Филлис Дороти Джеймс

Неподходящее занятие для женщины

© P.D. James, 1972

© Перевод. Кабалкин Ю.А., 2008

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

От автора

В обязанность автора криминальных романов, раз уж он посвятил себя столь неприятному ремеслу, входит создание как минимум одного предосудительного персонажа на книгу, чьи кровавые злодеяния неизбежно заставляют потесниться добродетель в ее святой обители. Писатель, героям которого вздумалось разыгрывать свою трагикомедию в древнем университетском городе, попадает в особенно трудное положение. Конечно, он волен назвать город Оксбриджем, изобрести названия колледжей по именам никогда не существовавших святых и усадить персонажей в лодку, скользящую по реке Кемсис, но столь жалкий компромисс всего лишь запутает героев, читателя и самого автора, вследствие чего никто уже не будет знать точно, где находится, а оскорбленными сочтут себя сразу два города вместо одного.

Большая часть нижеследующей истории случилась в Кембридже, в чем автор нисколько не раскаивается, ибо в этом городе проживают и несут службу полицейские и коронеры, врачи и студенты, служащие колледжей и цветочницы, преподаватели и ученые, а также, несомненно, отставные майоры. Никто из них, насколько мне известно, не обладает ни малейшим сходством со своим двойником из этой книги. Все персонажи в ней, даже самые отталкивающие, – плод вымысла. Город же, к счастью для нас всех, сугубо реален.

Глава 1

В то утро, когда ушел из жизни Берни Прайд – а возможно, и на следующее утро, ибо Берни умер тогда, когда счел удобным, и не позаботился зафиксировать время своей смерти, – Корделия опаздывала на работу на полчаса из-за нарушения движения на линии Бейкерлоо перед станцией «Ламбет». Она вышла на «Оксфорд-серкус» и, жмурясь от июньского солнца, прошмыгнула мимо покупателей, изучающих с утра пораньше витрины универмага «Дикинс энд Джоунз». Ее ждала какофония Кингли-стрит, где ей пришлось маневрировать между тротуаром, забитым плотной толпой, и узкой мостовой с разноцветной вереницей автомобилей и автобусов. Она знала, что спешить бессмысленно, но ничего не могла поделать со своей приверженностью порядку и пунктуальности. Ей не предстояло никаких встреч, никаких бесед с клиентами, никаких расследований, а значит, и никаких отчетов.

Она и мисс Спаршотт, приглашенная временно машинистка, были заняты тем, что рассылали по конторам лондонских адвокатов сведения о своем агентстве, надеясь привлечь клиентов. Мисс Спаршотт сейчас, видимо, это и делает, гневно поглядывая на часы, негодуя на недисциплинированность Корделии, и яростно стучит на машинке. Малоприятная женщина с неизменно сжатыми губами, будто для того, чтобы спрятать торчащие передние зубы, со срезанным подбородком, украшенным одиноким жестким волосом, отрастающим немедленно после удаления, и с застывшими раз и навсегда волнами светлых волос. Рот и подбородок мисс Спаршотт казались Корделии живым опровержением теории о том, что все люди рождаются одинаковыми, вследствие чего она время от времени проникалась жалостью и симпатией к этой жизни в крохотной комнатушке, с пятипенсовыми обедами и заботой единственно о безукоризненности швов. Дело в том, что мисс Спаршотт была умелой портнихой, прилежно посещающей курсы кройки и шитья. Ее одежда поражала тщательностью отделки, но в то же время не несла на себе ни малейшего отпечатка времени, вследствие чего никогда не бывала модной. Ее прямые юбки, всегда только серые либо черные, казались результатом блестяще сданного экзамена на вшивание складки или молнии; блузки неизменно имели мужскую расцветку и были украшены манжетами безвкусных пастельных тонов и обильными россыпями бижутерии; прекрасно сшитые платья всегда безнадежно портила какая-нибудь кайма, будто специально расположенная так, чтобы подчеркнуть бесформенность ее ног и толщину лодыжек.

У Корделии не было ни малейшего предчувствия трагедии, когда она распахнула входную дверь, которую постоянно держали на запоре, ибо так было удобнее загадочным владельцам и их не менее загадочным посетителям. Новая бронзовая дощечка слева от двери резко контрастировала с облупившейся краской фасада. Корделия скользнула одобрительным взглядом по надписи:

ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ПРАЙДА

(Собств.: Бернард Г. Прайд, Корделия Грей)

Лишь в результате нескольких недель терпеливых и тактичных уговоров Корделии удалось убедить Берни не приписывать к своей фамилии слова «бывший работник Департамента уголовного розыска столичной полиции», а к ее – частицу «мисс». Ее определением на табличке могла быть только эта частица, так как она не привнесла в партнерство ни квалификации, ни опыта, ни, тем более, капитала – только свою миниатюрную, но сильную фигурку, ум, который, как она подозревала, скорее выводил Берни из себя, нежели вызывал восхищение, и замешенную отчасти на раздражении, отчасти на жалости симпатию к самому Берни. Спустя совсем немного времени Корделия поняла, что жизнь буднично и окончательно повернулась к нему спиной. Налицо были все признаки неудачника. Берни никогда не доставалось вожделенное левое сиденье в автобусе; ему никогда не удавалось понаслаждаться видом из окна поезда без того, чтобы панораму надолго не загородил ползущий мимо состав; если ему случалось уронить бутерброд, он неизменно падал маслом вниз; малышка «остин-мини», вполне надежная, пока ею управляла Корделия, глохла на самом оживленном перекрестке, стоило Берни сесть за руль. Иногда она спрашивала себя, не было ли согласие стать его партнершей, данное ею в приступе то ли депрессии, то ли мазохизма, добровольным взваливанием на собственные хрупкие плечи части его невезения. О том, чтобы переломить судьбу, речи не шло: для этого у нее не хватило бы сил. На лестнице, как всегда, пахло чем-то застоялым, полиролем и дезинфицирующими препаратами. Темно-зеленые стены вне зависимости от времени года оставались влажными, будто их навечно пропитали испарения непризнанного благородства и неудачи. Лестница, огражденная вычурной стальной балюстрадой, была покрыта изрезанным и зашарканным линолеумом, на котором красовались немыслимые заплаты, появлявшиеся после жалоб жильцов. Агентство размещалось на четвертом этаже. Подойдя к двери, Корделия не услышала стрекота машинки. Войдя, она застала мисс Спаршотт за чисткой ее древнего «Империала» – причины постоянных и обоснованных жалоб. На Корделию устремился негодующий взгляд, а спина этой дамы вытянутая, как клавиша «пробел», напомнила ей восклицательный знак.

– Я беспокоилась, когда же вы наконец объявитесь, мисс Грей. Я имею в виду мистера Прайда. Думаю, он во внутреннем кабинете, но там тихо, даже слишком, и дверь заперта.

Корделия, похолодев, дернула дверную ручку.

– Почему же вы ничего не предприняли?

– Что именно, мисс Грей? Я постучала в дверь и позвала его. Уж это не мое дело, я просто временная машинистка, у меня нет права здесь распоряжаться. Я попала бы в весьма затруднительное положение, если бы он отозвался. В конце концов, на то у него и свой кабинет. И потом я даже не уверена, что он там.

– Там. Дверь заперта, а шляпа на месте.

Фетровая шляпа Берни с заломленными, как края блюдца, полями, головной убор клоуна, висела на изогнутой вешалке, символизирующей дряхлость обстановки. Корделия стала шарить в сумочке в поисках своего ключа. Требуемый предмет, как обычно, завалился на самое дно. Мисс Спаршотт забарабанила по клавишам, словно возводя преграду между собой и надвигающимся несчастьем. Сквозь шум раздался ее обиженный голос:

– На вашем столе записка.

Корделия надорвала конверт. Послание оказалось коротким и исчерпывающим. Берни всегда умел выражаться лаконично, если ему было что сказать.

Мне очень жаль, но мне сообщили, что у меня рак, и я ухожу в ближайшую дверь. Я видел, что становится с людьми после лечения, – это не для меня. Завещание у моего адвоката. Вы найдете его фамилию на столе. Передаю наше дело вам. Целиком, в том числе весь инвентарь. Удачи вам. Спасибо.

Ниже с опрометчивостью обреченного он приписал:

Если застанете меня живым, Бога ради, подождите, не зовите на помощь. Полагаюсь на вас, партнер. Берни.

Она отперла дверь и вошла внутрь, аккуратно затворив дверь за собой. Необходимости ждать уже не было. Берни мертв. Он сидел, уронив голову на стол, будто сморенный нечеловеческой усталостью. Недалеко от его полусжатой правой руки лежала раскрытая опасная бритва. От нее по столу тянулась узенькая полоска крови, напоминающая змеиный хвост. Его левая кисть, изуродованная двумя параллельными надрезами, покоилась ладонью вверх в эмалированном тазу, служившем Корделии для ополаскивания посуды. Берни предусмотрительно наполнил его водой, однако теперь вместо воды в нем стояла розоватая жидкость со сладким запахом, в которой белели скрюченные, как в мольбе, по-детски хрупкие восковые пальцы Берни. Смешавшаяся с кровью вода перелилась через край таза на стол, а оттуда – на пол, где притушила кричащую расцветку ковра, недавно приобретенного Берни с целью производить впечатление на солидных посетителей, хотя Корделия считала, что он всего лишь подчеркнет ветхость всех прочих предметов обстановки. Один из надрезов был неглубок, зато другой доходил до самой кости, и края обескровленной раны выглядели как рисунок из учебника по анатомии. Берни рассказывал однажды о том, как в бытность молодым констеблем он обнаружил неудачливого самоубийцу – старика, забившегося в какой-то склад и взрезавшего себе вены осколком бутылки. Его удалось вернуть к опостылевшей ему жизни, так как вскрытую вену закупорил большой сгусток крови. Памятуя об этом, Берни позаботился, чтобы его кровь не образовала сгустков. Корделия подметила, что этим его приготовления не исчерпывались: в правом углу стола стояла пустая чашка, в которой она обычно приносила ему чай, с остатками чего-то белого на дне – аспирина или барбитурата и с белым налетом по краям. На подбородке мертвеца осталась засохшая полоска того же цвета. Губы были полуоткрыты, как у задремавшего от утомления непослушного ребенка. Корделия выглянула в дверь и спокойно произнесла:

– Мистер Прайд умер, пожалуйста, не входите. Я позвоню в полицию отсюда.

На другом конце провода сообщение было воспринято как должное. «К вам приедут». Сидя в ожидании рядом с телом и чувствуя, что мертвец еще нуждается в жалости, она легонько провела рукой по его волосам. Сюда еще не проникла смерть, и волосы на ощупь оказались живыми и непослушными, как собачья шерсть. Она отдернула руку и прикоснулась к его лбу. Кожа была влажной и очень холодной. Это и есть смерть: такой же лоб был у ее отца. Как и тогда, все жесты, выражающие жалость, казались бессмысленны и неуместны. Если до человека не достучаться, пока он жив, то глупо пытаться сделать это после смерти.

Когда точно наступила смерть? Теперь этого не узнаешь. Возможно, и сам Берни не знал этого. Была, видимо, подумала она, роковая минута, когда он перестал быть Берни и превратился просто в неподвижную, громоздкую массу из плоти и костей. До чего же странно, что столь важный для него момент уже не фиксируется его сознанием! Ее вторая по счету приемная мать, миссис Уилкес, сказала бы, что Берни все знал, что он пережил момент неописуемого торжества, воспаряя среди мерцающих башен в триумфальные высоты под звуки райских гимнов. Бедняжка миссис Уилкес! Вдова, потерявшая на войне единственного сына; крохотный домик вечно полон криками приемных детей – единственного средства ее существования… Как же ей было обойтись без грез! Всю жизнь она собирала, как кусочки угля к зиме, ободряющие сентенции. Корделия вспомнила о ней впервые за много лет, и в ее ушах зазвучал усталый, но не ведающий уныния голос: «Если Господь не зайдет к вам в начале, ждите его в конце пути». Что ж, Берни он не навестил ни в начале, ни в конце.

Как странно и в то же время так похоже на Берни – он сохранил упрямый, непоколебимый оптимизм насчет перспектив агентства, даже когда у них осталось всего несколько монет, чтобы заплатить за газовый счетчик, и одновременно расстался со всякой надеждой на жизнь, даже не попытавшись вступить за нее в борьбу. Может быть, по той причине, что он, не желая в этом сознаться, чувствовал: ни у него, ни у агентства нет ровно никакого будущего – и нашел единственный способ с честью решить проблему? И сделал это эффективно, но нечисто, чего никак нельзя было ожидать от бывшего полицейского, знавшего о смерти все. И тут до нее дошло, почему он остановился на таблетках и бритве. Пистолет! Да, он пошел не самым легким путем. Он мог застрелиться, но ему хотелось, чтобы пистолет остался у нее; он завещал его вместе с рассохшимися полками, древней пишущей машинкой, набором инструментов для осмотра места преступления, «остином-мини», своими противоударными и водонепроницаемыми часами, вот этим пропитанным кровью ковром и толстенной пачкой бланков с замысловато выполненной шапкой: «Детективное агентство Прайда: мы гордимся своей работой». Весь инвентарь, он сам это подчеркнул. Наверное, он хотел напомнить ей про пистолет.

