одна возвращаться домой. В этом преследовании видела только поэтому какой-то плюс, когда из школы забирала ее тетя Лёдзя. Была она спокойна, неразговорчива и — в отличие от отца — у нее не было ни малейших склонностей к морализаторству и отдаче указаний из-за какой-то там дурацкой двойки по латыни. Внимательно слушала ее школьные истории, прекрасно понимала ее ссоры с подругами и всегда была на ее стороне. Рита понимала это однозначно — тетя ее подруга и хранительница секретов. Девочка, не осознавая существования таких человеческих качеств, как конформизм, расчетливость или просто скука, радовалась очень, что тетя — снова в отличие от отца — не пытается никогда не завоевать ее внимание, не ведет бесконечных нудных лекций по истории и математике, не ноет и не вмешивается в ее мир. Леокадия давала ей свободу действий и не стесняла ее мелочами, в то время как отец больше всего на свете хотел воспитать ее по своему образу и подобию, что он делал с помощью глупых и малодушных санкций. Так это смутно ощущала уже тринадцатилетняя девочка, которая входила в фазу самостоятельных испытаний, неизбежных конфликтов и собственных поисков.

Обрадовалась поэтому, что понедельник — день, когда приходила за ней тетя Леокадия. Она знала, что скоро поедут на извозчике в ресторан «Идиллия» в Стрыйском парке, где съедят ужин, а затем каждая из них займется своими делами: Леокадия игрой в бридж с асессором Станьчаком и нотариусом Калиновским, а она сама — чтением записок, в которых вместе со своей подругой плели страшную интригу против другой своей подруги, которая их предала и призналась воспитательнице, что в один день все три вместо необязательного уроки хора пошли на базар на площади Брестской Унии, где восторгались канатоходцами и жонглерами с факелами.

В тот очень теплый понедельник днем 6 ноября 1933 года все произошло так, как Рита предвидела. Они поехали с тетей в Стрыйский парк и в ресторане «Идиллия» съели отличный обед. Леокадия — в связи с недавним возвращением кузена на государственную, хорошо оплачиваемую работу — на десерт после супа лимонного и после телячьих шницелей заказала пирожное с какао и мороженое. Вскоре к их столику подошли асессор Станьчак и нотариус Калиновский. Рита присела вежливо и — пообещав, что не отойдет слишком далеко от Дворца Искусств — побежала несмотря на свое обещание в долгую, уединенную аллею, чтобы углубиться в чтение школьных записок.

Проходили мгновения, и ничто не мешало Рите думать о мести вероломной подруге. Поэтому она строила свои планы с сжатыми веками и губами. Внезапно что-то отвлекло ее внимание. Собачий писк или тихий визг подняли бы ее на прямые ноги посреди ночи, оторвали бы от самого роскошного веселого веселья, ба! — он даже лишил бы ее желания интриговать.

Она открыла глаза и посмотрела на пушистого щенка, которого держал в руке какой-то пан.

— Хочешь его погладить? — спросил приятный голос.

Рита кивнула головой и протянула руку в шерстяной перчатке.

Потом об этом сильно жалела. Не все понедельники с тетей Лёдзей были такие же.

9

Хотя в пять часов дня в ресторане Саломона Винда на Коперника, 30 не было слишком много гостей, царили здесь большой шум и переполох. Потому что, кто играли здесь уже добрых два часа, успели выпить столько водки, что их голоса усиливались и расходились широко, как будто на волнах дыма, наполняющего помещение. Это были четверо мужчин разного возраста — двое из них уже давно перешли рубикон сорокового года жизни, а двум другим — едва он маячил на дальнем, через несколько лет горизонте. Все были хорошо одеты, уверены в себе, и водка хотя и поднимала их голоса, но не вызывала эмоций. Они были вежливые и культурные в отношении двух человек в это время персонала — официантки и бармена — однако видно было, что они не привыкли к отпору и возражению. Свидетельствовали о том внезапные колебания их глаз и с трудом скрываемое раздражение, когда официантка с грустью объявила, что карп по-еврейски потерял уже после воскресенья свою свежесть, а маринованные селедки размокли уже совсем, а следовательно, предложила бы бутерброды с грудинкой и сосиски в смальце. Это не были, видимо, любимые блюда этих господ, но они согласились на них, наконец, приписывая им служебную роль закусок к водке, которая, по-видимому, была для них этот день самой важной.

Потому что алкоголь развязал им языки и поднял мощность голосов, и официантка, и бармен тотчас узнали оказию, которая привела к тому, что эти господа, — как оказалось, коллеги по работе — собрались в их маленьком, но уютном заведении. Ибо они праздновали повторное принятие в свою команду высокого лысого пана с небольшой татарской бородкой. Тот мужчина, к которому его ровесник обратился «Эдзю», а младшие использовали форму «пан», был основателем всей вечеринки и душой компании.

Официантка, панна Хелена Ваничкувна, долго не могла вспомнить, откуда знает этого человека. В конце концов, получила прозрение. Бегая на кухню, чтобы приготовить для клиентов чай — «крепкий и черный, как дьявол», как приказал младший пан с семитской внешностью — она вспомнила снимок основателя, помещенный в последнем номере «Нового века».

— Вы знаете, — прошептала она с придыхание кухарке, — что этот лысый — сам Попельский?! Тот знаменитый полицейский?!

— А то одна собака Бурек? — буркнула кухарка, хотя все равно явно не знала, о ком идет речь. — Я там курв и пулиции не знаю, и добре мне с тем.

С этого момента панна Ваничкувна внимательно начала прислушиваться к воспоминаниям, историям и шуткам, рассказанным гостями.

— А помнишь, Вилек, ту добродетельную Сусанну, которая была первым звеном цепи святого Антония? — воскликнул Попельский, наливая водку в рюмки. — Только в ее версии вместо писем отправлялись денежные переводы, а ее добродетель оказалась сильно перегруженной!

— Как ее звали? — погрустнел пятидесятилетний на вид мужчина, названный Вилеком. — Янина Подхорецкая или Подебрацкая… Как-то так…

— Пан Вильгельм, умоляю, без имен. — Молодой красавчик с усиками ά la Кларк Гейбл выпил водку и вытер рот салфеткой. — Правда, наш новый шеф не шпионит за нами после работы, как прежний, но стены везде имеют уши…

— О чем ты говоришь, Стефек? — Элегантный брюнет еврейского типа хлопнул коллегу по плечу. — Коцовский за нами следил?

— Тихо, Герман, — шикнул Стефек. — Nomina sunt odiosa!

Панна Ваничкувна сидела у бара и закурила папиросу, ожидая, пока не услышит из кухни, что «черный и крепкий, как дьявол, чай» уже готов.

Бармен, пан Валентий Монастырский, вдвое старше Хеленки, протирал бокалы — тщательно и без спешки.

— Не люблю таких, как они, — сказал он. — Взвиваются, что-то декламируя, меняются жилетками, как герои Гомера доспехами, целятся из двустволки, по-латыни кричат, а через минуту выходит вся их природа. Тот-то Гораций, тот-то Вергилий начинает над тобой подшучивать, хихикать, флиртовать, а о чаевых-то потом так вообще забудет!

— Что вы говорите, пан Валентий! — обрушилась Хеленка. — Это невозможно! Такие элегантные господа!

— Невозможно! Невозможно! — Бармен вздохнул, передразнивая младшую коллегу. — Мало ты знаешь еще жизнь, моя девочка! И надеюсь, ты его в забегаловках так не встречала! Говоришь, «элегантный», думаешь «благородный», не так, дитя мое? А я тебе скажу кое-что о благородстве этого лысого. — Он наклонился и прошептал ей на ухо: — Ты знаешь, что он на ведре живет с собственной кузиной! Как муж и жена, понимаешь?

Панна Ваничкувна даже подпрыгнула, услышав эту новость.

— Правда?! — Ее большие наивные глаза даже округлились.

— Чай! — крикнула кухарка.

Официантка забрала с кухни фарфоровый кувшин. Она подняла его крышку и осторожно, чтобы не обжечься, посмотрела на темную горячую жидкость, выделяющую интенсивный, как будто горький запах. «Должно им понравиться», — думала она и доставила на поднос дешевые чашки и корзинку с хрупким печеньем, пахнущим имбирем. Пан Валентий поставил рядом с всем этим еще графин холодной водки.

— Заказывали? — спросила панна Ваничкувна.

— Не откажутся, вот увидишь, — ответил бармен, поставив пятый крестик в записной книжке. — Знаю я таких хорошо!

Пан Валентий Монастырский на самом деле хорошо знал подобных клиентов. Вид стройного, запотевшего от холода четверть литрового графина вызвал их шумный восторг. Опытный знаток ресторанных нравов и несложной психологии пьяных клиентов не ошибся и в другом вопросе. Панну Хеленку не ущипнул, правда, ни один из гостей, но они не обошли ее более цивилизованным заигрыванием. Пан Стефек взял ее руку и поднес к губам.

— Не знаю, хорош ли этот чай. — Он вздохнул, глядя ей в глаза. — Но из ваших рук-то я бы даже принял яд!

Это признание было принято ею румянцем, а у господ взрывами смеха и остроумными комментариями, смысл которых девушка не до конца поняла. Внезапно наступила тишина.

Ее причина была для официантки очевидна. Хотя панна Хеленка была не слишком быстра и в ресторанном бизнесе работала недавно, она видывала неоднократно разъяренных жен, которые умоляли, словесной и даже физической силой вытягивали из забегаловок своих нетрезвых супругов. Были они разные — как правило, бедные, грустные, неопрятные и рассерженные, но никогда среди них не было дам уточненных и привлекательных, которые пытались хорошими манерами скрыть отчаяние.

А так именно поступала эта пани, которая вошла в заведение, стояла рядом с занятым мужчинами столиком, кружевное платком вытирала тушь, смешанную со слезами, и пыталась улыбаться дрожащими губами, накрашенными перламутровой помадой.

— Позволь, Лёдзю, — Попельский поднялся с трудом из-за стола, — тебе представить моих коллег по работы. Это пан аспирант Герман Кацнельсон, — говоря это, он указал на молодого брюнета. — А это пан аспирант Стефан Цыган. — Он показал на своего младшего коллегу с усиками, который пошел по стопам Кацнельсона и поцеловал в руку пришедшую даму. — Вилека Зарембу не нужно тебе представлять… Господа, вот моя…

Панна Ваничкувна быстро отошла к бару, не желая быть свидетелем очередной супружеской сцены.

— Нет, сейчас будет скандал! — Официантка сложила руки, как для молитвы. — Как в прошлый раз, когда пришла жена этого блаватника, ну этого, как его там?

— Вот видишь!? А я не говорил! — воскликнул триумфально пан Монастырский. — Каждый ее принимает за жену! А это только кузина, именно та кузина, о которой я тебе говорил, что ему как жена!

Хеленка замолчала и начала внимательно прислушиваться к всей сцене.

— Пан Валентий, — сказала она с ужасом. — Но и она, похоже, накиряна! Что она говорит!

— Рита, нет моей Риты, это Рита… — бормотала дама.

Вдруг раскрыла сумочку и вытащила из нее кремовый конверт. С размаху бросила его на стол. Потом отступила, прижала руки к груди и разрыдалась.

— Видишь, дитя мое, — шептал пан Валентий. — Обнаружила его измену… Это, конечно, письмо от какой-то его любовницы! Так себя не ведет обычная кузина, но жена, которой изменяют!

Леокадия начала сама бить себя по лицу. Из ее размазанных глазниц текли черные слезы. Попельский обхватил ее крепко за плечи и держал в своих объятиях некоторое время. Потом отпустил и поднял конверт. Он вынул из него письмо и прочитал. Раз и другой. А потом медленно встал и двинулся в сторону кухни.

— Туалет не здесь, уважаемый пан! — Официантка неверно поняла намерения клиента.

Попельский вошел в кухню и швырнул на пол стопку тарелок. А потом — еще в грохоте и в треске осколков — держась за лицо, упал на колени среди разбитых черепков.

— Тут не о любовнице идет речь, — сказала в полной тишине панна Хелена Ваничкувна.

10

Панна Хеленка была права. Письма из кремового конверта, адресованного Попельскому, не написала ни его новая любовница пани Казимира Пеховская, ни одна старая. Предложения, выстуканные на пишущей машинке, не уверяли о любви, не свидетельствовали о зависти, и не были жалобой никакой брошенной женщины. Содержали только холодную и пренебрежительную информацию.

Если хочешь увидеть еще дочь, молчи. Полиции ни слова. Должен быть сегодня в семь вечера на Рынке у Дианы.

Попельский читал это письмо в сотый раз, стоя у фонтана Дианы под львовской ратушей. Закурил папиросу, оторвал взгляд от письма и сосредоточился на фигуре небольшого уличника в рваных штанах, который, по-видимому, к нему направлялся. Это мог быть тот, — подумал он, — о котором говорила мне Леокадия. «Маленький, в рваных штанах и в клетчатой фуражке», — так его кузина описала доставившего письмо. «Получил злотый от какого-то низкого пана около Рацлавицкой Панорамы», — услышал Попельский, прежде чем словами ярости за неукарауленного ребенка брызнуть в глаза Леокадии.

Сумерки уже давно наступили. На Рынке царило большое движение — как обычно, в момент, когда опоздавшие вспоминали о незаконченном еще хозяйстве и гнали к Гутштейну, чтобы купить что-нибудь на ужин, а подвыпившие чиновники вырвались из рук товарищей и бежали домой из близлежащих ресторанов Рейха или Котовича. Через эту большую толпу завсегдатаев забегаловок и магазинов продирался маленький уличник, соответствующий описанию, сделанному Леокадией. По-видимому, направлялся он в сторону Попельского, который под статуей Дианы стоял спокойно, резко трезвел, а отчаивался молча.

Когда мальчик подошел к статуе мифологической охотницы, он взглянул на Попельского и сказал медленно:

— Уборная «У селедки». Повторяю. Уборная «У селедки».

Попельский бросился на него, сделал быстрое движение рукой, но гаврош был быстрее. Рванул зубами его перчатку и помчался как стрела в сторону армянского кафедрального собора, показывая дыры в подошвах.

Попельский посмотрел на свою замшевую перчатку, на которой маленький уличник оставил следы зубов, закурил еще одну папиросу и пошел на трамвайную остановку, на которую въезжала как раз единичка. Трамвай ехал по маршруту, тесно связанному с жизнью Попельского — около почты на Словацкого, на задах которой жил, около комендатуры на Лонцкого, где давно и с недавнего времени работал, рядом с школой на Сапеги, где когда-то училась Рита. Эти места, особенные в его львовской биографии, создавали позитивную пространственную цепочку. Быть может, и ресторан «У селедки», который находится на этом маршруте, — думал он с надеждой, — впишется в эту добрую для меня львовский топобиографию?

Оказавшись на площади Брестской Унии, он посмотрел на вывеску, на которой нарисована сельдь так неумело, что запросто могла бы изображать кита. Толкнул сильно дверь и спустился по небольшой лестнице в помещение, заполненное дымом, руганью, запахом загнившего сыра и соленых огурцов.

Попельский многое пережил, еще больше видел, и мало что могло его по-настоящему удивить. Однако ему пришлось несколько раз протереть глаза, чтобы поверить в то, что он увидел в заведении. Представление, которые он увидел, выбивалось и из его рационального разума, обученного на математике и на древних языках, и из его большой любвеобильности, которой в старые добрые времена давал он волю в эротических путешествиях в Краков в сопровождении красивых куртизанок. Так вот эта картина в забегаловке «У селедки» не укладывалась ни в какие критерии — ни логические, ни эмоциональные. Была оксюмороном. Как «черный снег», как «зеленое солнце». Как «отвратительная шлюха».

Потому что только так мог Попельский назвать старых и толстых пьяных баб, которые развалились на деревянных лавках, поднимали свои платья, стреляли резиновыми подвязками, затянутыми на трясущихся холодцах, открывали рты, показывая клубы наполняющего их дыма и измазанные помадой зубы и мясистые десны. Что интересно, они будили большой интерес, потому что каждую минуту подходил к ним какой-то мужчина, втискивался между их пышущими теплом телами и шептал им что-то на ухо, вызывая икоту и булькающий смех. Эти мужчины были, как правило, истощенные, татуированные, чахоточные и затуманенные алкоголем. Пахали своими небритыми губами напудренные и порозовевшие щеки дам, тянули жадные руки в потные декольте, отбрасывали их разноцветные боа, ища влажных поцелуев. Попельскому пришла в голову неожиданная ассоциация. Когда-то, во время филологической учебы читал и комментировал грамматическое произведение Марциана Капеллы под названием «Nuptiae Philologiae et Mercurii»[6]. То, что он видел здесь, назвал бы бракосочетанием Венеры и Туберкулеза.

Он встал у бара, закурил папиросу, а навязчивого бармена сплавил, заявив, что ждет кое-кого. Не отреагировав на его бурчание «так вокзал недалеко, там зал ожидания», смотрел на облапившиеся пары, на музыканта, который пытался выдавить какие-то баллады из своего горла и расстроенного банджо, и на двух студентов, не спускающих с него глаз. Смотрел за входом в уборную. Нашел ее быстро. Она находилось слева от бара.

Видя, что в этом направлении идет какая-то пара, вероятно, для того, чтобы завершить заключенную ранее любовную сделку, Попельский быстро двинулся в сторону сортира и прибыл туда первым. Наплевав на разочарованные крики, которые возносил к небу алкогольный Ромео, ворвался в уборную.

Его ум зарегистрировал очередной уже сегодня оксюморон. «Ресторанный туалет» — эта фраза подходила только для изысканной платной уборной в «Атласе», которую мыли несколько раз в день и которой руководил известный менеджер сего заведения пан Эдвард Тарлерский, называемый обыкновенно Эдзё. Да, это оксюморон, — думал он, — уборная находится в ресторанах, в закусочных находятся клоачные дыры, забрызганные говном ямы. Таковая в притоне «У селедки» принадлежала к этой второй категории.

Попельский вошел, закрыл скрипучую дверь и в грязно-желтом свете лампочки, висящей на проводе, огляделся за каким-то очередным письмом.

Резко постучали в дверь. Попельский сжал кулак, намереваясь им ударить ожидаемого Ромео, и распахнул ее настежь.

Перед ним стоял один из студентов, которые только что внимательно его разглядывали.

— Уважаемый пан, — начал студент, — у меня дело к вам…

— Что, бесплатно? — крикнул пьяница с толстой шлюхой у него сбоку. — Да отойдите вы!

— Подожди. — Попельский оттолкнул легко наглеца.

— Безобразие! — крикнул пьяница. — Люди! За бездурно тут свица!

— Не знаю, о чем идет речь, но какой-то мужчина, наверное ваш знакомый, угостил меня и друга котлетами и водкой, а кроме того, заплатил нам по два золотых, — говорил быстро студент. — Я за это должен вам сказать это: «Список жильцов Госпитальная, 30, едь фиакром и вели фиакеру тебя ждать». Это какая-то игра, пари?

— Это не игра. — Попельский закрыл с облегчением дверь сортира.

На этот раз он поехал Городецкой и Казимировской, и ни один из встреченных мест не связывало его ни с чем. Он вышел из пролетки около еврейского кладбища, бросил фиакеру злотый и — в соответствии с рекомендацией — велел ему себя ждать. Он вошел в двустворчатые ворота. По обе стороны были входы в какие-то склады или в подсобки убогих лавок. Лишь дальше были лестничные клетки. Прошел их и осмотрел грязный двор с костлявой лошадью. Тощий конь посмотрел на него равнодушно и качался дальше у дышла телеги, создавая впечатление, будто каждую секунду теряет равновесие. Его ноги до скакательных суставов были испачканы и лишены шерсти.

Бродил в нефти, негодник, — подумал Попельский, — наверняка в Бориславе. Прислонился к стене двустворчатых ворот и закурил папиросу. Он почувствовал спазм в горле и жжение в глазах. Вот сжалился над клячей, а забыл на минуту о собственной дочери!

Через секунду он читал список жильцов, проживающих в одной и другой лестничной клетке. Одно из имен привлекло его пристальное внимание. Впрочем, не столько оно само, сколько, скорее, имя перед ним. «Рита Шпехт, налево, кв. № 8» — прочитал он. Огляделся вокруг. Это была низкая и грязная лестничная клетка. Список жильцов и две пары дверей на первом этаже были обрамлены темным подтеком, который начинался где-то в углу на потолке и был, вероятно, следствием недавней водопроводной аварии.

Попельский был внимательным и сосредоточенным. Не позволил опасть напряжению, когда шли секунды, минуты, четверть часа… Он посмотрел на часы. Прошло двадцать минут.

— Я был оставлен в дураках, — прошептал он себе. — Я больше никогда не увижу Риты.

Диафрагма поднялась у него резко, блокируя почти дыхание. Он посмотрел на список жильцов и пошел вверх по лестнице. Шелушащаяся масляная краска на перилах сыпалась маленькими крошками из-под его бежевых замшевых перчаток, деревянные ступени стенали под его шагами.

Постучал сильно в квартиру № 8. Почти сразу же открыла ему старая еврейка. Она смотрела на него с изумлением и с тревогой.

— У вас есть кое-что для меня? — спросил он. — Какое-то сообщение? Какое-то письмо?

— Мишугене! — закричала еврейка и захлопнула дверь перед его носом.

Попельский вышел на улицу. Он ничего не видел в свете одного только фонаря, колыхавшегося низко над мостовой. Однако это не фонарь и не сыплющийся дождь со снегом были причиной его временного ослепления. Это слезы создавали цветную, дрожащую завесу, искажающую изображение.

Крепкая будка пролетки вернула его к реальности. Пошатываясь, он подошел к ней. Фиакер смотрел на него неуверенно. Тогда Попельский ощутил безошибочный инстинкт.

Все его реакции были, однако, запоздалыми из-за алкоголя. Из будки высунулись уже шляпа и дуло пистолета. Попельский услышал шаги за собой, обернулся и увидел подобный образ.

— Садись! — услышал он голос из будки. — Если хочешь снова увидеть свою дочь.

Он сел. Пролетка пошла.

Он легко покачивался вместе с ней, зажатый между двумя мужчинами, которые дышали водкой и табаком. Через некоторое время пролетка остановилась. Он был из нее выпихнут, кто-то схватил его за шею и нажал. Он наклонился и залез в машину. Заворчал мотор, а автомобиль закачался на рессорах.

Ехали не очень долго. В тепле машины он почувствовал действие выпитой в тот день водки — учащенное сердцебиение, пот и сухость во рту. Он впал в летаргию.

Когда остановились, он пришел в себя резко и отдышался. Он узнал место. Были на Погулянке. Втянул в легкие свежий воздух и закашлялся тяжело густой мокротой. Его повели сначала по каменной лестнице, потом по паркету. Он мало видел, потому что в доме было темно. В конце концов с двух сторон сжали его руки, посадили его и кинули ему шляпу на колени.

Перед ним, за мощным столом из красного дерева сидел человек, которого он никогда раньше не видел. Рядом с ним стояли двое рослых мужчины с браунингами в руках. Все трое были небриты. Объединяло их еще кое-что — они не спускали с него глаз, хотя, по-видимому, различные властвовали над ними намерения. Гориллы смотрели на него с бдительностью, их шеф — с интересом.

Попельский поднял взгляд над головой сидящего за столом мужчины и увидел висящий на цепочке обрез — дробовик с отпиленным стволом и прикладом.

— Получишь дочь, — сказал мужчина, — когда выполнишь для меня задание.

11

— Целая, здоровая и неизнасилованная, — пробурчал мужчина за столом, вглядываясь в Попельского. — И такой останется, если же вы не выполните моего задания…

Он пододвинул Попельскому открытый портсигар.

— Слушайте теперь! Меня зовут Зигмунт Ханас, и у меня есть дочь Элзуния… Ты слышал что-нибудь о ее похищении?

Попельский отрицательно покачал головой и вытащил папиросу. Его ум, как и весь организм, отреагировал мгновенным расслаблением. Пессимистические мысли, бьющиеся до сих пор по голове, исчезли мгновенно. Наэлектризованный кожа, сильно обтягивающая кости лица, потеряла напряжение на челюстях и щеках. Морщины на лбу разгладились, пот перестал пропитывать под мышками влажную рубашку, пальцы застыли, а верхняя губа, до сих пор открывающая зубы, как у бешеного пса, опала.

Попельский стал спокойным. Рита была целая, здоровая и неизнасилованная. Эта успокаивающая мысль разливалась по его мозгу и заглушала большинство из того, что говорил Ханас.

Самые важные сведения доходили, однако, до слушателя. Девочка была забыта гувернанткой. Когда та на мгновение перестала заниматься ребенком, Элзуния исчезла без следа, без слова, без возгласа. Ханас предпринял частное расследование, но подвели его партнеры, которые не могли поймать гада. Он пренебрег тогда их советом, чтобы втянуть в дело Попельского. Но сейчас он его втянет, теперь не оставит извращенца. Теперь Попельский его поищет. А Рита находится в этом доме. Он, Ханас, любезно соглашается, чтобы о Рите заботилась Леокадия. Обе останутся его заложницами до тех пор, пока Попельский не бросит ему к ногам похитителя.

— Вы должны знать одно. — Ханас сунул себе в рот папиросу и кивнул на одного из горилл. — Что я его убью, а наперед хорос ним позабавлюсь! Смерть будет самым счастливым моментом в его паршивой жизни!

Один из горилл пощелкал зажигалкой и прикурил папиросу сначала шефу, а потом вынужденному наемнику.

— Я не собираюсь сгнить в тюрьме за соучастие в преступлении. — Попельский выпустил носом дым. — Я его вам приведу, хорошо. Верну тогда дочь и кузину. Вы его пощекочите, а потом я его верну правосудию. Именно так и будет. Я даже не имею в виду тюрьму. Пан Ханас, — сказал он с нажимом, — я уже не буду никогда работать в полиции, понимаете?

Ханас встал и потянулся за обрезом. Цепь, на которой висело оружие, забренчала тихо. Бывший контрабандист вышел из-за стола. Это бренчание раздавалось раз с левой, раз с правой стороны, а раз доходило от двери. Ханас метался по кабинету, мелькал под стенами, кружил около Попельского, звенел цепью, а лицо его надувалось и багровело.

Комиссар качал головой и водил за ним глазами, но даже не заметил, когда тот снял цепь с обреза. Не заметил тоже, когда железная змея вылетела в направлении его головы. Он услышал только свист и почувствовал, как смазанные звенья оплетаются вокруг его шеи. Не успел встать — два гориллы схватили его за руки и сели на них, пригвождая их своими задами к подлокотникам. Содрогнулся от отвращения, когда перед собой увидел набрякшее лицо, покрытое редкими волосками, вырастающими из гнойных прыщей.

— Ты лысая жердь, — прошипели потрескавшиеся губы с засохшими заедами. — Тебе кажется, что ты можешь мне что-то говорить? Что ты можешь торговаться? Ставить какие-то условия? — Корявые, длинные пальцы с квадратными необстриженными ногтями побелели, сжимаясь сильно на звеньях цепи, которая врезалась в кадык сидящего. Попельский выпустил газ, а потом начал булькать. Пузыри слюны лопались в его открытых губах. Все хуже и хуже видел. Контуры, формы и цвета начали перемешиваться. Ханас отпустил цепь, подошел к графин с водкой и поставил ее на стол. Попельский съежился на стуле, схватился руками за горло, и при каждом его вдохе и выдохе издавался тихий, как будто собачий визг.

— За свою работу получишь большие деньги, я покрою все дополнительные расходы расследования. — Ханас дунул сочно, выпив рюмку, а капельки его слюны покрыли блестящую поверхность стола. — Доставишь мне похитителя на этой цепочке, и тогда получишь дочь. Она будет гарантией, что ты меня не подставишь. Ни один суд, ни полиция ни о чем не узнает! А когда захочешь меня обмануть, будешь наказан. И это не цепью, но совсем по-другому! Я покажу тебе как! — Он посмотрел на своих горилл. — Давай Тосика! — заорал он.

Один из них вышел и через минуту вернулся с невысоким мужчиной. Тот вбежал в комнату и начал по ней бегать на широко расставленных ногах. Раскачивался из стороны в сторону, как моряк, и похлопывал по бедрам. Его голова торчала глубоко между плечами. Темная тень после полностью сбритых волос распространялась по шишковатому черепу и доставала практически до основания носа. Этот человек все время пожимал плечами и выдвигал вперед щербатую челюсть. Сжимал маленькие глаза и двигал по губам сухим жестким языком.

— Он ненормальный, знаешь, лысый болван? — Ханас обнял Тосика рукой и смотрел на Попельского, который уже приходил в себя. — И только меня слушает. На границе-то он был крутой жиган. Когда хватала его стража, вываливал язык и притворялся дурачком. Хрипел, что заблудился, что ничего не знает… От поляков иногда получал пинок в зад, советские посмеялись и приказали ему под гармошку танцевать, но все отпускали его в конце концов на свободу. — Он сел снова за стол и забарабанил пальцами о крышку. — Ты думаешь, Попельский, что я держу здесь Тосика для забавы? — Он сделал движение, как будто играл на аккордеоне и раскачивался из стороны в сторону с кривой улыбкой. — Ты думаешь, что если мне скучно, то я заставляю его петь? Нет, Попельский, он не ярмарочный шут. Он небезопасен. За ним нужно хорошо присматривать, знаешь? Когда меня нет дома, я закрываю его в подвале. В прошлую субботу я забыл об этом. И знаешь, что он сделал? Попал на кухню. На столе лежал цыпленок, приготовленный для запекания. Он забрал его в свой подвал, едва ощипанного от пера… Ну, покажи, Тосик, этому пану сэр, что ты сделал с цыпленком! — Тосик открыл рот, закрыл глаза, слегка согнул колени, а потом он начал качать бедрами вперед и назад. Гориллы рассмеялись раскатисто. — Да. — Ханас несколько раз щелкнул языком. — Он поимел несколько раз. Холодного мертвого цыпленка. Когда я его увидел, он стоял с опущенными штанами и улыбался мне. Хочешь, чтобы я когда-нибудь привел Тосика к твоей дочке?

Облако дыма вырвалось из легких Попельского вместе с резким кашлем. Закололо его в грудь. Обжигающее содержимое желудка поднялось у него до горла. Отбросил папиросу в пепельницу и руками схватился за рот. Выдержал этот приток желчи. Проглотил мысль об изнасиловании дочери. Горечь слилась ему, в конце концов, через пищевод обратно в желудок.

Ханас кивнул рукой в сторону Тосика, как будто отгонял муху. Один из горилл вывел его из кабинета. Попельский кашлял и массажировал травмированную шею. Молчал. Ханас вынул из ящика картонную папку. Передвинул ее по влажной столешнице и постучал по ней пальцем. Звук был такой глухой, как будто стучал пальцем по пустой картонной коробке.

— Тут есть врачебная экспертиза и список людей, с которыми сталкивалась Элзуния, — просопел он. — Ты узнаешь их прошлое. Поищешь в полицейских досье, может, кто-то из них имел подозрительные контакты… Потом изучишь все реестры развратников и похитителей! И найдешь гада. Вот и все. Ну, что ты смотришь? За работу!

Попельский открыл рот, и во второй раз в этом кабинете заговорил хриплым голосом. Как правило, такой имел, когда повреждал горло холодной водкой и царапал его никотином от бесчисленных папирос. Но сегодня его гортань подверглась серьезной травме.

— Откуда мне знать, что Рита жива и что она, — голос его дрогнул, — нетронута этим твоим монстром?

— На то второе даю тебе слово чести старого контрабандиста. Я не делаю агранды, — сказал серьезно Ханас. — А то первое сейчас сам увидишь! — Он вышел из кабинета и через минуту вернулся. Он открыл балконную дверь настежь. В задымленное нутро вторгся влажный запах осеннего сада. Сизая, искажающая все катаракта расплывалась в чистом повлажневшем воздухе, быстро библиотеки и стоящие часы обрели блеск, обои — более яркие цвета. — Иди сюда и смотри! — Попельский встал и направился на балкон. За собой он чувствовал тяжесть и бдительное присутствие гориллы. Он вышел и огляделся по саду. В темноте он увидел деревья и снижающийся участок сада. Уже планировал вторжение туда с полным составом ближайших двух участков. — Знаешь, где ты, но и так ты не придешь сюда с полицаями… — пробормотал тихо Ханас, безошибочно понимая намерения Попельского. — Потому что у тебя нет никаких правовых оснований, а ты не хочешь снова рисковать потерей работы в полиции… А впрочем, через минуту я заберу твою дочь… в другое безопасное место, куда ты никогда не попадешь! Не бойся, не бойся. — Он увидел какую-то тень в глазах собеседника. — Ведь будет с ней эта твоя старая панночка! А теперь смотри лучше вниз! Вот она!

Попельский перегнулся через перила.

— Папочка! — воскликнула Рита. — Забери меня отсюда! Умоляю, забери меня отсюда!

Девочка одета была в школьную форму и имела растрепанные волосы. В руках она держала маленького мишку с оторванным ухом. В ее зеленых глазах блестели слезы.

— Я заберу тебя, дорогая! — охрипшим голосом крикнул Попельский. — Уже скоро придет к тебе тетя! Обещаю тебе, скоро! А я вас отсюда заберу! Я обещаю тебе, дитя мое!

Он хотел спросить Риту, подводил ли когда-нибудь ее, но не сделал этого. Во-первых, ответ дочери мог бы быть утвердительным, а во-вторых, в беседе помешало им странное существо. Оно хлопнуло дверями в сад, выбежало на блестящее от дождя поле и припадая направилось к Рите. Это была девушка немного старше его дочери — тучная, коротконогая и приземистая. У нее были скрученные редкие волосы, скрепленные в два хвостика. Раскрытый плащик и свободное платье были испачканы джемом, ботики облеплены землей. Скрученные гольфы сползали с ее толстых икр. Трясясь и подскакивая, она подбрасывала большого медведя. Увидев на балконе своего отца, подняла игрушку, как трофей. Платье натянулось на ее животе — выпуклом, раздувшемся, беременном.

— Должен был выследить гада, — сказал медленно Ханас — но Кичалес и Желязный выкрутились от помощи… Я сказал себе: на погибель им, сам его достану. «Позже, позже, говорил я себе, гад не сбежит, самое главное, что дочка жива и здорова». Но она не была здорова, потому что гад ее заразил ядом… Начала пухнуть… Хочешь ты этого или не хочешь, пришло время для тебя, Лыссый…

Попельский мрачно посмотрел на бывшего контрабандиста.

— Давай эту цепь! Он мне понадобится.

Хозяин перекрестился и налил водки в рюмки.