Она отперла ящичек у основания стола, ключи от которого имелись только у Берни и у нее. Пистолет покоился в той же замшевой коробке, в которую она когда-то положила его, с отдельно упакованными тремя обоймами патронов. Ей так и не пришлось выведать, каким образом это полуавтоматическое оружие тридцать восьмого калибра оказалось у Берни, однако не сомневалась, что лицензии на владение нет. Она так и не научилась смотреть на этот пистолет как на смертоносное оружие – потому, быть может, что Берни носился с ним в мальчишеском самозабвении, и в ее глазах он остался не более чем безобидной детской игрушкой. Он сделал из нее – во всяком случае, по части теории – отличного стрелка. Он возил ее практиковаться в Эппингский лес, и пистолет был связан в ее памяти с рассеянной тенью и сильным запахом гниющих листьев. Он вешал на дерево мишень и заряжал пистолет холостыми патронами. В ее ушах зазвучали отрывистые команды: «Слегка согните колени! Расставьте ноги! Вытяните руку! Теперь возьмитесь левой рукой за ствол снизу. Не сводите взгляд с мишени! Не сгибайте руку! Хорошо! Неплохо, совсем неплохо!» «Но, Берни, – говорила она, – мы никогда не сможем выстрелить! У нас нет лицензии». Он улыбался в ответ хитрой, самодовольной улыбкой, будто знал нечто, недоступное ей. «Если нам доведется стрелять в ярости, то мы сделаем это, спасая собственную жизнь. В такой ситуации лицензия значения не имеет». Эта звучная фраза явно нравилась ему, и он повторял ее снова и снова с гордым выражением на обрюзгшем лице, обращенном вверх, к солнцу, как у собаки. Какие видения проносились тогда в ее воображении? Может быть, ему виделось, как они вдвоем прячутся на безлюдном болоте за поросшим мхом валуном, от которого отлетают пули, и передают друг другу дымящийся пистолет?..

«Поэкономнее с боеприпасами… Конечно, я мог бы раздобыть еще…» – говорил он. Его улыбка становилась мрачной, будто при этих словах из какого-то потустороннего мира выплывали вездесущие загадочные тени, от которых предпочтительнее держаться в стороне.

Итак, он оставил ей пистолет, самое свое драгоценное достояние. Она спрятала его, не распаковывая, в потайных глубинах своей сумочки. Вряд ли полиция станет рыться в ящиках стола, когда налицо самоубийство, но лучше не рисковать. Берни хотел, чтобы пистолет перекочевал в ее владение, и она не собиралась так запросто с ним расставаться. Она присела рядом с трупом, свесив сумочку на пол, и шепотом прочла заученную в монастыре коротенькую молитву, попросив Бога, в существование которого не очень-то верила, позаботиться о душе Берни, хотя Берни не сомневался, что у него таковой не имеется, после чего замерла в ожидании полиции.

Первый появившийся в кабинете полицейский, несмотря на безупречный профессионализм, был молод и слишком неопытен, чтобы скрыть потрясение и неприязнь при виде столь жестокой смерти, а также свое неодобрение невозмутимостью Корделии. В кабинете он пробыл недолго. Его внимание привлекла записка Берни, которую он подверг длительному изучению, будто надеялся извлечь из послания с того света скрытый смысл. Сложив записку, он сказал:

– Пока придется забрать это, мисс. На что он тут намекает?

– Ни на что. Это его контора. Он был частным детективом.

– А вы работали с мистером Прайдом? Вы были его секретарем?

– Партнером. Об этом говорится в записке. Мне двадцать два года. Берни и начал дело. Раньше он работал в Департаменте уголовного розыска столичной полиции с главным инспектором Дэлглишем.

Едва произнеся эти слова, она пожалела о них. Они прозвучали слишком примирительно, слишком наивно, чтобы обелить беднягу Берни. Имя Дэлглиша определенно ничего не говорило молодому полицейскому. А почему должно быть иначе? Откуда ему знать, как часто ей приходилось, вежливо скрывая нетерпение, выслушивать ностальгические воспоминания Берни о его службе в уголовном розыске, пока его не отправили на пенсию по состоянию здоровья, и его хвалебные речи в адрес Адама Дэлглиша, обладающего бесчисленными достоинствами и непревзойденной мудростью. «Шеф… ну, тогда он еще был просто инспектором… всегда учил нас… Однажды Шеф рассказывал про интересное дело… Чего Шеф терпеть не мог, так это…»

Иногда она спрашивала себя, существовал ли этот образец добродетели в действительности или его всесильную и безупречную фигуру породило воображение самого Берни, которому требовался учитель и герой. Но однажды она с удивлением увидела в газете фотографию главного инспектора Дэлглиша – смуглое лицо с сардонической усмешкой, которое при дальнейшем, более пристальном исследовании распалось на россыпь точек, неспособных ответить на ее вопросы. Далеко не вся мудрость, прочно усвоенная Берни, была плодом Божественного откровения. Многое из услышанного от него являлось, как она подозревала, итогом философических умозаключений самого Берни. У нее сложился собственный образ Шефа: гордый, высокомерный, саркастический. Какие мудрые слова нашлись бы у него сейчас, чтобы безутешный дух Берни обрел успокоение?..

Покончив с конфиденциальными переговорами по телефону, полицейский слонялся по конторе, почти не скрывая брезгливого удивления при виде обшарпанной мебели, разваливающегося шкафа с выдвинутым ящиком, в котором красовались плохо отмытые чашки, и ужасающего линолеума на полу. Мисс Спаршотт, застывшая у своей допотопной машинки, взирала на него с отвращением, смешанным с недоверием. Не выдержав, он произнес:

– Почему бы нам не попить чаю, пока я дожидаюсь медэксперта? Где тут можно вскипятить воду?

– В кладовке в конце коридора. Мы делим ее с другими обитателями этажа. Но разве вам нужен эксперт? Берни мертв!

– Официально он не мертв до тех пор, пока его не провозгласит таковым квалифицированный медик. – Полицейский запнулся. – На всякий случай.

«На случай чего? – подумала Корделия. – Суда, проклятия, разложения?» Последовав за полицейским, вновь направившимся в кабинет, она тихонько спросила:

– Вы не отпустите мисс Спаршотт? Она из агентства секретарей, у нее почасовая оплата. После моего появления она так и не приступала к работе, и я сомневаюсь, чтобы она взялась за дело теперь.

Она видела, как его задела ее очевидная черствость, торгашеское внимание к мелочам, когда на расстоянии вытянутой руки остывает тело Берни. Однако ответ был достаточно бесстрастным:

– Я только перекинусь с ней словечком, а потом она может уйти. Здесь не место женщинам.

Его тон свидетельствовал, что женщины вообще не должны здесь появляться.

Сидя в приемной, Корделия отвечала на неизбежные вопросы.

– Нет, я не знаю, женат ли он. У меня впечатление, что он разведен: он никогда не упоминал о жене. Он жил по адресу: Кремон-роуд, 15. Я снимала у него комнату, но мы редко виделись в нерабочее время.

– Я знаю, где находится Кремон-роуд: там жила моя тетка, когда я был мальчишкой. Это недалеко от Императорского военного музея.

То обстоятельство, что ему была знакома эта улица, казалось, приободрило его и вернуло какие-то человеческие черты. После продолжительных размышлений, сопровождаемых благосклонной улыбкой, он спросил:

– Когда вы в последний раз видели мистера Прайда живым?

– Вчера, часов в пять вечера. Я раньше ушла с работы, чтобы пройтись по магазинам.

– Он не вернулся домой?

– Я слышала, что он дома, но не видела его. У меня в комнате есть газовая плитка, и я обычно готовлю у себя, если знаю, что он никуда не отлучился. Сегодня утром я его не слышала, это довольно необычно, но я решила: возможно, он еще в постели. Он обычно встает позже, когда ему предстоит поход в больницу.

– Этим утром ему полагалось навестить врача?

– Нет, он уже был на обследовании в прошлую среду, но я подумала, ему велели прийти снова. Наверное, он ушел из дому вчера поздно вечером или сегодня на заре, когда я еще спала. Я ничего не слышала.

Разве опишешь ту почти маниакальную деликатность, с которой они старались не сталкиваться в доме, не обременять друг друга своим присутствием, не нарушать уединения! Они только и делали, что прислушивались к шуму спускаемого бачка и передвигались на цыпочках, не зная, свободна ли кухня либо ванная. И он, и она не жалели сил, лишь бы не докучать друг другу. Живя под одной крышей, они почти не виделись вне стен конторы. Она подозревала, что Берни решил покончить счеты с жизнью именно в конторе, потому что не хотел бросить на их дом тень смерти.

* * *

Наконец контора опустела, и она осталась одна. Медэксперт захлопнул свой чемоданчик и удалился; тело Берни, провожаемое взглядами из полуоткрытых дверей, ловко пронесли по узенькой лестнице; последний полицейский затворил за собой дверь. Навечно покинула эти стены мисс Спаршотт, для которой смерть, да еще такая, была худшим оскорблением, чем даже машинка, на которой грех работать квалифицированной машинистке, и туалет, где она не находила привычных атрибутов. Оставшись в полной тишине, Корделия почувствовала необходимость что-то предпринять. Она взялась яростно наводить порядок в кабинете, стараясь оттереть пятна крови на столе и кресле и застирать промокший от крови ковер.

В час дня она выбежала в их излюбленный паб. По дороге ей пришло в голову, что у нее нет больше причин баловать «Золотого фазана», однако она не свернула в сторону, не найдя в себе сил столь быстро забыть о лояльности. Ей никогда не нравились ни этот паб, ни его хозяйка и всегда хотелось, чтобы Берни нашел местечко поближе, где за стойкой их поджидала бы тучная хозяюшка с золотым сердцем – персонаж, встречающийся скорее в литературе, нежели в жизни. Стойку бара окружала обычная для этого времени толпа, которой, как всегда, помыкала Мейвис со своей не сулящей ничего хорошего улыбкой. Мейвис меняла наряды трижды в день, прическу – раз в год, улыбку – никогда. Они с Корделией не испытывали друг к другу ни малейшей симпатии, хотя Берни носился между ними, как старый преданный пес, находя удовлетворение в мысли, что помогает большой дружбе, и не замечая – а возможно, просто не желая замечать, – их чуть ли не физическую ненависть. Мейвис напоминала Корделии библиотекаршу из ее детства, которая прятала новые книги под стол, боясь, как бы их не украли или не испачкали. Возможно, с трудом скрываемая печаль Мейвис объяснялась тем, что ей приходилось выставлять свои богатства на всеобщее обозрение и расточать щедроты у всех на глазах. Двигая по прилавку заказанное Корделией пиво, разбавленное лимонадом, и яйцо по-шотландски, запеченное в колбасном фарше, она произнесла:

– Кажется, к вам заглядывала полиция?

Судя по их жадным лицам, подумала Корделия, они уже все знают. Им не терпится услышать подробности. Что ж, пусть слышат.

– Берни дважды полоснул себе запястье бритвой. В первый раз он не добрался до вены; на второй – добился успеха. Он опустил руку в воду, чтобы кровь вытекла легче. Ему сообщили, что у него рак, и он не выдержал мысли о предстоящем лечении.

Вот так-то. Люди, столпившиеся вокруг Мейвис, посмотрели друг на друга и опустили глаза. Кружки и рюмки как по команде замерли в воздухе. Люди время от времени вскрывают себе вены, но тут в их мозги без труда запустило клешни страха маленькое зловещее существо. Даже Мейвис выглядела так, будто жуткие клешни сомкнулись на горлышках всех ее бутылок. Она спросила:

– Наверное, вы будете подыскивать другую работу? Не можете же вы сами держать агентство на плаву? Это неподходящее занятие для женщины.

– Ничуть не менее подходящее, чем стоять за стойкой: встречаешь самых разных людей.

Женщины посмотрели друг на друга, и их диалог получил безмолвное окончание, слышное и понятное только им:

«И не воображайте, что теперь, когда его больше нет, вам смогут оставлять здесь записки».

«Я и не думала просить об этом».

Мейвис принялась безжалостно полировать рюмку, не сводя глаз с Корделии.

– Не думаю, что ваша мать одобрила бы такую самостоятельность.

– Мать была у меня только на протяжении первого часа моей жизни, так что об этом не приходится беспокоиться.

Корделия тут же поняла, что ее признание произвело на всех глубокое впечатление, и вновь поразилась способности старшего поколения впадать в уныние от простейших фактов жизни при умении принимать как должное любые, даже самые противоестественные высказывания, не подкрепленные действительностью. Однако тяжелое, осуждающее молчание присутствующих дало ей по крайней мере возможность свободно вздохнуть. Она перенесла кружку и тарелку на столик у стены и, усевшись, задумалась без особой сентиментальности о своей матери. Ее детство изобиловало лишениями, но ей удалось придумать себе в порядке компенсации целую философию. В ее воображении тот единственный час, который она провела рядом с живой матерью, превратился в целую жизнь, переполненную любовью, жизнь, где не было места разочарованиям. Ее отец никогда не рассказывал ей о смерти матери, а она старалась не задавать вопросов, боясь услышать, что мать так и не взяла ее на руки, так и не пришла в сознание, так, возможно, и не узнала, что родила дочь. Вера в материнскую любовь была единственной фантазией, которую ей удалось пока сохранить, хотя ее необходимость и достоверность уменьшались с каждым уходящим годом. Вот и сейчас она держала совет с матерью. Ответ был именно таким, какой она ожидала: по мнению матери, это было вполне подходящее для женщины занятие.