— Садись, — буркнул он. — Теперь поговорим!

12

Было уже хорошо за полночь, когда Попельский дал Леокадии отчет о сегодняшних событиях. Они сидели в гостиной квартиры на Крашевского, освещенной только слегка ночной лампой в виде чаши тюльпана — он с папиросой в любимом кресле под стоящими часами, она — с чашкой чая на краю дивана. Над Леокадией распростерся обрамленный меандром большой килим, на котором рычали и пыхали огнем китайские драконы.

Женщина была, на первый взгляд, спокойна и уравновешена. Чашка не дрожала в ее наманикюренных пальцах. Веки, покрытые легким макияжем, не трепетали бурно. Только покрасневшие глаза выдавали недавние переживания, только стройные ноги, обутые в элегантные домашние тапочки, двигались нервно, а вместе с ними кисточки, свисающие с покрывала дивана.

Эдвард также производил впечатление владеющего собой, но от внимательных глаз Леокадии не ускользнуло то, что ее кузен, вернувшись домой, не вел себя так, как обычно — не надел домашней куртки, сбросил с себя только пиджак, не вешая его в шкаф, а галстук небрежно всунул между пуговиц рубашки, над чем всегда насмехался как «артистической и неряшливой модой». Почти все было так, как обычно поздней ночью — кроме нетронутой кровати в спальне Риты, кроме неспящих хозяев, сидящих гостиной, оформленной под восточную молельню, кроме тихого рыдания, доносящегося из комнаты прислуги.

— У меня нет выбора, Лёдзю. — Эдвард потушил папиросу и отставил большую хрустальную пепельницу на низкий китайский столик, на краях которого возвышался пятисантиметровый ажурный барьер. — Я должен найти насильника его дочери. Знаешь, что хуже всего? Что отчасти я его понимаю. Запятнан его дочь, а он, преступник и бывший заключенный, будущий дедушка, быть может, ненормального внука, объявил месть развратнику. Ни Кичалес, ни Желязный ему в этом не помогли… Прочитал этот несчастный интервью со мной в «Новом веке» и пришла в голову идея, что заберет меня дочь и так заставит меня поймать насильника. Я для него бесценен. Теперь, после возвращения в полицию, у меня есть более широкие возможности для работы, в первую очередь доступ к досье… Он заставляет меня шантажом, чтобы я провел для него расследование как гибрид, частный детектив, который уже как полицейский имеет полный доступ к секретным досье. Он не признает возможности, что если бы официально в полиции сообщили об изнасиловании Элзуни, то я бы искал этого ублюдка со всем упорством… Ты бы видела, как этот ребенок качается со своим беременным животом на утиных, коротких ножках!

Леокадия вздрогнула немножко — не известно, слова ли Эдварда или бой часов, указывающего как раз три четверти первого, тронули эту женщину, которая несколько часов назад утратила свои хорошие манеры и самообладание, чтобы превратиться в обломок отчаяния. Сейчас тоже его утратила — хотя и на значительно более короткий миг.

— У меня такое впечатление, — сказала она медленнее, чем обычно, — что тебя больше волнует наказание зверя, который оплодотворил эту бедную девочку, чем возвращение собственной дочери! Эдвард, ради бога! — взорвалась она. — Ведь этот преторианец Ханаса, этот урод, этот монстр мог Риту… О мой Боже! Это монстр, который даже цыплят… О Боже, у меня нет слов!

— Дорогая Лёдзя, — Эдвард всунул глубже галстук под рубашку, — Ханас дал мне слово чести, что с Ритой ничего не случилось и не случится. Никогда не допустит агранды… Контрабандисты имеют своеобразный кодекс чести…

— Ты можешь мне объяснить этот жаргон контрабандистов?

— Агранда — это на их языке отнятие товара у конкурентов. Это поведение непорядочно… Кто допускает агранду, покрывает себя позором…

Они замолчали на долгое время. Леокадия встала и начала ходить по гостиной. Один раз ударил глухой гонг часов. Из-за приоткрытых балконных дверей доносился аромат тропического Иезуитского сада. Компактный свет ночной лампы освещал диван, часы, Эдварда на его любимом кресле, диван в форме рога и стоящие у него отклоненные глубоко кресла, покрытые зеленым бархатом. Остальная часть гостиной оставалась в полумраке. Из него только что протянулась через приглушенный свет спираль дыма. Леокадия, которая никогда не курила, вышла из полумрака с папиросой, неуклюже зажатой в тонких красивых пальцах. Она дрожала, глядя на Эдварда.

— Сколько там буду сидеть? — спросила она нервно. — А как же школа Риты?

Эта женская предусмотрительность оказала на Эдварда огромное впечатление. Он смотрел на изящный силуэт кузины, на ее благородное худое лицо и не в первый раз пожалел, что они так тесно связаны.

— Моя Лёдзя, — он встал с кресла и подошел к ней, — я очень быстро его поймаю. Элзуния Ханасувна имеет чрезвычайно острый слух и узнала своего угнетателя по голосу. Понимаешь? Просмотрю досье, поищу возможного преступника и приведу его в к Элзуни, а она его услышит и сразу же узнает. Понимаешь, я буду иметь беспрецедентную выгоду работы! Каждого подозреваемого тяну за воротник и привожу к Ханасу, а абсолютный слух его дочери будет как лакмусовая бумажка! Она не узнает его? Жаль, я отпускаю его, выкидываю с разбитой мордой и ищу следующего…

— А я в это время сижу с Рита в каком-то, как ты сказал, незнакомом месте, тайной квартире… Охраняемая какими-то мерзавцами …

— Это будет один мерзавец и служанка. — Эдвард улыбнулся слегка. — Мы договорились об этом с Ханасом, хотя как переговорщик не имел, признаюсь, самой крепкой позиции…

Леокадия затушила сердито недогашенную папиросу и подошла к Эдварду. Она стояла так близко, что ему пришлось немного отойти, хотя и сделал это неохотно.

— Я должна тебя теперь благодарить, да? — прорычала она. — Что так много сделал для моего блага? Это действительно большая радость, что я буду закрыта неизвестно где с каким-то болваном и какой-то шпаной! Великое мне одолжение от хама! Наверное, он говорил: мы поместим в безопасном месте вашу дочь и это неудачную старую деву! Что, так меня называл? Говори!

— В начале в самом деле он пытался тебя высмеивать, — ответил спокойно Эдвард. — Но я его быстро осадил…

— Он издевался над моим девичьим состоянием? — В глазах Леокадии появились слезы.

— Да, но я ответил ему…

— Ну что, ну что ты ему ответил, ты ритор, виртуоз допросов?

— Я спросил его, понравился ли ему жареный цыпленок, — сказал тихо Эдвард и обнял крепко Леокадию.

Он чувствовал, как она вся дрожит в его объятиях. Он знал, что это не спазмы страха или плача. Леокадия смеялась откровенно — сначала беззвучно, а потом весело, заливисто. Да, были моменты, когда Попельский жалел, что объединяет их такое близкое родство.

От двери послышался тихий стук.

— Это к тебе, моя дорогая. — Эдвард поцеловал кузину в щеку. — Это упомянутый тобой болван…

Леокадия отодвинулась от Эдварда и пошла в прихожую. Она открыла дверь, сказала что-то тихо, а потом вернулась в гостиную. Ее длинные, окрашенные в красный цвет ногти, которые некий спирит определил когда-то, как несомненный знак хорошего течения духовных флюидов, стиснуты были на цепочке. Железные звенья забренчали, когда она протянула к Эдварду руку.

— Возьми это, — прошептала она, а потом так же тихо спросила: — Служанка Ханаса была с тобой оговорена? Откуда ты знал, что я соглашусь?

Эдвард поцеловал ее и обнял снова.

— Ты всегда любила мои шутки, — прошептал он.

— Я делаю это для Риты. — Она вздохнула. Ни она, ни он в это не верили.

13

Уставшего аспиранта Вильгельма Зарембу, который в квартире Попельского появился в половине второго ночи, ждали в столовой кувшин ароматного кофе от Ридлов, сливки с тертым миндалем и ванильные альберты. Полицейский скинул пиджак на спинку стула, положил локти на стол и потер красные от недосыпа глаза. Потом потянулся за печеньем, которое съел с большим аппетитом, и отхлебнул громко кофе. Эти действия не мешали ему, однако, внимательно слушать Попельского, который уже во второй раз этой ночью рассказал историю похищения Риты и осветил свои связанные с этим событием решения.

Когда комиссар закончил и закурил папиросу, Заремба выпил последний глоток кофе. Они смотрели друг на друга без слов. Они были знакомы слишком хорошо, чтобы сейчас задавать себе ненужные вопросы.

Так было всегда. В прежние станиславовские времена Заремба не должен был спрашивать своего друга по гимназической скамье, что позволит ему списать греческие и латинские упражнения или поможет ему решить математическую задачу. А Эдзё, который жил тогда у своего дяди и отдавался ночному азарту в тайном кабинете в кофейне Микулика, не надо было просить Вилика о подтверждении лжи о якобы школьных краеведческих экскурсиях по чудесным заблотовским холмам, что служило ему в качестве алиби для этого противозаконного занятия. Оба, как и чуть старше их и посвященная во все кузина Попельского Лёдзя, а также их третий друг, одинокий чудак Юзик Блихарский, считали такую помощь естественным одолжением, очевидным поступком, за который даже благодарить не нужно. Друзья пришли к такой конфиденции, что не только не предъявляли себе благодарности за такую понятную услугу, но — из-за своей телепатической догадливости — совсем о ней не просили.

Не должен был сейчас, в эту осеннюю ночь, просить о помощи Попельский, не должен был ее объявлять Заремба. Все было ясно, кроме одного.

— Как ты объяснишь, — спросил гость, — твое поведение у Винда? Мы все видели твой взрыв ужаса, твою ярость… Тебя коллеги не посмеют спрашивать, но это меня будет мучить. А я что? Конечно, silentium! — Он улыбнулся, имитируя голос их латиниста профессора Шодака, который именно этим восклицанием успокаивал разоравшихся студентов.

Гипотетическая реакция Зарембы на вопросы коллег из следственного управления была для Попельского очевидным подтверждением дружбы, а следовательно, декларацией присоединения к частному тайному расследованию. Заремба не должен был ничего говорить expressis verbis. Слова были тут совсем не нужны.

— Ты скажешь им, Вилюсь, что обанкротилась страховая фирма, в которой у меня хранятся сбережения. Тактичный Кацнельсон будет мне сочувствовать и молчать, а наш молодой Стефек Цыган уже наверняка знает, что в наших личных отношениях silentium est suprema lex. — Попельский встал из-за стола и начал ходить вокруг него. Пришло время, по которому он больше всего он скучал — время решений, время работы. — Я сейчас себе прочитаю, что Пидгирный пишет обо всем этом, — говорил он быстро, постукивая пальцем по картонной папке. — А я тебе теперь это изложу. Во-первых, насильник не принадлежит к низким социальным слоям. Это, впрочем, мы можем предположить и без Пидгирного. Я не встречал еще ни одного насильника, хама или простолюдина, который бы делал такое театральное оформление своего мерзкого деяния. Такой это подавляет телесно, изнасилует и убьет в конце для страха. Ни один тупой и придурковатый извращенец не будет посыпать цветами…

— А мне не очень хочется верить, — буркнул Заремба, наливая себе очередную чашку кофе, — чтобы он, как пишет Пидгирный, намеренно обрызгал мочой ее платье. Ну потому что зачем? Каждый насильник, которого я встречал, стыдился post factum страшно своего поступка, хотел быстро о нем забыть, бросал где-то свою жертву и быстро драпал. Помнишь того Хованца, который изнасиловал и убил девушку на ярмарке в Мостках? Ведь он сам объяснял, что он убил после изнасилования, потому что стыдился жертвы! Ой, что-то меня не забавляет эта гипотеза, что эта сволочь помочился на девочку, чтобы ее еще более опозорить…

— Но тогда откуда взялась моча на ее платье? — Попельский сказал это так тихо, словно спрашивал самого себя. — И откуда это яйцо? И то и другое может иметь какое-то символическое значение… Может, и Пидгирный прав, когда пишет о символике невинность… Яйцо, новая жизнь, белые цветы… И откуда эти какие-то ожоги, кровоподтеки на бедрах девушки…

— Эдзю. — Вилек сплел пальцы, вытянул руки над головой и потянулся так сильно, даже треснули его кости. — Дай ты мне, брат, что-то холодного выпить! Еще меня мучает небольшое похмелье после сегодняшнего…

Когда Попельский вернулся с сифоном, Заремба улыбался торжествующе и барабанил пальцем по отчету Пидгирного. Из картонной папки высыпались засушенные цветы с белыми лепестками.

— Видишь это, Эдзю? Нужно проверить эти цветы. Может, это какие-то редкие, может, растут только в каких-то особых условиях, не знаю, на какой-то болотистой местности, а может, где-то в горах… Это нам бы помогло…

— Послушай, Вилек. — Попельский оперся кулаками на стол. — Найди лучшего эксперта в ботаническом саду и узнай все, что возможно, об этих цветах. А также их побочные эффекты. Может, вызывают какие-то кровоподтеки или ожоги? Мы должны исключить действие каких-либо едких соков, потому что если они не были причиной раздражения, то можно предполагать, что это обожгло чем-то ребенка… Потом иди в архив и поищи все о половых преступлениях и извращенцах… Особенно интересует меня эта моча на платье… Я с тем же самым пойду к Пидгирному…

— Ты знаешь, что Пидгирный может быть непреклонным. Прикроется врачебной тайной и все… Ведь мы не проводим официального расследования…

— Сложно, тогда я пойду к другому врачу, который занимается сексуальными неврозами… А с Пидгирным одно несомненно: он не проболтается… Àpropos врачей, я видел этот небольшой список лиц, с которыми имела в контакт Элзуния? За пределами дома это только подруги с Заведения Темных на Святой Софии и ее врач, известный психиатр, доктор Густав Левицкий с Кульпаркова. С ним я тоже поговорю…

— Хорошо. — Заремба затянул галстук и надел пиджак. — Ты к гайдамакам и на Кульпарков, я к ботанику и в архив. Прощай, иду спать. Szulim!

— Подожди, еще одно! Иду в бордель! — Попельский усмехнулся, понимая, как звучала эта декларация.

— А что мне до этого! — Заремба фыркнул смехом. — Что сам немного пошаливаешь!

— Я пойду туда, но только тогда, когда узнаю, где такой есть.

— Какой? Я не верю, что ты не знаешь, где в Лембруке находятся бордели! Достань записную книжку, она тебе кое-что подскажет!

— Я ищу бордель специальный, — пояснил серьезно Попельский. — Такой, в который приходят извращенцы, рассыпающие цветы, разбивающие яйца в лонах шлюх. Или любители несовершеннолетних девочек, понимаешь, Вилюсь?

— Таких адресов я не знаю, — ответил Заремба и содрогнулся от отвращения.

— Наши тропы сойдутся в какой-то момент, я уверен. И тогда мы посадим этого ублюдка на цепь!

Эдвард подошел к нему и протянул руку.

— За работу, старина!

Заремба решительно встал и начал одеваться. Не было для него лучшего стимула, чем эта старая фраза, которая неоднократно падала из уст их бывшего учителя гимнастики.

14

Хотя комиссар Эдвард Попельский на своем давнем посту в следственном управлении работал уже несколько дней, все еще не мог привыкнуть просыпаться утром. Это нормальный обычай людей трудящихся он бросил в середине двадцатых годов, когда полицейское начальство после его многочисленных упорных и настойчивых просьб согласилась, чтобы он работал в другую смену — а именно с двух дня до десяти вечера. Его начальники признали светочувствительную эпилепсию, которой он страдал со студенческих лет, весомой причиной этого изменения. Работа во второй половине дня и ночью в меньшей степени, чем предыдущая, подвергала Попельского солнечному свету, который в своей рассеянной форме вызывал у него эпилептические приступы. На это совершенно уникальное решение руководства повлияла, конечно, высокая раскрываемость ведомых им дел. Кроме того, пришлось согласиться на непреодолимое условие, на своего рода компенсацию для полицейского начальства, то есть на полную диспозицию три раза в неделю после восьми часов своей нормальной работы. Должен поэтому прибывать на каждый телефонный звонок и вместе с дежурными вмешиваться в ежедневные и банальные проявления жизни города — в основном в дела мелких краж и пьяных драк. Он исполнял эту обязанность без ропота, а его неожиданное присутствие в забегаловках и в притонах и нередко жестокие методы обращения с буянами помогли ему равно в славе и ненависти. Таким образом он работал в течение трех лет, пока в 1929 году пришел со своим шефом подинспектором Иеронимом Коцовским в конфликт настолько сильный, что он совершил рукоприкладство против этого последнего. Следствием было исключение Попельского из полиции. После года убогого прозябания, когда вместе с Леокадией ели плохо, платы своей служанке не платили вовсе, а за жилье — зачастую с большим опозданием — регулировали благодаря репетиторству, к Попельскому пришла с неким заказом красивая еврейка Рената Шперлинг. Этот визит и его зловещие последствия привели к тому, что он изменил свою профессию. Из репетитора стал частным детективом и в этом воплощении сумел раскрыть громкое дело «чисел Харона», благодаря чему получил шанс вернуться в ряды полиции.

В это, однако, учреждение принимали обращенных грешников крайне осторожно, изучая комиссионно и без спешки все за и против. Это медленная процедура обрекла Попельского на очередные два года неопределенности, скрашиваемой надеждой на положительное решение дисциплинарной комиссии. В это время по-прежнему вел он свое бюро частных расследований в соответствии с ритмом, который его днем повседневным подсказала светочувствительная эпилепсия — открывал его после обеда, а закрывал в середине ночи.

Уже несколько дней он снова был комиссаром следственного управления львовской воеводской комендатуры. Большая радость от возвращения на этот пост и одновременно страх его потери сдерживали Попельского перед повторной просьбой согласиться на необычные послеобеденные часы работы. Он считал, что такие усилия могут быть признаны злоупотреблением снисходительностью. Кроме того, новый начальник следственного управления подинспектор Роман Прот Штабе ничего о болезни подчиненного не знал, а его реакция могла быть созвучна с последними инструкциями, которые четко запрещали работу в полиции людям, болеющим тяжкими недугами, включая эпилепсию.

Шестой час утра, который в течение года было временем первого крепкого сна, теперь стал для Попельского часом его ежедневного пробуждения. Расстроенный этим организм, привыкший к ночному бодрствованию, протестовал отказом от сна. Комиссар, жестоко страдающий от бессонницы, боязливо сторонящийся деревьев, чьи ветки могли бы рассеять солнечный свет, с красными опухшими веками, прикрытыми черными очками, стал раздражительным по все равно какому поводу. Свои обязанности в течение первых дней выполнял неохотно, механически и без участия.

Сегодня, однако, произошла в нем какая-то перемена. Он быстро допросил несколько картежников из кофейни «Мираж» на Рейтана, которых поймали во время ночной облавы. Потом составил протокол осмотра, то есть колоды карт с насечками и незаконно принадлежащими револьверами — чтобы эффективно пресекать попытки возвращения со стороны обманутых фраеров. Прочитал все это, подписал и быстро отправился — как это официально сообщил Штабе — на поиски своих информаторов, которые могли бы помочь в этом свежем деле. Если бы начельник следил за ним, он усомнился бы в здравомыслии его шпиков, потому что комиссар трамваем номер 4 поехал прямо в больницу для душевнобольных — в пресловутое кульпарковское заведение.

Сыплющий густо в этот день дождь со снегом с утра покрывал город мрачным сумраком. Попельский вышел из трамвая на улице 29 Ноября, с облегчением снял темные очки, поднял воротник плаща, надвинул шляпу глубоко на лоб и двинулся по грязной и слякотной Гроховской улице в сторону железнодорожного вокзала Кульпарков. Когда дотуда добрался, перешел через пути и направился на задний двор больницы для душевнобольных, — название которой «Кульпарков» во фразеологии польского языка юго-востока отвечало «Tworkom» в его мазовецком варианте.

Он вошел в мрачную аллею голых почти каштанов и через некоторое время оказался на задах главного здания. Кроме него, заведение включало в себя несколько небольших зданий, разбросанных на плане эллипса справа от Попельского. Кроме того заведению принадлежало несколько одноэтажных и двухэтажных павильонов. Все это создавало совокупность красивую, гармоничную и романтическую, что случайный и не знающий Львова прохожий мог бы подумать, что оказался вот в каком-то презентабельном районе города.

Попельский, руководствуясь каким-то патологическим любопытством, вошел сзади во внутренний двор главного здания. Решетки на окнах были увешаны полотенцами, носками и нижним бельем. На дворе на порывистом ветру шуршали газеты. Крики безумных поднимались к небу. Это место явно показывало тюремное происхождение психиатрических учреждений.

Он вышел оттуда через некоторое время, обошел здание и оказался перед главным входом, увенчанный величественной часовней. Вошел в здание, показал консьержу свое новое полицейское удостоверение и потребовал свидания с доктором Густавом Левицким. Полный достоинства сотрудник больницы без спешки куда-то позвонил, после чего торжественным голосом попросил подождать.

Комиссар сделал, что ему приказали. Острое нетерпение и раздражение после очередной бессонной ночи он старался компенсировать различными автоматическими движениями. Высматривая известного психиатра, которым когда-то много лет назад восхищался как судебным экспертом, он прогуливался между колоннами, входил временами в красочный свет витража над лестницей и не известно сколько раз стучал наконечником зонта по дате «1914», выбитой на кафеле. Через некоторое время все расплылось и приняло форму цветового пятна.

Это был знак, что Попельский полностью сконцентрировался на своих мрачных мыслях. Он понял, что каждый его шаг в этом частном расследовании может застревать среди различных препятствий. Обязанности серых полицейских будней и пронзительный страх за Риту мешались у него под ногами, его бессонница волнует ему мысли, а его скрытная миссия — при возможном ее преждевременном раскрытии может вызвать серьезные профессиональные последствия.

Эти заботы прервал его смотритель, который приказал ему идти в кабинет пана доктора Левицкого, находящийся в здании соседствующей с больницей водонапорной башни. Через некоторое время Попельский уже был там, нажимал на кнопку звонка на дверях, ведущих в отделение, и — не в силах ждать привратника — ходил нервно по лестнице.

Привратником оказался сам доктор Левицкий. Полицейский скользнул взглядом по его фигуре — по выглядывающему из-под медицинского халата темному пиджаку, белой рубашке, по галстуку с бриллиантовой заколкой и по красивому, худощавому, выбритому лицу, увенчанному густыми напомаженными волосами. Доктор показался ему гораздо моложе, чем много лет назад в зале суда.

— Такое хождение вверх и вниз может психиатру дать много пищи для размышлений. — Мужчина улыбнулся и кивнул Попельскому. — Я доктор Густав Левицкий. Чем могу служить пану комиссару?

Не упоминаемое собеседниками Попельского годами слово «комиссар» доставило ему явное удовольствие. Он вздохнул с облегчением и посмотрел с симпатией на врача.

— Добрый день, пан доктор, я хотел бы поговорить с вами о вашей молодой пациентке Елизавете Ханасувне.

Лицо врача потемнело.

— Только час назад я был у нее, — сказал он с грустью. — Это ужасно, что с ней случилось… Прошу в мой кабинет. Я вижу, что вы замерзли. Выпьем чаю.

Они вошли на второй этаж в большую комнату, заполненную анатомическими таблицами, которые представляли различные области человеческого мозга. Извилины и субстанции головного мозга указывали стрелки, снабженные латинскими и немецкими описаниями. Два шкафа со скоросшивателями и книгами, два кресла и таз на подставке с крючком, с которого свисало белоснежное полотенце — все это терялось почти в огромном темном помещении. Психиатр сел за стол, на котором среди бумаг и картонных папок стояли лампа с зеленым абажуром и какая-то фотография в красивой рамке в форме листьев плюща.

В кабинет тихо, как призрак, вошла медсестра. Приготовила чай по английскому способу — сначала налила в чашки молока, насыпала туда сахара, а потом залила все это темной, ароматной, словно густой жидкостью. Ее один взгляд, брошенный украдкой на врача, возбудил некоторые подозрения Попельского относительно их внеслужебных отношений.

— Вы теперь лечите Элзунию в ее доме? Не на Заведении Темных, как раньше? — прервал он молчание, когда медсестра покинула кабинет.

— Да, я лечу ее там музыкой и другими звуками. — Левицкий снял очки и протер стекла мягкой замшевой тряпочкой. — После того, что с ней случилось, она безопаснее всего чувствует себя в доме. А кроме того, вы знаете, в этом вполне приличном обществе вид беременной девушки может резать чьи-то глаза. Поэтому отец предпочитает держать ее взаперти, как какое-то пугало. Во Франции, куда я регулярно езжу с лекциями, такие случаи лечатся только в медицинских категориях или — это уже ваша специальность — исключительно криминальных… Никто не высмеивает на улице такого ребенка… У нас же преобладают мощный стыд и лицемерие. Вы знаете, что жена Ханаса куда-то уехала, не желая видеть собственную дочь в ее состоянии?

— Вы лечите музыкой? — Комиссар не любил жалоб на Польшу и ее общество. — Каким образом? Это должно быть очень интересно.

— Заказываю в радио различные записи. — Медик с видимым удовольствием выпил немного чаю. — Шум деревьев и моря, чириканье птиц, щебет и лепет маленьких детей, словом все, что приятно для человеческих ушей.

— Интересно, как они это делают… — В голосе комиссара прозвучал подлинный интерес. — Такие записи… Ходят по лесу с микрофоном? Ездят на море?

— У них там в радио большой архив с записями, — ответил Левицкий. — И даже если бы не смогли найти необходимых мне звуков, они умеют их замечательно подделывать… Шеф студии записи пан Кукла — это настоящий фокусник…

— И что потом, когда уже вы имеете свои долгожданные записи?

— На граммофоне я играю эти именно звуки, а подбираю их в зависимости от настроения маленького пациента. — Он посмотрел на часы. — Я бы с удовольствием вам более подробно об этом рассказал, но, к сожалению, не имею сейчас слишком много времени. Я опубликовал это, впрочем, в последнем номере «Archives suisses de neurologie et de psychiatrie»[7]. Имею даже экземпляры… Могу вам предложить… Это письменная версия доклада, который в прошлом году я прочитал на международном конгрессе в Париже. Было это громкое научное событие… — Доктор сделал паузу, увидев по лицу Попельского, что да, действительно вопросы музыкотерапии не особенно интересуют его собеседника. — Напрасно я меняю тему, — врач улыбнулся дружелюбно. — Я забыл, что ваше время также ограничено. Я вас слушаю, чем могу быть вам полезен, пан комиссар?

Попельский пытался вызвать злость на самого себя за повторный прилив симпатии к доктору, когда тот прервал нарциссический рассказ о своем памятном докладе. Он знал, что следует безоговорочно отвергать любое теплое чувство. Оно может деформировать расследование, когда начинает доминировать над подозрительностью, которая является надежным отличительным знаком полицейской инстинкта. Замораживание теплых чувств — это усиление инстинкта.

— В день похищения, — сказал он равнодушным тоном, — Элзуния отошла недалеко, она не пересекла, несомненно, расстояния голоса. В момент похищения должен испугаться, издать из себя какой-то крик страха, хотя бы писк, который был слышен с такого близкого расстояния. Тем не менее няня ничего не услышала. Не могли бы вы объяснить это молчание ребенка, отсутствие голосовых реакций? Вызвали бы это, может, какие-то соображения болезни, которой она страдает?

Левицкий встал и закурил папиросу. Потом подошел к окну и уставился на деревья, покрытые туманом распыленных капель дождя. Комиссар шевельнулся немного в своем кресле и углом глаза взглянул на стоящую на столе фотографию. Улыбалась с нее меланхолично красивая молодая женщина, окутанная палантином из белых лисиц. Это не была медсестра в влюбленным взглядом.

— Это моя невеста. — Левицкий отвернулся от окна. — После праздников мы поженимся…

Попельский кивнул задумчиво головой. Поразило его невероятное совершенство, какое было связано с личностью врача. Со всеми аспектами его жизни. Молодой возраст, видное положение, светлое будущее. Это все так мило, — подумал он. — Какие красивые, какие молодые! Пан и пани как из журнала.

Стиснул зубы.

— Я подумаю хорошо над ответом на ваш вопрос, — медленно сказал Левицкий. — Ну, знаете… Дети с монгольским идиотизмом часто очень дружелюбно настроены к людям. Элзуния почти все время улыбается и весела. Очень легко завоевать ее доверие. Просто улыбка или конфета, а этот добрый ребенок уже прижимается к незнакомой особе. Не должна была поэтом кричать, потому что доверилась чужаку.

Попельскому не понравился нажим, который доктор сделал на последнем слове. Он посмотрел на психиатра очень внимательно.

Неужели он намекнул, — лихорадочно думал он, — что это обязательно должен быть кто-то чужой? Никто близкий, никто, кого она бы знала? А может, доктор протаскивает собственное алиби? Вежливо, коварно бросает подозрение на какого-то незнакомца. Отдаляет их eoipso от себя — милый доктор, юный карьерист, счастливый обладатель красивой невесты в доме и чувственной любовницы на работе. А может, это любитель грязь? Запрещенных гнилых фруктов? Дефлоратор больных и ненормальных созданий

— Предположим, что похититель и насильник не знаток психики детей с монглолизмом. — Попельский цедил слова, многозначительно акцентируя слога во фразе «знаток психики». — Как долго такой дилетант мог бы наблюдать поведением Элзуни, чтобы построить план похищения на ее доверии к незнакомцам? А может, это доверие сразу бросается в глаза даже человеку постороннему?

— Никогда над этим не задумывался, потому что уже десять лет имею дело с этими детьми и их реакция мне так хорошо знакомы, как мои собственные. Чтобы ответить на ваш вопрос, можно было бы сделать эксперимент. Привести человека, как вы его окрестили, постороннего, к моим детям и окрестными путями расспросить его о его впечатлениях по поводу их доверия или недоверия. Если вы хотите, я могу вам помочь и составить анкету с такими вопросами. А вы мне предоставите только этого человека…

Очень хочет помочь, — думал Попельский. — Делает все, чтобы бросить подозрение на кого-то другого. Незнакомого, о котором с нажимом говорит «чужак». А ведь виновники изнасилования находятся так часто среди самых близких!

— Благодарю, пан доктор, но это не нужно. — Попельский надел шляпу и кивнул головой. — До свидания!

Когда он выходил, взглянул на висящий у двери обрамленный в рамку неумелый детский рисунок. Улыбающееся солнце касалось на нем своими лучами высокую фигуру в белом халате. У ног этой фигуры стоял маленький человечек, наверное ребенок, с букетом цветов. «Любимому Доктору за Его доброе сердце, — Сташек Микуловский с семьей» — гласили каракули, написанные рукой ребенка, который еще не освоил каллиграфии.

Попельский остановился перед изображением. Снова потер опухшие от бессонницы глаза. Собственная подозрительность в отношении доктора наполнила его горечью, жгучим стыдом. Уже не должен ее в себе вызывать, чтобы не потерять воображаемого инстинкта следователя. Теперь он должен остаться добродушным для веселого, ласкового доктора, который вылечил какого-то Сташека. Он повернулся к врачу и усмехнулся криво.

— И тем не менее я бы попросил пана доктора о экземпляре того доклада о музыкотерапии, — выдавил он. — Это очень интересно… Хотя я не знаю французского, но кто-нибудь мне это переведет…

— Не нужен переводчик. — Доктор протянул в его сторону подшивку. — Вот немного сокращенная польская версия из «Польского врача». Прошу!

Попельский получил экземпляр и через некоторое время ее перелистывал. Врач посмотрел на него внимательно.

— Наши инстинкты коренятся в древнейших эволюционно, а следовательно, в животных, частях нашего мозга, — медленно сказал доктор. — Они существуют для того, чтобы нас защитить от зла… — Попельский почувствовал холодный пот на спине. — Понимаете, комиссар, о чем я говорю? — «Вторгся в мой разум?» — Попельский хотел спросить, но только отрицательно покачал головой. — Элзуню ничего не защитило, — сказал он с грустью психиатр. — Не все ее инстинкты исправны так, как ваши или мои…

Попельский надел шляпу и покинул кабинет. Ошибся и, вместо того чтобы выйти из здания, вошел на первый этаж через полуоткрытую дверь. Больные теснились в узком коридорчике и смотрели на него с интересом. Попельский как будто их не видел.

— Ты думаешь, коновал, что ускользнул из моего списка подозреваемых? — сказал он громко и засмеялся хрипло.

Затем он посмотрел на экземпляр статьи, которую невольно распростер на подоконнике. «Музыкотерапия для детей с задержкой, — прочитал он. — Резюме доклада, составленного в парижской больнице Salpêtrière 10 июня 1933 года».

Мой искаженный инстинкт, — подумал в один момент, — разладился, как подкрученный динамик. В ужасном поступке я подозреваю выдающегося врача, друга маленьких детей. А он, как опытный психиатр, увидел меня насквозь и преподнес мне свое алиби. Произносящий доклад в Париже 10 июня не мог утром 11 июня похитить Элзуню во львовском Стрыйском парке.

— Инстинкт являются пережитком животным, — снова сказал он себе. — Когда ты станешь наконец человеком, Эдвард?

В эту секунду инстинкт снова заговорил.

— А может, докладом прочитал 10-го июня утром, а вернулся во Львов самолетом? — шептал демон подозрений. — Проверь, вернулся ли он на самолете и когда читал доклад в Париже! Проверь это!

— Хорошо, проверю! — ответил злонамеренно Попельский от досады.

Сплюнул густо в плевательницу и поплелся нога за ногу к выходу.

К больному подошел санитар. Не удивлялся лысому пану, говорящему сам с собой. Такая сцена была кульпарковской обыденностью.

15

Отель «Зиппер» Рубена Танненбаума на улице Рейтана, расположенный в небольшом переулке, был ничем не примечательным и довольно глухим по сравнению с огромными и мощными конкурентами — например, отелем «Георг» или отелем «Гранд». Тем не менее среди любителей мартовского пива пользовался заслуженной славой, потому что, наверное, только здесь во всем Львове подавали его постоянно. Это крепкое пиво появилось над Пелтвой в начале второй половины прошлого века, некоторые говорят, что этот напиток попал сюда в 1862 году — вместе с всеобщим немецким торговым кодексом. На Погулянке возникла пивоварня Яна Клейна, у которого мартовское пиво стало специальностью. С того более-менее момента в ближайшие несколько десятилетий пиво, а особенно его разновидность, вареная в марте, выдерживаемая несколько месяцев и подаваемая с осени, переживало там дни своей великой славы. Пили его весьма охотно как наместник Галиции граф Альфред Юзеф Потоцкий, так и директор полиции Йозеф Рейнландер и архиепископы трех христианских обрядов. Идущий сверху пример оказал такое большое влияние на народ, что кое-где в рабочих кварталах мартовское пиво побеждало даже с всесильной до сих пор горилку. Затем настали для него годы худые. От трех десятилетий, по крайней мере, остро проигрывало другим сортам жанрами, а явственнее всего продукту «Львовских Пивоваров», называемому из-за характерного фирменного знака «пивом с кошкой».