Люди у стойки вспомнили про рюмки. В кусочке зеркала над баром, не загороженном их плечами, она видела свое отражение. Ее сегодняшняя внешность не отличалась от вчерашней: густые светло-каштановые волосы, обрамляющие личико, выглядевшее так, будто какой-то великан положил одну руку ей на голову, а другой взял ее за подбородок, после чего слегка сжал лицо; большие зеленовато-коричневые глаза под тяжелой прядью волос; широкие скулы; детский рот. Кошачье лицо, подумала она, но оно вполне кстати здесь, среди отражений бесчисленных бутылок и прочего сияния, присущего бару. Несмотря на обманчивую детскость черт, это лицо могло становиться замкнутым и таинственным. Корделия рано освоила стоицизм. Все ее приемные родители, желая ей только добра (каждый, правда, на свой лад), требовали от нее всего одного – чтобы она была счастливой. Она быстро усвоила, что демонстрация недовольства жизнью могла привести к утрате любви. По сравнению со столь рано выученной дисциплиной утаивания собственных чувств все последующие уловки уже не представляли особого труда.

К ней приблизился Нос. Он уселся рядом с ней на скамье, почти касаясь ее коленом, обтянутым грубым твидом. Нос вызывал у нее антипатию, хотя, кроме него, у Берни не было друзей. Берни объяснял ей, что

Нос работает информатором и что им довольны. У Носа были и другие источники дохода. Время от времени его приятели присваивали знаменитое полотно или бесценные украшения. Получив от них исчерпывающие инструкции, он намекал полицейским, где искать краденое. Нос делился с ворами заработанным вознаграждением, кроме того, не оставался внакладе и детектив – ведь он делал, в конце концов, всю работу. Берни разъяснял, что страховые компании отделываются при этом легким испугом, собственники получают назад свое достояние целым и невредимым, воры могут не опасаться полиции, а Нос и детектив довольно хлопают себя по карману. Такова система. Несмотря на шок, Корделия не стала громко возмущаться. У нее были основания подозревать, что Берни в свое время, подобно Носу, тоже занимался вынюхиванием, правда, не столь умело и не достиг таких блестящих финансовых результатов.

У Носа слезились глаза, рука, державшая рюмку с виски, дрожала.

– Бедный старина Берни, я видел, к чему все идет. Он уже целый год терял в весе, и лицо стало таким серым – мой отец называл это «раковым цветом лица».

Выходит, Нос заметил то, на что не обращала внимания она. Берни всегда казался ей серым и болезненным. Горячее колено прижалось к ее ноге еще теснее.

– Бедолага, ему никогда не улыбалось счастье. Его вышвырнули из Департамента уголовного розыска. Он говорил вам об этом? Все этот старший инспектор Дэлглиш – тогда он был просто инспектором. Господи, ну и негодяй! С таким шутки плохи, можете поверить мне на слово.

– Да, Берни мне рассказывал, – солгала Корделия и добавила: – Он не особенно расстраивался по этому поводу.

– А что толку расстраиваться? Будь что будет – вот мой девиз. Наверное, вы станете теперь подыскивать другую работенку?

Он определенно ждал от нее утвердительного ответа, будто ее уход позволит ему распоряжаться в агентстве, как ему заблагорассудится.

– Пока нет, – сказала Корделия. – Пока не стану.

Она приняла сразу два решения: во-первых, она

будет продолжать дело Берни до тех пор, пока не иссякнут деньги, чтобы вносить арендную плату за контору; во-вторых, никогда больше ее ноги не будет в «Золотом фазане».

Решение не бросать дело продержалось еще четыре дня – до тех пор, пока она не раскопала арендную книжку и контракт, из которого следовало: Берни не был владельцем домика на Кремон-роуд, а ее проживание в нем стало противозаконным и, уж во всяком случае, ограниченным во времени; решение пережило беседу в банке, из которой стало ясно, что денег на счету Берни хватит лишь, чтобы оплатить его похороны, и в гараже, где ей поведали, что «остину-мини» вот-вот предстоит капитальный ремонт; решение не было поколеблено даже уборкой в доме на Кремон-роуд.

Банки с ирландским рагу и консервированной фасолью – неужели он не ел ничего, кроме этого? – сложенные аккуратной пирамидкой, как в продуктовой лавке; здоровенные баки с мастикой для чистки пола и металлических ручек, наполовину порожние, наполовину высохшие; ящик, забитый салфетками, используемыми вместо тряпок, задубевшими от пыли и полироля; полная доверху корзина с грязным бельем; толстые шерстяные трико, свалявшиеся и побуревшие от стирки, – как он мог допустить, чтобы после него остались такие вещи?..

Она ежедневно посещала контору, где убиралась и возилась с бумагами не покладая рук. Ни звонков, ни клиентов не было, но у нее все равно хватало дел. Требовалось также ее присутствие на следствии, хотя на нее удручающе действовали все эти скучные формальности, результатом которых могло быть лишь одно мрачное заключение. Еще она побывала у адвоката Берни. Он оказался бездушным стариком, чья контора размещалась очень далеко, у станции «Майл-Энд». Весть о смерти своего клиента он воспринял с мрачной покорностью, будто это было личным оскорблением. Покопавшись немного, он нашел завещание Берни, которое прочел с выражением подозрительности на лице, будто не сам он совсем недавно составил этот документ. У Корделии сложилось впечатление, что он считает ее любовницей Берни, – иначе с какой стати тот стал бы передавать ей свое дело? – однако, будучи человеком светским, не станет обращать свою догадку против нее. Он не принял участия в организации похорон, а лишь снабдил Корделию адресом похоронного бюро, по всей видимости, отчислявшего ему комиссионные. После недельного общения с удручающе-торжественными людьми Корделия с облегчением распознала в служащем похоронного бюро человека жизнерадостного и компетентного. Выяснив, что Корделия не намерена проливать слез и устраивать театральных представлений над телом усопшего, он с видимым удовольствием перешел к обсуждению сравнительной дешевизны и прочих достоинств кремации по сравнению с погребением, проявив при этом неожиданную искренность:

– Только кремация! Вы говорите, усопший не застрахован? Так сделайте все как можно быстрее, проще и дешевле! Верьте моему слову, в девяти случаях из десяти усопший именно этого и желал бы. Могила в наши дни – слишком дорогая роскошь, не нужная ни ему, ни вам. Прах к праху, пепел к пеплу. А как насчет предшествующих процедур? Не хочется об этом думать, так ведь? Тогда почему не совершить все как можно проще, с помощью надежных современных методов? Учтите, мисс, я даю вам советы вопреки своим же интересам.

– Очень любезно с вашей стороны, – отозвалась Корделия. – Как вы считаете, потребуется венок?

– Почему бы и нет, это хороший тон. Положитесь на меня.

Итак, кремация и один венок. Венок являл собой вульгарное переплетение лилий и гвоздик, которые уже увядали. Покойного провожал в последний путь священник, который отлично знал, с какой скоростью произносить положенные случаю слова, звучавшие так, будто он просил у слушателей прощения за свою веру в то, во что им вполне позволительно не верить. Берни сошел в огненную геенну под звуки синтезированной музыки и как раз вовремя, судя по нетерпеливому шарканью ног очередного кортежа, поджидавшего у ворот часовни.

После церемонии Корделия осталась стоять на ярком солнце, чувствуя через подметки туфель жар нагретой щебенки. Воздух был напоен густым ароматом цветов. Ощутив внезапно отчаяние и гнев за Берни, она немедленно нашла козла отпущения в лице некоего старшего инспектора Скотланд-Ярда. Вот кто выкинул Берни с единственной работы, к которой он когда-либо стремился; вот кто даже не позаботился узнать, что стало с ним после этого; и – самое иррациональное обвинение – даже не позаботился явиться на похороны! Берни испытывал потребность быть детективом, подобно тому, как другие люди испытывают потребность писать красками, сочинять стихи, пить или развратничать. Разве Департамент уголовного розыска не мог приютить всего одного человека с его энтузиазмом и никчемностью? В первый раз за все время Корделии стало жаль Берни до слез; горячие капельки лишили ее зрение отчетливости, и длинная вереница ожидающих своей очереди катафалков, переливающихся блеском сусального золота и колеблющихся вместе с усыпавшими все цветами, представилась бесконечной дрожащей линией. Сдернув с головы черную вуаль, единственную уступку трауру, она зашагала к станции метро.

Добравшись до «Оксфорд-серкус», она почувствовала жажду и решила попить чаю в ресторане универмага «Дикинс энд Джоунз». Это было необычное, даже экстравагантное решение, но в конце концов чего не сделаешь в такой необычный и экстравагантный день? Она растянула удовольствие, чтобы вкусить всего сполна, в соответствии со счетом, и возвратилась в контору только в четверть пятого.

Ее ждали. У дверей томилась женщина; ее отрешенный вид совершенно не соответствовал грязным, засаленным стенам, которые она подпирала плечами. Корделия в изумлении затаила дыхание, замерев на ступеньке. Она поднималась бесшумно и теперь имела возможность понаблюдать за посетительницей, оставаясь незамеченной. Впечатление оказалось ярким: перед ней была самоуверенная и властная особа, чей наряд вселял ужас своей безупречностью. Серый костюм с отстающим воротничком, из-под которого выглядывала прикрывающая горло узкая полоска белоснежного хлопка, и черные модельные туфельки наверняка приобретены в самом дорогом магазине. С левого плеча свисала большая черная сумка с накладными карманами. Женщина отличалась высоким ростом, а ее коротко подстриженные преждевременно поседевшие волосы обхватывали голову, как купальная шапочка. Ее продолговатое лицо казалось бледным. Она читала «Таймс», держа газету сложенной в правой руке. Спустя несколько секунд она почувствовала, что на нее смотрят, и встретилась с Корделией глазами. Женщина взглянула на часы.

– Если вы Корделия Грей, то вы опоздали на восемнадцать минут. В записке говорится, что вы вернетесь в четыре часа.

– Я знаю, прошу прощения. – Корделия преодолела последние ступеньки и поспешно вставила ключ в замочную скважину. – Проходите.

Оказавшись в конторе, женщина обернулась к ней, не удостаивая вниманием помещение.

– Я надеялась повидаться с мистером Прайдом. Скоро ли он вернется?

– Мне очень жаль, но я только что с его кремации. То есть… Берни умер.

– Понятно. По нашим сведениям, десять дней назад он был жив. Что ж, скорая и благопристойная смерть.

– О нет. Берни покончил с собой.

– Как странно! – Посетительница и впрямь нашла сообщение странным. Сложив руки, она некоторое время походила по комнате, силясь изобразить печаль.

– Как странно! – повторила она. Из ее груди вырвался смешок. Корделия хранила молчание. Женщины обменялись многозначительными взглядами. Наконец посетительница произнесла:

– Что ж, видимо, день потрачен напрасно. Корделия выдохнула почти неслышное «Нет!» и чуть не ринулась гостье наперерез, прикрывая собой дверь.

– Прошу вас, не уходите, не поговорив со мной. Я была партнершей мистера Прайда, и теперь это моя контора. Уверена, я смогу вам помочь. Пожалуйста, присядьте!

Гостья осталась стоять, не обращая внимания на предложенный стул.

– Помочь не сможет никто, никто на свете. Однако речь не об этом. Моему боссу нужно кое-что выяснить, получить кое-какую информацию, и он решил, что мистер Прайд – именно тот, кто сможет ее раздобыть. Не знаю, сочтет ли он вас достойной заменой. От вас можно поговорить по телефону?

– Сюда, пожалуйста.

Посетительница прошла в кабинет, все так же не обращая ни малейшего внимания на окружающее убожество.

– Простите меня, – сказала она, повернувшись к Корделии, – я не представилась. Меня зовут Элизабет Лиминг, я работаю у сэра Рональда Келлендера.

– Специалист по охране природы?

– Ни в коем случае не называйте его так в его присутствии. Он предпочитает именоваться микробиологом, так как им и является, извините.

Она плотно притворила дверь. Корделия, внезапно почувствовав слабость в ногах, присела у пишущей машинки. Клавиши – почему-то показавшиеся совершенно незнакомыми символами в черных кружочках – расплылись перед ее усталыми глазами, чтобы через мгновение снова выстроиться в прежнем порядке. Она вцепилась в холодные и отчего-то липкие бока машинки и велела себе успокоиться. Ее сердце бешено колотилось.

«Я должна сохранять спокойствие, чтобы она видела, что я не размазня. Это все похороны Берни и солнце». Все тщетно; к слабости добавилась только злость на собственное малодушие.

Разговор отнял у гостьи всего несколько минут. Дверь кабинета распахнулась; мисс Лиминг стояла в дверном проеме, натягивая перчатки.

– Сэр Рональд, попросил привезти вас. Вы можете ехать прямо сейчас?

«Куда?» – подумала Корделия, но ничего не сказала.

– Да. Мне понадобятся инструменты?

Так назывался любовно хранимый Берни чемоданчик с предметами для осмотра места преступления – пинцетами, ножницами, приспособлениями для снятия отпечатков пальцев и емкостями для образцов; Корделии еще ни разу не приходилось им пользоваться.

– Смотря какие инструменты. Вообще-то вряд ли. Сэр Рональд хотел бы увидеть вас, прежде чем решить, доверить ли вам работу. Придется ехать на поезде в Кембридж, но вечером вы уже вернетесь. Вам нужно с кем-нибудь переговорить?

– Нет, я сама себе хозяйка.

– Наверное, мне следует представиться подробнее. – Она заглянула в свою сумку. – Вот конверт с адресом. Я не содержательница борделя, если таковые еще существуют, – на случай если вам боязно.

– Мне бывает боязно по многим причинам, но содержательницы борделей оставляют меня равнодушной, в противном случае конверт с адресом вряд ли развеял бы мои опасения. Я бы настояла на том, чтобы самой позвонить сэру Рональду Келлендеру для проверки.

– Тогда, может быть, позвоните? – беззлобно предложила мисс Лиминг.

– Нет.

– Значит, едем? – Мисс Лиминг направилась к двери. На лестничной площадке она привлекла внимание Корделии, запиравшей за собой дверь, к блокноту с карандашом, свисающим с гвоздя.

– Может быть, вам лучше переделать свое послание?

Корделия оторвала листок с прежней записью, немного поразмыслила и написала: Уехала по срочному делу. Записки, оставленные под дверью, будут мною внимательно изучены после возвращения.

– Это приободрит ваших клиентов, – заметила мисс Лиминг.

По бесстрастному тону, каким это было сказано, Корделия так и не смогла определить, была ли в этих словах ирония. Она с удивлением обнаружила, что нисколько не обижена на то, с какой решительностью взялась за дело ее гостья. Она послушно спустилась вслед за ней на Кингли-стрит.

Они доехали по центральной линии метро до станции «Ливерпуль-стрит» и взяли билеты на поезд, отходящий в Кембридж в 17.36. Времени до отхода поезда было достаточно. Мисс Лиминг заплатила за билет Корделии, забрала из камеры хранения портативную пишущую машинку и чемоданчик с бумагами и зашагала к вагону первого класса.

– Я поработаю в поезде. У вас есть что почитать?

– Да-да, все в порядке. Я тоже не люблю болтать в дороге. У меня с собой всегда есть книга – на этот раз «Старший трубач полка» Харди.

После остановки в Бишопс-Сторфорде они остались в купе одни, однако мисс Лиминг всего один раз отвлеклась от своей работы, чтобы спросить Корделию:

– Как получилось, что вы стали работать с мистером Прайдом?

– После школы я жила со своим отцом в Европе. Мы много путешествовали. Он умер в Риме в прошлом мае от сердечного приступа, и я вернулась назад. Я сама овладела стенографией и машинописью и поступила в агентство секретарей. Оно и направило меня к Берни, а он через несколько недель попросил меня помочь ему с некоторыми делами, потом решил обучить меня, и я осталась у него. Два месяца назад он сделал меня своей партнершей.

Это означало всего лишь, что она отказалась от регулярной зарплаты в обмен на неопределенное вознаграждение в случае удачного завершения очередного дела, а также бесплатную комнату в доме Берни. Берни был настроен серьезно: партнерство предлагалось в расчете на то, что она оценит предложение по достоинству. Это была не премия за хорошее поведение, а ритуал посвящения, основанный на доверии.

– Кем был ваш отец?

– Странствующим марксистским поэтом и революционером-любителем.

– Наверное, у вас было интересное детство.

Вспомнив череду приемных матерей, необъяснимые переезды из дома в дом, переходы из школы в школу, озабоченные лица местных работников службы наблюдения за трудными подростками и школьных учителей, ломавших голову, гадая, куда ее девать на каникулы, Корделия ответила так, как отвечала в подобных случаях всегда, – серьезно, без малейших признаков иронии:

– Да, это было очень интересно.

– А чему вас обучил мистер Прайд?

– Кое-чему из того, что сам знал из работы в Департаменте уголовного розыска: как правильно осматривать место преступления, как собирать вещественные доказательства, – элементарным приемам самообороны. Еще обнаруживать и снимать отпечатки пальцев – все в таком роде.

– Такие навыки вряд ли пригодятся вам при расследовании этого дела.

Мисс Лиминг снова склонилась над бумагами и не произнесла больше ни единого слова до самого Кембриджа.

Покинув вокзал, мисс Лиминг быстро обвела глазами стоянку автомобилей и зашагала к небольшому черному фургону. Рядом с ним стоял навытяжку, как солдат, коренастый молодой человек в белой рубашке с расстегнутым воротом, темных бриджах и высоких ботинках, которого мисс Лиминг представила Корделии коротко и бесстрастно: «Ланн». Молодой человек кивнул, но не улыбнулся. Корделия протянула ему руку. Его пожатие было коротким, но очень сильным, грозящим переломать пальцы; едва сдерживаясь, чтобы не скорчиться от боли, она увидела в его мутно-карих глазах странный огонек и заподозрила, что он поступил так специально. Это были достойные внимания, прекрасные глаза, влажные, с тяжелыми ресницами, как у теленка, и с той же тревогой перед лицом непредсказуемых бед, на которые щедра жизнь. Но его глаза скорее подчеркивали, нежели скрашивали непривлекательность его внешности. Тоскливый, бесцветный предмет, подумала Корделия. Какая короткая, толстая шея, какие страшные плечи, от напора которых вот-вот полопаются швы!.. Его голову венчала копна густых черных волос, а на припухлом, отмеченном оспинами лице выделялся нервный рот. Лицо порочного херувима, мелькнуло у нее в голове. Кроме того, молодой человек отличался обильной потливостью: на его рубашке под мышками красовались выразительные пятна, прилипшая к телу ткань повторяла внушительные формы могучих бицепсов.

Корделия обнаружила, что им придется втиснуться втроем на переднее сиденье фургона. Ланн распахнул дверь и вместо извинений произнес:

– «Ровер» пока на ремонте.

Мисс Лиминг посторонилась, и Корделии не осталось ничего другого, кроме как войти первой и усесться рядом с ним. «Они недолюбливают друг друга, а у него антипатия ко мне», – подумала Корделия.

Она недоумевала, каково может быть его место в окружении сэра Рональда Келлендера. Насчет мисс Лиминг она больше не строила догадок: обыкновенная секретарша, сколько бы лет службы ни осталось за ее плечами, какой бы она ни стала незаменимой, не приобрела бы столь властного вида и не обмолвилась бы о своем боссе с такой покровительственной иронией. Но Ланн пока вызывал у нее сомнения. Судя по поведению, он далеко не подручный, но и назвать его ученым у нее не повернулся бы язык. Правда, ученые оставались для нее чужаками. Единственной ученой на ее жизненном пути была сестра-монахиня Мэри Магдалена. Сестра обучала ее тому, что именуется в словарях «азами науки»: немножко простейшей физики, немножко химии, чуть-чуть биологии – все бесцеремонно сваленное в одну кучу. В монастыре Непорочного Зачатия на науку смотрели спустя рукава, чего не скажешь об искусстве. Сестра Мэри Магдалена была скромной пожилой монахиней, никогда не снимавшей очков в стальной оправе, с вечно испачканными химикатами неуклюжими пальцами, не меньше, чем ее ученицы, удивлявшейся взрывам и прочим извержениям, сопровождавшим ее манипуляции с пробирками. Она в большей степени стремилась продемонстрировать непознаваемость Вселенной и незыблемость установленных Господом законов, нежели рассыпать перед ученицами краеугольные камни науки, и с честью выполняла свою задачу. Корделия чувствовала, что премудрости, освоенные в компании сестры Мэри Магдалены, вряд ли помогут ей в общении с сэром Рональдом Келлендером. Сэр Рональд, радевший об охране природы задолго до того, как эта тема вошла в моду, представлявший страну на международных конференциях по экологии и пожалованный за свои заслуги рыцарским достоинством! Все это было известно Корделии, как и остальной стране, благодаря его появлению в воскресных телепрограммах. Ученый до кончиков ногтей, тщательно избегающий политических игр, олицетворяющий легенду о бедном мальчугане, рожденном добрым и оставшимся таковым на всю жизнь. И как только ему могло взбрести в голову обратиться к Берни Прайду?

Не зная, до какой степени Ланн посвящен в дела хозяина и мисс Лиминг, она осторожно спросила:

– Как сэр Рональд прослышал о Берни?

– Со слов Джона Беллинджера.

Итак, вот они, отголоски дела Беллинджера! Берни терпеливо дожидался их. Дело Беллинджера было его наиболее выгодным предприятием и, кажется, его единственным успехом. Джон Беллинджер служил директором небольшой семейной фирмы, изготовлявшей специальное научное оборудование. Год назад его кабинет наводнили письма непристойного содержания, и, не желая обращаться в полицию, он позвонил Берни. Берни, принятый по его предложению в штат фирмы на правах рассыльного, быстро нашел решение этой не очень-то сложной задачки. Письма сочинял личный секретарь Беллинджера – человек средних лет, пользовавшийся неограниченным доверием. Беллинджер хорошо отблагодарил своего спасителя. После упорных раздумий и консультаций с Корделией Берни направил ему счет, размер которого заставлял жмуриться его самого, и счет был полностью и в срок оплачен. На эти деньги агентство просуществовало целый месяц. Берни всегда говорил: «За дело Беллинджера нам положена премия, вот увидите. В нашей работе может случиться что угодно. Он выбрал нас наугад, ткнув пальцем в строку в телефонной книге, но теперь он будет рекомендовать нас своим друзьям. Это дело – начало взлета».

Вот когда пришла пора для премии за дело Беллинджера – в день похорон Берни!..

Она не задала больше ни одного вопроса, и остаток пути, занявшего в общей сложности меньше получаса, прошел в молчании. Они сидели локоть к локтю, бедро к бедру, но соблюдали дистанцию. Города она не увидела. В конце Привокзальной улицы, у обелиска Героям войны, они свернули влево и скоро оказались вне городской черты. Вокруг расстилались поля с молодой кукурузой, небольшие рощицы отбрасывали на дорогу рассеянную тень, мимо проносились деревеньки с домиками, крытыми соломой, и добротные особняки из красного кирпича. Когда дорога взбегала на холм, Корделия видела шпили и острые крыши городских домов, обманчиво близкие в свете вечернего солнца. Еще одна деревня, цепочка вязов вдоль дороги, извилистая кирпичная стена – и они въехали в распахнутые стальные ворота.

Дом был построен в георгианском стиле. Возможно, он не был лучшим его образцом, но отличался солидностью, достойными пропорциями и, казалось, составлял часть пейзажа – свойство, присущее лишь добротным произведениям архитектурного искусства. Видавшие виды кирпичные стены, увитые глицинией, мягко светились, побеги переливались, подобно изумрудам, и весь дом начинал поэтому казаться искусственным и невесомым, как декорация для киносъемок. Это был семейный, гостеприимный дом. Однако сейчас его окутывала пелена тишины, и элегантные окна казались глазами мертвеца.

Ланн виртуозно затормозил перед самым крыльцом. Дождавшись, пока обе женщины освободят сиденье, он вновь тронулся с места и исчез за углом. Выпрямившись на долю секунды на высокой подножке, прежде чем спрыгнуть, Корделия успела разглядеть вереницу низких построек, украшенных декоративными башенками, – по всей видимости, конюшен или гаражей. За широко распахнутыми воротами расстилалась плоская равнина графства Кембриджшир, окрашенная в нежные цвета начала лета.

– В бывших конюшнях теперь лаборатории, – сказала мисс Лиминг. – С восточной стороны у них вместо стен стекло. Здесь потрудился архитектор-швед. Ему удалось соединить полезное с изящным. – Впервые за весь день в ее голосе послышалась заинтересованность, даже воодушевление.

Корделия вошла в парадную дверь и очутилась в просторном нарядном холле с уходящей влево лестницей и камином из резного камня в правом углу. В воздухе был разлит запах роз и лаванды, туфли вязли в роскошных коврах, устилающих отполированный до зеркального блеска пол, где-то тикали невидимые часы.

Мисс Лиминг подвела ее к двери в противоположной стене холла. За ней располагался кабинет – элегантная комната, уставленная книгами, из окон которой открывался вид на широкие лужайки и стену густых деревьев. У доходившего до пола окна стоял георгианский стол, а за ним восседал человек.