Журналист «Курьера» Якоб Штерн был духовным наследником древних галицких обычаев. Он брезговал грубым львовским пивом и неизменно обожал мартовское. Не обращал внимания на его жалкое прозябание на рынке алкоголя и ругал трактирщиков, когда от него один за другим отказывались. В ресторане отеля «Зиппер», где он был постоянным клиентом, держали для редактора железный запас, прекрасно зная о откровенном идолопочитании, которое он отдает этому напитку.

Эдвард Попельский также знал о его алкогольных пристрастиях. Однако на этом его сведения не заканчивались. Управляющий заведения, тайный информатор Зарембы, сказал когда-то своему куратору, что журналист утверждает, что мартовское спасло ему жизнь во время войны, и почти оскорблением считает пить с ним что-нибудь другое. Заремба представил некогда другу эту аберрацию как вещь забавную. Попельский решил ее сегодня психологически использовать. Не приходило ему в голову ничего лучшего, чем он мог бы завоевать симпатию журналиста, работающего с одним только полицейским, которым, к сожалению, не был Лыссый. А эту благосклонность надо заслужить per fas et nefas[8]. Штерн знал такие тайны львовского подземного мира, о которых не имели понятия бандиты, как можно глубже в нем закоренелые.

Хотя продукт пивоваров, независимо от вида или сорта, вызывал в Попельском — любителе крепких, охлажденных и прозрачных напитков — умеренный энтузиазм, несмотря на это, сидя рядом с Якобом Штерном в его любимой закусочной, цокал языком и делал вид кулинарного наслаждения. Штерн был ему очень нужен. Этот бульварный журналист мог ничего не знать, но о людских желаниях, о тайных домах свиданий, об искусственных абортах, о тайных венерических клиниках — словом, о львовской клоаке — об этом знал все.

— Вы говорите, комиссар, — Штерн сдвинул шляпу на затылок и задумчиво помассировал висок, — что вы ищете малолетних проституток, да? Очень странно, что именно вы об этом спрашиваете… Воробьи на Высоком Замке чирикают, что это комиссар Попельский как раз идеальный источник информации в этих вопросах…

Полицейский посмотрел в изумленные глаза Штерна, после чего огляделся вокруг, куда бы сплюнуть пиво. Он мог это смело сделать — старый, потертый пол не такие впитывал субстанции, а завсегдатаи не такие видели скандалы. Пожилой пианист ни на минуту не перестал бы играть «Мечты» Шумана, бармен не оторвался бы от тщательного собирания избытка пивной пены, а вилка с насаженной сарделькой или огурцом не остановилась бы на полпути между выщербленной тарелкой и щербатой челюстью какого-то чиновника в котелке. Попельский сделал поэтому то, что собирался. Сплюнул обильно и с едва скрываемой неохотой потянул глоток горьковатого тяжелого напитка.

— Вам не нравится пиво, комиссар? — Штерн поднес к губам кусок загнившего сыра, посыпанного густо тмином.

— Воробьям на Высоком Замке то я клювы позаклеиваю. — Попельский с трудом подавил чихание, вызванное запахом сгнившей пивной закуски. — Послушайте. Я не столько проституток ищу, сколько одного их клиента. Я ищу бордели, в которых мерзавцы имеют свой рай! Ищу, вы проглотите, потому что вас затошнит… Вот я ищу любителей маленьких девочек…

На лице Штерна появилась гримаса неприязни и отвращения.

— Я ничего о таком не знаю. — Он покачал головой.

— Пан редактора, для полной ясности… То, что вы знаете какого-то извращенца, не значит, что вы придерживаетесь отклонения… Я ни на минуту не подумал, что вы там бываете… Все остальные, но не вы!

— А почему не я? — Журналист осушил кружку до конца и поднял ее вверх, посылая молчаливый заказ проходящему официанту.

— Извините за откровенность, — медленно сказал комиссар. — Я не подозреваю вас, потому что вы и так уже глубоко, по самую шею, сидите в клоаке… Едва дышите… А ныряние — это уже вовсе вам не улыбается…

— А почему вы думаете, что мне плохо в клоаке? Там уютно, тепло, вонюче… А может, мне там по-свински хорошо?

— Дорогой пан Штерн, — Попельский крепко оперся локтями на стол и проницательно смотрел в глаза собеседника, — вы не совершаете грязи с маленькими девочками. Я видел в жизни многих извращенцев. Знаете, что было для них общим? Так вот все пили алкоголь в малых или больших количествах. Пили ведрами или маленькими рюмками. Оглушались водкой, пивом лечили похмелье или запивали завтрак, смаковали вино за изысканными обедами. Рыгали от напитков, получали от них подагры, язвы желудка, дыры в пищеводе или же — были вполне здоровы, пили мало и символически. Алкоголиков среди них было много, трезвенника не видел ни одного. Не было также, вы полагаете, любителя пива. Вы понимаете? Никогда в жизни не встречал преступника, который бы пил только пиво. И это такого превосходного пива, как львовское мартовское пиво!

Перед Штерном была поставлена еще одна пенистая кружка. Немного пены стекло на поцарапанную ножом столешницу.

— Интересная теория. — Журналист закурил папиросу.

— Вы знаете бордель для извращенцев? Для дегенератов, принуждающих детей?

— Я не знаю такого борделя, — ответил Штерн, многозначительно акцентируя предпоследнее слово.

Наступила тишина. Пианист пробежал в последний раз по расстроенным клавишам и потянулся за принадлежащим ему бесплатным пивом. Салфетка в руках бармена впитала влагу с барной стойки. Шкурка сардельки лопнула в испорченных зубах чиновника в котелке.

— Я знаю другой бордель, — прошептал журналист. — Дорогой, роскошный, где каждый может удовлетворить свои прихоти… Даже самые необычные или эксцентричные… Различные ролевые сцены, притворство рассерженных служанок и гувернанток — это для работающих там шлюх хлеб насущный. Я слышал, как такой заплатит, так и в девочку переоденется…

— Адрес? — Попельский почувствовал мурашки на шее.

Штерн отер пену, которая осела у него под носом.

— Вы думаете, комиссар, что я купился на вашу дешевую приманку? На глупую историю о хороших людях, пьющих мартовское пиво?

Попельский в ответ закурил папиросу и улыбнулся слегка.

— Каковы ваши условия, редактор?

— Приоритет в описании всего вашего расследования — это раз, два: это ни пары из уст обо мне во время визита в бордель.

— Согласен на оба условия. — Попельский поднял кружку. — Я обещаю вам это. Давайте чокнемся бокалами, чтобы скрепить наш договор!

— Погодите, погодите… — Журналист откинулся на стуле. Он улыбнулся насмешливо, а его глаза стали косыми. — Заключение соглашения не важно без приличного алкогольного штампа. Геню! — крикнул он бармену. — Подай нам сюда две больших чистых и что-то на зуб. Этот пан ставит! Что вы так смотрите, комиссар? — Он улыбнулся насмешливо. — Я же вижу, что пиво вам не нравится! А договор должен быть аккуратно спрыснут, чтобы он был для вас обязательным! Откуда мне знать, что вы не выставите меня до ветру? — Владелец бара поставил перед ними две сотки водки и тарелку с селедкой и огурцами. Штерн поднял вверх холодную стопку. — Обещаете, комиссар?

— Обещаю!

— Бальоновая, 12, во дворе. Одно предупреждение. Там очень агрессивно реагируют, когда кто-то спрашивает про предпочтения клиентов. И вы должны очень тихо говорить. Прослушка там очень чувствительная и всех записывает.

Выпили, выдохнули, закусили.

— Я выпил водку. — Журналист улыбнулся. — Как видите, я пью не только мартовское пиво. Ну и что? Вы начали меня хоть немного подозревать в этой отвратительной мерзости?

Попельский надел плащ и внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы спрашиваете, начал ли я вас подозревать… Ответ звучит: не перестал, — сказал он, кинул Гене звенящие монеты и вышел из ресторана.

16

В огромной оранжерее университетской администрации и Ботанического сада царил тропический зной. Разрастались в нем пышные различные растения, внешний вид и иногда необычные нравы которых были бы не просто раем для каждого искателя редкостей. Вильгельм Заремба, однако, не был охотником за ботаническими раритетами, и хотя доктор Мигальский рассказывал о них с необычайным пылом, это и так его сообщение о изменении цвета лепестков перуанского причудливого джалапа и о ловле насекомых росянкой вызывали у аспиранта смесь холодного равнодушия и едва скрытого раздражения. Это второе чувство не было, однако, вызвано исключительно ораторской страстью ботаника, но, скорее, извлекаемой им реакцией на очевидную просьбу об идентификации цветка, найденного при Елизавете Ханасувне.

Заремба зря ждал ответ на этот принципиальный вопрос. Вместо этого доктор Мигальский взял его под руку и ввел в зеленый, тропический и душный лабиринт, полный насекомых, которые немедленно облюбовали себе потный лоб полицейского. Аспирант был так ошеломлен ландшафтом, духотой и потоком слов, выплывающих из уст ботаника, что и не удивился, почему не ответили ему на этот простой вопрос, и не спросил, куда именно направляются.

Эта вторая загадка вскоре была разрешена. Вот сквозь стеклянные двери они вошли в соседствующий с оранжереей кабинет руководителя института.

Профессор Станислав Кульчинский только что закончил корректуру своей статьи. Поставив на полях странный знак, которым ликвидировал какую-то лишнюю букву в тексте, он встал и смотрел без слов незнакомца.

— Аспирант Вильгельм Заремба из воеводской комендатуры, — представился прибывший.

— Профессор Кульчинский, — ответил хозяин. — Прошу садиться.

Заремба уселся на одном стуле, а Мигальский остановился у второго. Подчиненный не посмел занять на нем место, так как ему пришлось бы снять со стула портфель профессора из тонкой прессованной кожи. Сейчас интуиция подсказывала Зарембе решение также первой загадки: почему Мигальский не отреагировал на его просьбу о ботанической идентификации. Дистанция между начальником и подчиненным — отвечал себе мысленно Заремба — была настолько велика, что Мигальский не посмел бы принять ни одного решения без специального разрешения. Все указывало на очевидный, царящий здесь порядок вещей — тут начальник был только один.

Полицейский достал из картонной папки конверт, а из него высыпал на стол высушенные белые лепестки цветов.

— Вы бы мне очень помогли, — он снял котелок и помахал им несколько раз, — в очень важном криминальном деле, если бы вы соблаговолили определить это растение.

Кульчинский аккуратно сгреб лепестки на чистый лист машинописной бумаги. Затем расставил на нем лупу на небольшом штативе и присмотрелся сквозь нее внимательно лежащим перед ним растительным высушенным остаткам. Он улыбнулся и легким движением руки подозвал к себе Мигальского. Он пододвинул на край стола листок со стоящей на нем лупой.

— Что это за растение, пан коллега? — Шеф начал экзамен строгим тоном.

— Похоже, Jasminium polyanthum[9], — ответил Мигальский после некоторого времени.

— Jasminum, пан коллега, не Jasminium, — разозлился Кульчинский. — Вам непростительны такие оговорки. Да, это жасмин многоцветковый или цветущий, но уточняю: состояние этих лепестков и их сухость не позволяют нам очевидный диагноз. Скорее всего это жасмин многоцветковый, то есть Jasminum polyanthum. Ну, пан коллега, пожалуйста, охарактеризуйте его нашему гостю!

— Это редкий у нас цветок, выращиваемый в основном в горшках, — дрожащим голосом подчиненный выполнил команду шефа, — с густым ароматным запахом. Он настолько красивый и достаточно редкий, что является большой достопримечательностью… — Мигальский подошел к одной из полок и из множества книг вытащил «Ключ для определения растений». — Прошу посмотреть на эти гравюры!

Заремба наклонился над рисунком большого цветущего белым куста. Он сделал быстрое движение рукой и поймал каплю пота, которая со лба вот-вот стекала на ботаническую энциклопедию. Выпрямился, раздраженный жарой.

— Почему этот цветок считается достопримечательностью? — вздохнул он нервно. — Меня он оставляет совсем равнодушным. Может, эта гравюра не передает его реальной красоты?

— Мой пан, — профессор Кульчинский усмехнулся, — de gustibus non est disputandum[10], но вашего вкуса не разделяют тысячи людей, которые на торговой Восточной ярмарке толпились, чтобы взглянуть на этот цветок и вдохнуть его одуряющий запах…

Цветок экспонирован на Восточной ярмарке. Элзуния Ханасувна похищена на Восточной ярмарке. Заремба почувствовал дрожь, из-за которой не изменил бы своей работы ни на какую другую.

— Говорят господа, — записывал быстро рассказ Мигальского, — что это цветок очень редкий… А можно ли достать в каком-то львовском цветочном магазине? Достаточно редкий?

— Я говорю о редком распространении этого цветка в нашей климатической зоне, — загудел Кульчинский. — О торговых аспектах вы могли бы спросить профессионального флориста!

Заремба был благодарен случаю за его дар. Он не только почувствовал запах следа, но и познал слабость Кульчинского. Профессор был тут бесспорным лидером, который узурпировал себе даже слова своих подчиненных. О редкости Jasminum polyanthum сказал в начале доктор Мигальский. Заремба, желая угодить Кульчинскому, задал вопрос в множественном числе «говорят господа»… А шеф быстро вернул его на землю, в ответ «говорю». «Я говорю». Да, — подумал Заремба, — тут есть только один бог.

— И поэтому я должен ходить по всем цветочным магазинам и там спрашивать? — Аспирант сделал печальную мину.

— Не обязательно по всем. — Кульчинский выказал на этот раз великодушие. — Вы очень счастливый, комиссар. Доктор Мигальский из профессиональных соображений знает все о львовских цветочных магазинах. Он работает с ними давно и делает в них заказы. Мы тоже должны где-то покупать наши образцы. Ну прошу, пан коллега, ответить на вопрос!

Ботаник дал узнать Зарембе еще одну свою черту — вежливость. Уже только немногие по старому австрийскому обычаю титуловали людей на ранг выше.

— Флористы редко торгуют этим цветком, — сказал Мигальский. — Цветочники неохотно его покупают, особенно те, которые не имеют светлых выставочных помещений. Он в темноте быстро вянет. Поэтому вам остается проверить, по моему мнению, не более двадцати цветочных магазинов…

— Еще один вопрос к вам, профессор. — Заремба говорил уже в соответствии с принятыми в институте обычаями. — Этот Jasminum выделяет какую-то едкую или вызывающие зуд жидкость, после которой на теле оставались бы какие-то следы?

— Нет. — Профессор покачал головой. — Сок Jasminum polyanthum является совершенно безопасным и не вызывает каких-либо раздражений.

Наступила тишина, в которой слышно было только шуршание пера по листам записной книжки. Заремба быстро все записал и встал.

— Прошу прощения, комиссар, этот тон старого преподавателя, — сказал с улыбкой профессор, — но вам не интересно, почему я сказал, что вам повезло?

Тут есть только один бог, — подумал Заремба, — теперь меня будет допрашивать.

— Потому, что доктор Мигальский знает о торговле цветами, — выстрелил он. — Поэтому я счастливый…

— Не только поэтому. — Кульчинский улыбнулся. — Вам повезло, потому что наверняка вы ищете кого-то, кто мог купить или купил это благородное растение. Правильно ли я рассуждаю?

— Жаль, что пан профессор не работает у нас, ваша безупречная проницательность очень бы нам пригодились… — Голос Зарембы был сладкий, как мед, что, как правило, предвещало это у него высочайшее раздражение.

Поскольку Кульчинский об этом не знал, он принял высказывание аспиранта за чистую монету.

— Вы легко найдете владельца этого цветка, — объявил он весело. — Потому что флористы, как я это сказал, неохотно его покупают и скорее привезут его на заказ… А это означает для вас, комиссар, большое счастье… Почему? Вот именно: почему?

— Потому что должен где-то существовать реестр заказов, пан профессор…

— А в нем фамилии получателей, — добавил бог.

Заремба почувствовал впервые симпатию к начальнику института.

17

Попельский после выхода из «Зиппера» пошел на стоянку пролеток у университета. Одну из них нанял на ближайшие три часа, что, видимо, обрадовало добряка возницу, после чего приказал себя ждать. Потом значительно больше четверти часа провел в своей квартире на Крашевского, 3, которая находилась от остановки в ста метрах. Там он пытался успокоить служанку, которая сначала тихо плакал, а потом впала в какое-то молчаливое оцепенение. Испуганная Ганна повторяла: «Что должно быть, то будет», и не могла никак поверить своему пану, что Рита вместе с пани Леокадией уехали на школьную экскурсию в Ворошты. Попельский, видя бесперспективность своих уговоров, выкурил нервно папиросу, переоделся в смокинг, поранил себе при этом палец запонкой для манжет и выбежал, некрасиво ругаясь, на темную сырую улицу.

Через некоторое время он снова ехал на извозчике на Бальоновую. Не реагировал на разговор перевозчика, веселая физиономия которого и немного пространный способ говорить четко указывали, что некоторое время ожидания клиента должен был оживить себя горилкой, которую, скорее всего, приобрел поблизости — у Мухи на Сикстуской.

О влажный тротуар той же улицы стучали теперь копыта лошади. Было около десяти часов вечера. Свет городских фонарей дрожал в дожде. Попельский задрожал от холода и поднял воротник плаща над более жестким воротником прицепленной манишки. Он смотрел мрачно в освещенные окна домов на Браеровской. Голые ветви не заслоняли вечерних сцен семейной жизни. Где-то отец целовал ребенка на ночь, где-то какая-то пара сидела перед радио и вслушивалась — как он полагал — в сентиментальных песенки Адама Астона. Да, — думал он, — в этих теплых квартирах подрастающие девочки пишут тайные дневники, а мальчики-подростки, укрытые под одеялом, с пирожками читают с фонариком «Трилогию» Сенкевича. Только в моей квартире холодно и тихо, как в морге. Там нет щебета ребенка, ни женского смеха, ни громкого совместного чтения. Не играет радио и не слышно молитв служанки, которая впала в фаталистичное оцепенение. Одни ходики время отмеряют время, которое осталось мне до смерти.

Попельский остро почувствовал, что на пути к возвращению Риты наступает все больше тьма и он дергается в ней на ощупь. Посещение доктора Левицкого, трудный разговор со Штерном, а теперь эта ночной, наверняка бесполезный визит в бордель — это слепое направление, безнадежное блуждание.

Он пытался представить себе, что его еще ждет этой ночью. Это не было удачное видение. Да, он придет в лупанарий в своем шикарном смокинге, потратит деньги на какую-то хитрую, болтливую и порочную шлюху, а не узнает ничего ни о каком извращенце-клиенте, любителе маленьких девочек. Или еще хуже — все шлюхи будут заняты и в лучшем случае он поговорит с каким-нибудь швейцаром, который до признания будет одинаково быстр, как кусок дерева. Да — потом выйдет оттуда без единой зацепки, с головой, полной злости, и поедет в гулкую от пустоты квартиры. А там в ночи, в вымершей гостиной станет перед зеркалом и будет всматриваться в свое синее и опухшее от бессонницы лицо. И все еще будет одет в этот проклятый, нелепый смокинг — символ своих бессильных попыток. Потом ляжет в постель и до самого рассвета в его пустой голове будут биться глухие подозрения — может, это Левицкий извращенец, а может, Штерн?

— А может, ты начинаешь подозревать всех мужчин во Львове? — прошептал себе иронически. Внезапно сжал кулаки. Под влиянием последней мысли в одно мгновение вся его интуиция объединилась. Получил уверенность действий. Он принял решение. — А почему бы и нет? — сказал он. — А почему бы не бросить подозрение на весь мир, в том числе и на самого себя?

— Уважаемый пан что-то мне сказал? — Фиакер повернулся на козлах.

— Вы знаете, мой друг, что такое гамбит в шахматах? — спросил Попельский и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Что-то очень рискованное.

Возница вернулся к своим обязанностям, щелкнул кнутом, а большим пальцем тайно крестил себе на лбу снова и снова, а это означало, что с удовольствием послал бы своего пассажира в Кульпарков.

Пролетка проехала всю улицу Пелтевную, нырнула под виадук на Замарстыновской и через некоторое время остановилась на треугольном перекрестке около остановки трамвая и закрытого в это время киоска с папиросами и газетами. Попельский вручил фиакеру два злотых аванса и вышел. Коляска, без его девяностокилограммового веса, лениво раскачалась.

Медленно подошел под указанный адрес. Последовательность домов обрывался тут, обнажая грязный двор, который был идеальным строительным участком. Роскошный лупанарий из рассказа Штерна снаружи напоминал скорее мерзкую забегаловку. Это был длинный одноэтажный дом о восьми окнах, отведенный в заднюю часть двора, прилегавший к двухэтажной мастерской или фабрике. По-видимому, бордель был ранее фабричной конторой. Ничто не указывало на его настоящее предназначение. Бордели во Львове и в целом во всей Галиции специально не афишировались и распознавали их, о чем Попельский узнал как старшеклассник, по улыбке и по морганию глазом сторожа, который, как правило, этим ненавязчивым способом зацеплял прохожих.

Здесь никакого сторожа на подступах не было — наверное, из-за строгой конфиденции, о которой говорил Штерн. Наоборот, внутри было два швейцара с фигурами цирковых атлетов, в глазах которых было мало какого-либо поощрения. Впустили они Попельского после настойчивого стука в двери и внимательно его теперь рассматривали.

Никто ничего не говорил. Атлеты — потому что это не входило в их обязанности, Попельский — потому что их загадочное молчание вызвало большой кавардак в его голове. Вдруг его осенило, что он забыл спросить Штерна о каком-то пароле или, по крайней мере, о какой-то рекомендации, которая бы позволила ему войти в тайное и шикарное заведение.

О том, что такое определение не было специально преувеличено, убедился Попельский уже после беглого обследования интерьера. Хотя он и не снимал темное песне, заметил, что стены были выстланы плюшем и украшены яркими звездочками. Двери по обе стороны длинного коридора с пола, покрытого толстым ковром, имели изукрашенные в стиле барокко косяки. Над некоторыми из них горели фонари, вероятно красные, из-за пенсне он не мог с уверенностью сделать вывод. Преобладали здесь тишина и глухая, мягкая рассеянность. Внимательного взгляда Попельского не избежали, однако, некие недостатки — разрыв обоев, разрушение гипсовых лепнин, прожженные дыры в покрытии и слабый запах затхлости и сырости, просачивающийся через душный запах распыленных в воздухе пижмовых духов.

О том, что его опасения о применении тут пароля были беспочвенны, он убедился, к счастью, очень быстро. В задачу охранников входила, по-видимому, только оценка покупательской способности кошелька потенциального клиента. Нижний из атлетов, который и так своим ростом равнялся с Попельским, кивнул головой с одобрением в знак того, что осмотр прошел положительно, и свою большую лапу упер на кнопку звонка, висящего на стене. Среди бархатных или тоже плюшевых стен раздался приглушенный театральный гонг. Из первых же дверей вышел низкий толстый щеголь явно семитского типа. Кивнул головой церберам, а те погрузились в глубокие кресла у дверей. Затем он подбежал к Попельскому, кланяясь и подскакивая.

— Приветствую уважаемого пана в нашем храме гуманитарных наук. — Его глаза вопреки губам остались неподвижными и холодными. — Управляющий Леон Ставский к услугам уважаемого пана! Прошу, прошу в мой кабинет! Там все согласуем, там хорошо договоримся!

Кабинет управляющего Ставского — это была небольшая комнатка, скрытая почти в темноте, пронизанной тремя яркими точками — двумя фонарями на стенах и маленькой, стоящей на столе лампе в форме гриба, из-под шляпки которого падал яркий блеск на блестящую крышку. Ставский указал гостю кресло, угостил его сигарой, а сам сел за стол.

— Уважаемый пан, как я вижу, в первый раз в нашем храме гуманитарные науки, — сказал он с премилой улыбкой. — Я должен поэтому уважаемого пана просветить… Уважаемый пан соизволит взглянуть на наш герб. — Он пододвинул Попельскому бланки с печатью «Artes liberales». — Это цапля, египетский символ молчания и сдержанности, который в клюве держит запечатанный конверт, символизирующий радостное изумление. Да, уважаемый пан, наш девиз — это «тайна и изумление». В соответствии с этим второй формулой вот так выглядит наша процедура. Гость сообщает мне потребность и описывает музу, с которой он хотел бы заниматься искусством раскрепощения. А я, дипломированный и опытный психолог, доставлю ему в уютный номер именно такую музу. Она входит внутрь, завернутая воздушной мантией, а потом эту одежду сбрасывает и… — управляющий протянул этот слог, входя в высокий тон, — и тогда каждый наш уважаемый гость испытывает невероятное изумление… Оказывается, что муза превзошла его ожидания! Так «тайна и изумление» — это наш герб! И поэтому, мой добрый пан, — понизив голос, наклонил голову, приблизил свою щекой к поверхности и смотрел снизу на Попельского, — и поэтому как именно выглядит ваша муза?

— Дорогой управляющий, — гость выдохнул облачко дыма и надвинул шляпу глубоко на глаза, — все желания вы исполняете, правда? А если бы я заказал женщину, похожую на Кинг-Конга?

Ставский расхохотался и несколько раз хлопнул руками по мощным бедрам.

— Ну пошутили, так уж пошутили! — Его глаза вопреки губам по-прежнему были мрачными. — В этих обстоятельствах пришлось бы уважаемому пану несколько дней подождать! Потому что в нашем предложении имеем только homo sapiens! Но мы можем все…

— Ребенок, маленькая девочка без лобковых волос, — Попельский прошипел это, желая придать своему лицу демоническое выражение. — Именно такова моя муза. Чистая, девственная и тесная, вы понимаете, пан Перочинным Ножом Крещеный? Пан Канариенфогль или Ройзенштайн или как там вас по прозвищу! Сколько за такое я должен заплатить? Приведите мне ее домой. Вот мой телефон. 243-15. — Он записал номер на фирменном бланке.

Вежливое и вкрадчивое выражение лица управляющего застыло маской. Попельский слишком долго допрашивал людей, чтобы не почувствовать этого почти осязаемого напряжения.

— Мы не предоставляем услуг на выезде… Уважаемый пан соблаговолит в комнату номер 2 идти, фонарь над дверями зажечь в знак того, что комната занята. А потом через четверть часа может уважаемый пан наслаждаться нашим отличным вином с виноградников Каринтии и сократить себе время просмотром приятных фотографий. Через четверть часа придет к вам нужная муза!

Попельский, провожаемый бесстрастным взглядом, погасил наполовину выкуренную сигару, фыркнул с отвращением в знак того, что ему она не понравилось, и сделал, что ему приказали. Комната номер 2, отделенная от кабинета управляющего комнатой номером 1, тем только отличалась от бюро, что стояла в ней кровать и маленький бар на колесиках. На стекле, являющемся его поверхностью, лежала в наклонной стойке бутылка вина, два бокала, а рядом фотографический альбом с порнографическими открытками.

Попельский обследовал внимательно помещение, подошел к окну, заглянул под кровать, откуда донесся до него запах сигар, которые он курил только что. Здесь кто-то курил передо мной, — подумал он, — видно, всех чествует этот служитель борделя.

Потом отдернул тяжелую занавеску и выглянул на улицу. Присматривался некоторое время к своему фиакеру, который задремал на козлах.

— Гамбит — это иначе провокация, — сказал в его сторону, как будто продолжая их разговор. — Можно ее принять или отклонить. А как отреагирует пан Леон Ставский, которым я открылся как извращенец? Разгадал мой план? Мало правдоподобно. Если бы я был вкрадчивым, может, начал бы что-то подозревать, потому что это были бы типичные действия провокатора. Но кто-нибудь видел провокатора, который просит о чем-то для себя, будучи неприятным? Который оскорбляет своего возможного благодетеля? Может, Ставский на самом деле разозлится и натравит на меня каких-то людей, чтобы меня покарали за мое якобы извращение? Тогда я проиграю гамбит. А если на самом деле подошлет мне ребенка? Тогда этого сутенера младенцев отведу к Ханасу… И Ставский скажет все об извращенцах в этом городе…

18

Когда Попельский выпил бокал действительно хорошего вина и заканчивал просматривать альбом, у двери послышался тихий стук. Он снял смокинг, бросил его на спинку кресла, ослабил бабочку и пояс, поправил пенсне, надвинул шляпу, после чего крикнул:

— Прошу!

В комнату вошла невысокое, щуплое существо, окутанное с ног до головы в темное кисейное одеяние. Когда он закрыл дверь, расправило плечи и свое платье отбросило прочь.

Перед Попельским стояла голая девочка лет не более двенадцати, с плоской грудью и худыми костлявыми бедрами. В ее подкрашенных глазах таился страх.

— Я Анелька, — пискнула тихо и легла на кровать.

Попельский окаменел от ужаса и отвращения. Он не верил своим глазам. Вот действительно доставили ему ребенка. В мыслях он видел полицейскую атаку на этот бордель и самого себя, сдавливающего горло скользкому сутенеру. Сняв для верности пенсне, он смотрел на девочку долго, затаив дыхание. Через некоторое время с облегчением выпустил воздух тремя дозами. Первая высвободилась с его губ, когда он присмотрелся к лобковому бугорку девочки. На нем были свежие порезы замятия от бритвы. Вторую выпустил, когда — подняв ее руку — увидел похожие раны под мышками. Третью в конце выдохнул с неподдельной радостью при виде мелких мимических морщин вокруг ее глаз и рта. Девушке было минимум шестнадцать-семнадцать лет. В мыслях Попельского Леон Ставский спас свою жизнь.

Комиссар вложил обратно пенсне и вынул из кармана смокинга пять двадцатизлотых банкнот. Раздвинул их перед глазами девушки, после чего, помня о прослушке, склонился над ней так близко, что почти коснулся губами раковины ее уха. Он почувствовал, что она вздрогнула с отвращением. Он особенно не заботился об этом. Не ожидал энтузиазма от существа, которое продавали извращенцам.

— Видишь эти деньги? — шептал он, шелестя банкнотами. — Можешь их иметь дополнительно, если будешь хорошей…

— Я должна быть для вас хорошей девочкой? — пискнула она, вздыхая с фальшивым волнением.

— Ты получишь эти деньги и много, много больше, — тихо пыхтел он. — Если кое-что для меня сделаешь… Если появится тут кто-нибудь, для кого ты будешь притворяться маленькой девочкой, постарайся его хорошо запомнить и что-то о нем узнать, что я бы его нашел. Лучше засунь руку ему в карман, в портфель и поищи какие-то документы, счета… Сделаешь это? Будешь хорошей девочкой? Я ищу таких и выношу им справедливое наказание. А может, ты уже знаешь кого-то такого? Выдай его, и уже не будешь бедной и покинешь этот ад!

Она наморщила лоб в интенсивной задумчивости. О да, — радовался в душе, — приманка была закинута! Что-что, но с шлюхами-то я умею говорить.

Он встал и смотрел на нее проницательно, чтобы по ее лицу, по ее взгляду прочитать след, который приведет его к истории ее жизни. Он на самом деле хорошо знал проституток и их судьбы. Он знал, что многие из них были совращены уже в детстве и — что самое страшное — близкими. Он знал, что этот штамп изнасилования на ребенке может их довести до помешательства или до борделя. Если бы и Анелька имела такое детство, это должно напугаться сейчас, когда он объявил себя преследователем насильников детей.

Девушка завернулась одеялом. Она дрожала от холода, когда он вытирал пот со лба. Он принял ее поведение за признак страха. А значит, ее разгадал. Изнасиловали ее в детстве и теперь — услышав о его крестовом походе — не может пересилить страх за своего ближнего, который ее обидел. Это самое страшное у этих детей, что они любят своих самых страшных палачей! Эта стратегия не поможет, нужно принять новую. Гамбит! Гамбит!

— Не бойся, — говорил он, ходя по комнате, гордясь своей сообразительности. — Я только пошутил. Это неправда, я таких вовсе не преследую. Я только хотел подступиться. Да, действительно, я такой же, как они… Я люблю детей… Мой номер телефона 243-15. Запомнишь? 243-15. Позвони, если увидишь кого-то похожего. Я с таким встречусь, обменяюсь взглядами… Попробуй что-то больше о таком узнать, чтобы я мог найти его…

Анелька упала лицом в подушку и начала плакать. Этого поведения не понимал виртуоз допросов. Знаток психологии проституток и изнасилованных детей был в замешательстве. Единственный жест, на который решился этот блестящий следователь и проницательный стратег, был неожиданно душевным и сострадательным.

Он сел рядом с ней и гладил ее по волосам. Под пальцами он чувствовал слезы и горячую мочку уха.

— Моя ты бедная крошка! — прошептал он. — Моя любимая пташка!

Он поцеловал ее в лоб и сунул ее в руки свернутые две банкноты. Потом встал и надел на себя несчастный смокинг, символ своей сегодняшней неудачи.

Он ничего не узнал, а в своем унынии не надеялся тоже на позитивные последствия своего гамбита. Он не спровоцировал ни испорченного до мозга костей Ставского, который заказ ребенка принял с таким спокойствием, как будто гость пришел за гантелькой у мамы Теличковой. Он не добыл также никакого информатора в испуганной и, видимо, не до конца нормальной Анельке. Потер пальцами бессонные глаза под пенсне. Он уже не помнил никаких стратегий, никаких коварных планов. Все уже забыл.

Было бы лучше для него, однако, если бы он помнил о прослушке и записи посетителей храма гуманитарных наук.

19

По личной десятиступенчатой шкале Попельский присвоил бы своей бессоннице в этот день значение восемь. Правда заснул сразу же после возвращения домой, но проснулся через три часа, около четырех часов утра. Не боролся со своей проблемой тщетным поиском удобного положения на кровати. Не пытался своей инсомнии укротить какими-то порошками и микстурами, от которых трещала его аптечка. Он встал, побрился, умылся и оделся. Не обращал внимания на опухшие веки или на песок в глазах.

Его выбор гардероба был сегодня довольно экстравагантный. К коричневой рубашке, которая не самым плохим образом гармонировала со светло-серым костюмом, он добавил также коричневый кашемировый галстук с бежевым узором, так что обе эти части гардероба слились воедино своими цветами. Он придерживался мнения, что такие одноцветное сочетание может быть поразительно и от этого оригинально. Настоял на своем выборе в разговоре со служанкой, которая была совершенно другого мнения. Добрая Ганна — несмотря на двенадцатилетнюю уже службу у пана комиссара — по-прежнему была уверена, что тщательной одеждой и правильным подбором цветов ее элементов пан обязан исключительно заботе и элегантности своей кузины. Сегодня, видя странное сливание цветов в одежде нанимателя, получила очередное подтверждение своей теории, что «всякий мужик без бабы — это чудик или оборванец».

Попельский, раздраженный недосыпом и ее намеками на цвет галстука, отправился без завтрака на работу, чем Ганну довел почти до слез.

В комендатуре в течение двух часов занимался насущными делами — просмотром и составлением текущих рапортов, которыми он вчера пренебрег из-за своего частного расследования.

Он приходил во все большее разочарование и злость, которую вызывали в нем шум и веселье коллег, приходящих в семь часов на работу. Свежий кофе у секретарши казался ему подгоревшим, кабинет грязным и отталкивающим, а заметки, сделанные низшими офицерами, — глупыми, нелепыми и полными орфографических ошибок, которые несоизмеримо его раздражали.

Вильгельм Заремба пришел на работу последним. Он сразу понял душевное состояние друга. Он надеялся, что информацией, полученной от профессора Кульчинского, улучшит ему настроение. Он подмигнул ему многозначительно, к губам приложил два пальца, дунул воображаемым папиросным дымом и вышел из комнаты.

Эдвард знал, где найдет Вилека. Не предполагал, однако, что его отчет будет так отличаться и что может дать следствию импульс, в котором Попельский уже было усомнился. В уборной, которая была ими тщательно проверена, чтобы обеспечить им безопасный и беспрепятственный разговор за папиросой, они чувствовали себя, как в своей гимназии, когда на перемене, как раз в сортире, отдавались никотиновому пристрастию.

Попельский, узнав выводы профессора Кульчинского, приобрел новую бодрость и энергию. Он решил сам посетить все цветочные магазины, а на Вилека скинул скучные и неблагодарные задания: Заремба должен был просмотреть остальные полицейские и судебные дела в поисках насильников детей, а также проверить алиби Левицкого, то есть установить подробности парижской психиатрической конференции в июне 1933 года и обстоятельства возвращения докладчика во Львов. Убожество и рутина полицейской повседневности, хотя в течение года недоступная, теперь добивала комиссара и истощала. Движения, импульса, новых зацепок в своем частном расследовании нуждался, как рыба воды.

Ранним днем он ощущал этот энтузиазм уже значительно слабее. Вычеркнул очередной адрес в списке цветочных магазинов, который по его просьбе составил ему неоценимый и сдержанный аспирант Герман Кацнельсон, и простился с главой цветочного магазина «Флора» на улице Словацкого. Он сел в пролетку, в которой совершал уже более часа путешествие по Львову. Велел везти себя в цветочный магазин у комендатуры, предпоследней в его списке.

Его владелица, пани Хелена Боднарова была пухлой платиновой блондинкой среднего возраста. Попельский знал ее хорошо, на протяжении многих лет потому что всегда в субботу после работы снабжался в ее расположенном поблизости от комендатуры цветочном заведении на воскресенье для своих пани — букет роз покупал Леокадии, три гвоздики для Ганны, а небольшой букет ромашек для Риты. Владелица цветочного магазина, пребывая уже давно в статусе вдовы, без стеснения проявляла свое внимание одинокому, элегантному мужчине с положением. Она молча рассчитывала на его интерес, не обращая внимания на циркулирующие по городу слухи о его увлечении молодыми куртизанками.

Попельский прекрасно понимал ее интерес, который, однако, оставлял его холодным, равнодушным, а иногда даже раздражал. Пани Боднарова принадлежала потому к женщинам очень веселым, которые шутки и развлечения ожидают от всего своего окружения. Попельский, ни совсем вертопрах, ни какой-нибудь шутник, а скорее прирожденный зануда, неохотно вписывался в манеру поведения, которой так жаждала пани Боднарова. На ее веселые насмешки типа: «Но пан комиссар сегодня прекрасно одет, для какой-то женщине, должно быть», или сентиментальные вздохи вроде: «Как должен любить мужчина, который такие красивые цветы покупает», отвечал неизменно, многозначительно и маловразумительно «ну, ну». Пани Боднарова, в конце концов остуженная его безразличием, относилась к нему официально, и даже раз он услышал, как буркнула сердито своей подчиненной, убежденная, что он уже вышел: «Что за бурмыло какой-то, так это никогда для смеха ничего не скажет!» Попельский хорошо это слышал, почувствовал себя слегка задетым и в течение нескольких месяцев воскресные цветы покупал только во «Флоре», которая была, впрочем, ближе к его дому.

Неохотно поэтому он шел теперь к заведению пани Боднаровой, расположенному на улице Леона Сапеги, на первом этаже одного из лучших львовских домов. Прежде чем оказался в его ароматном интерьере, повертелся на мгновение перед витриной и полюбовался полукруглыми большими балконами, охватывающими как будто — один над другим — угол здания.

Хозяйка инстинктивно обрадовалась при виде его, а потом нахмурилась, вспомнив, наверное, свою к нему неприязнь.

Попельский, мало заботясь о ее капризах, приступил прямо к делу.

— Можно ли у вас купить цветок в горшке, называемый Jasminum polyanthum? Белый, с прекрасным ароматом…

— Сейчас мы не в состоянии. — Цветочница все еще дулась. — Нужно только заказать…

Обычно Попельский обратил бы внимание на ее хмурое лицо и то, что она не добавила обычного «уважаемый пан» в конце своего высказывания. Но ее сообщение — ответ утвердительный, — которого не услышал в девяти посещенных сегодня львовских цветочных магазинах — так его наэлектризовало, что не заметил бы сейчас ничего, даже если бы Грета Гарбо сюда вошла и попросила его о поцелуе.

— Сегодня я пришел к вам, — он пытался овладеть дрожащим от эмоций голосом, — как полицейский, не как клиент. Поэтому прошу о точной и исчерпывающей информации! А поэтому мой первый вопрос: кто у вас заказывал жасмин многоцветковый, то есть Jasminum polyanthum, в течение последнего года?

Он не предвидел, что уязвленная гордость женщины может привести теперь к такой дерзкой по отношению к власти реакции.

— На такие вопросы, — воскликнула она презрительно, — это может и моя сотрудница ответить. У меня много работы и мало времени для вас! Ксения! — крикнула она своей подчиненной. — Расскажи все этому пану! Ты слышала, о чем он спрашивал.

Пани Боднарова вышла из главного зала цветочного магазина, оставив Попельского с юной Ксенией, зарумянившейся от впечатления, что столь крупная фигура в мире полиции будет ее допрашивать.

Комиссар был весьма счастлив от этой перемены. Ксения была настоящей украинской красоткой в типе, который был им особенно любим — статная, голубоглазая и чернобровая. Девушка открыла книгу, закрепленную в темно-синих корочках, и начала ее тщательно просматривать, лист за листом, не обращая внимания, что взгляд мужчины не пропустил в это время ни единой детали ее тела.

— О да, тут кое-что есть. — Она улыбнулась с радостью. — Мы заказывали этот Jasminum месяц назад для пана Фердинанда, графа Незавитовского, и доставили его ему на Гербуртов, 5. Пан граф является, впрочем, нашим постоянным покупателем… — Ксения снова начала просматривать книгу, не в силах удержаться от слюнения пальца, что Попельскому показалось особенно очаровательным. Он записал адрес графа и с удовольствием наблюдал за стройной фигуре девушки. — О да! — воскликнула она одновременно с триумфом, не осознавая однозначных чувств своего собеседника. — Пан граф заказывает этот цветок у нас часто… Есть тут другие даты доставки…

— Пусть мне красивая барышня скажет, — Попельский отбросил плащ на плечо, расстегнул пиджак и выпятил мускулистую грудь, — кто-нибудь еще заказывал у вас этот цветок? Это очень важно для некоторого сложного уголовного дела, которое я расследую.

Девушка снова вспыхнула и опустила глаза, после чего проверяла книгу еще внимательней. Эти поиски ничего уже, однако, не дали. Ксения сделала печальную мину, которая почти растрогала Попельского.

— К сожалению, нет, — прошептала испуганная. — Уже никто другой не заказывал…

— А откуда этот цветок привозится? Из какой страны? И трудно ли его достать?

— Трудно, — засыпанная шквалом вопросов, Ксения ответила только на последний вопрос. — Очень трудно, потому что он очень нежный и требует много света. Производители из Турции и греческие посредники просят за него предоплату и наш поставщик, пан Шнайдерман…

— Не нужно посвящать этого пана в секреты фирмы! — Пани Боднарова вошла между вазонов и подперлась под бока. — Это не относится к его делам…

— О, отлично, что вы уже не заняты. — Он улыбнулся ей своей самой широкой улыбкой. — Как приятно видеть вас снова в хорошем настроении… Ваша улыбка как солнце над грозовой тучей…

— Это трудный для содержания цветок. — Тень изумления пробежала через маленький ротик пани Боднаровой. — И очень нежный. Как вы видите, наше заведение между домами и не весь день солнышко сюда заглядывает… Когда-то у меня один жасмин засох в течение двух мрачных, дождливых дней…

— И что? — заинтересовался Попельский. — Потеря для фирмы? Нужно заранее заплатить производителю, а тут цветок вянет… И снова личико уважаемой пани будет грустным…

— Иногда что-то можно исправить, — шепнула тихо Боднарова.

— А как?

— Это немного неэлегантно, — смутилась цветочница. — Но в трудные времена… Кризис у нас…

Попельский теперь понял, что самая важная информация лежат, как правило, в каком-то сером пространстве, в какой-то светотени, в каких-то мелких нелегальных комбинациях.

Он подошел близко к Боднаровой и приложил руку к уху. Он знал, что донесется до нее горький и насыщенный запах духов Аткинсона, купленных ему недавно Леокадией в элегантном магазине Андре.

— Это великая тайна? Может, вы мне ее скажете на ушко… Я умею быть осторожным…

— О, как же он раскололся. — Хозяйка заведения рассмеялась. — А в таком был плохом настроении!

— Ну так как? Выдадите мне этот секрет?

— Да, скажу из-за нашего давнего знакомства. — Пани Боднарова посерьезнела. — У нас есть очень похожий цветок, тоже красивый и очень интенсивно пахнет и, кстати, почти в той же цене…

Она посмотрела боязливо на Попельского, но тот кивал спокойно головой, показывая великую снисходительность. В душе он был уверен, что слово «почти» свидетельствует о значительной ценовой разнице.

— Этот цветок — это стефанотис, — ответила она тихо. — Когда-то у меня долго не забирали этот Jasminum, он, к сожалению, завял, ну и мы отправили им взамен стефанотис, который значительно лучше переносит отсутствие сильного света…

— Кому «им»?

— Где-то там на Замарстынове. Ксения, — сказала она мягко, — проверь нет, дорогое дитя, в книге. Это должно было быть как-то летом… Ищи стефанотис!

Ксения нашла этот адрес так же быстро, как и предыдущий.

— Пани начальница, мы отправили на Бальоновую, 12. В июне, точнее 9 июня.

Попельский почувствовал мурашки на шее. Пан Леон Ставский может ожидать очередного его визита.

— Нет ничего лучше умной зрелой женщины. — Он нежно поцеловал в ладонь пани Хелену Боднарову. — И кроме того, какой прелестной!

20

Прежде чем Попельский десяток лет назад поселился во Львове, его жизнь проходила в других городах. Его гимназические годы прошли на окраине Австрийской империи в утопающем в зелени Станиславове, студенческие — среди многоэтажных домов имперской Вены, а военные — в грязных, затараканенных землянках центральной России. Только как зрелый мужчина поселился во Львове и влюбился в него — так же, как в свою жену Стефанию, на которой именно тут женился — чувством быстрым и сумасшедшим. Оно стало, однако, уже в самом начале его пребывания замерзшим и претерпела диаметральную трансформацию — в сильную и неослабевающую ненависть. Ибо, когда Стефания умерла в возрасте лет двадцати пяти, произведя на свет их единственную дочь Риту, он смотрел на город уже другими глазами. Из Аркадии он превратился в Геенну — в место его отчаяния и ежедневных мучений. Здесь эпилептические приступы стали настолько сильными и необычными, что не срабатывало ни одно средство, здесь появилась отрава бессонницы, которая смущала ему разум. Он почувствовал себя слабым и поверженным этой болезнью. Лишенный рассудка во Львове увидел их источник и решил вернуться в свой родной Станиславов. Неожиданно воспротивились этому Леокадия. Эта преданная читательница Декарта, которому посвятила свои студенческие годы под светлым присмотром профессора Эдварда Поребовича, была заядлым врагом иррационализма, косности мышления и сомнительных захолустных сред — их психику приравнивала ревностно к неподвижной вони клоаки. Леокадия спокойным тоном объяснила Эдварду пользу, вытекающую из остаться во Львове. Среди многочисленных аргументов один ворвался штурмом в его притупленные отчаянием мысли.

— Дорогой Эдвард, — напоминал он себе сейчас, в дороге на улицу Гербуртов, слова своей кузины. — Львов — это европейская метрополия, в то же время домашняя и уютная. Это город, полный жизни и в то же время склонный к рефлексии и к размышлению. А знаешь, почему? Ну это потому, мой дорогой, что здесь, несмотря на город, расстояния между важными точками настолько невелики, что везде можно передвигаться пешком! А что может, чтобы не заскучать во время городских прогулок, делать такой рефлексивный человек, как ты? Культивировать именно рефлексы! Мыслить, мыслить, постоянно думать над важными и интригующими вопросами! Решать проблемы во время прогулок! В маленьком Станиславове не успеешь хорошо развить свои мысли, а уже будешь у цели похода. А Львов имеет такие расстояния, как следует. Достаточно длинные, чтобы не прерывать хода мысли, достаточно короткие, чтобы не утомить. Это город рациональный, просто идеальный для тебя!

Леокадия была права, — думал Эдвард, когда входил в боковой озелененный переулок Гербуртов. Из комендатуры было тут недалеко, но в самый раз столько, чтобы оправдать себе самому удивительное решение, которое он принял. Так вот он решил допросить графа Незавитовского в тот момент, когда все следы толкали его в сторону борделе на Бальоновой!

Он решил инстинктивно и оставил на мгновение полученный в цветочном магазине очевидный след. Под влиянием импульса он хотел сначала заняться известным львовским филантропом и меценатом артистов Фердинандом графом Незавитовским. Он поручил Зарембе собрать о Ставском любую информацию, начиная от весьма правдоподобной смены фамилии, а сам вышел из комендатуры и направился в гору в сторону трамвайного депо. Там хаос мыслей растворился в его голове, а около казармы телеграфического батальона и дома Пилсудского исчез полностью. Он понял там собственное инстинктивное решение. Так вот допрос графа до ареста главного подозреваемого, Ставского, это очищение подступов. Я иду к графу, думал он, нажимая звонок у номера 5, прикрепленного к забору, окружающему шикарную современную виллу, чтобы его удалить из круга подозреваемых, чтобы получить какое-то его алиби, чтобы знать, что никто другой — кроме Ставского — мне не остается. Потом-то я управляющего борделя съем на десерт, разберусь в его спутанных показаниях и выбью у него из горла информацию о извращенцах, губящих детей! Да, Лёдзя была права, этот город является разумным, а расстояния все в нем соответствуют логическим цепочкам мысли. Неудивительно, что оно является математической столицей Европы!

С виллы торжественным шагом выступил дворецкий и взял у Попельского визитку. Присмотревшись критически и к картонке, и к ее владельцу, положил визитку на серебряный поднос и впустил Попельского в холл. Комиссар, ожидая графа, рассматривал мебель в стиле art déco, которая была последним криком моды. Удалось рассмотреть, однако, только огромное овальное зеркало, встроенное в окружающий, массивный и блестящий от лака комод, когда на лестнице он увидел высокую фигуру графа, знакомого ему до сих пор только с фотографий в газетах, которые неизменно расхваливали его щедрость по отношению к приютам и детским домам.

Фердинанд граф Незавитовский был одет в зеленую стеганую куртку с серым шелковым воротом и серые шерстяные брюки. Из выреза в куртке выглядывал искусно повязанный серый галстук, из рукавов — ухоженные руки без следов фамильных украшений, из штанин брюк — ноги в элегантных домашних туфлях и в белых носках. Через толстые стекла золотых очков смотрели уменьшенные глаза близорукого.

— Как это приятно познакомиться с нашим львовским Шерлоком Холмсом! — воскликнул граф решительно. — Прошу, прошу наверх, в мой кабинет!

Он повернулся на лестнице и зашагал обратно, а его начищенные туфли отражали блики с гигантской люстры, висящей над холлом. Немного язвительное определение Попельского вибрировало под высоким потолком.

Львовский Шерлок Холмс пошел за графом, и через некоторое время уже сидел в большом удобном кресле с боковыми стенками в форме колес из массивного дерева.

Устройство кабинета было в таком же стиле, как и декор холла. Огромная библиотека, закругленная по своим краям, стояла на выступающих прямоугольных основаниях. Бюро и журнальный столик имели похожие овалы, похожие основания и одинаковые лакированные и затененные поверхности, через которые проходили темные полосы в регулярных интервалах. Когда уже насмотрелся на корешки многоязычных энциклопедий и на современные картины, полные цветовых пятен и геометрических фигур, посмотрел на Незавитовского, который — не обращая внимания на прибывшего — закончил писать письмо. Обмакнув перо в чернильницу, размашисто подписался, потом сложил письмо вчетверо, из флакончика стряхнул на него несколько капель духов, вложил в конверт и запечатал.

— У меня нет слишком много времени для вас, комиссар, — сказал он, оттискивая на сургуче гербовую печать. — А мы уже потеряли минуту, во время которой вы своим острым взглядом искали что-то, что может свидетельствовать в мою пользу или не пользу… Но вот пользу или пользу? Я жду, жду, а часы тикают…

— Во время прошлой Восточной ярмарки вы были во Львове? — начал Попельский.

— Ах, вы сразу спрашиваете об алиби? — Незавитовский улыбнулся. — А что, я подозреваемый?

Поведение графа: сначала отсутствие интереса, а потом неожиданное нападение в обороне — и все это украшенное злобным оскалом — Попельский принял как фальшивое искусственное и театральное. Его собеседник производил впечатление, как бы изображал вид, что притворяется, черпая из этого неплохое развлечение.

— Недавно мы схватили опасного радикала из Коммунистической Партии Западной Украины, — комиссар озвучивал заранее придуманное объяснение. — Этот человек признался, что во время прошлой Восточной ярмарки пытался совершить покушение на некоего аристократа. Это намерение мы пресекли, а сведения о нем утаили. При потенциальном подрывнике найдена записная книжка с несколькими фамилиями. Среди них была ваша. Мы должны знать, что тогда он не планировал покушения на вашу жизнь. Поэтому мой вопрос должен звучать так: вы видели, граф, или ваши слуга, что-то подозрительное в окрестностях вашей виллы во время прошлой Восточной ярмарки?

— О это, это, это! Это как раз хорошо поставленный и точный вопрос. — Граф большими пальцами обеих рук заложил за уши свои непослушные длинные волосы. — Я отвечу поэтому: ничего подозрительного не видел. А слуги тогда не было. Всегда во время ярмарки у него выходной. Хотите знать почему?

— Я не хочу знать, — соврал Попельский. — Мне просто… Ничего вы не видели… — Он записал это в записную книжку, встал, кивнул головой графу и направился к дверям. Вдруг он круто повернулся на пятке и применил метод, о котором узнал на полицейских курсах: удивить допрашиваемого, когда тот выдыхает с облегчением в конце допроса. — Ах, еще одно, — добавил он. — Я хотел бы вас спросить про цветы…

Он внимательно смотрел на своего собеседника, на лице которого появилось театральное удивление. Было что-то гротескное в его открытом рте и в высоко поднятых бровях.

— Вы говорите о цветах для дома или на кладбище?

А вы, граф Незавитовский, трудный собеседник, — мысленно спросил Попельский, — проницательный психолог или плохой актер? Притворяетесь или удивительно отражаете коварные удары? Он ответил почти без колебаний. Либо был к этому вопросу готов, либо гений.

— Для дома. На кладбище никто не покупает одуряюще пахнущих цветов… Таких, как жасмин многоцветковый…

— И тут пан комиссар ошибается. — Граф пригладил волны волос. — Так вот я покупаю их на кладбище… А почему вы как раз спрашиваете про цветы?

— Этот радикал, подозреваемый в замысле покушения на господина графа, — Попельский свободно выплевывал очередную ложь, — следил за вами… Так он твердит… Он говорит именно, что он проследил вас от цветочницы Боднаровой на Сапеги, где вы покупали цветы. Таким образом он получил ваш адрес… Думаю, что он врет… Я не думаю, чтобы пан граф сам покупал цветы… Это, конечно, задача слуги… Кроме того, в цветочном магазине утверждают, что их господину графу отвезли…

— Да, — прошептал граф. — Они сами мне доставили любимые цветы для Лауры…

— Простите, для кого? — Попельский боялся, что сейчас услышит вопрос: «Это простое любопытство, или это необходимо для следствия?»

— Для моей покойной жены Лауры. — Незавитовский удивил на этот раз комиссара.

— Мне очень жаль! — сказал серьезно Попельский. — Это ужасно, как умирает молодая особа…

— Вы что-нибудь знаете об этом, комиссар. — Слезы стояли в глазах графа. — Моей жене не было тридцати лет, так как вашей… Прошу не удивляться, каждый во Львове знает трагическую историю вашей жизни… Страшный конец этой выдающейся артистки венской и львовской сцены…

— Ваша супруга умерла при родах? — Попельский почувствовал тошноту при мысли, что во время допроса пользуется собственной трагедией.

— Нет, она умерла от испанки, которая в нашем городе собирала, как и везде, всю кровавую жатву… Я надеюсь, что эта страшная эпидемия пощадила ваших близких, комиссар…

— Да, пощадила… А возвращаясь к цветам… Ваша жена любила интенсивно пахнущие цветы?

— Да, прошу вас. — Граф встал из-за стола и уставился в окно. — Я сыпал эти цветы на ее обнаженное тело, расставлял горшки вокруг нашего ложа в алькове. Запах любимого женой Jasminum polyanthum нас опьянял, а вино ударяло нам в головы. Я чувствовал себя как на вакханалиях… А теперь я ставлю эти цветы вместо траурных кипарисов вокруг ее могилы…

Попельский анализировал некоторое время информацию, которая на его внезапно свалилась. Вот он имел перед собой человека, который во время телесного общения опьянялся ароматом цветка — да, того самого, что был на теле изнасилованной девочки. Что он еще делал во время этих парных вакхических ночей? Брызгал мочой на груди своей жены? Обжигал крапивой ее гладкие бедра и ягодицы?

— Почему вы так внезапно умолкли, комиссар? — Незавитовский все еще улыбался своим воспоминаниям.

— Да пан граф открыто и без стеснения говорит об этом… — выдавил из себя Попельский.

— Вы девственник или дуэнья? С вами наверняка мог, дорогой пан… Вы не знаете, что мы принадлежим к одному клубу?

— Какому клубу? — На этот раз Попельский не смог справиться с глубоким удивлением.

— К клубу любителей прелестей пани редактора Казимиры Пеховской из «Нового века». — Граф подошел к полицейскому так близко, что тот почувствовал его дыхание нежным анисом зубного порошка. — Когда-то таких, как мы, называли «пришитыми шуринами», знаете? — Попельский, глядя на своего «шурина», любителя необычных развлечений, почувствовал внезапное желание пойти к врачу постыдных болезней. — Я люблю ее волосы, как из «Исступлений восторга», ее большие, белые, налитые сиськи, ее веснушчатую задницу, а вы? Что вы у нее больше всего любите? Она сказала мне, что оседлали ее вы άla vache… — Незавитовский щелкнул языком. — Дорогой шурин, во время прошлой Восточной ярмарки, когда ее муж сколачивал там хороший бизнес, я всколачивал на ней пену. — Он протянул руку Попельскому. — Прощайте, комиссар! Я тороплюсь в клуб бриджа, а вы подумайте об моем алиби!

Попельский протянул ему руку. С равным удовольствием мог бы коснуться чешуи ящерицы.

Сегодня аргумент Леокадии о логичной топографии Львова, о эвристических достоинствах городских расстояний, не убедил бы его. Придется наверняка троекратно преодолеть маршрут с улицы Гербуртов на Крашевского, чтобы упорядочить хаос в своей голове, который там появился после визита к графу.

21

Попельский шел вдоль большого здания Главной Почты. Не спешил он вовсе. Задерживал сознательно возврат в пустую квартиру. Он знал, что его там ждет — тишина, холод и покаянный взгляд Ганны. Он также знал, как бесплодны будут его размышления, когда проглотив с трудом обед, сядет в своем кабинете и положит тяжелую голову на твердое сукно стола. Он был уверен, что ничего тогда не поможет его рассудку — ни кофе, ни никотин, который в избытке будет его потом жестоко драть в горле. Ни один надрез не пересечет гордиева узла слепой интуиции, ни одна надежда не прогонит страха о Леокадии и Рите, ни одна зацепка не дойдет до его ноздрей.

Пессимизм этих прогнозов не только оказался правильным, но еще углубился, когда Ганна вместе с разогретым обедом подала ему конверт, который незадолго до его возвращением доставил в квартиру, полицейский гонец. Письмо написано было каллиграфическим почерком, в котором не было никаких закруглений на «b» или «a», никаких пологих возвышенностей на «s» или «c» — зато сами острые засечки, как запись электрокардиографии. Именно такой каллиграфии учили в конце прошлого века в императорско-королевской гимназии в Станиславове.

«Никаких насильников детей в досье, — писал Заремба. — Настоящее имя Леона Ставского — это Мордко Тугендхафт, вероисповедания моисеева, род. 1881 в Тернополе, сын портного. Не значится в наших досье, никаких хороших новостей, эгей!»

Латинское междометие «увы!» хорошо передавало состояние духа Попельского, когда — отбросив нервно письмо на конец стола, — он добрался до телячьего шницель, сбрызнутого слегка лимоном. Мясо в хрустящей панировке было превосходное и сочное, но он почти не чувствовал его превосходного вкуса. Очередной план действия сгорел на пустом месте — отсутствие какой-либо информации о Ставском — это одновременно отсутствие аргументов, которые бы побудили управляющего борделем на Бальоновой к сотрудничеству и к свидетельству об извращенных посетителях. Нечем припугнуть этого жида, невозможно его шантажировать, остается один-единственный метод: жестоко с ним обойтись, силой заставить его говорить! Было это, однако, очень рискованно: одна вероятная жалоба Ставского на насилие полиции не была бы нужна, особенно сейчас, когда пристальный и недоверчивый взгляд начальников покоился на Попельском — недавно восстановленном на службе после многих перипетий, несубординаций и злоупотреблений властью.

Он налил себе водки из маленького, стограммового графинчика, одним глотком выпил и закусил шницелем. Алкоголь и вкусная еда пробудили в нем энергию.

Сначала поискать что-то на Ставского… Да, так и надо… Я буду следить за ним день и ночь! — говорил он мысленно сам себе. — Начну сегодня же!

Он выпил еще один бокал и посмотрел на большие часы, которые только что пробили четыре часа дня.

— Но сначала простой и менее трудоемкий проект, — сказал задумчиво Ганне, которая собирала со стола пустые тарелки. — Я должен сейчас позвонить профессору Кульчинскому!

— А зачем? — машинально переспросила служанка, которой уже досаждало молчание ее пана.

— Профессор Кульчинский опознал цветок, — ответил он ей невольно. — И заявил, что он не вызывает аллергии и не обжигает. Но, может, ошибся и найденные у Ханасувны лепестки не жасминовые? Может, это совсем другой цветок, которым хитрые продавцы подменяют трудный для содержания Jasminum? А может, именно тот другой цветок вызывает аллергии и обжигает? Как он называется? Ну как? Я забыл… — Ганна взмахнула рукой и пошла с подносом на кухню. Попельский вовсе даже этого не заметил. Он вытер рот салфеткой, закурил папиросу, сел в кресло под часами и начал громко говорить сам с собой. — Конечно! — Шлепнул ладонью по лысины. — Он называется стефанотис! А поэтому, primo, нужно узнать от профессора, стефанотис обжигает ли и вызывает зуд! Флористка призналась, что цветы очень похожи, почти неразличимы… Вопрос о стефанотисе предполагает, что ученый ошибся… Но может ли ошибаться такой ботаническая слава, как Кульчинский? А может, именно так и было и хорошо не распознал старые и высохшие лепестки! Он сам, впрочем, подчеркнул в разговоре с Виликом, что не имеет стопроцентной уверенности. Это все нужно узнать, потому что, быть может, ждет меня снова рейд по цветочным магазинам, где на этот раз я буду спрашивать о стефанотисе! И хорошо! И буду спрашивать до конца! А потом я найду этого ублюдка, который покупал стефанотис на отвратительное свидание с Элзунией!

Он встал, побежал в прихожую и сел за маленький столик, на котором стоял современный бакелитовый аппарат. В телефонной книге он нашел адрес и номер телефона ботаника. Он набрал пять цифр — 289-29 — и слушал медленный сигнал.

— Квартира профессорства Кульчинских, — услышал он через некоторое время тихий женский голос. — Я слушаю.

— Добрый день. Говорит комиссар Эдвард Попельский из криминальной полиции. Могу ли я просить к аппарату панна профессора?

— Пан профессор уехал вчера в Варшаву и вернется завтра. — Женский голос был еще тише, как будто собеседница Попельского раскрывала великую тайну. Затем он услышал шепот, а потом другой женский голос, властный и решительный:

— Алло, говорит жена профессора. По какому делу вы звоните, комиссар? Что случилось?

— Ничего не случилось, уважаемая пани профессорша. Ваш супруг помогал нам в качестве эксперта… — Попельский не мог подавить вздоха профессии. — И снова я хотел его кое о чем спросить… Ну что ж, нет так нет… До свидания, уважаемая пани!

Он вернулся в гостиную, открыл окно, втянул в легкие влажный воздух и уставился на Иезуитский сад. Голые деревья мужественно сопротивлялись порывам ветра. Он решил не сдаваться — так же, как они.

Перекуй в свою пользу эту временную неудачу, — думал он. — Отсутствие профессора — это выгода. Если ученый ошибся и определяет этот цветок как стефанотис, то тебя ждет трудоемкий труд нового хождения после цветочным магазинам и выспрашивания. Этот труд поэтому будет поистине безнадежен, потому что стефанотис является распространенным цветком и в цветочных магазинах никто, наверное, не запоминал клиентов, которые его покупали. А значит, это, в общем, хорошо, что профессора нет! Ты сэкономишь немного времени! Ну, за работу! Время подвести итоги!

— Несчастная девочка, — сказал он сам себе, — обожжена, может быть, какими-то цветами. Их идентификация важна настолько, что мы должны знать, о чем спрашивать в цветочных магазинах. Но это весь вопрос, как мы заметили, сизифов труд, также и потому, что ничего нам не скажет о насильнике. А поэтому, черт возьми, сосредоточимся на нем, а не на цветах! Что мы о нем знаем? Все, что мы знаем, есть в рапорте Пидгирного! — Он сел тяжело под часами и прочитал еще раз тайный рапорт медика, составленный сразу после оставления девочки насильником в пустой мастерской на Кохановского. — После преступника остались яйцо и моча, — констатировал он тихо и начал лихорадочно писать на пачке листов, чтобы придать своим мыслям организованную форму. Он знал, что продлится это долго, но ни разу не пожалел этого труда.

«Яйцо, символ невинности по Пидгирному, — писал он. — Моча на ребенке — доказательство дополнительного унижения преступником. Это извращенец. Где можно напасть на след извращенца? Primo, в полицейских досье, secundo — у психиатра».

Перечеркнул, замахнувшись, primo из-за отсутствия результатов поисков, проводимых в архиве Зарембой.

«Левицкий, — писал он далее. — Известный психиатр. Он может знать и он мне скажет про извращенцев. Сопротивление? Врачебная тайна? Не беспокойся, отбросит сомнения в том, изнасилован ребенок, которого он опекал».

«Попельский, старый дурень, — написал он со страстью. — Почему его об этом не спросил при утреннем разговоре? Потому что я его подозревал, идиот! Пустая трата времени!!!»

Закрутил с яростью кончик вечного «уотермана», снова побежал к телефону, в телефонной книге нашел адрес доктора Левицкого и номер. Накрутил его и снова пережил очередное уже сегодня разочарование. Молодой голос сообщил ему довольно сухо, что «брат отправился в театр и вернется, скорее всего, поздно ночью».

Попельский сидел некоторое время неподвижно, а потом набрал еще один номер. Звонил человеку, который интересовался психологией преступления, единственному, может быть, в Польше, а наверняка во Львове, знатоку душ убийц.

Доктор Пидгирный, как и все люди, которым сегодня звонил Попельский, дома отсутствовал, но, к счастью, только временно. Примерно через час, как сказал Попельскому слуга, он должен был вернуться с заседания руководства украинской клиники для молодых матерей.

Полицейский затянул узел галстука и — предвидя плохую погоду — надел теплый габсбургский охотничий костюм: лоденовый плащ и теплую шляпу, отороченную плетеным шнуром. Вышел из дома и посмотрел на парк. Раскачанные ветром ветви деревьев придали ему бодрости. Не сдавались — как и он сам.

22

На улице Набелака, 53, у виллы доктора Пидгирного, Попельский был ровно через двадцать минут после того, как положил трубку. Окна дома — кроме окна служебки на первом этаже — были темными. Комиссар ходил нервно с папиросой туда и обратно, смотрел с подозрением и на дворника из соседнего дома кооператива профессоров политехники, и на школьного сторожа, который на заднем дворе гимназии Королевы Ядвиги сметал сорванные вихрями ветви. Последний не спускал глаз с высокого, крепкого мужчины в шляпе со шнурком. О да, он, старый гимназический сотрудник, не раз и не два видел в районе женской школы голых под плащом возмутителей, зазывающих кого-нибудь на прогулку в час, когда девочки заканчивали свои внеклассные мероприятия!

Попельский заметил, правда, интерес сторожа, но немного им проникся, и даже в мыслях похвалил его бдительность. После выкуривания двух папирос, когда уже немного замерз, заметил характерную, немного сгорбленную фигуру медика, который быстрым шагом шел со стороны улицы Ленартовича. Полицейский двинулся к нему, разогревая дыханием окоченевшие руки, и загородил ему дорогу так неожиданно, что задумавшийся Пидгирный даже испугался. Он взглянул из-под полей шляпы твердым и вызывающим взглядом, но сразу просветлел при виде знакомой фигуры.