Корделия не раз видела его фотографии в газетах и знала, кто ее ждет. Однако он оказался в одно и то же время и меньше, и внушительнее, чем она себе представляла. Перед ней сидел человек, обладающий острым умом и большой властью; от него так и веяло силой, словно это была сила мускулов. Однако стоило ему приподняться и пригласить ее сесть, как она поняла: он куда ниже ростом, чем позволяют предположить фотографии, а широкие плечи и тяжелая голова создавали впечатление, что верхняя часть его тела вот-вот перевесит нижнюю. На его живом, испещренном морщинами лице выделялся орлиный нос, глубоко посаженные глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, и подвижный, резко очерченный рот. На лоб свисали темные волосы, пока не тронутые сединой. На всем его облике лежала печать утомления. Подойдя ближе, Корделия подметила, как дрожит жилка на его левом виске, а правый глаз слегка налился кровью. Однако его подтянутая фигура, напрягшаяся и энергичная, вовсе не казалась усталой. Голова гордо поднята, глаза из-под тяжелых век смотрят проницательно и испытующе. Весь вид этого человека говорил о преуспеянии. Корделии приходилось видеть таких людей и раньше, она умела выделять их из толпы, когда они расчищают дорогу одним своим видом, известностью и значительностью, посылая почти физически ощущаемые волны, родственные сексуальным, – людей, не ведающих утомления и недомогания, людей, знающих, что такое власть, и умеющих насладиться ею.

Мисс Лиминг взяла слово:

– Вот все, что осталось от детективного агентства Прайда – мисс Корделия Грей.

Проницательные глаза впились в Корделию.

– «Мы гордимся своей работой». А вы?

Корделия, падающая с ног от усталости после долгой дороги, которой завершился этот знаменательный день, нисколько не была настроена вышучивать жалкий каламбур Берни.

– Сэр Рональд, – сказала она, – я приехала сюда, потому что вы, судя по словам вашего секретаря, можете предложить мне работу. Если она ошиблась, я бы с радостью вернулась назад в Лондон.

– Она не секретарь, и она не ошибается. Простите мою невежливость. Просто когда ожидаешь увидеть массивного отставного полицейского, а видишь вас, это сбивает с толку. Я вовсе не имею в виду, мисс Грей, что вы не справитесь. Какова ваша такса?

При всей кажущейся оскорбительности вопрос был сугубо деловым. Ответ Корделии прозвучал слишком быстро:

– Пять фунтов в день плюс расходы. Правда, мы стараемся свести их к минимуму. За такую плату я работаю на вас одного. То есть не занимаюсь другими клиентами, пока не закончу с вами.

– А есть и другие?

– В данный момент нет, но могли бы быть, – сказала Корделия и поспешила добавить: – Еще одно наше условие – честная игра. Если на какой-то стадии расследования я прихожу к заключению, что мне лучше не идти дальше, вы получаете все собранные сведения. Если же я предпочту оставить их при себе, то не возьму с вас денег.

В этом заключался один из принципов Берни. Их у него всегда хоть отбавляй. Даже когда на протяжении целой недели им не было чем заняться, он мог упоенно рассуждать, насколько оправданно не открывать клиенту всей истины, на каком этапе следует подключать к делу полицию и этично ли недоговаривать и лгать, когда работаешь во имя торжества правды. «Только не подслушивание! – восклицал он. – Я категорически против подслушивания. И промышленного шпионажа».

Соблазн и так был невелик. Они не имели аппаратуры для подслушивания, а если бы и имели, все равно не знали, что с этим делать. Берни никогда не получал предложений заняться промышленным шпионажем.

– Звучит вполне разумно, – сказал сэр Рональд, – но не думаю, что в этом деле у вас возникнут конфликты с совестью. Дело сравнительно простое. Восемнадцать дней назад повесился мой сын. Я хочу узнать, почему он сделал это. Вам это под силу?

– Хотела бы попробовать, сэр Рональд.

– Насколько я понимаю, вам нужна кое-какая информация о Марке. Мисс Лиминг вам все напечатает, вы прочтете и сообщите нам, чего вам не хватает.

– Лучше услышать это от вас самого.

– Это так необходимо?

– Мне это будет полезнее.

Он поудобнее устроился в своем кресле и повертел в руках огрызок карандаша. Через минуту он рассеянно сунул его в карман и, не глядя на нее, заговорил:

– Двадцать пятого апреля этого года моему сыну Марку исполнился двадцать один год. Он был студентом-историком в том же колледже в Кембридже, где учился я. Завершался последний год его учебы. Пять недель назад, никого не предупредив, он оставил университет и нанялся садовником к майору Маркленду, обитающему в усадьбе «Саммертриз» под Даксфордом. Ни тогда, ни позже Марк никак не объяснил мне своего поступка. Он жил один в коттедже рядом с домом майора Маркленда. Спустя восемнадцать дней сестра майора нашла его висящим на ремне, зацепленном за крюк в потолке гостиной. Полиция пришла к заключению, что он сам наложил на себя руки из-за нарушения психики. Я не слишком хорошо знал психику своего сына, но я не согласен с этой удобной отговоркой. Он мыслил рационально. Если он так поступил, значит, тому была причина, и я хочу ее знать.

Мисс Лиминг, смотревшая через окно в сад, повернулась и сказала с неожиданной горячностью:

– Ох уж эта жажда все знать! Зачем совать нос в чужие дела? Если бы он хотел этого, он бы сам все нам рассказал.

Сэр Рональд сказал:

– Я не могу вынести этой неопределенности. Мой сын мертв. Мой сын. Если тут моя вина, я хочу это знать. Если виноват кто-то другой, я хочу знать и об этом.

Корделия оглядела их обоих и спросила:

– Он оставил записку?

– Записку, но не объяснение. В пишущей машинке.

Мисс Лиминг тихо заговорила:

– «Томительно долго спускались мы извилистым подземельем и вот увидели под собой пустоту, бескрайнюю, как опрокинутые небеса, и на корнях растений повисли над пустотой; я сказал: "Бросимся в пустоту и посмотрим, есть ли в ней Провидение"»[1].

Хриплый, неожиданно глубокий голос перестал звучать. Воцарилось молчание. Затем сэр Рональд произнес:

– Вы называете себя детективом, мисс Грей. Что вы скажете об этом?

– Что ваш сын читал Уильяма Блейка. Разве это не отрывок из «Союза неба и ада»?

Сэр Рональд и мисс Лиминг переглянулись, и сэр Рональд сказал:

– Говорят, что да.

Корделия подумала, что проповедь Блейка, лишенная страсти, ярости и отчаяния, скорее могла бы служить эпитафией утопленнику или самоубийце, избравшему яд, и сопровождать церемонное отплытие в небытие, нежели болезненную гибель в петле. И все-таки логика существовала и здесь, ибо повешенный тоже проваливается в пустоту. Нет, все это фантазии в поисках снисхождения. Несчастный выбрал Блейка и петлю. Возможно, в его распоряжении не оказалось иных, менее травмирующих способов. Возможно, им руководил слепой порыв. Что говаривал по этому поводу Шеф? «Сначала – факты, теория – потом». Надо будет взглянуть на этот коттедж.

– Так что же, беретесь? – нетерпеливо спросил сэр Рональд.

Корделия взглянула на мисс Лиминг, но та не пожелала встретиться с ней глазами.

– Да, берусь. Вопрос в том, поручаете ли вы мне эту работу.

– Я предлагаю ее вам. Думайте о своих обязанностях, мисс Грей, а я позабочусь о своих.

– Можете ли вы сообщить мне еще что-то? Самое обычное. Был ли ваш сын здоров? Не беспокоили ли его любовные дела, работа? Или деньги?

– В двадцать пять лет Марк получил бы в наследство целое состояние по завещанию своего деда по матери. Пока же он имел от меня достаточно денег, однако в день переезда в коттедж он перевел все обратно на мой счет и распорядился в банке поступать аналогичным образом с последующими поступлениями. Надо полагать, он жил на то, что зарабатывал в эти последние две недели своей жизни. Вскрытие не выявило никаких заболеваний, а наставник в колледже положительно отозвался о его успеваемости. Мне мало что известно о его жизни. Он не делился со мной своими интимными переживаниями – но разве найдется молодой человек, который станет делиться этим с родным отцом? Если у него были связи, то, надо полагать, с особами противоположного пола.

Мисс Лиминг прервала созерцание сада. С жестом, означавшим отчаяние и покорность судьбе, она воскликнула:

– Мы ничего не знали о нем, ничего! Зачем же ждать смерти и лишь потом начинать узнавать?!

– А друзья? – спокойно спросила Корделия.

– Они появлялись здесь редко, но двоих я видел на дознании и на похоронах: Хьюго Тиллинг из его колледжа и его сестра, аспирант-филолог из женского колледжа Нью-Холл. Кажется, ее звали Элиза?

– Софи. Софи Тиллинг. Марк раза два приводил ее сюда на обед.

– Расскажите, пожалуйста, о прежней жизни вашего сына. О его школьных годах.

– В пять лет он пошел в частную школу для малышей, потом – в приготовительную школу. Я не мог допустить, чтобы ребенок носился по лаборатории без присмотра. Затем по желанию матери – она умерла, когда Марку было девять месяцев, – он поступил в частную школу-интернат Вударда. Моя жена была ярой приверженкой англиканской церкви и хотела, чтобы мальчик получил соответствующее воспитание. Насколько я знаю, это не оказало на него губительного воздействия.

– Как он чувствовал себя в приготовительной школе?

– Думаю, так же, как большинство восьмилеток: большую часть времени страдал, но иногда в нем просыпался зверек. Разве все это имеет значение?

– Все может иметь значение. Я стараюсь познакомиться с ним.

Чему учил этот надменный мудрец и сверхчеловек – Шеф? «Узнайте, что представляла собой жертва. Ничего, что касается ее, не может быть ни тривиальным, ни мелким. Мертвые умеют разговаривать. Они могут указать прямой путь к убийце». Только на этот раз обошлось без убийцы.

– Было бы весьма полезно, если бы мисс Лиминг могла снабдить меня краткой запиской с перечислением всего сказанного вами, а также назвать колледж и фамилию руководителя группы. Кроме того, мне потребуется подписанный вами документ, разрешающий проводить расследование.

Он вынул из левого ящика стола лист бумаги, быстро написал на нем что-то и передал Корделии. На бланке значилось: «Сэр Рональд Келлендер, член Королевского общества, Гарфорд-Хаус, Кембриджшир». Ниже следовала приписка: «Предъявительнице сего, мисс Корделии Грей, разрешено проводить от моего имени расследование смерти моего сына Марка Келлендера, наступившей 26 мая». Далее шла подпись и дата.

– Что-нибудь еще?

– Вы говорили о возможности того, что в смерти вашего сына виноват кто-то другой. Вы оспаривали заключение?

– Заключение основывалось на фактах, и ничего другого от него ожидать не следовало. Там не шло речи об установлении истины. Я же прошу вас сделать такую попытку. Теперь у вас есть все? Вряд ли мы что-нибудь упустили.

– Мне бы хотелось иметь фотографию.

Сэр Рональд и мисс Лиминг посмотрели друг на друга в замешательстве.

– Фотография… У нас есть фотография, Элиза?

– Остался его паспорт, но я не знаю, где он. Есть еще фотография, которую я сделала прошлым летом в саду. Он на ней как живой. Я принесу ее.

Она вышла. Корделия сказала:

– Еще мне бы хотелось взглянуть на его комнату. Насколько я понимаю, в каникулы он жил здесь?

– Изредка. Но комната, конечно, у него была. Пойдемте посмотрим.

Комната располагалась на третьем этаже. Войдя в нее, сэр Рональд забыл о существовании Корделии. Он подошел к окну и застыл, уставившись на лужайку, будто ни она, ни эта комната не представляли для него ни малейшего интереса. Комната ничего не подсказала Корделии о том, каким был взрослый Марк. Обставлена довольно просто, как будто здесь продолжал жить ребенок, в ней, должно быть, ничего не менялось за последние десять лет. У стены стоял невысокий белый шкаф с забытыми детскими игрушками – мишка со свалявшейся шерстью и висящим на ниточке глазом, разноцветные деревянные поезда и грузовики, Ноев ковчег с застывшими на выцветшей палубе зверями под водительством круглолицего Ноя и его супруги, кораблик с повисшим парусом и миниатюрным щитом для метания дротиков. Над игрушками в два ряда стояли книги – стандартная библиотечка ребенка из средних слоев общества: признанные шедевры классиков, передаваемые от одного поколения к другому, и произведения, обычно зачитываемые вслух няней и матерью. К Корделии эти книжки попали позже, когда она стала уже взрослой: ее детство было заполнено комиксами и телепрограммами. Она спросила:

– А что он читал в последнее время?

– Те книги на чердаке, в ящиках. Он прислал их сюда на хранение, когда оставил колледж, и мы еще не успели их распаковать. Да это и ни к чему.

У кровати стоял маленький круглый столик с лампой и ярким круглым камнем, испещренным замысловатыми отверстиями, проделанными морем, – сокровищем, подобранным, должно быть, на каком-нибудь пляже во время каникул. Сэр Рональд прикоснулся к камню своим длинным пальцем и принялся катать его ладонью по столу. Затем, думая о чем-то другом, он опустил его в карман.

– Что ж, – сказал он, – наверное, пора спускаться?