— О, пан комиссар! — Он улыбнулся весело. — На моей улице! Это совпадение, или вы ко мне?

— Добрый день, доктор! Я к вам. Срочно нужна ваша консультация…

Медик посерьезнел и указал рукой на темный дом.

— Мне нужно идти за дезинфицирующим средством, а потом к раненому рабочему…

— Дело настолько срочное, что каждая минута дорога. — Попельский взял Пидгирного под руку. — Может, будет быстрее, если прогуляемся тут минуту…

Медик был, видимо, смущен дружеским, почти интимным жестом Попельского.

— А быстрее будет, — пробормотал он, деликатно освобождая руку от ладони полицейского, — если не будем никуда ходить, а вы, комиссар, перейдете сразу к делу…

Гимназический сторож некоторое время наблюдал обоих мужчин. Не потерял ни на секунду гражданской бдительности. Лихорадочно обдумывал, почему эти двое щеголей стоят неподвижно в наступающих уже сумерках и в холоде порывистого ветра. Почему этот высокий и крепко сложенный наклонился к своему собеседнику и что-то ему шепчет на ухо, в чем-то его настойчиво уговаривает? Почему этот низкий и сутулый противится резко и чему-то противоречит? Может, они шпионы? — заключил он на основании близости советского консульства, которое находилось на той же самой улице Набелака. Руководствуясь неодолимым импульсом, он приблизился к мужчинам со своей метлой. Его возбуждение возросло. Оба, после короткого спора, разговаривали теперь о каких-то ожогах и о цветах.

Общаются шифром, — подумал сторож и сразу же отправился в школу, чтобы позвонить в полицию. Он понял, что его уведомление будет проигнорировано, как всегда. Он знал даже, что полицейские из ближайшего комиссариата VI дали ему ироническое прозвище «офицер контрразведки» или короче — «двойник». Несмотря на все это, он побежал в дежурку, чтобы исполнить патриотический долг. Услышал обещание, что вскоре полицейский патруль проверит подозрения дворника. Они всегда так говорят, — подумал он и остался уже в школе, все еще выглядывая через окно.

А оба пана, избавленные от его постороннего присутствия, говорили уже теперь свободно.

— А значит, цветы могут вызывать раздражение. Отлично, что вы это подтверждаете, доктор, — закончил мысль Попельский. — Но я не с этим к вам пришел… Я имею в виду насильника…

— Не отрицаю уже теперь так решительно, как до того, моего участия в этом ужасном деле… Но и так неохотно об этом всем с вами говорю. — Пидгирный посмотрел на часы. — И немного спешу. Все уже я заключил в моем отчете. Об убийце-то столько известно, сколько написал… Это, впрочем, отчет неофициальный и частный… Я не знал, что Ханас вас привлечет… Теперь я чувствую себя немного неловко… Я должен был сообщить обо всем полицейским властям. Прошу вас сохранить этой в тайне.

— Конечно. — Попельский хотел улыбнуться дружелюбно, но на его лице появилась какая-то злая гримаса. — Я тоже неофициально и в частном порядке веду это расследование и отвечаю такой же просьбой… Мы в одной лодке… Могу ли я поэтому просить вас о более подробной интерпретации психики преступника? Сейчас, очень прошу!

— У меня нет времени на лекцию, но я слушаю. — Голос Пидгирного был сух и спокоен, как всегда при изложении научных проблем. — Спрашивайте!

— Почему насильник обдал мочой платье ребенка? Или приходят вам другие объяснения, чем «желание унизить»?

— Нет.

— А откуда вообще эта мысль о унижении?

— Обдать мочой изнасилованного человека, — сказал тихо Пидгирный, глядя на минующих их гимназисток с пачками рисунков под мышками, — это явление, встречающееся…

— В основном в тюрьмах, — перебил его слова Попельский. — И здесь речь идет об изнасилованиях содомитских… Вы не видите противоречия в обстоятельствах этого ужасного поступка?

— Какого? — Лицо Пидгирного застыло, но через секунду озарилось. — Черт возьми, вы правы, комиссар! Ханас требовал быстрого отчета и не обдумал все должным образом. Я знаю, чего вы добиваетесь. Тут есть на самом деле противоречие: с одной стороны, унижение после изнасилования, то есть поведение, характерное для дегенерата преступника, а с другой — театральная обстановка, цветы, яйцо, разбитое на лоне девочки… Все это свидетельство утонченного ума… Что я об этом не подумал! Да, это явное противоречие!

— Да, так! — почти закричал Попельский. — Короче говоря, дегенерат, сыплющий цветы на ребенка, насилующий ее, а потом унижающий ее мочой, это немного невероятно! Яйцо и цветы имеют символические объяснения. Это убеждает! Но обдать мочой жертву не может иметь символического значения, потому что дегенерат преступник не может быть эстетом! Но как можно это объяснить? Ну как, дорогой доктор? Черт возьми, почему он ее обдал?

Пидгирный вздрогнул, услышав это грубое определение, но не прокомментировал этого ни словом. Долго молчал. В конце концов он обратился к Попельскому с твердой задачей повторить начало их разговора.

— В начале нашей встречи вы сказали, комиссар, о возможной ошибке в идентификации цветов. Появилась тогда у меня некая мысль, но этот навязчивый сторож школы ее спугнул. Скажите мне еще раз о тех ботанических проблемах, и может, вернется ко мне это ценное сопоставление!

— Профессор Кульчинский опознал этот цветок как жасмин многоцветковый, — повторял Попельский терпеливо. — Это растение не имеет никаких едких соков, которые вызывали бы кровоподтеки на бедрах ребенка. Но флористы часто вместо настоящего жасмина продают его имитацию, а именно… Как это называлось? Забыл… И если то, что было найдено на жертве, это лишь имитация, то, возможно, это имитация вызвала кровоподтеки, а не жасмин. Не могу этого сейчас проверить, потому что профессора Кульчинского нет во Львове, а для меня важно, должен ли я искать клиентов, которые купили ботанический оригинал, или тех, что купили копию. Только это я сказал в начале нашего разговора.

— Этот оригинал сильно ли пахнет? — спросил задумавшийся медик.

— Да.

— А копия?

— Тоже!

— Пан комиссар, — сказал медленно Пидгирный. — У преступник может быть аллергия на интенсивный запах цветов, и могло у него возникнуть резкое потрясение. Вот, что сопровождает такие реакции: кожа становится в огне, глаза сильно болят и слезятся, насморк заполняет нос, а язык разбухает и превращается в кляп… до этого анасарка.

— Я филолог, но латынь медицинскую хорошо не знаю…

— Отек, а тут имеем отек Квинке, — медик посмотрел на Попельского с неким удивлением. — Выглядит это все так в хронологическом порядке: сдавление, удушье, обильный пот, потеря сознания, судороги, а в конце концов… здесь слушайте внимательно! а в конце…

Подождали некоторое время, пока пройдет их пожилая женщина с маленькой девочкой, держащейся сбоку от нее.

— …бессознательное извержение кала или мочи или обе эти вещи одновременно!

— Встречали вы когда-нибудь такого человека аллергика? Это может ли быть Фердинанд граф Незавитовский? Или можете вы тут нарушить врачебную тайну?

— Комиссар, — Пидгирный цедил слова с холодной твердостью, — заявляю вам со всей силой, что в этом вопросе я поступился бы этикой и нарушил бы врачебную тайну. Но на самом деле, и добавлю: к сожалению, никого такого никогда лично не встречал и не видел.

— А кто таких лечит? Врач какой специальности?

— Атопии, потому что так называют различные аллергические реакции, пытаются лечить лучами Рентгена или легкими электроразрядами. Насколько я знаю, такие процедуры выполняют на Кульпаркове, а также в нашей университетской клинике нервных болезней. И здесь, и там, предупреждаю ваш следующий вопрос, не предоставляет вам каких-либо списков пациентов. Думаю, что прикажет им это прокурор, судья следственный или руководитель львовской Медицинской палаты. А теперь прошу меня простить…

— Еще одно, доктор, — сказал быстро Попельский. — Были ли на теле или, лучше, в теле ребенка какие-то следы, свидетельствующие о насилии, об изнасиловании?

— Нет. Ни на теле, ни в области половых органов не было никаких дополнительных повреждений, которые могли бы свидетельствовать о насилии в отношении этой девочки, — ответил глухо медик.

Подал руку полицейскому и двинулся в сторону темного дома.

Комиссар стоял в задумчивости, не переживая за небольшую изморось, которая, раздуваемая ветром, оседала на его шляпе. Он думал так интенсивно, что не заметил полицейского патруля, который проходил мимо. Не дошло до него приветствие: «Доброе утро, пан комиссар!» Ни брошенный успокоенным голосом комментарий: «Смотрите, братья, этот дворник из школы принял нашего Лыссого за советского шпиона!»

Попельский ничего не слышал. Втягивал в ноздри запах следа.

23

Из маленькой улочки Святого Михаила у отеля «Народная Гостиница» выехала грязная и сильно поржавевшая транспортная трехколка марки «Морган». Повернула направо, а потом налево — на презентабельную улицу Сикстускую. Перекатилась медленно и остановилась через несколько десятков метров. Своей запущенностью контрастировала сильно, с красивыми домами, среди которых настоящей жемчужиной было прекрасное модерновое здание с овальными окнами, предваренными аллегорическими фигурами. Там в просторных и прокуренных залах над типографией Артура Голдманна собирались по четным дням недели на бридж все львовские сливки артистические и политические.

Двое крепких мужчины, стиснутых в кабине, не выглядели ни ее членами, ни порядочными гражданами, которых бы восхищали сокровища модерновой архитектуры Львова.

Они сидели в тишине и в молчании, внимательно наблюдая за пустой улицей, засыпаемой дождливо-снежной вьюгой, которая выдувала всех прохожих, так же, впрочем, как и полицейские патрули. Если бы не покачивающиеся на канатах и рассеивающие желтоватый свет фонари и несколько несколько полупьяных, направляющихся со стороны Гетманских Валов, улица казалась бы совсем замершей.

Немного оживленней стало около десяти часов вечера, когда появились частные экипажи и автомобили, а также городские пролетки. Вскоре из ворот высыпались бриджисты, обсуждающих горячо интересующих партиях.

Среди них был Фердинанд граф Незавитовский. Прощаясь с другими игроками, стоял на улице, оглядывался за своим шофером и протирал мокрые очки.

Люди расселись по своим транспортным средствам, а улица снова опустела. Через несколько минут оставалась на ней только трехколка, которая как раз завелась и выпустила во влажный воздух солидную порцию выхлопных газов.

Заколыхалась резко, когда ее кабину покинули двое мужчин. Они затоптали окурки папирос, подошли с двух сторон к Незавитовскому, а один из них вежливо спросил:

— Подвезти пана графа домой? Такая погода неприятная…

Незавитовскому не пришлось даже надевать очки, чтобы убедиться, что дружеское предложение явно контрастирует с суровыми мордами. Отстранившись от них движением руки, как от назойливых мух, быстро заскочил в ворота клуба, а затем хотел вбежать на лестницу, ведущую в портерную. Но не смог этого сделать. Кто-то стоял у подножия лестницы и преграждал ему путь. На этот раз граф наложил на мокрый нос очки. Он увидел высокого и широкого в плечах мужчину, который поднял шляпу и поправил карнавальную маску, закрывающую ему пол-лица. Он был одет намного лучше, чем бандиты, которые предлагали ему до того подвезти. Этот денди напоминал тирольского егеря — блестящие от крема коричневые ботинки, темно-зеленый лоденовый плащ, накинутый на плечи, и шляпу с оторочкой шнурком над полями. Он улыбался графу, но в его глазах было так же много дружелюбных чувств, как в гнилых слюнях пассажиров трехколки.

Он сделал незаметное движение рукой, и граф потерял контакт с окружением.

* * *

После долгой езды, во время которой Незавитовский очнулся и обнаружил, что лежит в наручниках и в мешке на голове в вонючей будке, автомобиль остановился. Граф почувствовал, что несколько мужчин берут его на твердые костлявые руки и куда-то уносят в большой спешке. Через некоторое время бросили его, как куклу, и содрали ему мешок с головы. После изнурительной поездки, когда бился о железный пол будки, набитый соломой тюфяк, на котором теперь лежал, был ему милее, чем стеганое одеяло и постельные принадлежности. После воняющего смолой и бензином мешка затхлый запах крахмала, который сейчас вдыхал, показался ему ароматами Индии.

Он лежал и протирал глаза близорукого до момента, когда из тумана вынырнули ухоженные пальцы, подающие ему очки. До его ноздрей донесся пряный запах мужских духов.

— Я знаю, граф, — для неузнанности Попельский говорил писклявым голосом с еврейским акцентом, — что, может быть, все это похищение и допрос не принесет никакого эффекта… Быть может, никакие психологические приемы не заставляет вас признаться в изнасиловании… — Он вытер тряпкой кирпичную стену, чтобы затем повесить там на гвоздь пальто и шляпу. — Да, я от тех трюков просто уйду, — пищал и картавил Попельский. — Перейду к методам прямых. Правда, мой дорогой граф, есть различные критерии. Декарт, например, утверждал, что этим критерием является очевидность, а эмпирики, что это опыт. Я разделяю этот последний взгляд. Так вот, я объявляю вам, что если вы не признается добровольно в поругании малолетней Елизаветы Ханасувны, я проведу с вами эксперимент, который все установит.

Снял пиджак, повесил его на стул, золотые запонки извлек из манжеты и спрятал их тщательно в бумажнике. Затем засучил рукав рукава и встал, широко расставив ноги, над лежащим. Тот огляделся вокруг. Видневшиеся под стеной краны и раковины, характерные для какого-то подсобного помещения — может быть, прачечной, — казались графу инструментами наизощреннейших пыток, раскоряченный над ним человек в маске казался палачом, а скрытые в тени — демонами ада. Он начал дрожать всем телом. На его лбу появились толстые горошины пота.

— Не буду поэтому терять время на ваш допрос. Ну, ребята, — бросил в темноту. — Приступаем!

Из тьмы вынырнуло двух мужчин. Один из них поднял графа и посадил его на стул. Второй вручил ему в руки какой-то листок.

— Читай! — буркнул помощник Попельского.

— Что я должен читать? — Глаза графа были бегающими, руки дрожали, из-под расстегнутого воротника стал выделяться зловонный запах ужаса.

— Читай черное, белое оставляй!

— «Возвращение папы», баллада. — Голос Незавитовского ломался.

— Читай с выражением и не плачь! — прорычал палач и ударил графа в шею.

Удар был достаточно сильный, чтобы ускорить, и достаточно слабый, чтобы не прервать дыхание. Незавитовский откашлялся и начал бормотать:

— Пойдите, деточки, пойдите все вместе,

За город, под столб на взгорок,

Там перед чудотворным преклоните колени образом,

Набожно творите молитву.

Папа не возвращается; утром и вечером

В слезах его жду и трепещу;

Разлились реки, полны зверья боры,

И полно разбойников на дороге.

Услышав это, маленькие дети бегают все вместе,

За город, под столб на взгорок,

Там перед чудотворным преклоняют колени образом

И начинают молитву.

— Достаточно, — в темноте раздался незнакомый графу властный голос, — это не он. Теперь ему цмаги, но досыта!

Двое мужчин подошли к графу. Один налил водки в стакан и подал его заключенному. Тот выпил жадно все содержимое. Второй подсунул ему под нос кусок хлеба и огурец. Граф закусил и огляделся вокруг. Не увидел уже Попельского.

Тот стоял в соседнем помещении рядом с Зигмунтом Ханасом, который с болью смотрел на дочь, когда двое других его преторианцев несли ее по подвальной лестнице. Когда уже отвел глаза от надутого плодом живота девочки, та — все еще лежа на их руках — улыбнулась отцу радостно, а с уголка ее рта вытекла лента слюны.

Ханас повернулся медленно к Попельскому. В его глазах блестели слезы.

— Что ты так смотришь? — пробормотал он угрожающе. — Тебя не взволновал этот стих?

— Взволновал, — обманул Попельский. — Но не так сильно, как история о королевне Марысе. Если бы граф читал то, еще сейчас бы рыдал.

— Это не он, — проворчал Ханас, с трудом сдерживая ярость на волю. — Элзуния не узнала его голоса. Ты ошибся, Лыссый! За что я тебе, блядь, плачу?!

— Ложный след, — безразлично ответил Попельский и начал застегиваться свой гардероб. — Я не обещал, что сразу же попаду…

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— А что тут еще говорить? — фыркнул Попельский.

Ханас подождал, пока Элзуния будет вынесена из подвала. Потом медленно подошел к полицейскому.

— Вчера вечером я показал Тосику твоих пани, — сказал он ледяным голосом. — Обе крепко спали. Я стоял вместе с Тосиком в дверях их комнаты. Отдернул одеяло с бедер и жопы твоей дочери… Двое людей держали Тосика, потому что так к ней рвался… Как ты думаешь, что у него перед глазами, когда спустя полночи спускал сперму и выл, как зверь, в своей каморке? — Наступила тишина, нарушаемая чмоканьем графа, которому гориллы вливали в рот мощные порции едкой выпивки. — Обещай мне, Лыссый, — прошептал Ханас — что это в последний раз… В последний раз ты мне оказываешь такое пренебрежение…

— Я обещаю, что это в последний раз, — забулькал Попельский, как будто это его наполняла плохая водка, — так вас презираю…

— Скулящий пес. — Ханас улыбнулся и похлопал Попельского по горячей щеке. — Хороший пес, уже не будешь лаять на хозяина.

Гориллы Ханаса рассмеялись раскатисто. Граф Незавитовский, в котором бурлили две четвертинки водки, тоже фыркал слюной.

Рот Попельского дрожал. Верхняя губа открывала зубы. Это дрожание втягивало в движение весь его облик. Покрасневшая кожа головы как будто дряблая. Прошли под ней медленно небольшие волны. Потом все вернулось к нормальному состоянию.

— Ну, иди, иди. Вперед! — Ханас хрюкнул раскатистым смехом.

Попельский повернулся и боковой лестничной клеткой вышел в сад.

Обещание «последнего раза», которой он дал Ханасу, была почти дословно в скором времени утроена в трех разных местах во Львове.

— Это никогда не повторится, ваше сиятельство граф, — двадцать часов спустя заклинал шофер, стоя перед рассерженным и перекошенным от ужасного похмелья лицом Фердинанда, графа Незавитовского. — Я не брошу уже никогда машину за гаражом, и ни один мошенник не пробьет мне камеры!

— Обещаю, пан шеф! Это уже в последний раз позволяю себе такую небрежность, что не обращаю внимания на то, кто входит в клуб. — Уборщик бриджевого клуба выказывал в кабинете руководителя истинное отчаяние, а должен был очень постараться, потому что рулон пяти двадцатизлотых банкнот, которыми его вчера подкупил высокий парень в маске и в охотничьем костюме, наполнял его дикой радостью.

— Это был наш последний раз, — сказал Попельский на следующий день пани Казимирe Пеховской. — Я не люблю ни с кем делиться моими любовницами.

24

— Вы озвучиваете мне просто так свою волю. — В глазах Казимиры Пеховской показались слезы. — Как хозяин и владыка. А по какой причине? Потому что до вас имела другого любовника? А вы до встречи со мной были девственником? Пятидесятилетний девственник! — Она рассмеялась громко, пробуждая интерес у гостей за соседними столиками.

Сигарета дрожала в ее ухоженных пальцах. Свободной рукой накладывала нервно вуальку, пока та полностью затмила ее лицо. Из-за черного кружева обжигал Попельского ее взгляд.

Выдержал его почти минуту. Потом опустил взгляд. На мраморную поверхность столика, на десерт и на кофе. У него не было желания на окруженное рыхлым тестом яблоко, в полости которого плавал малиновый конфитюр. Не хотел пить ароматного кофе. Он хотел только одного — признаться своей случайной любовнице, что граф Незавитовский рассказал о своем с ней романе в настоящем времени, не в прошедшем. Но что это даст? Представил себе остальную часть этого разговора. Казимира наверняка упрекнет графа, падут с ее стороны обвинения против него — во лжи, в эротомании, в оклеветании бывшей любовницы.

Предвидя такие последствия разговора, Попельский выбрал молчание. В душе проклял свое влечение, а больше всего — свою спесь и гордость, которые ему приказали рассматривать женщину только как инструмент наслаждения. Я не видел в ней человека, — думал он, — а наоборот: сделал из нее предмет и выказал ей презрение. Возвращаясь к работе в полиции, к старым привилегиям и преимуществам, закрепил эротически мой успех. Бил кулаками в грудь, как удовлетворенная горилла, рычал, как сытый самец на гоне, оттрубил триумф над ее использованным телом. Так же хорошо, и даже лучше, я мог бы пойти по девочкам. Но самое главное, вместо того чтобы мять эту женщину в гримерке старого развратника, вместо того чтобы валяться с ней в пыли цветной пудры, я должен быть хранителем моего дома и моей дочери!

Он вздохнул. Quidquid aetatis retro est, mors tenet[11]. То, что прошло, уже погружено в смерть, вспомнил он фразу Сенеки. То, что произошло, он больше не останется — интерпретировал ее по-своему. Теперь уже только должен извиниться перед моей одноразовой любовницей. Но за что? За то, что я хотел того же, что и она? Нет, — ответил он сам себе, — извинись перед ней за жестокие слова расставания, которые довели ее до слез!

— Простите, — сказал тихо, — за мою грубость. Я не должен предоставлять каких-либо мотивов нашего расставания. Это было бы менее болезненно для вас.

— Ах, вы думаете, что меня тронули? Это хорошо! — Женщина расхохоталась и выстукала что-то покрытыми красный лаком ногтями на картонной папиросной коробке «Золотая пани». — Вы себе действительно льстите! А может, так льстиво вы думаете о своих эротических подвигах, а? Хо-хо-хо…

Она сказала это очень громко. Несколько человек, сидящих за соседними столиками, повернуло к ним головы. Кто-то фыркнул смехом. Такое поведение ни на минуту не поколебало правил Попельского, которые гласили, что настоящий джентльмен должен даже короткий роман, даже одноразовое приключение, исключая, конечно, связь с куртизанками, закончить достойно, а не — как повеса, как давний казанова из предместья — избегать встреч с бывшей любовницей или делать вид, что ее не знает.

— Дорогая пани, — начал он медленно и искал подходящие слова, чтобы произнести короткую лекцию о плохо организованном мещанском мире, который одновременно является лучшим из возможных миров. Про угрызения совести, про жадность и про благоразумие.

— Да, слушаю вас!

Он увидел в ее глазах надежду, нежную улыбку сквозь слезы. Не было никаких шансов на бархатное прощание.

— Мы не договаривались о длительном романе. — Он встал из-за стола. — Простите, если я вас обидел. До свидания!

Пеховская также встала. Медленным движением она потянулась за чашкой и плеснула Попельскому в лицо ее содержимое. Горячие потоки лились по его векам, омывали нос и капали с гладко выбритого подбородка на галстук, рубашку и пиджак. Снежно-белая рубашка и шелковый галстук от Харродса впитали густую, сладкую, черную жидкость. Кофе разливалось по пиджаку и по тонким переплетениям бельской шерсти. Он достал салфетку, вытер ею лицо и двинулся в бар. Он заставил себя не реагировать гневом на испуганные взгляды официанток, не видеть участливые мин женщин и ироничных улыбок мужчин. Правильно все это предвидел. Клиентура кондитерской «Хель» испепеляла его взглядом.

Он подошел к бару, у которого стояла обслуживающая его только что официантка. За собой он услышал быстрый стук туфель и громкий треск дверями. Подбитые каблуки выбили стремительный ритм на тротуаре улицы Гетманской.

— Вышла? — задал он официантке очевидный вопрос. Та кивнула головой и посмотрела на него с отвращением. Из-за ее кружевной повязки на голове выбился непослушный локон. — Пожалуйста, еще стакан старки, я выпью тут, в баре. — Вручил официантке пять злотых. — Это за кофе, печенье, водку и за все потери, в том числе за очистку скатерти и ковра. Этого достаточно?

— Это будет более чем достаточно. — Официантка посмотрела на него в раздумье.

— Остальное для вас.

— А цветы, которые я должна была принести к столу? Что с ними? — В глазах девушки не было даже тени благодарности. — Вы приказали, чтобы дать этой женщине, что вышла… Но ее нет… И что теперь? Что с ними делать?

— Они для вас!

— Я не хочу их! — сухо отрезала девушка и вручила ему букет чайных роз. — Они приносят несчастье женщинам!

Официантка была зарумянившаяся и дрожащая. Много нервов должна была ей стоить эта реплика.

Попельский поднял рюмку к губам и наклонил резко голову. Крепкая водка обожгла ему горло.

Улыбнулся криво и пошел с букетом роз в уборную.

Он вошел туда, положил цветы на край умывальника, открутил кран и плеснул себе водой в лицо. Потом смочил угол полотенца и начал чистить свой гардероб. С таким же результатом он мог бы сейчас выбежать за Казимирой и просить ее о прощении.

— Еб твою мать! — выругался сквозь зубы, когда кто-то открыл двери так резко, что они ударили его в плечо и пихнули в сторону маленького, запачканного известью окна.

— Нехорошо, ой, нехорошо, комиссар. — Доктор Пидгирный стоял на пороге и поведал, патетично повышая голос: — Полицейский должен избегать всего, что бы его могло выставить на злорадное внимание, клевету или на посмешище публики!

— Параграф шестнадцатый, — буркнул Попельский, — инструкции для Государственной Полиции. Вижу, что вы разбираетесь не только в медицине. Но, но! Где ваши хорошие манеры, доктор? Не видите, что занято? — Пидгирный вошел без слова в уборную и закрыл дверь на крючок. Он смотрел на Попельского внимательно. В пальцах мял папиросу. Его лицо было напряженным, и было видно ясно, что игривое настроение — только кажущееся. — Если вы и дальше будет молчать, доктор, — в Попельском поднимался гнев, — то я нарушу параграф девятый, который гласит, что я должен воздержаться от слов неприличных и непристойных.

— Комиссар Заремба рассказал мне, где вы. — Пидгирный сунул в рот папиросу. — Я не хотел вас беспокоить в ситуации романтической…

— В сортире менее романтично — прорычал Попельский. — Слушаю вас!

— Вчера вечером я солгал вам. — Неприкуренная папироса двигалась во рту доктора. — Я не был ни у какого раненого рабочего. Я был в квартире, где Ханас держит вашу дочь и двоюродную сестру. Рита больна. Высокая температура, озноб. Простуда. Не беспокойтесь, — он поднял руку в успокаивающим жесте, — она под моей опекой… — Попельский молчал и смотрел интенсивно на доктора. — Не хочет лежать в постели, — говорил тихо Пидгирный. — Очень раздражена, плачет и постоянно ссорится с тетей.

— А Леокадия? — прохрипел комиссар.

— Ну… — Пидгирный поглаживал себя по спине. — Да, неподвижна, как будто окаменела.

Попельский наклонился над умывальником, сложил руки, набрал в них воды и эту импровизированную миску поднял над головой. Ручейки потекли по лысине, шее и лицу.

— Адрес этой квартиры, — прошептал он. — Немедленно! Адрес!

— Мой сын Иван-младший, — Пидгирный также шептал, — окончил юридический факультет в Варшаве. Выродился. Теперь он носит имя Ян Подгурный. Смеется над стихами Шевченко, которые я ему читал над колыбелью. Но я дальше его люблю. Вчера он мне звонил. Некоторое время мы разговорили. Он был не в себе, странно кашлял. Когда я прямо спросил его, зачем он звонит, не будучи разговорчив, отдал трубку Йозефу Ханасoву. Брат Зигмунта Ханаса сказал мне, что сделает с моим сыном, если я не сохраню молчание. Итак, на ваш вопрос про адрес я отвечу вам: я не хочу, чтобы Йозеф Ханас выбил моему сыну следующие зубы.

— Тогда зачем вы сюда пришли? — у Попельскому расширились ноздри. — Зачем вы меня искали? Чтобы мне сказать, что под влиянием шантажа кровь умываете руки?

— Не только за этим. — Пидгирный достал из большого портфеля заполненный наполовину листок, вручил его Попельскому и вышел.

Львов, 9 ноября 1933

Настоящим разрешено ознакомление п. ком. Эдуарда Попельского с досье пациентов, получавших лечение в клинике нервных болезней Университета Яна Казимира, а также и в Заведении Кульпарковском.

Ниже стояла печать:

З-ль Начальника

Львовской Медицинской Палаты,

Доктор Евгений Долиньский,

а еще ниже ручная приписка «доверенный — др. Иван Пидгирный, писарь ILL».

Попельский вытер лицо туалетной бумагой и бросил ее в раковину, разрешение аккуратно сложил и сунул в внутренний карман пиджака.

Когда он вышел быстрым шагом из кондитерской, официантка крикнула ему:

— Эй, пан комиссар, вы оставили цветы в унитазе!

— Там, по крайней мере, они никому не принесут беды, — ответил Попельский и двинулся на ближайшую стоянку пролеток.

25

Руководитель университетской клиники нервных и психических заболеваний доктор Евгений Артвинский был щуплым сорокалетним мужчиной. Он прочитал доверенность, подписанную Пидгирным, и выразил критику времени, в котором главный городской врач через простого писаря выдает разрешение ему, профессору психиатрии и неврологии, кавалеру Креста Полярной Звезды. Потом воодушевился, выкурил две папиросы, повыпытывал Попельского о громких дела, в которых последний играл главную роль, а потом посадил гостя на у своего рабочего стола и быстро его бросил, призванный к обязанностям. Курьер, проинструктированный по телефону своим шефом, отправил сразу в кабинет мальчика с чаем и мальвовыми конфетами, чтобы этими деликатесами пан комиссар сократил себе время ожидания досье. У Попельского не было, однако, много времени для скрашивания, потому что сразу в кабинет вошел сам курьер. Вызывающий доверие своей мощной фигурой тот — была не была — сотрудник университета, должно быть, был когда-то или ординарцем, или дворецким, на что указывали бы его заученные и неспешные движения. Кивнув головой Попельскому, представился по фамилии и имени — именно в такой последовательности «Яворский Ян» — после чего толкнул животом в сторону гостя больницы тележку, на которой громоздились картонные папки и закрытые на застежку скоросшиватели.

— У нас здесь порядок, уважаемый пан, — сказал торжественно Яворский. — Уважаемый пан желает досье пациентов, получавших лечение электроразрядами или рентгеном? Я смотрю в каталог, выписываю шифр, иду к нужной полке, и вот они!

— Благодарю, пан Яворский, — пробормотал Попельский, грызя конфету. — Вы необычайно добросовестный сотрудник!

Яворский кивнул в знак благодарности головой — с достоинством и без чрезмерной благодарности — посмотрел критически на запятнанный гардероб Попельского и вышел из кабинета.

Комиссар, чертыхаясь под нос при упоминании темного архив Заведения Кульпарковского, где среди паутины провел последние два часа и ничего не нашел, взялся теперь бодро за просмотр принесенных ему досье.

Отличались они от «кульпарковских» также и тем, что пациенты были в них описаны только именем и номером досье, а имена были засекречены. Список расшифрованных фамилий, как информировали польские и немецкие приписки на каждой папке, находилась «в стеклянном шкафу в кабинете директора». Попельский взглянул на указанную мебель и ничего в ней не рассмотрел, так как его створки были закрыты желтыми бархатными занавесками.

Вернулся поэтому к просмотру досье. Третья папка его заэлектризовала. Вырезана она была из картона, в котором держались раньше, о чем информировала соответствующая надпись, «здесь сигареты Рудольфа Херлицки». Находилось в ней несколько тонких листов бумаги плохого качества, на что указывали ее шершавость и выступающие тут и там впрессованные опилки. Все это свидетельствовало о дефиците канцелярских принадлежностей, который остро проявился во время последней войны. Это датировка по качеству бумаги была подтверждена датой и подписью, виднеющимися ниже. Так вот эту экспертизу 3 июня 1915 года выставил австрийский военный врач в чине полковника по имени «Герман фон Раушегг». Касалась она восемнадцатилетнего новобранца, проживающего во Львове. Подозрения Попельского возбудило то, что имя этого юноши было в экспертизе залито толстым слоем темно-синей туши. Дальше информация была захватывающей. Так вот, по словам доктора Раушегга, запах цветов вызывал у рекрута непроизвольное мочеиспускание и сильную одышку, которые могли привести даже к смерти. Врач констатировал поэтому временную неспособность к военной службе с примечанием на «Uberempfindlichkeit gegen den Duft der Blumen, besonders gegen Salicylsäuremethylester und Nitrofenylethan»[12] и рекомендовал терапию электроразрядами. Очередная заметка в досье сообщала, что терапия не принесла ожидаемых последствий для здоровья. Досье заканчивалось обычной припиской, что фамилия пациента находится в конфиденциальном списке «im Glasschrank im Direktorzimmer»[13].

Попельский тщательно записал названия субстанций, на которые тот юноша имел аллергию, после чего поднял трубку телефона. В соответствии с инструкцией, выписанной на аппарате, дважды стукнул по вилке. Он услышал сразу голос курьера Яворского.

— Чем могу служить уважаемому пану?

— Когда приедет профессор? — спросил нервно Попельский. — Срочно должен иметь доступ к его стеклянному шкафу.

— Профессор вышел на обед, — ответил служащий. — И не сказал, когда соизволит вернуться.

— У вас есть второй ключ?

— Есть только один-единственный ключ, который профессор всегда имеет при себе.

Попельский вздохнул тяжело. Конечно, он мог дождаться профессора. Но знал одно — что во время длинных ударов кабинетными часами четвертей перед его глазами, как видение, появляется бледное и измученное болезнью личико Риты.

Он посмотрел с надеждой на библиотечный шкаф. Подошел к нему и внимательно присмотрелся к замку. Он был большой и солидный. Дал бы ему совет средний кассир, но наверняка не Попельский, вершиной ручных навыков которого был забить — не без неудачных попыток — обычный гвоздь в стену.

Ему оставалось просмотреть еще остаток досье.

Предчувствия оправдались. Его внимание привлекла только последняя папка, в которой нашел снова экспертизу, написанную на машинке.

Она содержала бесполезные сообщения об облучении рентгеном головы женщины, страдающей истерией.

Он бросил документы на стол, откинулся на спинку кресла и начал блуждать вокруг взглядом. Посмотрел еще раз на документы и напрягся. Исписанные на одной стороне листы лежали, повернутые своим содержимым к поверхности стола. На их обратной стороне видны были легкие и совсем явные выпуклости, которые были оставлены ударами шрифта.

Его осенило. Он бросился к досье новобранца, вынул из него исписанные листы и положил их на поверхность стола неисписанными сторонами вверх. Как в досье истерички, так и здесь явно видны были неровности, оставленные шрифтом машинки. Сейчас нашел место, в котором закрашено было тушью имя пациента. Наклонился над листом, как слепой, и выписал знаки, которые были зеркальным отражением букв. Получил результат «Густав».

— Густав, Густав, — повторял тихо, а потом интенсивно вслух думал: — Теперь появляется проблема национальности этого пациента. Эта запись имени с «v» в конце чешская или немецкая. Предполагая, что речь идет о наборе в армию императорско-королевскую, пациент мог быть австрийцем или чехом…

Перевернул лист и посмотрел на заголовок рапорта. Виднелось там явно «Лемберг, 3 июня 1915», а рядом с именем, «geboren 1897 und gewohnt in Lemberg»[14].

— Тебя зовут Густав, ты родился во Львове в 1897, — проанализировала данные пациента. — И в момент исследования там проживал… Густав — это германская форма записи нашего «Густава». Может ты в действительности был поляком, а этот австрийский врач, как его там? — Снова посмотрел в рапорт. — Герман фон Раушегг записал по-немецки твое имя, так же как когда-то меня в Вене писали «Эдуард»… Хорошо… Густав, 1897 года рождения… Я уже много о тебе знаю…

Щелкнула дверь, и в кабинет вошел профессор Артвинский, распространяя вокруг запах сигар.

— О, пан комиссар еще здесь… — удивился психиатр. — Вы нашли, что искали?

— Кажется, нашел. — Попельский встал с улыбкой и подошел к профессору. — И я хотел бы узнать данные определенного пациента. Имя, фамилию et cetera… Как говорят приписки на досье, все эти данные засекречены и закрыты в вашем шкафу… Могу ли я узнать данные пациента, — зачитал с папки, — номер 282?

— Да, конечно. — Артвинский открыл шкаф и достал из него серый толстый конверт.

Он уселся за своим столом на месте, освобожденном полицейским. Из конверта он вынул коробку с записками. Через некоторое время посмотрел на собеседника.

— К сожалению, я не могу дать вам, комиссар, данные пациента номер 282. Мне очень жаль…

Лицо Попельского окаменело.

— А почему же, пан профессор? — спросил он с притворным свободным голосом. — Ведь минуту назад вы были готовы мне ее предоставить!

— Не все фамилии могут быть раскрыты, даже особам доверенным. — Артвинский был явно огорчен. — В этом случае должна выразить свое согласие Комиссия Профессиональной Этики Львовской Медицинской Палаты…

26

Комиссар готовился к удару. Его мышцы застыли в стойке. Одновременно своим холодным разумом рассчитывал место атаки — висок или подбородок?

— Что Врачебная Палата имеет к делу? — не уступал он. — Неужели пациент 282 был врачом?

— И так вам слишком много сказал, — вздохнул профессор и посмотрел на своего гостя. — А теперь извините, комиссар…

— Большое спасибо, профессор, за любую помощь. — Попельский улыбнулся радостно, с большим трудом сдерживая себя от предстоящего предложения «как раз вы мне ответили». Вместо этого сказал: — Не всегда удается… До свидания, пан профессор!

— До свидания!

Полицейский вышел из кабинета и закрыл за собой двери. Прислонился к стене и рассмеялся на мгновение беззвучно. Потом быстро двинулся к выходу.

— Это доктор Густав, рождения 97-го, — шептал он себе, перепрыгивая через две ступеньки. — Мне будет трудно его найти? О нет! — ответил он сам себе, подбегая к ожидавшей его пролетке. — Я хорошо знаю доктора Густава!

— Простите? — спросил фиакер.

— Подождите! — бросил вознице. — Сначала позвоню!

Телефонная будка стояла у клиники. Попельский набрал номер. Заремба ответил после второго гудка.

— Проверь как можно быстрее, — говорил лихорадочно Эдвард, — когда родился доктор Густав Левицкий!

— Это какая-то телепатия! — Голос Зарембы выдавал подобный оптимизм. — Я как раз хотел тебе кое-что о нем сказать…

— Проверь дату рождения Левицкого, понимаешь, Вилек!

— Слушай, брат… Хорошо, хорошо, сейчас схожу проверю, а теперь слушай, что именно я узнал об этой пташке… Так вот его не было в Париже на конференции! Я спросил об этой конференции Пидгирного… А он показал мне французскую книгу со всеми прочитанными там докладами. Там был доклад Левицкого… Но случилось, что сам его не произнес, что кто-то другой, из-за отсутствия Левицкого, этот реферат прочитал, понимаешь, брат? Левицкого не было в Париже! Алиби доктора рассыпается в прах… А Пидгирный смеялся над Левицким, что он высокомерный, самодовольный… В польской версии реферата стоит, что произнес он его сам, а во французской, что кто-то другой! Из LOT-а с минуты на минуту должен прийти посыльный с списками пассажиров… Чую, что…

— Мы нашли его! — Попельский бросил трубку. Вскочил в пролетку с такой силой, что аж испугал коня. — В Ботанический Сад! — крикнул он.

— Ну да, — буркнул кучер философски. — Холодно, дождь, там люди цветочки таскают!

27

Доктор Густав Левицкий погладил Элю Ханасувну по голове и в красивом кожаном портфеле с полукруглыми застежками начал прятать материалы для логопедических упражнений. Среди них были и открытки с разными картинками, и грамофонными пластинками. Сложил уже почти все, когда услышал тихий вздох Эли. Он посмотрел на нее с улыбкой и поднял брови в немом вопросе, искривляя при этом губы вниз.

Конечно, он был в курсе, что должен всегда предпринимать с пациенткой только словесный контакт. Но он не мог себе отказать в этой мине. Он знал, что она всегда развлекает Элю.

Ребенок и на этот раз рассмеялся и хлопнул в ладоши в руки. Потом встало, подбежало к своему врачу и учителю, схватило его за руку и прижало к ней свое зарумяненное личико. Она была очень низкой и, когда так стояла, опирала свой тяжелый живот на его бедро.

Ему стало так жалко, что слезы навернулись ему на глаза. Не следует утрачивать расстояния до пациента и позволять, чтобы чувства размывали ему терапевтическую реальность. Он не мог позволить себе жалость, особенно тогда, когда должен был проявлять необходимую строгость.

Оторвался от Эли, схватил ее деликатно за плечи и посадил на сиденье. Шерстяные чулки на ее ногах сморщились непослушно. Ноги, обутые в начищенные как зеркало ботинки с пряжками, зависли над полом. Он смотрел на нее доброжелательным и веселым взглядом. Придется сейчас извиниться за свою строгость, за сегодняшнее решительное, чтобы не сказать: жестокое, обращение.

Он подошел к девочке и открыл ладонь. Внутри лежал воздушный шарик. Левицкий начал его надувать. Девочка вскрикнула и закрыла руками уши.

— Успокойся, Эля, больше не буду, обещаю! — Он подошел к корзине для мусора. — Смотри! Вот его выбросил, он больше не будет нам нужен, уже научилась тому, чему должна была научиться! — Он сел снова напротив девочки и показал свои пустые ладони. Эля вдохнула с глубоким облегчением. — Послушай, моя дорогая Эля, — говорил он медленно и решительно, видя, как его подопечная вздыхает с облегчением и закрывает глаза, что всегда было у нее знаком высочайшего внимания. — Я должен объяснить, почему причинял тебе сегодня страдания. Ты можешь этого не понять, но все же я должен это объяснить. Хотя бы самому себе… Чтобы не съели меня угрызения совести…

Он встал и прошелся по комнате — аккуратной и современно обустроенной. Охватила его печаль, когда он смотрел на лампу, стоящую на столе, на поверхности которого белые инкрустации складывались в детские сюжеты — с левой стороны столешницы дети играли мячом, справа мальчики ловили рыбу, а в центре вокруг маленького мальчишки, держащего высоко какое-то лакомство, танцевали две собаки. Левицкий знал, что вверенный его опеке недоразвитый ребенок никогда не научится языка даже настолько, чтобы описать сцены со своего стола, что никогда не зажжет красивой лампы в форме тюльпана, чтобы выполнить домашнее задание.

Он закрыл глаза, набрал воздуха в легкие и начал:

— Страдание является плохим. Когда ребенок терпит, знает, что встречает его плохое, что плохое что-то случилось… О, смотри, достаточно, что заиграю эту пластинку, — он достал одну из тех, которые лежали на столике, и положил ее на коленях Эли, — а ты сразу же поймешь, что на этом записи кто-то плохо говорит… Ты уже научилась распознавать плохое.

Внезапно двери распахнулись с треском. Стоял в них Зигмунт Ханас с двумя своими преторианцами.

— Не желаете ли пойти со мной, доктор! Мы должны поговорить о Элзуни! — сказал Ханас, повернулся на каблуках и вышел.

Левицкий, привыкший к бесцеремонному обхождению отца Эли, не удивился специально его поведению. Удивили его зато странные взгляды его людей, которые стояли в дверях и смотрели на него с кривыми усмешками. Один из них, одетый в слишком плотный пиджак, перебрасывал из ладони в ладонь связку ключей и производил впечатление, что он может из нее в любое время сделать грозный снаряд; второй, одетый только в майку, сложил по-наполеоновски руки и ударял правой рукой о чрезвычайно выпуклый левый бицепс.

Доктор Левицкий взял свой портфель и решительно двинулся прямо на обоих мужчин. Те уступили ему дорогу, но когда все трое оказались на лестничной клетке, преторианец Ханаса встали так, что Левицкий оказался между ними. Спускался по ступеням, имея перед собой одного из мужчин, а шеей чувствуя присутствие другого.

Когда они оказались в самом низу, первый из них открыл двери, ведущие в подвал, все еще с кривой усмешкой склонил голову в насмешливом поклоне и указал на темный вход. Совсем растерянный Левицкий резко повернулся к стоящему за ним охраннику, а тот толкнул его слегка в сторону подвала.

— Что, шестерка пес! — яростно крикнул психиатр. — Прочь лапы!

Однако адресат его слов не обратил на эту команду никакого внимания. Толкнул врача так сильно, что тот упал на темную лестницу, с трудом ловя равновесие.

Левицкий осознал неэффективность своей борьбы с гориллами. Сдержал раздирающую его ярость, спустился по лестнице и оказался в подвале. Дверь закрывалась сверху, а стук ботинок загрохотал на лестнице.

Врач огляделся по помещению. Слабая лампочка под потрепанной жестяной крышей освещала голые кирпичные стены и две двери, ведущие в глубокие помещения подвала. В ее отблеске довольно четко было видно сидящего на стуле Зигмунта Ханаса и стоящего рядом с ним какого-то высокого мужчину в шляпе. Левицкий обернулся и увидел ботинки и штанины горилл, стоящих за ним на лестнице. В воздухе смешались два запаха: один напоминал запах крахмала, второй — мази при ревматизме. Бил он явно от большого цветка в горшке, стоящего в глубине помещения.

Мужчина, стоящий рядом с Ханасом, снял шляпу. Его лысую голову психиатр видел совсем недавно.

— Доктор Густав Левицкий. — Попельский улыбнулся. — Рожденный в 1897 году во Львове, верно?

28

— Да, соглашусь, именно 18 августа 1897 года, — ответил Левицкий.

Зигмунт Ханас встал и подошел сначала к полицейскому, а потом к врачу. И тому и другому заглянул в глаза — долго и глубоко.

— Здесь будет процесс. Вот этот комиссар Попельский обвиняет пана консультанта, — он взглянул на Левицкого, — в осквернении моей дочери. Должен это прямо тут доказать, перед моим собственным трибуналом, и принять награду, которую я назначил за голову извращенца. Я не хотел этого процесса, потому что знаю, что Элзуния сама мне укажет преступника, что его узнает по голосу… Но Лыссый настаивает! Я хочу просто эксперимента с голосом, но тот настаивает и просит… Ну, хорошо, думаю, я уступлю ему! — Лицо Левицкого выражало самые сильное возмущение и неверие. Ханас наблюдал за ним некоторое время, а потом прошелся несколько раз туда и обратно по пустому помещению. Спираль папиросного дыма кружилась в бледном свете лампы. — Если ошибся, Лыссый, — Ханас на раскачивающихся ногах стоял перед Попельским, — то поплатишься за это строго! Элзуния потеряет лучшего врача и опекуна, а ты заплатишь за это! Слишком сильно рискуешь, чтобы тебе это сошло насухо, так как в прошлый раз… Но к делу! Я хочу покоя! Чтобы мог все хорошо рассудить! Я и только я. — Постучал себя пальцем в грудь. — Даю голос и отбираю его, а вы поднимаете пальцы, как захотите говорить! Сами молчите! Это суд! Начинай, Лыссый!

— Мой коллега просмотрел медицинские досье и установил, что этот здесь присутствующий доктор Густав Левицкий родился 18 августа 1897 года во Львове. — Попельский прочитывал эти данные из записной книжки. — Я зато установил, что 20 мая 1915 восемнадцатилетний Густав Левицкий предстал перед призывной комиссией. Ну, как это было с той комиссией, доктор? Вы признанны годным к службе в имперско-королевской армии?

Врач смотрел на Ханаса и поднял два пальца вверх.

— Тут речь идет, скорее всего, о двух разных особах, — прошептал он, когда судья разрешающе кивнул головой. — Дата рождения совпадает, но я не стоял никогда прежде с призывной комиссией!

Попельский поднял палец и получив подобную уступку, продолжал свое рассуждение.

— Австрийский военный врач, полковник Герман фон Раушегг диагностировал у Густава Левицкого, рожденного во Львове в 1897 году, к сожалению, даты дня рождения не записал, но тот же военный врач диагностировал «повышенную чувствительность к запаху цветов, особенно на, — вновь посмотрел в заметки — метиловый салицилат и нитрофенилоэтан». Эта чувствительность вылилась у упомянутого этого Густава Левицкого удушье, которое могло привести даже к смерти. Появлялась также при этом обстоятельстве стеснительность — непроизвольное испускание кала и мочи. Страдаете ли вы такой аллергией, доктор Левицкий?

— Ни в коем разе, — ответил доктор, отер пот со лба и крикнул: — А ты что, лысое хамло, себе воображаешь? Что Густав Левицкий — это такое редкое имя? И что не могло двух Густавов Левицких родиться во Львове в тот же год? Что ты здесь смеешь мне…

Он не докончил. Вдруг задохнулся и рухнул на колени перед Попельским. Зрачки и радужки исчезли под его веками. Он размахивал руками, как крыльями ветряка, после чего упал на лицо. На бетонном полу рядом с его носа появились беловатые густые выделения.

Один из горилл Ханаса потирал себе кулак.

— Я его фест по плерах, — признался он несмело. — Али хиба трохи за мошну…

— Не волнуйся, Сташек, ты выполнял мой приказ, — буркнул Ханас. — Теперь его окати водой! Это коновал! Пусть знает, что не может отзываться без дозволения, ясно?

— Да, ясно! — ответил горилла и дал знак напарнику.

Оба вынесли тело в помещение рядом, откуда тотчас донесся выраженный запах крахмала, шум воды и хрипение приводимого в сознание доктора.

Попельский поднял палец вверх.

— Что? — прорычал Ханас. — Говори!

— Сташек, ни его спутник не могут стучать по спине, между лопатками, — сказал гневно Попельский. — Потому что не будет известно, или коновал теряет дыхание от удара, или от этого цветка. — Он пнул слегка по горшку. — Хочешь все свести на нет этими кретинами!

— Ты слышал? — Ханас заорал так громко, чтобы услышал его Сташек в прачечной. — Бить только по морде, ясно!

— Да, ясно! — отозвался Сташек.

Через некоторое время Левицкий пришел в себя. Еще кашлял, булькал и тяжело дышал, но короткими предложениями мог уже отвечать на вопросы.

— Слушания продолжаются, — буркнул Ханас. — Обвинитель, приступайте!

— При Элзуни найдены лепестки цветов, а на ее платье следы мочи, — говорил комиссар. — Всемирно известный ботаник, директор Ботанического Сада профессор Кульчинский опознал эти найденные цветы как жасмин многоцветковый. В цветочном магазине Хелены Боднаровой на Леона Сапеги я узнал, что горшковый жасмин многоцветковый трудный в содержании, и флористы часто вместо него продают клиентам другой горшковый цветок — стефанотис, наоборот легко содержать. Цветы эти собой весьма похожи. В пятницу, — он посмотрел в записную книжку, — 9 июня этого года кто-то из борделя на Бальоновой, 12 заказал по телефону у Боднаровой жасмин многоцветковый. Боднарова не имела как раз в наличии жасмина и совершила мелкое мошенничество. Вместо него она отправила туда стефанотис. Я забыл добавить, что этот цветок — в отличие от жасмина — имеет едкий сок, который может оставить кровоподтеки, а его запах, опять же в отличие от жасмина, содержит, — еще раз посмотрел в записную книжку, — метиловый салицилат и нитрофенилоэтан. — Он посмотрел триумфально на Ханаса и измененного в лице психиатра. — Напоминаю, это аллергическое вещество, которые действует на одного, — фыркнул смехом, — из бесконечного числа Густавов Левицких, рожденных во Львове в 1897 году. О том, что в запахе стефанотиса есть те вещества, сказал мне ранее упомянутый профессор Кульчинский. Кроме того, тот же ученый признал очень честно, что стефанотис и жасмин многоцветковый так похожи друг на друга, что даже он высушенные лепестки одного мог принять по ошибке за лепестки второго, тем более что это признание мог ему предложить его сотрудник, некий доктор Мигальский. — Попельский закурил папиросу и выпустил густой сноп дыма в свет лампы. — Таковы факты, — продолжил речь обвинителя. — А теперь вероятный ход событий. Извращенец, который унизил ребенка, сыпал цветы на его тело. Скорее всего, так он подпитывал хорошенько свою жажду! Едкий сок стефанотиса мог оставить кровоподтеки на бедрах Элзуни, а запах мог вызвать у кого-то на него аллергическую реакцию удушья и извержения мочи. Напоминаю: на платье девочки были пятна мочи.

Левицкий резко поднял руку. Ханас кивнул ему головой.

— Эле случалось выпускать мочу! — он говорил с трудом, кашляя. — Откуда известно, что это моча преступника?

— Что ты скажешь на это, Попельский? — спросил Ханас. — Не поднимай пальцы!

— На самом деле, мы не знаем, чья это моча, — ответил он. — А теперь вся реконструкция. Преступник обманом или уговором заманивает Элзунию в свой автомобиль и отправляется с ней в бордель на Бальоновой, 12, куда ранее заказали жасмин, а прислали вместо него стефанотис. Извращенец позорит ребенка и сыплет на лепестки цветов. Под влиянием одуряющего запаха извращенец испытывает сильное удушье, теряет сознание, невольно испускает мочу и падает с кровати на пол. Там овевает его сквозняк, и преступник возвращается в сознание. То, что есть там сквозняк, я проверил лично. Я был в этом борделе, наклонился за чем-то под кровать и почувствовал сквозняк… — Попельский перевел дух и спросил многозначительно: — Кто является, таким образом, насильником? Тот, кто является аллергиком на метиловый салицилат и нитрофенилоэтан! То есть рожденный во Львове в 1897 году Густав Левицкий. Человек, который опутал несчастную Элзунию так успешно, что ее соблазнил, о чем свидетельствует отсутствие травм на теле девушки, что обычно при применении насилия появляются. Если это тот человек, который сейчас здесь хрипит, то мы получим неопровержимые доказательства. Запах стефанотиса, — он легко пнул горшок, — сейчас его начнет душить. Я закончил, Ханас.

Лицо судьи подвального трибунала горело. Казалось, что кровь из белков глаз брызнет и прольется ему на лоб и щеки.

— Говори, сукин сын. — Он поднял обрез над головой врача. — Ты ли есть тот аллергик Густав Левицкий, рожденный в 97-м, призванный с 15-го? И так все узнаю, потому что или сейчас ты потеряешь сознание, или сегодня ночью я пошлю моих людей, чтобы они взломали некий медицинский шкаф! Говори, даю тебе слово!

— Это не я. — Левицкий дышал тяжело и производил впечатление близкого обморока. — Это тот каналья. — Он указал головой на Попельского. — Он сам это сделал и все обставил так, чтобы было на меня! Прикажи ему говорить, скажи ему, чтобы что-то прочел, а ребенок сразу же его узнает! Это он! Это он это сделал с твоей дочерью! Скажи ему, чтобы читал, и увидишь, Ханас!

— Я!? — заорал Попельский и повернулся к гориллам, готовый отбивать их атаки из-за недопустимого отзыва. — Я изнасиловал Элзунию?!

— А ты! Именно ты! — ревел Левицкий и с трудом переводил дыхание. — Ты любишь извращенные забавы с двумя проститутками зараз! Весь Львов знает, что ты спишь с собственной кузиной! Так, может, маленькие девочки тоже тебя стимулируют! Так, может, и собственную дочку трахаешь!

Попельский ударил его так быстро, что никто не успел отреагировать. Он почувствовал, что тепло разливается ему на косточки руки. Почти чувствовал, как распухают его пальцы.

Левицкий упал на грудь с такой силой, что в помещении раздался глухой гулкий звук. Он задрожал и снова срыгнул на бетон пола какое-то белое выделение.

Попельский схватил его за воротник пиджака и перевернул на спину. Смотрел внимательно на его брюки. К его разочарованию, не подверглись они ни одной окраске, которая бы указывало на непроизвольную активность мочевого пузыря.

— Оживить его в прачечной! — крикнул Ханас своим телохранителям и подошел к Попельскому. Взял его под подбородок двумя пальцами и посмотрел внимательно в его глаза. Блестящий экран раскачавшейся лампочки под потолком кидал вокруг движущиеся тени. Комиссар не дрогнул и закрыл глаза. Эпилептический приступ, вызванный мигающим светом, был последней вещью, которой сейчас желал.

— Открой глаза! — прошипел Ханас. — И смотри на меня!

Попельский его не послушал. Лампа медленно замирала на своем проводе.

— Я не верю тебе, — рычал Ханас. — Я не верю уже никому… А ты мне в глаза не смотришь! Так проверял всех тем, что мне делали агранду! Ты говорил, что признается, что запах этого цветка… А он его совсем не помрочил… Болтаешь тут долго, как какой-то попугай, но это не для меня болтовня… Потому что цветок не сработал. Мне нужно сегодня знать: ты или он… — Со странным хрустом почесал по жестким волосам. — И сначала должен проверить, что он не лжет, что ты хочешь его подставить, и, — добавил он тише, — если не лжет, что это ты сделал Элзуни… — Из кармана пиджака он достал маленькую книгу. Вручил ее Попельскому. Было это учебное издание Библии. — Начинаешь читать, как я скажу!

Он вошел в прачечную, где Левицкий во второй раз приходил в себя. Отдал короткий приказ, и сразу на лестнице забарабанили ботинки его личной охраны. Через некоторое время оба преторианца появились там снова. Они шли рядом, тяжело пыхтя, а на стульчике, сплетенном из их рук, сидела Элзуния Ханасувна.

— Читай! — бросил Ханас. — Что угодно!

— Хочешь доказательств, что это не я? — буркнул Попельский и только сейчас открыл глаза. — Ну так будешь иметь неопровержимые доказательства!

Наугад открыл Библию. Был в Книге Псалмов.

— «Что источники несут свои воды в долины, — читал один из них спокойным и уверенным голосом. — Устремляются вниз между холмами. Пьют из них все звери полевые, и дикие ослы жажду там утоляют; на их берегах птицы гнездятся, голоса их звучат в густой листве»[15].

Ханасувна издала резкий крик, после чего ее телом затряс озноб. Ее опекуны потеряли на секунду равновесие. Девочка чуть не выпала у них из рук. Она прятала голову в плечи и закрывала руками уши.

— Я не хочу его слушать! — заорал дико Левицкий.

Разразилась адская какофония. Если бы сейчас девочка упала с лестницы, если бы вырвался из нее крик преждевременных болезненных схваток или если бы какая-то ее кость треснула, то и так никто бы этого не услышал.

Все заглушил звериный хриплый рык.

Это не она рычала, а ее отец. Это не был рык ярости, а вой торжества. Зигмунт Ханас закончил свой крестовый поход поиском виновного.

Спустя несколько секунд преторианец Сташек напал на Попельского.

Спустя несколько минут приведенный в сознание доктор Густав Левицкий покинул заседание подвального трибунала, а внутренний карман его пиджака оттягивало награда за предоставление Ханасу насильника — конверт, наполненный новенькими банкнотами.

Несколько четверти часа спустя Попельский лежал в прачечной со сломанной рукой, которую судорожно прижимал к боку, и цепью, оплетенной вокруг шеи.

Через час в подвале дома на Погулянке оказалась Леокадия.

29

Попельский несколько раз в своей полицейской жизни боролся с различными противниками — мнимыми на тренингах, а подлинными в темных львовских переулках. Уроки бокса, которые были обязательным элементом подготовки полицейских в волынских Сарнах, доставляли ему изначально проблемы, а инстинкт борьбы его подводил разочаровывал. Старый боксер и цирковой атлет Вацлав Ярош, который был его тренером, сказал ему однажды: «Хороший боксер как зверь — опирается на инстинкт, посредственный боксер должен полагаться только на холодный расчет, а кто не имеет инстинкта и холодной головы, тот получает в задницу». Попельский принял эти слова близко к сердцу. Лишенный инстинкта борьбы, который бы ему позволял эффективную и быструю реакцию, он решил стать хотя бы посредственным боксером. Долго и кропотливо учился укрощать свои эмоции, используя уклоны и метод «считать до десяти». В конце концов ему это удалось. Хладнокровие не покидало его в бою почти никогда, разве что в схватке сопровождал какой-то элемент неожиданный и иррациональный, на который не имел влияния.

На свою болезнь — светочувствительную эпилепсию — Попельский, конечно, имел некоторое влияние, но это влияние было печально и парадоксально. Мог поскольку всегда и везде вызвать у себя приступ болезни, но предотвратить его умел в очень ограниченной степени. Минимизации риска приступа служило предотвращение рассеянного или мигающего света через постоянное использование темного пенсне.

Сташек, горилла Ханаса, ничего, конечно, не знал о болезни Попельского, но был уверен, что дрожание лампы введет противника, не знающего хорошо подвал, в дополнительное оцепенение. Он напал на него поэтому, раскачав прежде лампу, висящую на проводе. Не предвидел, что блестящий экран приведенной в движение лампочки будет отбрасывать тень по стенам и таким образом танцующая лампа станет источником света прерывистого, то есть эпилептичным триггером.

Попельский, когда осознал опасность этого, немедленно утратил хладнокровие. Остался ему всего лишь инстинкт, который был у него очень ненадежным.

В первый раз его подвел, когда Сташек бросился на него с правой стороны. Попельский инстинктивно сделал уклон влево и в эту секунду понял, что нападающий только имитировал удар. Действительная атака пришла с левой стороны и была мощной.

Глухой левый хук попал Попельскому в ухо. Комиссар почувствовал теплую пульсирующую боль и услышал пронзительный писк. У него было впечатление, что какое-то насекомое жужжит в его ушной раковине. Он откинулся на стену.

Сташек не последовал за ударом. Скакал вокруг противника, как будто высматривал место, в которое может ударить — сильно, недвусмысленно и окончательно. Вдруг он бросил голову вправо, и Попельский снова дал себя обмануть. Нанес правый прямой и снес воздух. Между тем хорошо вымеренный удар вышел с противоположной стороны, но это не Сташек был атакующим.

Это Ханас выскочил из тени и подбитым ботинком напал с силой на левую голень Попельского. К счастью, атакованный согнул немного ногу, и, таким образом, толстая набойка каблука только распорола материал брюк и нарушила верхний слой кожи, не вызывая перелома.

Тем не менее боль была очень острая. Попельский взревел и бросился вслепую в сторону Ханаса. Он схватил его за галстук и бросил на противоположную стену. Когда почувствовал в руке треснувшую ткань рубашки, а оторванные пуговицы стрельнули по стенам, набрался уверенности в себе. Глубоко набрал воздух, но уже не смог выбросить его из легких.

Дыхание выбил у него Сташек, который наклонился и своим костлявым лбом вонзился ему под ребро. Комиссар застыл и выпустил Ханаса из рук.

Тогда тот схватил за качающуюся лампу и толкнул ее в направлении Попельского.

Горячая лампа зашипела на его потной голове и лопнула. Попельский увидел сотни искр.

И тогда наступило спокойствие и упала тишина, нарушаемая тихими отголосками сильного ветра. Ventus epilepticus[16] ворвался в мозг Попельского. Полицейский широко открыл рот, и из него вылилась густая пена. Рухнул на землю так, как если бы сложился в суставах — сначала опустился на колени, потом упал на ягодицы и наконец прислонил локтями. Потом дернул им первый спазм и бросил его на бетон. Потом он начал стонать и еще стонать, а его руки и ноги били о земле, как крылья зарезанной птицы.

Разъяренный Ханас с порванным галстуком и с разорванной рубашкой прыгнул на лежащего обеими ногами. Под набойками его каблуков оказалась рука комиссара.

Если бы Попельский был в полном сознании, то и так мог бы описать свои ощущения только очень приблизительным способом — с помощью выражения «как будто».

Услышал бы потому что в своем локте «как будто» треск, какие-то нервы и провода в его руке «как будто» странно напряглись, а потом почувствовал бы, что по его конечности распространяется странное и «как будто» зудящее тепло.

30

Во время эпилептического приступа мозг Попельского всегда создавал пророческие видения. Они имели характер художественный и представляли, как правило, какой-то поход. В своем видении Попельский всегда раздваивался и одно воплощение всегда следовало по следам второго. Эта следящая инкарнация была ему ближе, с ней всегда отождествлялся, а та отслеживаемая и наблюдаемая ему была во многом чужда. Тот другой и незнакомый Попельский, отслеживаемый глазами первого, направлялся всегда к четкой и очевидной цели, которой было добраться до злодея. На своем пути встречал какое-то легкое для форсирования препятствие. Это были чаще всего двери, перегородки, шторы или занавеси. Второй Попельский, имея еще за собой первого, доходил до того препятствия, пересекал его в блаженном и непоколебимом чувстве, что за ним будет ждать преступник, которого отслеживал в данный момент проводимом расследовании. И после этого всегда происходило разочарование. На той стороне не было преступника, был зато ему кто-то знакомый и близкий — случалось, что Вильгельм Заремба или очередное полицейское начальство; появлялись также близкие — родители, которых почти не помнил, либо Леокадия ли Рита. Во время такой встречи два воплощения Попельского снова объединялись, и тогда обычно пробуждался.

Пророческая сила этих маяков проявлялось в первых сюжетных последовательностях — до момента достижения препятствия. Детали интерьера или фрагменты пейзажей, виденные в видении, полностью совпадали с вполне реальными, которые впоследствии видел наяву — в момент встречи с разыскиваемым собой преступником. Он переживал тогда дежавю. Оно было итогом расследования, самый замечательный момент в жизни упрямого следопыта. Происходило это одним и тем же способом — вот во время трудного расследования приходит к очередному подозреваемого, входит в какие-то ворота, на какой-то двор и переживает прозрение. Эпилептическое видение становится непоколебимой реальностью. Часть пророческого сна сразу становится явью. Был уверен — вскоре доберется до преступника.

И именно так и происходит: он достает пистолет, преодолевает препятствие на своем пути — какие-то двери, перегородки — и оказывается в логове преступника.

Таким образом часто заканчивал успехом свои расследования. Видение не помогало ему, однако, никогда в его ускорении. Хотя он сосредоточился исключительно на полевых поисках, хотя и входил во все львовские ворота и дворы, никогда ему не удавалось попасть на место из своего сна. Дорога коротким путем вела в заблуждение. Ему приходилось быть терпеливым — видение в конце концов всегда осуществлялось.

Теперь в своем эпилептическом сне — как обычно — наблюдал и следил сам за собой. Второй Попельский шел по середине какой-то широкой улице, которая на своем конце сужалась и как будто застревала в руинах. Она была пуста — шли по ней только они двое. Вокруг их ног клубился белый дым. Они выглядели так, как будто шагали в густом тумане, который поднимался все не выше, чем полтора метра от поверхности земли.

За руинами, лежащими в начале улицы, были видны в отдалении большие дома с плоскими крышами. Но не они привлекали внимание второго Попельского, но один из домов, на верху которого сидел каменный, глядящий на улицу ангел с широко расправленными крыльями. Оба Попельских вошли в этот дом, по сильно поврежденной лестнице забрались на третий этаж и остановились под дверями, обозначенными номером 5. Отворила их какая-то мелкая, невысокая женщина, открывая вид на длинный коридор. В отдалении стояла Леокадия Тхоржницкая. Она не сделала ни одного приглашающего жеста, не улыбнулась и не дала знать, что их узнает. Внезапно она протянула руку, он почувствовал прикосновение ее прохладной и сухой ладони, когда его гладила по голове, когда прижала влажную салфетку к его лицу, когда шептала слова утешения.

— Не беспокойся обо мне, — сказала она. — Я справлюсь со всем этим злом, которое мне сделают… А ты лежи спокойно и не трогай только своего локтя.

Попельский смотрел на Леокадию, сидящую рядом с ним, и пытался встроить себя и ее во времени и в пространстве. Несмотря на горячечные умственные усилия он не мог понять, почему он сидит в этом подвале, почему шея обвита коровьей цепью, прикрепленной висячим замком к сливной решетке, или почему Леокадия голая и имеет лицо, мокрое от слез.

Его кузина сидела в темном углу подвала со скрещенными руками и ногами, которыми закрывала свою наготу. Полумрак, плохо освещенный жалким светильником, прикрепленным к стене, создавал, впрочем, довольно эффективную завесу ее стыду.

— Где Рита? — прошептал он.

— Наверху, — ответила она.

Попельский потянулся рукой к цепи на своей шее. Боль, которая терзала ему руку, имела в себе что-то материальное. Если бы в тот момент он мог выдумать что-нибудь толковое, если бы какие-то остатки интеллекта не угасли среди белых огней, мигающих у него перед глазами, сравнил бы свою боль с рычагом, со стальным, железным прутом, который расщепляет кожу и ткани, вкручивается в локоть и безуспешно пытается отделить сломанные кости. Он упал на холодный, мокрый пол и почувствовал на лице острые частицы стекла. Закрыл крепко глаза, чтобы остановить слезы. Не лучшим образом ему это удалось. Они потекли на жесткий бетон, на раздавленное стекло разбитой лампочки. Они были его вторым выделением, которое он оставил в этом подвале. Холодное прикосновение мокрых брюк говорило ему, что первым была моча, освобожденная эпилептическим приступом.