У лестницы их поджидала мисс Лиминг. Пока они медленно шествовали вниз, она не отводила от них пристального взгляда. Затем плечи мисс Лиминг опустились, будто придавленные усталостью, и она произнесла:

– Я нашла фотографию. Хотелось бы получить ее обратно, когда вы закончите работу. Она в этом конверте вместе с запиской. Следующий скорый отходит в Лондон только в девять тридцать семь, так что, может быть, поужинаете с нами?

За ужином царила довольно странная атмосфера, да и сама еда оставляла впечатление чего-то формального и случайного, хотя Корделии показалось, что именно такой она и задумывалась. За всем этим определенно стояла некая цель, но ей так и не удалось определить, какая именно, – то ли собрать вечером за общим столом убежденных единомышленников, то ли отдать дань ритуалу независимо от состава присутствующих. Ужинающих набралось десять человек: сэр Рональд Келлендер, мисс Лиминг, Крис Ланн, заезжий американский профессор, чью труднопроизносимую фамилию она немедленно забыла, и пятеро молодых ученых. Все мужчины, включая Ланна, были затянуты в смокинги. На мисс Лиминг была длинная пестрая юбка и простая блузка без рукавов. Стоило ей встать и пройтись при свете свечей, как ее одеяние начинало переливаться всеми цветами радуги, подчеркивая строгое серебро ее волос и бледность кожи. Корделии оставалось только сожалеть, что она не может появиться перед гостями в чем-то другом, кроме своей желто-коричневой юбки и зеленой блузки: в двадцать три года элегантность значит больше, чем молодость.

Перед ужином ей дали воспользоваться покоями мисс Лиминг, и на нее произвели должное впечатление простота и элегантность спальни, роскошь примыкающей к ней ванной комнаты. Рассматривая в зеркало свое усталое лицо и орудуя губной помадой, она вспомнила, что забыла захватить тени для глаз. Осуждая саму себя, она открыла ящик туалетного столика. Ее глазам предстало изобилие всяческой косметики: губная помада вышедших из моды цветов, крем-пудры, карандаши для глаз, увлажняющие крема, духи. Порывшись в ящике, она нашла тени, пользование которыми не вызвало у нее угрызений совести ввиду страшного кавардака в ящике и его очевидной переполненности. Результат ее усилий был забавным, но бросающимся в глаза. Конечно, о конкуренции с мисс Лиминг не могло быть и речи, но ей по крайней мере удалось прибавить себе лет пять. Беспорядок в ящике удивил ее сверх всякой меры, и ей стоило немалого труда совладать с соблазном проверить, не находится ли в том же состоянии и гардероб. Насколько противоречивое и занятное создание – человек! Она никак не ожидала такой небрежности от столь утонченной и уверенной в себе дамы.

Мисс Лиминг усадила Корделию между собой и Ланном, так что приятного разговора ожидать не приходилось. Остальные гости расселись произвольно. Убранство стола тоже поражало сочетанием элегантности и простоты. Единственными источниками света служили три серебряных подсвечника, расставленные с равными промежутками вдоль стола. Между ними мерцали четыре зеленых кувшина с вином, вроде тех, которые Корделии нередко доводилось видеть в дешевых итальянских ресторанах. Перед сидящими лежали простые пробковые салфетки под тарелками, зато вилки и ложки были серебряными и определенно почтенного возраста. Цветы в низких вазах были расставлены наугад и заставляли предположить, что чья-то заботливая рука подобрала их после сильного ливня, нанесшего урон садовой растительности, и поместила в воду, дабы немного продлить им жизнь.

Молодые люди смотрелись в смокингах довольно-таки нелепо, однако вовсе не чувствовали себя в них стесненно, так как сознавали принадлежность к категории просвещенных и преуспевающих, хотя трудно было избавиться от впечатления, что смокинги приобретены в лавке подержанных вещей для разового появления на балу ряженых. Трое молодых людей вели себя неряшливо, говорили много и громко и ни разу не обратили внимания на Корделию. Двое других вели себя скромнее, а один из них, высокий брюнет с неправильными чертами лица, время от времени улыбался ей через стол, сожалея, видимо, что не может завязать с ней беседу.

Яства были внесены в столовую слугой-итальянцем и его супругой, которые расставили горячие блюда на маленьком столике. Еды оказалось много, а ее запах источал такой аромат, что Корделия поняла, до чего сильно проголодалась. На одном блюде сверкал белоснежный рис, рядом в густом грибном соусе тонули лакомые кусочки телятины и высилась салатница со шпинатом. На отдельном столике для холодных закусок гурманов поджидала ветчина, говяжий филей и всевозможные салаты и фрукты. Каждый брал что угодно и в любых количествах. Молодые ученые не стеснялись накладывать тарелки с горкой, и Корделия последовала их примеру.

Она не следила за разговором, но мысленно отметила, что темой была наука и что Ланн, говоривший меньше остальных, вел себя наравне со всеми. В тесном смокинге он выглядел наиболее нелепо, однако, как ни странно, чувствовал себя свободнее остальных, заставляя предположить, что он в этой комнате занимает второе по значению место. Корделия задумалась, почему так происходит, но так ни до чего и не додумалась. Ланн ел медленно, поддерживая скрупулезный порядок на своей тарелке и время от времени скупо улыбался своим мыслям.

На другом конце стола сэр Рональд беседовал с американцем и чистил при этом яблоко. Узкая зеленая кожура вилась сквозь его длинные пальцы и кольцами опускалась в тарелку. Корделия взглянула на мисс Лиминг. Та сидела, устремив на сэра Рональда до того пристальный и полный немого вопроса взгляд, что Корделии сделалось не по себе: она подумала, что сидящие за столом обязательно обратят внимание на это надменное бледное лицо. Мисс Лиминг, как будто почувствовав, что на нее смотрят, спохватилась и обернулась к Корделии:

– Когда мы ехали сюда, вы читали Харди. Он вам нравится?

– Очень. Но еще больше мне нравится Джейн Остен.

– Тогда вам надо найти возможность сходить в музей Фицуильяма в Кембридже. Там хранится письмо Джейн Остен. Думаю, вам это будет интересно.

Она говорила со старательной, искусственной легкостью хозяйки, пытающейся заинтересовать беседой трудного гостя. Корделия, сидя с набитым телятиной и грибами ртом, забеспокоилась, что остаток ужина может превратиться для нее в сущую пытку. К счастью, американский профессор услышал слово «Фицуильям» и осведомился через стол о коллекции майолики, к которой, видимо, был неравнодушен. Завязался общий разговор.

Мисс Лиминг сама отвезла Корделию на станцию – на этот раз не в Кембридж, а в Одли Энд, причем объяснений не последовало. О деле не было сказано ни слова. Корделия едва держалась на ногах от усталости, еды и вина, поэтому отдала себя в чужие руки и позволила поместить в поезд, не задав больше ни единого вопроса. Все равно ей не удалось бы узнать больше того, что она уже знала. Когда поезд тронулся, ее усталые пальцы вскрыли твердый белый конверт, переданный ей мисс Лиминг, и извлекли из него лист бумаги. Аккуратно отпечатанная информация не содержала никаких откровений. Еще в конверте лежала фотография. С нее смотрел улыбающийся юноша с полуповернутой в сторону объектива головой, прикрыв ладонью глаза от солнца. На нем были джинсы и куртка, он полулежал на траве, обложенный книгами. Наверное, он занимался под деревом, когда мисс Лиминг появилась в окне с фотоаппаратом и попросила его улыбнуться. Фотография не сказала Корделии ровно ничего, кроме того, что хотя бы одно мгновение он сумел побыть счастливым. Она вложила фотографию обратно в конверт, накрыла конверт рукой и уснула.

Глава 2

На следующее утро Корделия вышла из дома на Кремон-роуд, когда еще не было семи. Несмотря на усталость, она подготовилась к отъезду накануне вечером, прежде чем лечь. Это не заняло много времени. Вспомнив наставления Берни, она тщательно проверила набор инструментов для обследования места преступления, хотя в этом не было никакой необходимости, так как к нему никто ни разу не притронулся с тех самых пор, как Берни собрал его в ознаменование их свежеиспеченного партнерства. Она приготовила фотоаппарат «Полароид» и набор дорожных карт, вытряхнула и туго свернула спальный мешок, набила сумку консервированными супами и бобами из запасов Берни, после недолгих размышлений вооружилась книгой профессора Симпсона по судебной медицине и портативным радиоприемником, а также аптечкой. В довершение сборов она нашла чистую тетрадь, озаглавила ее «Дело Марка Келлендера» и разграфила несколько страничек в конце, намереваясь вписывать туда расходы. Предварительный этап всегда приносит наибольшее удовлетворение, ибо еще нет места скуке и отвращению, прозрению и ожиданию провала. На стадии планирования Берни ничего не упускал из виду и всегда добивался успеха; реальность же неизменно сулила ему разочарование.

Наконец настал черед одежды. Если и впредь будет так же тепло, ее многоцелевой костюм, приобретенный после длительной экономии и напряженных размышлений как форма, соответствующая любой жизненной ситуации, может оказаться слишком теплым, однако кто знает, вдруг ей придется беседовать с первым лицом колледжа, и тогда костюм, символизирующий высокий профессионализм, окажется как нельзя кстати. Она решила ехать в юбке и легком джемпере с короткими рукавами, а джинсы и более теплые джемперы взять с собой. Она любила одежду, любила планировать ее приобретение, и хотя бедность не слишком благоприятствовала этому пристрастию, ему вполне соответствовала вечная необходимость упаковывать весь гардероб в один чемодан средних размеров и быть готовой к очередному бегству.

Щупальца северного Лондона остались извиваться позади, и Корделия почувствовала удовольствие от езды. «Остин-мини» с воодушевлением летел вперед, так что можно было заподозрить, что раньше он скрывал свои способности. Она наслаждалась ровным ландшафтом восточной Англии, шириной улиц в оставляемых позади городках, полями, без всяких изгородей, омывающими обочину, необъятностью горизонта и высоким куполом неба. Местность благотворно действовала на ее настроение. Она уже скорбела о Берни и будет скорбеть о нем потом, ибо ей станет скоро не хватать его дружбы и нетребовательной привязанности, но сейчас она ехала на свое первое дело и предвкушала возможность вести его самостоятельно. Кажется, она с ним справится. Дело не вызывало у нее ни чрезмерного воодушевления, ни отвращения. Проезжая по залитой солнцем равнине с багажником, заполненным всем, что ей может понадобиться, она испытывала эйфорию радужных ожиданий.

Въехав в деревню Даксфорд, она не сразу отыскала усадьбу «Саммертриз». Майор Маркленд, видимо, полагал, что является достаточно известной персоной, чтобы не упоминать в адресе названия улицы. Однако уже второй по счету местный обитатель, остановленный Корделией на улице, смог указать ей дорогу, причем с мельчайшими подробностями, будто опасаясь, что краткость может быть принята за недостаток вежливости. Корделии пришлось развернуться и вернуться мили на две, так как выяснилось, что «Саммертриз» она уже проехала.

Вот наконец и сам дом – солидное викторианское сооружение из красного кирпича, виднеющееся через распахнутые деревянные ворота. Непонятно, зачем было возводить такой ужасающе уродливый домище, тем более здесь, в сельской глуши. Возможно, раньше на его месте стояло что-то более удобоваримое. Корделия оставила машину на траве, на некотором удалении от ворот, и направилась к дому пешком. Сад был вполне под стать дому – совершенно лишен индивидуальности и содержался в порядке, близком к чрезмерному. Даже на бордюрных камнях с равными промежутками кто-то высадил цветы, казавшиеся неуместными наростами. На лужайке красовались две четырехугольные клумбы с красными розовыми кустами, обрамленные бурачком и лобелией. Все это напоминало патриотические поползновения содержателей общественного парка. Не хватало только флагштока.

Распахнутая дверь открывала вид в сумрачный холл. Корделия уже собиралась надавить кнопку звонка, когда из-за угла появилась женщина, толкающая перед собой тачку с саженцами. Несмотря на теплую погоду, на ней были тяжелые башмаки, свитер и длинная твидовая юбка. Голова женщины обмотана шарфом. Увидев Корделию, она выронила ручки и сказала:

– Доброе утро. Вы, наверное, насчет церковной распродажи?

– Нет, не насчет распродажи. Я от сэра Рональда Келлендера. Речь о его сыне.

– Хотите забрать его вещи? Мы все ждали, когда сэр Рональд за ними пришлет. Они по-прежнему в коттедже. Мы не заходили туда после того, как умер Марк. Мы звали его просто Марк. Он так и не сказал нам, из какой он семьи, и напрасно.

– Я приехала не за вещами. Я хотела бы поговорить с вами о самом Марке. Сэр Рональд поручил мне разобраться, почему его сын покончил с собой. Меня зовут Корделия Грей.

Новость озадачила миссис Маркленд, но не сбила с толку. Она несколько раз глуповато мигнула и снова ухватилась за ручки своей колесницы, словно ища опоры.

– Корделия Грей? Мы раньше с вами не встречались, кажется? Корделия Грей… Вам лучше пройти в гостиную и поговорить с моим братом и невесткой.