— Не шевели рукой, она сломана, — сказала Леокадия спокойным, хладнокровным голосом, который контрастировал с ее заплаканными глазами. — И не смотри на меня! Закрой глаза и не смотри ни на что, что тут будет происходить!

Отвел глаза и вздрогнул, увидев урода, который подпрыгивал в темном входе и длинными обезьяньими руками шлепал себя по промежности, плотно обтянутой брюками. Он подбежал к светильнику и погасил его одним дуновением.

— Зря стесняешься, знаешь, Лыссый, — в темноте он услышал голос Ханаса. — Он не любит трахать на глазах других…

Подбитые ботинки заскрежетали на стекле. Он подошел к Попельскому и пнул его в лодыжку. Было больно, но боль эта не охватила своим действием только ноги. Разошлась мгновенно, как ток, по всем нервам и добралась до разбитого локтя. Попельский схватился за руку и стиснул зубы. Раздались его стон и кашель.

— А теперь Тосик выдерет твою кузину, Лыссый, — сказал Ханас. — Я позволю ему только два раза, чтобы твою дочку мог из четырех!

Он сел на стул и закурил папиросу.

— Ты делаешь агранду, Ханас, — Попельский давился.

Произнесенные им слова имели имели оборванные приставки и заглушенные окончания. Звучали как «…ешь …гран… нас».

— Сторож в борделе узнает Элзунию, — булькал комиссар, закрыв глаза. — И скажет, кто ее насиловал…

Ханас наклонился над Попельским. Звуки топанья указывали на то, что Тосик скачет вокруг с все большим нетерпением. Леокадия плакала тихо.

— Сейчас зажжем свет, и будешь смотреть, как ее долбят… — Ханас задумчиво потер щетину на подбородке. — Но ты наверняка не захочешь и сожмешь веки. Но у нас есть на это способ… Я тебя ненавижу и не прикоснусь, но Тосик не брезглив. Если я ему скажу, то он тебе веки кнопками прибьет ко лбу.

Ханас зажег светильник. Тосик расстегнул штаны и заходил Леокадии то с одной, то с другой стороны. Несчастная голову засунула между колен, а кожа рук, которыми обхватила кости скрещенных ног, стала бело-серой. С ягодицами, втиснутыми в угол и со сплетенными руками и ногами сопротивлялась доступу к своему телу.

Разозленный этим идиот ударил ее сильно в голову. Удар был настолько сильным, что отбросил ее на стену. Аккуратно подстриженные волосы рассыпались и прилипли к ее мокрому лицу. Тосик снова поднял кулак, но в этот момент Ханас сделал замах и ударил его со всей силы в морду.

— Иди нахуй наверх за кнопками! — крикнул он. — Или уже, ублюдок!

Тосик с трудом застегнул брюки и побежал наверх. Ханас прислонился к стене и закурил папиросу. Из-под прищуренных век наблюдал за своим узникам. Попельский лежал на боку, его предплечье было смещено назад, а на локте разливался напухшая сфера.

— Кнопками. — Ханас рассмеялся. — Кнопками глазки откроем…

Быстрые, легкие шаги раздались на лестнице. В подвале появился Сташек. Пыхтел тяжело, был раскрасневшийся и потный.

— Шеф, — выдохнул он. — Что-то плохое с Элзунией!

31

Ханас побежал вверх по лестнице, преодолевая по две ступеньки сразу. Через несколько секунд он оказался на втором этаже. На пороге в комнату девочки стояла новая гувернантка. Ее лицо выражало ужас. Увидев Ханаса, театральным жестом она указала рукой открытую дверь.

Ханас оттолкнул ее и ворвался внутрь.

Остановились на нем две пары глаз. Одна из них выражала максимальный ужас, вторая — облегчение и веселье.

Пластинка крутилась на патефоне, который был настроен на полную громкость. Детская комната наполнялась спокойным и ровным мужским голосом.

Элзуния сидела на корточках между комодом и кроватью. Небольшие пухлые руки она прижала к ушам. Ее губы были полуоткрыты и изогнуты подковкой. В их уголках собрались струйки слюны. Из больших широко открытых глаз катились слезы. Эля выдавала из себя быстрые и отрывистые вздохи.

Ханас знал, что в наборе ее неартикулированных сигналов это означает сильный страх.

Вторая девочка совсем не боялась. Она сидела за столом и смотрела на отца Эли с легкой улыбкой.

Это его успокоило и в то же время рассердило.

— Что здесь происходит?! — зарычал он. — Почему Элзуния плачет?!

Девочка за столом перестала улыбаться.

— Я хотела ее чем-нибудь развлечь… — ответила она дрожащим голосом. — Так долго вместе сидим с тех пор, как тетю забрали… Это скучно… И я заиграла первую хорошую пластинку на патефоне. А Элька начала кричать тогда, плакать и дышать… Показывала пальцем какой-то шарик в корзине для мусора… Я не знаю, что с ней случилось…

В руках Ханаса вскоре оказался упомянутый предмет.

— Элька очень не любит шарик, — говорила захваченная девочка. — Я не знаю, почему…

Ханас знал. Доктор Левицкий научил его несколько лет назад, как отучить Эльзунию от вредных привычек и поведения.

— Когда Эля что-то плохое сделает, — сказал тогда доктор, — вы не можете на нее кричать или, что еще хуже, бить… Просто потереть шариком о стекло… Она не любит этого звука. Если что-то связывает с этим визгом, то будет позже этого чего-то бояться.

Ханас хорошо помнил сцену в прошлом году, когда он отправился вместе с Элзунией в кондитерскую Дудка на Мариацкой площади. Девочка бросила на витрину с печеньем и начала лизать стекло. Клиенты заведения смотрели с негодованием на всю сцену. Тогда он — по совету врача — достал из кармана шарик, послюнил его и потер о витрину. Элзуния заткнула уши и в ужасе села на пол кондитерской. С этого времени затыкала уши и кричала, как только они приближались к Мариацкой площади, как только в отдалении замаячила статуя Мицкевича. Ханас имел это объяснение сегодняшнего поведения дочери — доктор Левицкий играл на граммофоне эту пластинку, а потом потирал шариком о стекло. Только зачем? Только зачем это делал?

Прислушивался некоторое время. Записанный голос мужчины был знакомый.

Девочка за столом рассмеялась громко и хлопнула руками с удовлетворением. Ханас посмотрел на нее грозно, а потом приблизился медленным шагом. Порванная рубашка обнажала слипшиеся волосы на груди. Перекошенный галстук висел на оторванном воротнике.

— Чего ты смеешься, ты, дешевая соплячка?! — крикнул он. — Это так красиво смеяться над больным ребенком?!

— Я… я смеялась не над Элькой, потому что… потому что… — заикалась девочка. — Я от радости рассмеялась. — Она указала рукой трубу патефона. — Потому что это мой папа говорит, а она боится голоса моего папы!

В душном воздухе комнаты разносился спокойный, ровный голос Эдварда Попельского.

— Не бойся. Я только пошутил. Это неправда, я таких вовсе не преследую. Я только хотел подступиться. Да, действительно, я такой же, как они… Я люблю детей… Мой номер телефона 243-15. Запомнишь? 243-15. Позвони, если увидишь кого-то похожего. Я с таким встречусь, обменяюсь взглядами… Попробуй что-то больше о таком узнать, чтобы я мог найти его… Моя ты бедная крошка! Моя любимая пташка!

Ханас выключил граммофон. Элзуния вытерла глаза пальцами и улыбнулась отцу. Уже не боялась.

Но боялась Рита Попельская, когда Ханас сел рядом с ней. Она съежилась, когда он смотрел ей в глаза. Выдохнула, когда увидела на его жесткой ладони мятный леденец. Помедлив, предложил конфетку.

— Сейчас пойдешь, милая, домой, — прошептал он ей. — Вместе с тетей. А папа придет к вам в ближайшее время…

— Когда? — спросила Рита.

— Как только ему куплю в подарок новый костюм, — ответил он. — Потому что этот грязный немного…

32

Утром Леон Ставский всегда подсчитывал выручку и отнимал из нее фиксированный процент в счет своего гонорара. Потом отодвинулся от стола, раскрыл размещенный в шкафу сейф, вынул пачку банковских квитанций и все еще рассчитывал свои сбережения. Можно бы выполнять эту процедуру раз за какое-то время, чтобы прибавить текущие доходы к тем, уже собранным. Но Ставский делал ежедневные подсчет, потому что они были ему утешением и надеждой. Благодаря добавленным днем, столбики чисел медленно росли и говорили ему, что все ближе день, когда он выплатит долг перед Исидором Неуа, своим бывшим сообщником, а ныне работодателем. Вот наступит момент, когда покинет этот грязный бордель и поедет в Америку, где жизнь начнет совершенно с нуля.

Также и сегодня выполнил подсчеты, результат подчеркнул зигзагом, после чего спрятал документы в сейф. Закурил сигарету и посмотрел на часы. Уже после трех, отметил он, нужно закрывать, никто так поздно не приходит сюда в будние дни.

Прошла еще одна обычная ночь — не хуже и не лучше остальных. Один клиент был пьяным и неплатежеспособным, а другой — враг личной гигиены — сильно буянил, потому что проститутка не хотела доставить ему приятное таким способом, как он хотел. С первым справились охранники, а второго убедил лично, чтобы он тщательно вымыл. Число гостей пополнил сегодня гимназист, одетый в плащ и шляпу, наверняка молодой пекарь, который принес пачку хрустящих булочек, а также, скорее всего, отец семьи, который посетил «святилище муз» в платке, завязанном на лице. Вот обычная и предсказуемая обыденность — кто-то напился, кто-то кричал, кто-то стыдился.

Когда застучали громко в двери, Ставский как раз ходил по комнатам и объявлял девочкам конец рабочего дня. На шум долбления он вышел снова в коридор, чтобы увидеть, имеет ли ночной гость серьезные намерения или тоже является одним из многих пьяниц, которые приезжают сюда по утрам, чтобы требовать услуг за более низкую цену.

— Это не лавка, — говорил обычно этим мотам, — где под конец дня покупают отходы за гроши. Это святилище муз, первоклассный бордель.

Двое охранников стояли в дверях, подпершись под боки, и смеялись над каким-то пьяным и покрытым обрывками тряпок нищего, который пальцами однозначно показывал, что ему охота.

— Не разговаривать с этим мерзавцем! — разозлился Ставский на охранников. — Вон его, и шабаш!

Вдруг он почувствовал на шее железо.

— Окон не закрываешь, мехес, — раздался зловещий шепот. — А за порогом ведь холод, дождь, ноябрь… — Ставский застыл в ужасе. — Не оборачивайся и ни слова, если тебе дорога жизнь! — услышал он.

Он видел, как охранники в конце коридора берут нищего за плечи и выходят с ним на улицу. Потом он услышал хлюпанье грязи и воды в луже — нищий, скорее всего, в нее приземлился. А потом со двора донеслись глухие удары и стоны. Наконец воцарилась тишина, слегка рассеиваемая песней «Целую вашу руку, мадам», которую какая-то из девушек пустила на граммофоне.

Ставский все еще стоял с железом у головы и смотрел, как двое его охранников, залепленных грязью и с разбитыми головами, втягивались несколькими мужчинами в плащах и шляпах. Один цербер тихо стонал, другой лежал совершенно без чувств. Через некоторое время оба они были связаны и заткнуты кляпами.

— Тихо должно быть здесь, мехес, — стоящий за ним дыхнул чесноком и едкой переваренной водкой. — Ни одна из шлюх не должна даже пикнуть! Скажи им это и запри их на ключ! В одном номере!

Управляющего сильно ударили, и он полетел на рабочий стол. Оглянулся и увидел квадратное опухшее лицо неизвестного ему мужчины.

— Ну, бери ключ! — сказал нападающий. — И закрывай шлюх!

Ставский сделал, что ему приказали. Испуганные и усталые женщины апатично прошли в один из номеров, где руководитель их закрыл. Потом протянул ключ бандиту. Тот вложил его между пальцами и сжал кулак на рукоятке. Между пальцами торчала квадратный наконечник с тремя неровными зубами.

Свободной рукой он толкнул Ставского на кресло у столам, а сам сел на его краю и хрипло отдышался, распространяя вокруг запах чеснока и горилки.

— Сядь и вежливо отвечай на вопросы, потому что тебе этим кастетом, — он указал на ключ, — дам тебе по губам!

— Хорошо. — У перепуганного Ставского глаза выходили из орбит. — Все скажу, что знаю!

Нападающий засунул в рот два пальца и пронзительно свистнул.

В дом вошел высокий мужчина с рукой на перевязи, в темном пенсне и в плаще, накинутом на плечи. Продрался через группу из нескольких мужчин, толпящихся у дверей, чуть не наступил на одного из лежащих охранников, пока наконец не приблизился к столу Ставского. Присел на его край и снял шляпу. Подтянул высоко штанины недавно отглаженных новеньких брюк, чтобы не вытянуть их колен. Он положил шляпу на стол и закурил папиросу. Ставский сразу его узнал. Он называл его «паном 243-15» по номеру телефона, который выдал ему в единственное здесь свое посещение.

— Когда в последний раз был здесь, — мужчина зажег папиросу от дорогой зажигалки, — кто-то записал то, что я сказал некой Анельке. У меня к тебе два вопроса. Первый: кто это записывал? Второй: где запись?

— У нас микрофоны в комнатах, — ответил напуганный Ставский. — Они подключены проводами здесь, к маленьким динамикам… — Он встал, отодвинул занавеску, которая прикрывала большие трубы и установленные ряды динамиков, обозначенные номерами комнат. — Когда входит клиент, — говорил далее управляющий борделем, — то я включаю нужный динамик и подставляю к нему фонограф. — Он указал на трубу. — А один из охранников стоит рядом со мной и крутит рукоятку. Все записывается на этих вот кружках. — Он махнул рукой в сторону чистых эбонитовых пластинок, уложенных в ровный столбик. — То, что я сочту интересным, я отдаю пану из студии записи Польского Радио… А он увеличивает скорость записи, объединяет ее, устраняет шумы и трески, а потом готовые пластинки отдает моему шефу пану Изидору Неу… Что, хорошо все я сказал?

— «Изидорову», — поправил его мужчина. — Так говорится!

— Не время сейчас, Попельский, для воскресной школы! — зарычал человек с квадратным лицом и крепко сжал ключ, который едва торчал из его кулака.

— Фамилия этого радиста! — крикнул допрашивающий.

— Ян Кукла.

— Повтори!

— Ян Кукла, говорю!

Попельский встал и подошел к компаньону. Приблизил свое лицо к его надутым губам.

— У нас есть еще одно доказательство, Ханас, — прошипел он, подавляя отвращение, которое в нем пробуждал запах чеснока. — Несколько дней назад я разговаривал с Левицким. Он сказал мне, что пластинки с шумом моря, леса и пением птиц записывает ему некий Кукла из студии записи Польского Радио! Этот специалист устраняет помехи и шумы, то есть делает то, о чем говорил этот мехес. Это, скорее всего, Кукла обработал мой голос и передал или продал пластинку своему хорошему знакомому, доктору Левицкому. Тот же пугал моим голосом твою дочь! Потирал шариком о стекло и велел ей слушать этот вздор, который выбалтывал шлюхе по имени Анелька… Все ясно теперь, Ханас?!

Последний вопрос Попельский проорал своему компаньону прямо в лицо. Тот сплюнул и наклонился над сидящим Ставским.

— Не все ясно, — обратился он к управляющему борделем и поднял кулак с ключом. — Говори, приходил ли сюда доктор Левицкий!

— А приходил, приходил, — ответил быстро Ставский, прикрываясь локтем от разъяренного Ханаса. — Он приходил к Анельке. Часто сюда приходил!

— Где Анелька?! — спросил Попельский.

— Где Анелька, где Анелька? — Ставскому, по-видимому, было очень жаль, что в этом вопросе не может помочь. — Больна, не знаю, не пришла сегодня на работу… Позвонила, что больна!

Ханас оттолкнул Попельского. Боль в сломанной руке не было слишком острой. Действовал морфин, который ему вколол доктор Пидгирный, вызванный час назад на виллу Ханаса.

Король контрабанды одним быстрым движением схватил Ставского за ухо. В ушную раковину вонзил острые ногти и вжал их глубоко в кожу. Сжал его сильно и потянул вверх. Управляющий застрял в этих тисках — в пол-оборота, ни сидя, ни стоя.

— Был ли он здесь с другой женщиной? — спросил тихо Ханас. — Может быть, с какой-то девочкой? Такой, которую сам привел? Ну, говори!

— Да, да, — вкрадчиво говорил Ставский. — Обычно он выбирал Анельку, но несколько раз приходил сюда с другими… И платил тогда вдвойне за номер, потому что шеф не любит, когда с другими девчонками к нам приходят… Недавно был с такой ненормальной! Держал ее два или три дня! Еды много заказывал… Горшок должны мы были часто выносить… Любит жрать такая уродина!

Ханас, держа Ставского еще за ухо, достал из кармана выкидной нож.

— Знаешь, что делал над Припятью тем, что обижали меня или моего ребенка? Вот, что делал!

О поверхность стола хлопнула часть человеческого тела, а затем в древесине застрял выкидной нож.

Ставский выл. Из места, где было ухо, хлестала кровь. Он закрыл рану ладонью. Между пальцами выливались струи крови, струились по шее и слепляли жесткие непослушные волосы. Ставский скорчился в комок и рухнул на землю. Его крик услышали женщины, запертые в комнате. Начали долбиться в двери.

— Тосик! — Ханас ухмыльнулся. — Расчесать и напомадить… Ну как не здесь, можешь перепихнуться бесплатно!

В бордель вскочил невысокий оборванец, заляпанный грязью.

Попельский вырвал нож из стола здоровой рукой и толкнул Ханаса на стену. Тот был так удивлен, что позволил себе поддаться инерции своего веса. Попельский подскочил к нему и колено вонзил ему в промежность. Ханас кашлянул и упал на колени на полу. Затем он получил пинок в шею и лег бездыханный. Удивленные гориллы двинулись к Попельскому, который, сжимая сломанную руку и постанывая от боли, поставил ботинок на кадык Ханаса.

— Одно ваше движение, — предупредил он, выставляя нож в сторону двух преторианцев и Тосика, — и я перережу ему горло!

Они стояли в неподвижности. Попельский, все еще держась за руку, сбросил с себя плащ и опустился на колени на груди Ханаса.

— Оставь этих женщин в покое, — процедил он. — Довольно уже ты наделал дерьма, ты русский сукин сын! Похитили моего ребенка, сломал руку, отрезал ухо этому человеку. Где твоя честь контрабандиста?

После этих слов Попельский, не дожидаясь ответа, поднялся с Ханаса. Тот тоже встал и тяжело дышал. С его лица отхлынул синий оттенок, а глаза медленно уменьшались.

— Ты шуток не понимаешь, Тосик? — сказал он. — Трахать-то этих цыплят сам можешь!

Потом он повернулся, взял плащ Попельского со стола и подошел к комиссару.

— Повернись, Лыссый, — приказал он. — Рука у тебя повреждена, сам не наденешь мантии.

Накинул ему на плечи верхнюю одежду из верблюжьей шерсти и пошел к своим людям.

Эдвард Попельский, не задерживаемый никем, вышел из борделя. Он возвращался домой пешком, не обращая внимания на боль в руке и мелкий дождь. Он хотел как можно скорее поцеловать Риту и Леокадию.

Леон Ставский смотрел на свое обрезанное ухо и повторял сквозь слезы:

— Где Анелька, ну где Анелька?

33

Анелька, накрашенная тщательно и одетая в элегантное несимметричное платье, туфли на каблуке и шляпка с кружевной вуалькой и такие же перчатки до локтей, не напоминала запуганной девочки, какой она была до сих пор. Она сидела в вагоне-ресторане первого класса скоростного поезда до Варшавы и в молчании, сквозь облако папиросного дыма, смотрела на сопровождающего ее мужчину. Со своим благородным профилем, острым носом и узкими губами он напоминал ей Яна Кипуру. Она не могла разглядеть его глаз, потому что устремил их в окно, за которым проносился серый дождливый пейзаж какой-то подлюблинской деревни. Она погладил его нежно по руке.

— Не отворачивайся от меня, Гучу, — прошептала она. — Я хочу видеть твои глаза! Такие добрые и милые!

За головой доктора Густава Левицкого мелькали жалкие, покрытые соломой халупы. Он их, однако, не видел. Он смотрел на свое отражение в стекле, окруженного клубами папиросного дыма. Напоминал он дымок из благовония, который он видел двадцать лет назад, жарким июльским дня в Обошине.

Он проводил тогда свои очередные летние каникулы у дяди Зигмунта, который был имперско-королевским полицейским там же. Однажды был им отправлен в летний особняк графов Незавитовских с важным судебным отправлением и с приказанием, чтобы взамен принес квитанцию получения, собственноручно подписанную паном графом или его женой Лаурой. Введенный в прихожую слугой, держал квитанцию в руке и терпеливо ждал, пока кто-нибудь из господ соизволит к нему выйти. После четверти часа ожидания он утратил свое смущение. Прошел по гостиной и осмотрел всю мебель и картины. После двух четвертей часа начал ругаться под нос, после трех — решил выйти без подписи. Затем в гостиной появился пан граф Незавитовский, который взял квитанцию у мальчика и велел ему прийти через несколько минут в свой кабинет на втором этаже. По истечении указанного времени Левицкий был проинформирован именно слугой, куда идти. Когда он оказался в указанном месте, он понял, почему слуга, объясняя ему дорогу, странно усмехался.

В затемненном кабинете среди блеска свечей поднимались узкие ленты дыма из благовония. На шезлонг лежал на животе Фердинанд граф Незавитовский. Его обнаженное тело покрывали синие тонкие рубцы.

Орудие, которое оставило эти следы, — кнут на длинной рукояти — держала в прекрасных руках графиня, которая — в кружевном распахнутом халате, накинутом на голое тело, с одной ногой, опиравшейся на шезлонг, — раскрывая перед семнадцатилетним парнем весь спектр своего бесстыдства.

— Ты насвистываешь «Танго милонга», Гучу, — сказала Анелька. — Наше любимое… Мы всегда будем под него танцевать, даже когда будем уже старыми…

— Помажь меня там яйцом. — Графиня ударила кнутом мужа, а потом выпятилась в сторону Левицкого, когда он уже сбросил одежду. — Так лишали девственности будущие гейши японских самураев.

Левицкий набрал в ладонь куриные белок и желток, заполняющие фарфоровую чашку. Потом натер на обнаженные ягодицы графини. Почти сразу же стал мужчиной. В момент, о котором столько раньше мечтал, чуть не потерял сознание от жары и от душащего аромата цветов, которые стояли вокруг в горшках.

— Ну пожалуйста, как быстро ребенок облизал! — Графиня засмеялась, разлегшись на шезлонге.

Левицкий глотал слезы унижения, когда смотрел на ее пышные волосы и на очертания ягодиц. В душе клялся, что никогда уже не коснется так толстой женщины. Что уже никогда ни одна не будет иметь над ним преимущество.

— Гучу, десерт подан, — щебетала Анелька. — А ты так душой отсутствуешь…

Когда несколько дней спустя тем же жарким летом семнадцатилетний мужчина Густав Левицкий скитался вечером по оброшинскому лесу, он наткнулся на группу детей, собирающих малину. Испугался тогда собственных мыслей, которые вызвала в нем улыбка одной из девочек.

— Ты думаешь о ней? — спросила Анелька. — Я же знаю, что твоей невесты на самом деле не существует! На снимке, который ты всегда носишь с собой, это какая-то твоя давняя любовь, которая уже мертва…

Левицкий думал о визите в бордель через год после своей инициации.

Он чувствовал тогда, что уже больше не выдержит. Что сгорит от этого воздержания, которое себе установил, ужаснувшись своими мыслями в оброшинском лесу. Однажды ночью поехал в публичный дом в Холодной Воде. Задрожал при вид молоденькой проститутки. Овладел ею тогда два раза, но не пережил такого большого удовольствия, как во время своей инициации у графов Незавитовских. На следующий день пришел в их вилле на Гербуртов. Граф принял его холодно, думая, что оброшинский посланник хочет от него выудить какие-то деньги. Незавитовский, не спрашивая ничего, дал ему на отступного какую-то сумму и старинный снимок своей жены. Но Левицкий не дал от себя избавиться и тщательно выпытал графа о способах сужения входа в женский antrum amoris[17] и сразу о названии цветка, который тогда в кабинете распространял удушающий запах. В тот же день в борделе в Холодной Воде велел молоденькой проститутке смазать себя квасцами и, глядя на снимок своей первой в жизни возлюбленной, пережил экстаз среди запаха жасмина многоцветкового.

Все было бы хорошо, если бы реализацию своих фантазий ограничил продажными женщинами, что он делал в течение последующих десяти лет. К сожалению, Густав Левицкий, свежеиспеченный врач по педиатрической специализации, понял, что не должен за это платить. К несчастью порученных своей опеке девочек.

34

— Гучу, — у Анельки были слезы на глазах. — Ну скажи мне что-нибудь хорошее! Что-то сердечное! Не смотри постоянно в это окно! Съешь что-нибудь, дорогой!

— Закрой рот, маленькая шлюха. — Левицкий отвернулся от окна и сверлил ее глазами. — Ты думаешь, что имеешь на меня какие-то права? Что ты моя невеста? Выбирай: ты можешь быть моей служанкой, или проваливай и вылезай немедленно!

— Как ты так можешь? — В глазах Анельки показались слезы. — Я для тебя грудь стягивала бандажом, я квасцами себя мазала, я даже это бедное дитя похитила… Позволь мне хотя бы служить себе! — Через некоторое время она успокоилась и спросила холодно: — Ты действительно хочешь, чтобы я вышла? Вот Люблин, я могу выйти и позвонить пану Ханасу…

— Я всего лишь пошутил. — Улыбка сделала Левицкого похожим на «парня из Сосновца». — Это так от нервов… Я сегодня чуть не погиб от руки моего преследователя… Это так от нервов… — Он наклонился через столик и поцеловал ее в шею. — Иди в наше купе, переоденься, как я люблю, а я через минуту там буду!

Анелька рассмеялась, сложила губы для поцелуя и пошла, куда он ей велел.

Доктор подождал, пока подойдет к нему официант.

— Пан старший, у меня к вам необычная просьба. — Улыбка Яна Кепуры производила впечатление не только на женщин. — Не могли бы вы мне продать сырое яйцо?

Лета

ЛЕТА, одна из рек ада, которая имеет такую мощность, что духи умерших, когда ее воду пили, забывали вообще как о нищете, которую терпели на земле, так и об удовольствиях, которыми наполнялись на Елисейских Полях; [служит тому], чтобы таким образом души с возможно наименьшим нежеланием вселялись в новые тела.

Lethe, [w: ] Johann Heinrich Żedier, Grosses vollständiges Universal-Lexicon (1732–1754)

1

— Ego te absolvo, — сказал Попельский и стукнул два раза в деревянную стенку исповедальни.

Шли долгие минуты. Эберхард Мок заерзал. Доски табурета заскрипели.

— Ты заснул там, Эди?

— Нет, — ответил Попельский. — Это уже все прошло, теперь…

— Теперь поговорим о том, что дальше? — Мок вставил ему слово.

В костеле святого Жиля было уже темно и почти пусто.

Пожилая женщина читала Литанию к Пресвятого Сердца Господу Иисусу, какой-то молодой человек, похожий на студента, тихо рыдал у алтаря, элегантная платиновая блондинка сжимала четки так сильно, что белели ее при этом тонкие пальцы. Вроцлавяне излагали Провидению свои просьбы, давали обеты, раскаивались в грехах и пытались вести переговоры с неподвижным, совершенным Богом, который смотрел на них холодным и мудрым глазом из своих кристаллических перспектив.

Фальшивый каплан, видя подлинное рвение верующих, почувствовал в горле желчь. Отвращением наполнил его обман, который он допускал, будучи тем, кем не был.

— Я не могу его выслеживать, когда весь город выслеживает меня, — прошептал фальшивому кающемуся. — Найди его, Эби. Он в этом проклятом городе.

— Откуда ты об этом знаешь?

— Кое-кто его видел и об этом мне сказал.

— Кто?

— Кое-кто из Львова, кто в тот же день, когда меня узнал под мантия ксендза, пришел ко мне с информацией, что видел Левицкого. Тогда я — сам разыскиваемый УБ, не мог даже пальцем показать в этом деле… А теперь прошу к тебя помощи, а этот кое-кто здесь, в этом костеле…

Попельский высунулся из исповедальни и перехватил взгляд платиновой блондинки. Кивнул ей головой. Она встала и подошла к мужчинам. С близкого расстояния было видно, что она уже в бальзаковском возрасте.

Мок, чтобы ее рассмотреть, даже сел на табурет исповедальни. Попельский огляделся по костелу и увидев людей, погруженных в молитву, снова кивнул ей головой.

— Без нее я бы ничего не знал, — сказал он серьезно. — Панна Людвика Вишневская — мой лучший агент.

— Я была гувернанткой Елизаветы Ханасувны, — шепотом обратилась она по-немецки к Моку. — Обиженной на всю жизнь слугой ее отца. Я мечтаю отомстить похитителю. Что вы хотите знать?

— Сначала я хочу знать, где вы его видели, — заявил Мок. — А потом, если у вас сегодня свободный вечер…

2

Эдвард Попельский, одетый в сутану, черный плащ и такую же шляпу, прогуливался по улице Канония, вдоль разрушенной стены Ботанического Сада. Хотя в своей руке он держал открытую Библию, внимательный наблюдатель сразу бы заметил, что немного уделяется внимания священному тексту. Больше интересовала его изрытая бомбами территория за забором, кафедральный собор, на сгоревшем здании которого уже установлены леса для кровельщиков, и уже охотнее всего свой взор направил в сторону несколько студенток, идущих шаг в шаг за высоким мужчиной и записывающих в тетрадях информацию о — как сумел Попельский услышать — характерных особенностях романского стиля. Вывод лектора был на мгновение прерван каким-то вопросом, и даже — что не сочеталось с серьезностью обычного зала университета — смехом и доказательством студенток.

Октябрьский день был теплый и безветренный. Это последнее его свойство чрезвычайно радовало Попельского, потому что он не выносил вроцлавского ветра. Он не был очаровательным зефиром, но, скорее, испарением Аида, не приносил передышки, но развевал дым и пепел, а все все отравлял миазмом закопченных подвалов и запахом гари.

Поэтому, хотя ему приходилось в этот теплый день часто поднимать шляпу и вытирать платком голову, он все равно был в хорошем настроении, тем более что ему никогда не портил настроения вид осенней листвы и юных расщебетавшихся девушек. Кроме того, его ждали два разговора, после которых он много обещал себе. Первый из них должен был начаться, как он убедился, глядя на своего наручного шаффхаузена, ровно через две минуты.

По истечении половины этого времени он оказался в стоящем в Ботаническом Саду здании из красного кирпича. Было оно, как гласила свежая вывеска, месторасположением Кафедры Морфологии и Систематики Растений Вроцлавского Университета и местом канцелярии дирекции Сада. Кроме того, о чем уже вывеска не говорила, в этом здании можно скорее всего можно было встретить ректора обоих соединенных вроцлавских вузов — университета и политехники.

Еще минуту до условленного времени встречи занял у него короткий разговор с вахтером, который говорил с явным немецким акцентом, и преодоление довольно крутой лестницы.

Ровно в полдень он сел перед лицом ректора, не сняв шляпу. Хотя с профессором Кульчинским они виделись только раз, и то, к тому же, двенадцать лет назад, Попельский боялся, что его лысина, избавленная от головного убора, будет легким опознавательным знаком. Зато он не боялся совершенно обвинения в отсутствии хороших манер. Он был убежден, что ботаник джентльмен в добром старом стиле, в соответствии с которым во время официальных визитов шляпы не должны покидать ни светских, ни — тем более — священнослужительских голов.

Попельский с удовольствием осмотрелся по кабинету профессора, где было много сувениров из прежнего, разрушенного войной мира — огромная австрийская карта Галиции и Лодомерии, гравюры, демонстрирующие вид Львова с Высокого Замка, а также портрет серьезного господина в монокле, на которого профессор был весьма похож.

С приятным удивлением и не без некоторого чувства зависти он заметил, что профессор в течение этих двенадцати лет почти не изменился. Его тонкое, длинное лицо, увенчанное высокой густой шевелюрой, было почти совершенно лишено морщин. На первый взгляд было видно только две, которые бежали от носа к уголкам губ.

Кульчинский угостил гостя папиросой, а потом присмотрелся внимательно к незнакомцу, как будто пытаясь прочесть в его глазах цель прибытия.

— Ах, я вспомнил! — закричал он вдруг. — От ксендза Блихарского, да! У меня в книжке записан срок этого визита, но я не помню его цели… Если бы ксендз пожелал мне напомнить…

— Конечно, — ответил Попельский. — Я пришел забрать цветок в горшке, который пан профессор постарался раздобыть на просьбу ксендза доктора…

Кульчинский обошел стол кругом и еще раз присмотрелся внимательно к своему гостю, который только что выдохнул облачко дыма.

— И вы уполномоченный инфулата Милика по делам библиотеки, да? Правильно я записал? Ксендз доктор Францишек Лысак?

— Да.

Кульчинский погасил окурок и снова присмотрелся к Попельскому. Тот почувствовал дрожь — предвестник опасности узнавания.

— Могу ли я спросить, в насколько большом помещении будет стоять этот цветок и почему ксендз доктор Блихарский пожелал себе именно стефанотис?

— Стоять он будет в читальном зале. — Попельский надвинул шляпу на глаза и почувствовал влагу на макушке головы. — Ксендз доктор хотел бы именно там иметь красивый, презентабельный цветок, который бы радовал глаза выпускников… А что может подойти лучше, чем прекрасный образец природы в месте, где изучают, между прочим, creatio ex nihilo?

Он сейчас же пожалел об этом объяснении. Не знал взглядов Кульчинского, но и так сильно сомневался в том, что как биолог и ученый он разделяет религиозную концепцию о «сотворении мира из ничего». Выругался про себя. Не ожидал вопроса о месте хранения цветка и не подготовил себе лучшего и — прежде всего — простого ответа.

— Большой тот читальный зал? — доспросил еще профессор.