Бросив тачку посреди дорожки, женщина повела Корделию в дом, стягивая по дороге шарф и тщетно пытаясь привести в порядок прическу. Корделия прошла вслед за ней в скудно обставленный холл, где царил запах лака и отовсюду торчали трости, зонтики и дубовые столешницы, сгибающиеся под тяжестью плащей и шляп, а оттуда – в гостиную.

Гостиная оказалась уродливым помещением с нелепыми углами, без единой книги и даже не безвкусной, а вообще не имеющей отношения к какому-либо вкусу. Вблизи камина возвышался устрашающего вида диван, здесь же громоздились два кресла и опасно накренившийся стол из красного дерева. Другой мебели в комнате не было вовсе. Вместо картин на стенах разместились групповые фотографии с трудноразличимыми лицами, заставлявшими недоумевать, какой же повод заставил всех этих людей выстроиться перед камерой. На одном снимке стояли только военные; на другом, осененные скрещенными веслами, теснились подростки в одинаковых кепочках и сюртуках – очевидно, школьный гребной клуб.

Несмотря на теплый день, в гостиную не проникало солнечных лучей, отчего здесь было довольно прохладно.

Через распахнутую балконную дверь открывался вид на лужайку, где стояли диван-качалка, накрытый одеялом с бахромой, три соломенных стула с бирюзовыми кретоновыми накидками, три скамеечки для ног и деревянный столик. Корделия удивилась, отчего семейство сидит взаперти: ведь в такое приятное летнее утро гораздо лучше выйти на воздух, тем более что там созданы все удобства. Миссис Маркленд представила

Корделию присутствующим, сделав широкий жест и обращаясь ко всем одновременно:

– Мисс Корделия Грей. Это не по поводу церковной распродажи.

Корделии мгновенно бросилось в глаза сходство всех троих: муж, жена и мисс Маркленд напомнили ей лошадей. У них были длинные худые лица, тонкие рты, тяжелые подбородки, близко посаженные глаза и жесткие седые волосы, низко свисающие у обеих женщин на глаза. Майор Маркленд пил кофе из огромной белой, не отличавшейся чистотой чашки, которую время от времени ставил на круглый поднос. Помимо чашки, в его руках находилась газета «Таймс». Мисс Маркленд вязала. Корделия успела подумать, что это не совсем подобающее занятие для жаркого летнего утра.

Брат и сестра смотрели на нее без всякого любопытства, скорее неприязненно и даже враждебно. Мисс Маркленд ухитрялась вязать, не глядя на спицы, благодаря чему Корделия постоянно ощущала ее пристальный, недоброжелательный взгляд.

Повинуясь приглашению майора Маркленда, Корделия примостилась на кончике дивана, опасаясь, как бы подушка не провалилась под ней, издав не очень приятный звук, напоминающий шумный выдох. Однако сиденье оказалось твердым. Корделия постаралась придать лицу надлежащее выражение – серьезное, деловитое и подчиненно-примирительное, как того требовала обстановка, но у нее не было уверенности в том, что она достигла успеха. Сидя с тесно сжатыми коленями, обнимая сумочку, она чувствовала, что напоминает скорее неуверенную семнадцатилетнюю девчонку, впервые пришедшую просить места, нежели взрослую деловую даму, единолично владеющую детективным агентством Прайда. Протянув выданную сэром Рональдом бумагу, она сказала:

– Сэр Рональд очень огорчен. Ужасно, что такое несчастье случилось у вас, после того как вы столь любезно предоставили Марку работу согласно его наклонностям. Его отец надеется, вы найдете возможным поговорить на эту тему; он стремится узнать, отчего его сын покончил с собой.

– И он направил для этого вас? – В голосе мисс Маркленд прозвучали недоверие, презрение и усмешка. Корделия не обиделась на грубость: она не могла отрицать, что мисс Маркленд права. Она решила дать объяснение, которое, как она надеялась, прозвучит правдоподобно. Может статься, она близка к истине.

– Сэр Рональд усматривает тут связь с жизнью Марка в университете. Он, как вы знаете, оставил колледж внезапно, так и не сказав отцу о причинах. Сэр Рональд счел, что мне удастся более успешно побеседовать с друзьями Марка, чем обыкновенному частному детективу. Он не стал беспокоить полицию: в конце концов, расследование такого рода не совсем их дело.

– Я как раз думала, это именно их дело, – мрачно сообщила мисс Маркленд. Если сэр Рональд предполагает в смерти сына что-то подозрительное…

– О нет, – поспешила успокоить ее Корделия, – ни в коем случае! Он вполне удовлетворен судебным заключением. Просто ему хотелось бы узнать, что заставило его так поступить.

В голосе мисс Маркленд неожиданно прорезалось озлобление:

– Он выпадал отовсюду. Сначала он выпал из университета, потом из семьи, а потом и из жизни.

Ее невестка издала слабый возглас протеста и сказала:

– Разве это справедливо, Элеонора? Он так хорошо здесь трудился! Он мне нравился. Не думаю, что…

– Не отрицаю – он умел заработать на хлеб. Однако это не отменяет того факта, что ни по крови, ни по образованию ему не подобало работать садовником. А он выпадал. Не знаю, в чем тут причина, и не собираюсь до нее докапываться.

– Как вышло, что вы взяли его на работу? – спросила Корделия.

На этот раз ответил майор Маркленд:

– Он увидел мое объявление в «Кембридж ивнинг ньюс» и прикатил сюда как-то вечером на велосипеде. Думаю, прямо из Кембриджа. Недель пять назад, кажется, во вторник.

Мисс Маркленд не упустила возможности сказать свое слово:

– Да, во вторник, девятого мая.

Майор слегка нахмурился, будто огорчившись, что придется согласиться.

– Да, во вторник, девятого мая. Он сказал, будто решил бросить университет и поступить работать, а тут ему как раз попалось на глаза мое объявление. Он не скрывал, что не слишком искушен в садоводстве, но настаивал, что силен и жаждет учиться. Его неопытность меня не встревожила: речь шла главным образом о лужайках и грядках с овощами. К цветам он не прикасался: это наша с женой вотчина. В общем, паренек мне приглянулся, и я решил дать ему шанс попробовать.

Мисс Маркленд сказала:

– Ты нанял его потому, что он оказался единственным претендентом, готовым работать за мизерную подачку, которую ты предложил.

Вместо того чтобы обидеться на столь откровенные слова, майор всего лишь самодовольно ухмыльнулся.

– Я платил ему столько, сколько он заслуживал. Если бы и другие поступали так же, страну не терзала бы инфляция. – Он сказал это тоном человека, знающего экономику как свои пять пальцев.

– Вам не показалось странным его появление? – спросила Корделия.

– Конечно, показалось, еще бы! Я принял его за исключенного: выпивка, наркотики, революция – ну, вы сами знаете, чем они занимаются сегодня в Кембридже. Я спросил, как зовут его университетского наставника. Он назвал мистера Хорсфолла. Я позвонил ему. Характеристика, как и ожидалось, не слишком обнадеживала, однако я получил заверения, что молодой человек ушел из университета по собственной воле – он так и сказал – и его поведение в колледже было до неприличия примерным. Мне ни к чему бросать тень на «Саммертриз».

Мисс Маркленд отложила вязание и добавила к недоуменному восклицанию невестки по поводу смысла прозвучавших слов свой бесстрастный комментарий:

– А то нам недостаточно скучно.

– Мистер Хорсфолл объяснил, почему Марк бросил колледж?

– Я не спрашивал об этом. Это не мое дело. Я задал прямой вопрос и получил более-менее прямой ответ – во всяком случае, учитывая принадлежность собеседника к университетским кругам. И нам не пришлось жаловаться на паренька, пока он здесь работал. Что верно, то верно.

– Когда он поселился в коттедже? – осведомилась Корделия.

– Сразу. Идея, конечно, принадлежала не нам. Давая объявление, мы и не думали писать, что работнику предоставляется жилье. Однако он, наверное, приглядел коттедж, местечко пришлось ему по вкусу, и он спросил, не станем ли мы возражать, если он здесь расположится. Катить каждое утро из Кембриджа на велосипеде было, разумеется, непрактично, а в деревне, насколько нам известно, никто не смог бы его приютить. Не скажу, чтобы я был в восторге от этой идеи, так как коттедж здорово обветшал. Мы даже намереваемся получить субсидию на ремонт, а потом продать его. Семью туда поселить никак невозможно, но паренька неудобства как будто не очень смущали, так что мы согласились.

– Он, должно быть, осматривал коттедж, прежде чем прийти наниматься? – спросила Корделия.

– Осматривал? Нет, не знаю. Может, и обошел раз-другой, чтобы разузнать, что тут за место, прежде чем постучаться в дверь. Я бы не стал его за это осуждать – сам, наверное, поступил бы так же.

Миссис Маркленд не вытерпела:

– Ему очень хотелось в коттедж, очень! Я говорила: там нет ни газа, ни электричества, но он утверждал, будто это его не беспокоит, он купит примус и керосиновые лампы. Зато там есть водопровод и крыша еще не прохудилась – во всяком случае, так мне кажется. Мы туда не наведываемся. Кажется, он там отлично устроился. Мы ни разу у него не были, ибо не возникало нужды, но я заметила, как он прекрасно управляется с хозяйством. Безусловно, как сказал мой муж, опыта у него не было никакого, и кое-чему нам пришлось его обучить – к примеру, заглядывать с утра пораньше на кухню за заданием. А вообще он мне нравился: когда бы я ни появилась в саду, он всегда работал не покладая рук.

– Можно взглянуть на коттедж? – попросила Корделия.

Просьба пришлась им не по вкусу. Майор Марк-ленд посмотрел на жену. Воцарилась напряженная тишина, и какое-то мгновение Корделии казалось, что сейчас прозвучит отрицательный ответ. Но тут мисс Маркленд вонзила спицы в клубок и встала.

– Я пойду с вами, – объявила она.

Усадьба «Саммертриз» оказалась достаточно обширной. Первым делом взору Корделии предстал обязательный розовый сад. Кусты в нем были посажены тесно, по сортам и по цвету, как в питомнике. На строго выверенной высоте висели таблички с названиями. Дальше располагался небольшой огород, разделенный на две части присыпанной гравием тропинкой. Здесь были заметны результаты деятельности Марка: капуста и салат были чисто прополоты, земля хранила следы лопаты. Затем они прошли в калитку и оказались в запущенном яблоневом саду. Вокруг узловатых стволов были разбросаны пряно пахнущие копны скошенной травы.

В дальнем конце сада росла густая живая изгородь, в которой пряталась скромная калитка, ведущая в садик при коттедже. Однако трава вокруг калитки была выкошена, и мисс Маркленд пришлось приложить минимум усилий, чтобы распахнуть ее. С внутренней стороны живой изгороди бурно разрослись кусты смородины, не один десяток лет избегавшие ножниц садовника. Перед женщинами открылся узкий проход, но им все равно пришлось низко наклониться, чтобы уберечь волосы от безжалостного терновника.

Преодолев все препятствия, Корделия подняла голову и зажмурилась от яркого солнца. С ее губ невольно сорвался возглас изумления. За то недолгое время, что ему довелось здесь прожить, Марк Келлендер ухитрился создать в царстве хаоса и запустения оазис порядка и красоты. Старые клумбы были освобождены от сорняков, на них цвели теперь возрожденные к жизни прежние цветы. Каменная дорожка была очищена от травы и мха; справа от двери коттеджа зеленела прелестная выкошенная лужайка. С другой стороны дорожки юный садовник успел вскопать грядку размером в двенадцать квадратных футов, в дальнем конце которой торчала глубоко всаженная в рыхлую землю лопата.

Коттедж представлял собой невысокое кирпичное строение под сланцевой крышей. Яркое солнце заставляло забыть об иссеченной дождями двери, подгнивших оконных рамах и начинающей проваливаться крыше. Коттедж хранил меланхолическое очарование старины, не превратившейся пока в тлен. У самой двери валялись тяжелые ботинки, покрытые засохшей землей.

– Его? – спросила Корделия.

– Чьи же еще?

Стоя плечом к плечу, они какое-то время молча смотрели на перекопанную землю. Молчание затянулось. Потом они дружно шагнули по направлению к задней двери. Мисс Маркленд вставила ключ в замок. Он провернулся без всякого усилия, будто его только что обильно смазали маслом. Корделия прошла вслед за ней в гостиную.

После жары в саду здесь оказалось прохладно, однако воздух был не свежим, а каким-то гниловатым. Коттедж имел простую планировку: у комнаты было три двери, одна из которых, ведущая, очевидно, прямо в сад, была плотно заколочена и затянута паутиной; это свидетельствовало о том, что ею не пользовались с незапамятных времен. Дверь справа вела на кухню. Через распахнутую третью дверь виднелась голая деревянная лестница на второй этаж. Посреди комнаты красовались деревянный стол с многочисленными следами от ножа и два стула. В центре стола одиноко стояла вазочка с синей каймой, в которой замерли высохшие стебли не подлежащих опознанию цветов, засыпавших стол пыльцой, напоминающей золотую пыль. Неподвижный воздух прорезали солнечные лучи, в которых беззаботно плясали мошки, пылинки и прочие микроскопические частицы, живущие своей, независимой от происходящего вокруг жизнью.