— Большой, — ответил Попельский и огляделся вокруг. — В два раза больше кабинета пана профессора…

— Завидую такому научному пространству. — Кульчинский улыбнулся. — Но и радуюсь ему… Чем больше воздуха, тем лучше… Знаете, этот цветок, стефанотис, оказывает вредное воздействие на людей, которые имеют аллергию на его сильный запах… В большом помещении его токсичность, конечно, слабее…

— Потому что запахи поднимаются вверх?

— Для сравнения: ладан в костеле пахнет гораздо меньше, чем в какой-то каморке… В нефе костела менее концентрирован. Если бы такая аллергик оказался с этим цветком в какой-то дыре, то мог бы даже утратить дыхание и…

— Умереть?

— Да, даже умереть, — ответил профессор и посмотрел на часы. — Прошу прощения, времени у меня немного… Обязанности ректора… — Он подошел к телефонному аппарату и нажал рычаг. — Пани Форм, прошу принести с окна стефанотис для ксендза… для ксендза…

— Лысака, — подсказал Попельский, поздравляя себя в душе с прозорливостью. Фамилия «Лысак» для лысого мужчины была так неправдоподобна, что могла бы быть настоящей. Никто разыскиваемый не принял бы фамилии, которая бы облегчила разоблачение.

Профессор Кульчинский положил трубку и подошел к своему гостю. Взяв его легко под руку и проводил до двери кабинета.

— С Богом, ксендз Лысак. — Он улыбнулся слегка. — А может, ксендз Лыссый?

Первый за сегодня важный разговор Попельского закончился не совсем так, как он думал.

3

Коляска заехала на улицу Канония в четверть третьего. Она остановилась под домом, ворота которого были украшены масонскими символами. Попельский, одетый уже в цивильное, вышел из него и сел к коляску. На сиденье рядом поставил горшок со стефанотисом.

Коляска двинулась по вымощенной улочке, ведущей к костелу Святого Креста. Она повернула у него направо, на улицу Святокрестовую.

— Смотри, Эди, — сказал возница, немолодой уже мужчина с лицом, покрытым белыми и розовыми шрамами после ожогов. — В том разрушенном доме на Кройцштрассе, 5 находился когда-то первоклассный бордель…

— Это близко имели ученики из этой школы. — Попельский указал рукой на здание школы на Сенкевича. — Могли быстро приобрести мужскую огранку, не так ли, Еби? Между греческим и математикой.

— Здесь не было гимназистов. — Мок, с усилием крутя педали, наклонился над Попельским и шептал ему на ухо: — Тут была народная школа… Единственные удовольствия, которые школьники получали во время перерыва, — это свежая булка, купленная в пекарне напротив. А теперь говори, старый приятель, зачем тебе, черт возьми, этот цветок? Или моя информация является недостаточной?

— Я должен быть уверен, что это Левицкий. — Попельский в поисках шпиков присматривался внимательно к проезжаемым, немногочисленным в это время дня прохожим. — Пока мы знаем только то, что ты установил, благодаря показаниям Вишневской и твоим следопытам…

Они остановились на углу Сенкевича и Святого Войцеха, у стены Ботанического Сада, чтобы пропустить вереницу грузовиков, везущих советских солдат. Ехали они медленно в сторону Одры и свернули влево, на Щитницкую.

Они могли теперь говорить свободно и безопасно по двум причинам: во-первых, у Мока прошла одышка, а во-вторых, никто посторонний не услышал бы их слов в реве моторов и в рычании солдатских глоток, выпевающих какую-то живую песню.

— Еще тебе мало? — спросил Мок. — Я нашел врача, который на Пястенштрассе лечит музыкой и гипнозом нервных детей. Панна Вишневская узнала в нем Левицкого. Говорит со всей определенностью, что это он, ведь добрых два года, как утверждает, работали вместе над Елизаветой и даже обменивались замечаниями и экспериментами… Знает его хорошо! Чего ты хочешь больше? Мы поймаем ублюдка, упрячем его в тайное и безопасное место, куда вызовем Бржозовского! Что еще ты хочешь?

— Я хочу уверенности, Еби, уверенности, — ответил с нажимом Попельский. — А на данный момент у меня только одно условие. Ставский сказал, что Левицкий часто приходил в бордель на Балоньевой. Только что Ставский был смертельно напуган и предал бы даже собственного отца… Это я точно помню. Ханас его спросил: «Приходил ли сюда Левицкий?», а Ставский ответил: «Конечно!» Я гарантирую тебе, Эби, что он бы ответил утвердительно, если бы его спросить: «А Мок туда приходил?», или: «Приходил ли туда Сталин?»

Засигналил за ним какой-то старый «форд», напоминая, что дорога уже свободна. После проезда перекрестка Мок замедлил и снова наклонился над Попельским.

— А тот знакомый Левицкого с радио — это не доказательство?

— Знакомый с «Радио Львов», некий Кукла, это, конечно, доказательство того, что Левицкий записал мой голос и научил девочку истерить на его звук. Это косвенное доказательство того, что он хотел от ее отца выудить деньги за поимку предполагаемого насильника. Но это не является доказательством вины Левицкого…

— А запах этого цветка, — сказал Мок, указывая взглядом на горшок, — будет решающим доказательством, так?

— Dixisti, — ответил Попельский и расселся поудобнее в коляске.

Они проехали следующий перекресток и окунулись в каньон среди руин, такой узкий, что с трудом разъезжались в нем не слишком широкие транспортные средства, такие как мотоциклы или коляски, а большие их автомобили и подводы должны были ждать, пока весь участок между Гурницкого и Рея будет пустым.

Через некоторое время они въехали уже на территорию заселенную, между двумя рядами высоких домов. Попельский, удобно рассевшийся в коляске, смотрел на их веха. При виде двух орлов, сидящих по обе стороны фронтона одного из них, его диафрагма дрогнула. Ему показалось, что уже его где-то видел. Терпеливо ждал озарения. Не наступало.

Они повернули направо, на улицу Пястовскую и остановились примерно в ее середине.

— Это здесь, — шепнул Мок. — Пястенштрассе, 25, квартира 5. Здесь он живет с женой. Только вдвоем в квартире.

Попельский молчал. Расширенными зрачками он уставился на каменного ангела, который сидел на фронтоне дома номер 25 и смотрел вниз.

Он был ему знаком. Его уже когда-то видел в каком-то эпилептическом сне.

Он встал и, прижимая к боку горшок, отправился за Моком к воротам. Он посмотрел вниз по улице и пережил еще один шок. В этом же сне он видел также стоящие за перекрестком высокие дома с плоскими крышами.

— Что, Эди? — Мина Мока была тревожна. — Ты плохо себя чувствуешь?

— Идем, каждый из нас знает, что должен делать, — ответил Попельский и вошел первым в ворота, на которых жестяная вывеска сообщала:

Лечение нервов музыкой

Д-р Евгений Стабро

педиатр и детский психолог

принимает еж. с 2 1/2 до 4 1/2

При открытии ворот встал как вкопанный. Все это он видел в своем эпилептическом сне. Подъезд с несколькими ступенями, создающий скат, к которому, вероятно, подъезжали телеги, перевозящие загруженную мебель. Перила, окаймляющие скат и ступеньки с другой еще стороны. Три квартиры на первом этаже, вход на первый этаж и двери с правой стороны, обозначенные номером 5. Это все тогда видел.

Осторожно он поставил горшок на ступень лестницы. Когда нажимал кнопку звонка и услышал вопрос: «Кто там?», а потом собственный громкий ответ: «Я с ребенком к доктору!», пережил последнее ослепление. Он уже знал, где и когда об этом снилось. Двенадцать лет назад в подвале Ханаса.

Двенадцать лет назад, за несколько дней до нападения grand mai в подвале, во львовском борделе на Балоньевой видел эту женщину, которая сейчас открывала ему двери. Безжалостное время очень легко оставило на ней свое клеймо, ограничиваясь исключительно подчеркиванием мимических морщин. Она была очень маленькая и хрупкая — как тогда, когда рыдала в его объятиях.

Мок был очень быстр. Крепко схватил женщину за маленькое мелкое личико и сжал его. Жертва нападения успела извлечь из себя какой-то пронзительный звук, который, однако, не пробрался на лестничную клетку, потому что Попельский вторгся в квартиру с цветком в горшке и захлопнул двери.

Визг женщины предупредил, однако, доктора, который вышел из кабинета в коридор и смотрел на лысого пришельца остекленевшими глазами.

Время не обошлось с ним так ласково, как с его женой. Густые некогда волосы теперь сильно поредели, щеки, раздутые жиром, а глаза, опухшие двумя складками. Его выдающийся живот обтягивал халат. Из открытых дверей кабинета доносилась спокойная музыка — фрагмент упражнений для клавесина Баха.

Левицкий не успел даже сделать движения, когда Попельский его догнал. После мощного, хорошо отмеренного удара в челюсть доктор повернулся на каблуках и рухнул лицом на стену. Слегка по ней сполз, рисуя ногтями светлую штукатурку. Попельский схватил его за воротник халата и дернул тяжелое тело в сторону открытых кухонных дверей, до которых ему было ближе. Под влиянием резкого движения воротник оторвался, а Левицкий взревел мощным голосом.

К счастью, он лежал лицом в землю, и его крик был заглушен пушистым половиком, протянувшимся вдоль всей прихожей.

Попельский прыгнул ему на спину, толкая коленями в лопатки. Левицкий выгнулся, как раздавленный сапогом червяк. После этого получил удар краем ладони в место, где ключица встречается с шеей. Закашлялся и замер.

Попельский передохнул и посмотрел на сцену неравной борьбы.

Мок одной рукой держал Анельку шею, а другую — с выдвинутым указательным пальцем — прижимал к своим губам, приказывая ей этим широко знакомым жестом полное молчание.

— Когда придет какой-то пациент, — сказал Попельский — должны его сплавить, понимаешь? Кивни головой в знак того, что понимаешь!

Кивнула.

— Как его сплавить? — спросил он.

— Что доктор болен, — простонала она.

— Повтори!

— Доктор болен.

— Запомнишь, Эби?

— Конечно, — ответил Мок с усмешкой. — Ваш язык трудный, но что ты меня за идиота держишь?

— Если ты скажешь что-то другое, — Попельский снова обратился к женщине, — мой приятель так тебя стиснет за шею, что задушит… Раздавит тебя, как вошь…

Анелька покачала с пониманием головой, а большие глаза едва не вылезли из орбит.

Попельский уселся над головой Левицкого и схватил его за воротник рубашки, считая, что ее материал потолще, чем полотно фартука. Не ошибся. Тяжело дыша, он затащил его по полу внутрь кухни. Потом закрыл двери, связал ему руки и ноги косматым крепким шнуром, которым снабдил его Эберхард, а потом содрал у него с ног ботинки и носки. Заткнул его ими успешно.

Вернулся за стефанотисом поставил его на пол. Он оглянулся по помещению, дольше задерживая взгляд на кладовую. Вошел внутрь и просиял, увидев ее небольшие размеры. Поставил там горшок, после чего скользящим движением засунул обмякшее тело. Последним действием, которое он совершил, было закрытие окна в кладовую и выливание на голову Левицкого полведра холодной воды, что его сразу же привело в себя.

Попельский сел за столом с папиросой и ждал. Шли минуты, а он курил одну за другой. Кто-то постучал в входные двери. Анелька ответила так, как и обещала. Прошло четверть часа. Из кладовой начали доноситься гневные крики Левицкого, который проклинал Попельского худшими словами.

После второй четверти часа Попельский перестал различать выкрикиваемые слова. Звуки стали нечленораздельными, а крик превратился в хрип.

Он открыл дверь в кладовую. Хлынул из нее удушливый аромат стефанотиса. Левицкий лежал на боку. Связанными руками он пытался попасть в рот. Его ноги подергивались.

Через некоторое время к удушливому запаху цветка присоединилась вонь аммиака, а на штанах Левицкого разлилось большое темное пятно.

* * *

Спустя несколько минут на столе полковника УБ Пляцыдa Бржозовского в его вилле на Каспровича зазвонил телефон. Большая мясистая рука потянулась к трубке.

— Алло!

— По делу вашей дочери Люцины Бржозовской, — раздался спокойный мужской голос.

— Я слушаю, слушаю!

— У меня похититель и насильник! Я дам его вам!

— Знаешь, сколько уже таких меня звонило? Знаешь, сколько рассчитывали на мои деньги?

— Нет так нет!

Пляцыд Бржозовский пригладил сверхжирные волны своих седых волос. Его лицо озарила улыбка. Из-под мясистых губ высунулись маленькие острые зубы.

— Где и когда?

— В восемь часов вечера в маленьком костеле на Милой. Но сначала выгоните из него цыган!

Соединение было прервано.

4

На самом нижнем уровне бункера на улице Ладной было надежное помещение, связь которого с остальными обеспечивала только железная лестница. Ничего не знали о нем находящийся здесь от времени осады крепости Вроцлав польские и советские солдаты. Цель его постройки была явно оборонительной. Оно было построены именно для того, чтобы позволить убежать коменданту бункера. В безвыходной ситуации он мог открыть только самому знакомые двери, откуда железная лестница вела четыре метра вниз — до этого секретного помещения. Оно, в свою очередь, имело два выхода, за которыми были два низких коридора. Один из них вел к надежному подвалу на Грюнвальдской, 2, а другой — к небольшому костелу Святого Лаврентия, стоящего на старом кладбище на Милой. Храм этот, разрушенный и лишенный крыши, был сегодня назван «цыганской конюшней», потому что представители этой нации держали в нем своих коней.

Эберхард Мок мог бы не знать о чем-то, но Вроцлав не имел от него никаких тайн. Он прекрасно знал о «комнате для побега» в бункере на Ладной.

Рассевшись удобно на одном из двух стоящих в комнате кресел, курил папиросу и с беспокойством приглядывался к Попельскому. В его глазах было гораздо меньше заботы, когда он смотрел на Левицкого, прикованного наручниками к поворотному колесу для открытия бетонированной двери.

— Дай убедиться, Эди, чтобы я пошел туда с тобой, — говорил с жаром Мок. — Бржозовский — это идол преступления. Может сделать с тобой все… Не согласится выпустить Леокадию и сцапает тебя тоже… Побойся Бога, сам сунешься в лапы политической полиции! Ты думаешь, что Бржозовский будет иметь какое-то сопротивление, чтобы тебя арестовать? Знаю, скажешь: но я сбегу в этот бункер! А что будет, если не получится? Если будет обнаружен проход в костеле? Я иду с тобой, а это ничтожество, — он посмотрел на Левицкого — подождет здесь, пока ему палача приведем…

— Нет, Эби, не пойдешь со мной. — Попельский задумался. — Я знаю таких людей, как он… Такой же был этот Ханас, о котором я тебе рассказывал на исповеди: безжалостный варвар, а когда дело касалось его доченьки, был как разваренное яйцо… Только я к нему пойду, не буду тебя подвергать… Тебя тоже ищет все польское гестапо… Это решено и бесповоротно.

Он посмотрел на часы. Было восемь. Поправил галстук, застегнул пиджак, стряхнул с рукавов невидимые пылинки, носовым платком протер запыленные ботинки.

— Не нужно чиститься, — мрачно сказал Мок. — Ты не идешь на свидание, Эди.

— Со смертью тоже нужно достойно встретиться, — ответил Попельский.

Мок закрутил колесо и открыл дверь. Из темного коридора донесся холодный подвальный воздух, который не нес, однако, с собой запаха гари и разложения. Эберхард надел маску на лицо и протянул руку Попельскому.

— Запоминай, Плессерштрассе, 22, подвал, — сказал он. — Я не в состоянии выговорить вашего названия. Будут тебя ждать водка и заливное из ножки. Выпьем за…

— За что? — Попельский вставил ему слово.

— За здоровье Леокадии. — Мок смотрел на него внимательно с шелковой маски.

Попельский обнял приятеля и пошел. После нескольких минут медленного марша холодным бетонным тоннелем добрался до каменной лестницы, оборудованной с обеих сторон железными перилами.

Он взошел на нее. На ее конце был маленький деревянный люк.

Открыл его, а потом тщательно за собой закрыл. В полной темноте поднялся бесшумно по деревянной лестнице, ступеньки которой не трещали, что сегодня уже было проверено побывавшим здесь Моком.

Оказался под алтарем. Через щели, которые Моком и были сегодня расширены, видел разрушенный интерьер костела — сломанные скамейки, из которых цыгане сбили желоба для своих коней, разбитые камни — остатки купели и разбитого снарядами алтаря. Большую часть пола, из которой были повырваны плиты, покрывали сено и конский навоз.

Полковник Пляцыд Бржозовский внимательно его обходил, идя по костелу. Руки заложил за спину, а голову с гривой белых волос удерживал высоко. На его выглаженном мундире видны были клочки сена.

Попельский вышел из-за алтаря. Бржозовский сразу его заметил. В рот засунул два больших пальца. Свистнул громко. По сене и по конскому дерьму застучали солдатские ботинки.

— Ты мой, — процедил Бржозовский.

— У меня Левицкий, Ханас, — медленно сказал Попельский.

5

Лицо Бржозовского затвердело на мгновение, но сразу же расслабилось. Поправил мундир на животе, после чего пригладил волосы.

Попельского окружили солдаты Народного Войска Польского и целились в него из ППШ.

Бржозовский раздвинул кольцо солдат и подошел к разыскиваемому им человеку. Посмотрел на него равнодушно.

— Проверить все дыры в этой паперти! — крикнул он. — Через минуту должен знать, откуда взялся этот сукин сын! — Он достал пистолет и кивнул им на солдат, окружающих пойманного. — В наручники его, — процедил он. — А я сам за ним присмотрю… — Солдаты сделали, что им приказали, а потом бросились за прочесывание костела. — Ты путаешь меня с кем-то другим. — Бржозовский улыбнулся Попельскому. — Но я люблю разные qui pro quo…[18]

— Ты изменился, Ханас, набрался лоска… Qui pro quo… Фу, фу, фу… — Попельский иронично сощурил глаза. — Но не беспокойся и отзови своих людей… Я сам тебе могу показать, как я сюда попал. За алтарем мы войдем в подземелье, а потом пойдем длинным коридором, в конце которой будет бетонная стена с бетонированной дверью… Их можно открыть только изнутри… А внутри в это время уже никого нет… Хочешь убедиться, Ханас?

— На самом деле меня не это интересует, болван, — Бржозовский вынул маленький гребешок и расчесал пышные волосы, — как ты сюда попал… Меня интересуешь попросту ты! Лейтенант АК Эдвард Попельский, псевдоним Циклоп, в 1939 воюющий против советских товарищей, а затем до 1941 года в Ярославле. Небольшая диверсия, небольшая контрабанда оружия и пропагандистских материалов. С 1941 года снова во Львове. Как бывший полицейский обучал AK-овцев, чтобы они умели выслеживать, распознавать шпиков, допрашивать и ликвидировать противников. С 42-го по 44-го руководитель исполнительного взвода и командующий ответными действиями против украинских фашистов… С 44-го сражаешься вместе, плечом к плечу, с украинцами против народного государства… Ты предатель, Циклоп… — Бржозовский закурил папиросу и выпустил дым высоко в темное небо, которые распахивалось над лишенным крыши зданием. — Я так долго тебя искал, — вздохнул он. — И в конце концов, настиг… Ты мой… Навсегда…

— Ты отправляешь солдат, чтобы искали тайные проходы, а сам тут один стоишь и со мной беседуешь. — Попельский скованными руками вытер лоб от измороси, которую распыляло ночное небо. — Почему? Ты боялся свидетелей, Зыга? Ну так я тебе скажу без свидетелей. На будущее лучше подбирайте себе охранников. Один из них был неравнодушен к некой девушке и приглашал ее к тебе домой, когда ты выходишь на грабеж. А девушка была очень наблюдательна и сразу же увидела охотничий обрез, висящий над твоим столом! Она сказала мне об этом…

Несколько солдат приблизилось к Бржозовскому.

— Товарищ полковник! — закричал один из них. — Докладываю, что мы нашли проход под алтарем. Входить туда?

— Входить! — прорычал Бржозовский.

— Леокадия за Левицкого, Ханас, вот все, что я тебе скажу! Сегодня в полночь моя кузина выйдет из тюрьмы, а на Клечковской будет ее ждать молодой немец в коляске. И она с ним удалится в неизвестном направлении. Ее никто не будет преследовать… А с завтрашнего дня и я, и моя кузина хотим чувствовать себя в безопасности в этом городе… Час спустя, после того как ты отдашь мне Леокадию, из-за этого алтаря, — он указал головой на разбитый стол Божий, — выползет доктор Густав Левицкий собственной персоной, насильник дочери Елизаветы. Весь твой… — Протянул Бржозовскому скованные руки. — Почему бы тебе не снять с меня наручники, а, Ханас?

— Я знал, что ты во Вроцлаве, Лыссый, — прошипел Ханас. — И я решил сделать из тебя насильника… Моему самому лучшему человеку свою дочь велел похитить, а для полной конфиденциальности держал ее одну ночь в подвале, где она плакала и ей было грустно, а он ее охранял, этот хам и ворчун… А Артур лысый, как ты… Подверг страху мою единственную дочь! Это должно было выглядеть как настоящее похищение… Только на следующий день я послал ей мою старуху… А все это для того, чтобы ты не догадался об обмане! Весь Вроцлав тебя искал, наихудшая рептилия выслеживала тебя… Но никто мне тебя не привел… В обмен пихали мне в лапы разных лахудр… а в конце концов, ты сам ко мне пришел и привел мне человека, которого я преследовал всю жизнь… Который изнасиловал мою дочь и обманул меня, короля Подолья! Я должен быть теперь полковником Службы Безопасности или отцом, который должен отомстить за память покойной дочери и гаду глаза вырвать?

— Можешь не быть ни одним, ни другим, — объявил Попельский. — Потому что я могу тебя обмануть. Но я тебя не обману, Ханас!

— А откуда мне об этом знать? — Ханас брызгал слюной.

— Потому что я не преувеличиваю! — ответил Попельский. — И запомни, с завтрашнего дня я в безопасности в этом городе.

Наступило долгое молчание.

— Ты будешь в безопасности, — пообещал тихо Ханас. — Завтра будет объявление, что моя дочка Люся жива и здорова, а похититель пойман. Ты будешь в безопасности в этом городе, пока я в нем буду.

— А что с гадом? — спросил Попельский.

— Гаду я глаза выколю ложкой, — ответил Ханас. — Очень медленно и аккуратно выполню этот приговор. Но сначала издалека я покажу ему Люсю… Пусть хорошо насмотрится на своего ребенка…

6

Подвал дома на улице Пщинской, 22 изначально был кладовой, в которой много лет назад дядя Эберхарда Мока хранил изделия своего мясницкого искусства.

Теперь сидели в ней двое приятелей и вдыхали табачные ароматы. Одеты были празднично. Мок имел на себе темный двубортный костюм, белую рубашку и галстук в красную и желтую полоску, Попельский же — отлично сшитый черный костюм, черную рубашку и колоратку. Горячий чай, который они пили, и из одного, и из другого выжимал капли пота, так что хозяин дома ослабил галстук, а гость расстегнул колоратку — она торчала у него теперь с обеих сторон шеи, как уголки немодного, клееного, пристяжного воротника.

— Не хочу тебя критиковать, старина, — Попельский подцепил на вилку грубо отрезанный кусок заливной ножки, — но цвета твоего галстука, красный и желтый, не лучшим образом гармонируют с белизной рубашки и синевой пиджака.

Мок не ответил на эту критику гардероба, но полез в внутренний карман. Извлек из него галстук в полоску красную и синюю.

— А вот подарок для тебя. — Протянул ему ленту нежного шелка. — Я купил несколько дней назад на «шаберплаце»… Также не подходит для черной твоей рубашки… Несмотря на это завяжи его, Эди!

Попельский сбросил колоратку и под воротником завязал изящную петлю.

— Ты помнишь, брат, греческий миф о реке забвения? — спросил Мок.

— Что-то ты, Эби, сегодня какой-то рассеянный, — пробормотал поляк. — Сначала даешь мне галстук, потом опрашиваешь о мифологии… Как одно с другим связано?

— Имеет очень много общего, — сказал серьезно немец. — Люди выпивали воду из Леты, одной из рек Аида. Забывали тогда всю свою прошлую жизнь — для того, чтобы вселиться в новые тела. Мои предыдущие жизни — это были эти два цвета, — он ударил себя ладонью в грудь, — что у меня на галстуке. Желтый и красный, цвета Вроцлава…

— А это мои цвета. — Попельский посмотрел на свой галстук. — Цвета Львова…

— Мы оставляем уже навсегда наши города. — В глазах Мока заблестели слезы. — Никогда уже в них не вернемся. Ты уже уехал навсегда, а я уезжаю завтра… — Мок встал и полез на одну из полок. Некоторое время рылся среди банок, а потом вытащил из них квадратную бутылку водки Бачевского.

— Я купил ее во Львове восемь лет назад по делу Минотавра, — пояснил он. — Я ждал тебя с ней…

— Это наша вода из Леты, — прошептал Попельский.

Мок наполнил водкой стаканы. Медленно выпили всю их содержимое. Потом подцепили на вилки куски ножки и толстые кольца лука.

Сверху они услышали какие-то два голоса. Оба говорили по-немецки. Мужской лился свободно, женский запинался и отдавал явно польским акцентом. У Попельского расширились глаза.

— Ну иди, — Мок улыбнулся. — И поприветствуй свою кузиной Леокадией!

Эпилог

Вроцлав, 1946

Дождь стучал тяжелыми каплями по надодранскому бульвару.

Человек с папиросой во рту подошел к своей труповозке и откинул покрывало. Цыган Кало Цюрея разглядывал труп в течение долгого времени.

— Я знаю, что говорила та цыганка, — сказал он задумчиво. — То, что в этом человеке сидели злые духи. И то, что они завладели его телом. И поэтому никто не хотел подходить и узнавать его. Из-за боязни призраков.

Дождь заливал лицо трупа, над которым Цюрея склонился. Вода растворяла засохшую кровь и заливалась вместе с ней в дыры, которые остались после вырывания глаз и отреза ноздрей и ушей.

— Что вы тут мелете, товарищ! — крикнул молодой убек. — Какие злые духи! Что, мы в средневековье живем?!

— Верования моего народа говорят, — сказал серьезно Цюрея, — что духи проникают в тело трупа через отверстия в носу и через уши. Поэтому мы сразу после смерти заливаем воском эти отверстия. Тут глаз и носа нет вообще… Эти дыры еще больше. Старая цыганка была уверена, что успело там много демонов навлазить… — Цюрея повернулся к убеку. — И что самое важное, — сказал он медленно, — старуха могла не ошибаться.

Роман закончен 27 декабря 2011 года в 16:27.

Благодарности

Автор детективной историей, создавая план интриги, должен ответить себе на самый главный вопрос: каков был мотив преступника? Ответ на этот вопрос является соответствующей идеей романа, ее доминантой, основой и наипервейшим пластом. Из этой идеи лишь вытекает психология преступника и завязка действия. Разработать идею (я не пишу «попасть в идею», потому что она теряет случайность, иллюминацию, творческую музу, вдохновение, словом все, что в моем случае не происходит) — это большой писательский труд. Когда являешься автором десяти романов и не хочешь повторять старых решений, труд этот иногда превращается в муку.

В «Реках Аида» мотивация извращенца аллергика связана с его неудачной сексуальной инициацией. Этой идеи я не развил, подал мне ее д-р Джордж Кавецки. Горацио Му благодарю в этом месте за то, что освободил меня от литературного нудного труда.

Действие «Рек Аида» разворачивается в значительной степени во Вроцлаве A. D. 1946. В воспроизведении реалий разрушенного и заселенного поляками города оказали мне неоценимую помощь двое вроцлавских пионера:

— капитан пож. Игнаций Рожек и р. Бронислав Ветулани.

Своими знаниями и добротой служили мне также эксперты:

— в области истории и топографии послевоенного Вроцлава — директор Музея Вроцлавской Политехники Марек Бурак,

— в области истории Второй мировой войны — д-р Томаш Гловински из Исторического Института Вроцлавского Университета,

— в области медицины и судебной медицины — упомянутый выше д-р Джордж Кавецки с Кафедры Судебной Медицины Медицинской Академии им. Силезских Пястов во Вроцлаве,

— в области истории деятельности Гражданской Милиции и Службы Безопасности во Вроцлаве — д-р Павел Петровский из Бюро Народного Образования Филиала Института Национальной Памяти во Вроцлаве,

— в области химии натуральных продуктов — д-р Антоний Шумный с Кафедры Химии Университета природообустройства во Вроцлаве.

Не могу здесь не упомянуть (оmissis titulis) о Збигневе Коверчике и о Пшемыславе Щурке, с которыми в марте 2011 года я обсуждал план романа. Благодаря их глубоким и многочисленным замечаниям мне удалось избежать многих повествовательных недостатков.

Всем выше упомянутым консультантам и экспертам большое спасибо. Заявляю, что за любые ошибки, которые совершил, только я несу ответственность.

Марек Краевский

ГЛОССАРИЙ СЛОВ И ДИАЛЕКТИЧЕСКИХ И ИНОСТРАННЫХ ОБОРОТОВ

άla vache — (фр.) как корову, сзади

a limine — (лат.) сразу

antrum amoris — (лат.) грот любви

aufs Klo gehen — (нем.) идти в туалет

beserer bagriff — (евр.) лучшая идея

creatio ex nihilo — (лат.) создание (мира) из ничего

de gustibus non est disputandum — (лат.) о вкусах не спорят

dixisti — (лат.) сказал

ego te absolvo — (лат.) я тебе отпускаю грехи

eoipso — (лат.) то же

expressis verbis — (лат.) ясно, недвусмысленно

geboren 1897 und gewohnt in Lemberg — (нем.) рожденный в 1897 года и проживает во Львове

grand mal — (фр.) приступ эпилепсии

im Glasschrank im Direktorzimmer — (нем.) в кабинете директора

in saecula saeculorum — (лат.) на веки веков

in spe — (лат.) в будущем

Janua Hebraeae Linguae Veteris Testamenti — (лат.) ворота в древнееврейский язык Ветхого Завета

laudetur Iesus Christus — (лат.) благословен господь Иисус Христос

nomina sunt odiosa — (лат.) имен не заменяйте

Nuptiae Philologiae et Mercurii — (лат.) бракосочетание Филологии и Меркурия

silentium est suprema lex — (лат.) молчание — это самое главное правило

sine qua non (conditio) — (лат.) необходимое условие

Überempfindlichkeit gegen den Duft der Blumen, besonders gegen Salicylsäuremethylester und Nitrofenylethan — (нем.) повышенная чувствительность на запах цветов, особенно на метил-салицилат и на нитрофенилоэтан

Ventus epilepticus — (лат.) эпилептический припадок

Volksschule — (нем.) народная школа

балакать — (диал.) говорить

бездурно — (диал.) незаслуженно, несправедливо

братрура — (диал.) духовка

гит — (евр.) хорошо

дзюня — (диал.) девчонка, проститутка

кулос — (диал.) нога

Лемберг — (нем.) Львов

Лембрик — (диал.) Львов

мантель — (диал.) пальто

мазак — (диал.) рожа

мехес — (диал.) новообращенный

мецты — (диал.) полуботинки

мешугене — (диал.) псих

накиряный — (диал.) пьяный

одер — (евр.) не так ли?

плеры — (диал.) спина

покатулатьця — (диал.) пойти

порута — (диал.) стыд

резюме — (фр.) изложение

сумыр — (диал.) хлеб

тлумок — (диал.) служанка, горничная

фест — (диал.) сильно

хавира — (диал.) дом

хатрак — (диал.) полицейский агент

хекный — (dial.) смешной

цмага — (диал.) водка

цурик — (евр.) обратно

шнека с глянцем — (диал.) булочка с глазурью, сформированная в удобную спираль

шум ворт — (евр.) ни слова

СЛОВАРЬ НАЗВАНИЙ ВРОЦЛАВСКИХ УЛИЦ

Креуцшртрассе — сег. Святокрыша

Пястенштрассе — сег. Пястовская

Плессерштрассе — сег. Пщинская

Сталина — сег. Народного Единства

Св. Войцеха — сег. Вышинского

Хлебная — сег. Переca

Примечания

1

Фамилия поручика совпадает с фамилией подруги Риты из «Головы Минотавра». Совпадение? — Прим. переводчика

2

Помещение для хранения товаров, склад (нем.).

3

Католический священник, не являющийся епископом, но имеющий право носить инфулу (белую, без украшений) во время торжественных обрядов. — Прим. переводчика

4

Pafawag (Państwowa Fabryka Wagonowa — Государственный вагонный завод) — польский завод, изготавливавший подвижной состав железных дорог. Завод расположен в городе Вроцлав. — Прим. переводчика

5

Напоминаю, что в польском языке окончание фамилии «увна» говорит, что ее обладательница — незамужняя девушка из такого-то семейства. Элзуния=Елизавета — следовательно, на современном русском языке Елизавета Ханас. — Прим. переводчика

6

«О бракосочетании Филологии и Меркурия» (лат.). — Прим. переводчика

7

«Швейцарский архив неврологии и психиатрии» (фр.). — Прим. переводчика

8

Через правильное и неправильное (лат.). — Прим. переводчика

9

Жасмин многоцветковый (лат. Jasminum polyanthum) — вьющийся вечнозелёный кустарник рода жасмин семейства маслиновые. В продажу может поступать под названием Жасмин полиантум. — Прим. переводчика

10

О вкусах не спорят (лат.). — Прим. переводчика

11

Какая часть жизни прошла — это уже поглотила смерть (лат.). — Прим. переводчика

12

Сверхчувствительность к аромату цветов, особенно к метиловому эфиру салициловой кислоты и нитрофенилэтану (нем.). — Прим. переводчика

13

В стеклянном шкафу в директорской комнате (нем.). — Прим. переводчика

14

Родился в 1897 году и жил во Лемберге (нем.). — Прим. переводчика

15

Псалтырь, книга четвертая, Псалом 104 (103). — Прим. переводчика

16

Эпилептический приступ (лат.). — Прим. переводчика

17

Грот любви (лат.). — Прим. переводчика

18

Одно вместо другого (лат.). — Прим. переводчика

Content

Марек Краевский
Реки Аида (Реки Гадеса)

Гидрология преисподней

Пролог

Флегетон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Кокит

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Лета

1

2

3

4

5

6

Эпилог

Благодарности

ГЛОССАРИЙ СЛОВ И ДИАЛЕКТИЧЕСКИХ И ИНОСТРАННЫХ ОБОРОТОВ

СЛОВАРЬ НАЗВАНИЙ ВРОЦЛАВСКИХ УЛИЦ

Примечания