В правом углу комнаты располагался камин – старомодная чугунная конструкция с духовками по обе стороны от огня. Марк жег в камине дрова и бумагу; на решетке оставалась горка белого пепла, рядом в ожидании холодного вечера лежала аккуратная стопка поленьев. По одну сторону от камина стояло низенькое деревянное кресло с выцветшей подушкой, по другую – стул с отпиленными ножками, наверное, когда-то предназначавшийся для ребенка. До экзекуции это был, видимо, симпатичный стул.

Потолок покоился на двух толстенных балках, почерневших от времени. В одну из них был вбит стальной крюк для подвешивания окороков. Корделия и мисс Маркленд взглянули на него, не произнося ни звука. Все было ясно без слов. Немного постояв, они, будто сговорившись, присели у камина. Мисс Марк-ленд сказала:

– Его нашла я. Он не пришел на кухню за дневным заданием, поэтому после завтрака я направилась сюда, чтобы посмотреть, не проспал ли он. Было девять часов двадцать три минуты. Дверь оказалась незапертой. Я постучала, но он не откликнулся. Я толкнула дверь. Он висел вот на этом крюке, на кожаном ремне. На нем были его синие хлопковые брюки, в которых он обычно работал. Он был разут. Стул валялся на полу. Я прикоснулась к его груди. Он уже совсем остыл.

– Вы обрезали ремень?

– Нет. В том, что он мертв, не могло быть ни малейшего сомнения, и я решила, что лучше оставить его висеть до появления полиции. Я только подняла стул и подперла им ноги. Бессмысленно, конечно, но я не могла вынести, что он вот так висит с ремнем на горле.

– Наоборот, совершенно естественный порыв. Заметили ли вы что-нибудь вокруг, в комнате?

– Полупустую чашку из-под кофе на столе и много пепла на каминной решетке. Похоже, он перед этим сжигал бумаги. Его пишущая машинка стояла там же, где вы видите ее сейчас, на столике; из нее торчала записка. Я прочла ее, вернулась в дом, сказала брату и невестке о происшедшем и позвонила в полицию. Когда они приехали, я повела их в коттедж и рассказала, как все было. С тех пор я сюда не ходила.

– Видели ли Марка накануне вечером вы или мистер и миссис Маркленд?

– После того как он закончил работу в шесть тридцать, никто из нас его не видел. В тот вечер он проработал дольше обычного, потому что хотел докосить переднюю лужайку. Мы все видели, как он убрал косилку и ушел через сад. Больше мы не видели его живым. В тот вечер в «Саммертриз» никого не было: нас пригласили на обед в Трампингтон – к старому сослуживцу брата. Мы вернулись только за полночь. К тому времени, как гласит медицинское заключение, он был уже четыре часа как мертв.

– Расскажите мне о нем, – попросила Корделия.

– Что тут расскажешь? Ему полагалось работать с восьми тридцати до шести вечера, с часовым перерывом на обед и получасовым – на вечерний чай. По вечерам он копошился в саду или около коттеджа. Иногда в обеденное время ездил на велосипеде в деревенскую лавку. Время от времени я его там встречала. Он покупал не много – буханку хлеба, масло, дешевой ветчины, чай, кофе – самое обычное. Я слышала, как он спрашивал о деревенских яйцах, и миссис Морган сказала, что Уилкокс на ферме «Грендж» всегда продаст ему полдюжины. Когда мы встречались, то не разговаривали, но он всегда улыбался. По вечерам, когда опускались сумерки, он обычно читал и печатал вон за тем столиком. Я видела его силуэт в свете лампы.

– Кажется, майор Маркленд говорил, что вы не бываете в коттедже?

– Они не бывают: он связан для них с не очень приятными воспоминаниями. А я бываю.

Она замолчала и уставилась в холодный камин.

– Мой жених и я проводили здесь много времени – до войны, когда он учился в Кембридже. Он погиб в 1937 году в Испании – он дрался на стороне республиканцев.

– Простите, – прошептала Корделия. Она знала, что это звучит неуместно и неискренне, но что еще она могла сказать? Все это произошло сорок лет назад. Она никогда не слышала о погибшем. Спазм горя, настолько мимолетный, что она не успела его ощутить, был всего лишь временным неудобством, приступом сентиментальной жалости ко всем влюбленным, умершим молодыми, и осознанием неизбежности потерь.

Мисс Маркленд заговорила – неожиданно пылко, как будто ее к этому вынудили, и теперь она скажет все как на духу:

– Мне не нравится ваше поколение, мисс Грей. Ваше высокомерие, эгоизм, жестокость, выборочное сострадание. Вы ни за что не платите из собственного кармана, даже за собственные идеалы. Вы все черните, все разрушаете и ничего не строите. Вы предвкушаете наказание, как нашкодившие дети, а потом визжите, когда вас наказывают. Люди, которых я знала, с которыми росла, были другими.

– Думаю, и Марк Келлендер был другим, – мягко сказала Корделия.

– Возможно. Во всяком случае, жестокость он проявил к самому себе. – Она испытующе посмотрела на Корделию. – Вне всякого сомнения, вы скажете, что я завидую молодым. Это часто бывает с людьми моего поколения.

– И напрасно. Я всегда удивляюсь, чему тут завидовать. Ведь молодость не награда, каждому из нас отпущена одинаковая доля молодости. Некоторые появляются на свет в более легкие времена, некоторые богаче и привилегированнее других, но при чем тут молодость? И потом, быть молодым – иногда это просто ужасно. Разве вы не помните, как это ужасно?

– Да, помню. Но я помню и кое-что другое.

Теперь Корделия думала, что разговор получился

странным, но избежать его было нельзя, и почему-то не чувствовала себя обиженной. Мисс Маркленд подняла голову.

– Однажды к нему приезжала девушка. Во всяком случае, я думаю, это была его девушка, иначе зачем ей было приезжать? Это было дня через три после того, как он приступил к работе.

– Какой она была с виду?

– Красивой. Блондинка, с лицом ангела с картины Боттичелли – нежное, овальное, глупенькое личико. Иностранка, кажется, француженка. И богатая.

– Как вы сумели это распознать, мисс Маркленд? – заинтригованно спросила Корделия.

– Потому что она говорила с иностранным акцентом; потому что приехала на белом «рено» – кажется, своем собственном; потому что ее одежда – необычная и неподходящая для сельской местности – была явно недешева; потому что она подошла к парадной двери и объявила, что хочет его видеть, с непосредственной заносчивостью, по которой легко распознать богатого человека.

– Он с ней увиделся?

– Он как раз работал во фруктовом саду – косил траву. Я отвела ее к нему. Он поздоровался с ней спокойно, без капли смущения, и усадил рядом с коттеджем, где она и ждала, пока он закончит работать. Он был вполне доволен ее появлением, но не восторгался и не удивлялся. Он не представил ее. Я оставила их вдвоем и вернулась в дом до того, как он мог надумать это сделать. Больше я ее не видела. – Прежде чем Корделия успела вымолвить слово, она неожиданно произнесла: – Вы тоже подумываете, не пожить ли здесь какое-то время, ведь так?

– А они не станут возражать? Я не хотела спрашивать – вдруг они откажут.

– Они не узнают, а если бы и узнали, им все равно.

– А вы не возражаете?

– Нет. Я не буду вас тревожить. И не возражаю.

Они говорили шепотом, как в церкви. Немного

погодя мисс Маркленд встала и направилась к двери. Взявшись за ручку, она обернулась.

– Вы согласились на эту работу, разумеется, из-за денег. Почему бы и нет? Но на вашем месте я не пошла бы дальше этого. Проникать в самую душу другого человеческого существа неразумно. А если существо к тому же мертво, то не только неразумно – еще и опасно.

Мисс Маркленд исчезла за калиткой. Корделия была рада ее уходу: ей не терпелось заняться изучением коттеджа. Здесь все произошло, здесь и начнется для нее настоящая работа.

Что там говорил Шеф? «Приступая к осмотру здания, ведите себя так, будто вы пришли в деревенскую церковь. Сначала произведите обход. Посмотрите, как все выглядит снаружи и изнутри, заключения делайте потом. Спросите себя, что вы увидели, а не что ожидали или надеялись увидеть. Значение имеет только увиденное». Наверное, он любил деревенские церкви, и это, безусловно, говорит в его пользу. Это наверняка была подлинная цитата из Дэлглиша. Сам Берни реагировал на любые церкви, городские и деревенские, с наполовину суеверной настороженностью. Корделия решила последовать мудрому совету.

Первым делом она направилась к спрятавшемуся в разросшейся изгороди деревянному туалету, повернула задвижку и заглянула внутрь. Там было очень чисто, как после ремонта. Она потянула цепочку, и из трубы, к ее облегчению, с шумом вырвалась струя воды. На двери висел моток туалетной бумаги, рядом в целлофановом мешке лежали ровные листочки бумаги. Молодой человек определенно отличался аккуратностью. В притулившемся к туалету ветхом сарае стояли мужской велосипед, старый, но в приличном состоянии, большая канистра белой эмульсионной краски с плотно пригнанной крышкой, чистая кисть в банке из-под варенья, корыто, вытряхнутые мешки и набор садового инвентаря. Все сияло чистотой и было либо аккуратно прислонено к стенам, либо развешано на гвоздики.

Пятачок перед фасадом являл разительный контраст с остальным участком. Здесь Марк и не пытался совладать с доходящей до пояса травой, заполонившей и клумбы, и дорожку. Окна первого этажа полностью заслонял густой вьющийся кустарник с черными колючими сучьями, которые оживляли мелкие белые цветочки. Парадная дверь почти не открывалась, так что посетителю пришлось бы протискиваться в нее бочком. По обеим сторонам от нее стояли, как часовые, деревца с покрытыми пылью листьями. Живая изгородь из бирючины была здесь высотой в человеческий рост. По обеим сторонам от дорожки виднелись разбитые одинаковые клумбы, обложенные большими круглыми камнями, выкрашенными белой краской. Теперь же камни эти закрывали буйные сорняки, а на клумбах не оставалось ничего, кроме вконец одичавших розовых кустов.

Оглядывая напоследок весь сад, Корделия приметила среди травы что-то красочное. Это была смятая страничка из иллюстрированного журнала. Она разгладила ее и обнаружила фотографию обнаженной девицы, повернувшейся голым задом к камере и демонстрирующей пышные ягодицы, контрастирующие с высоченными сапогами. Она бесстыдно улыбалась через плечо приглашающей улыбкой. Ее длинному мужеподобному лицу не могло придать привлекательности даже искусное освещение. Корделия взглянула на дату вверху страницы. Журнал был издан в мае. Выходит, журнал, или по крайней мере эта страница, очутился здесь как раз при Марке.

Она застыла с фотографией в руке, пытаясь понять, почему та вызывает у нее такое непреодолимое отвращение. Конечно, это вульгарная непристойность, но не более постыдная, чем все то, что можно лицезреть в Лондоне на каждом углу. Она сунула фотографию в сумочку – как-никак вещественное доказательство – и тут же почувствовала себя так, будто подхватила заразу. Вдруг мисс Маркленд оказалась проницательнее, чем ей хотелось думать? Не позволила ли себе она, Корделия, попасть в духовный плен к умершему юноше? Вполне возможно, что эта фотография не имела к нему никакого отношения: ее мог обронить случайный посетитель. Но как хорошо, если бы она вообще не попадалась ей на глаза!

Она обошла коттедж кругом и сделала еще одно открытие. Ее взору предстал небольшой колодец диаметром фута в четыре. Над ним не было крыши, однако отверстие было плотно закрыто тяжелой деревянной крышкой, обитой жестью. Крышку крепил к деревянному обручу колодца висячий замок, который, несмотря на ржавчину, оказался вполне прочным. Кто-то позаботился, чтобы дети или бродяги не провалились случайно внутрь.

Настало время обследовать само помещение. Сначала кухня – маленькая комнатка с выходящим на восток оконцем. Стены свежевыкрашенны, большой стол, занимавший почти все пространство, покрыт новой клеенкой. В тесной кладовке хранилось полдюжины банок пива, банка мармелада, кусок масла и заплесневевший шмат ветчины. Здесь, на кухне, Корделия обнаружила источник неприятного запаха, который она почувствовала, лишь только переступила порог. На столе стояла опорожненная всего наполовину бутылка молока, рядом валялась смятая крышечка. Молоко уже давно прокисло. На краешке бутылки надолго застыла жирная муха, неспособная прервать пиршество. На краю стола высилась керосинка с двумя конфорками, на одной из которых стояла массивная кастрюля. Корделия взялась за тяжелую крышку, и та внезапно приподнялась, выпустив на свободу густой, отталкивающий дух. Корделия взяла из ящика стола ложку и помешала варево. Скорее всего это когда-то было рагу. Кусочки позеленевшего мяса, похожие на обмылки картофелины, и остатки каких-то овощей плавали в отвратительной жиже. Рядом с раковиной стоял ящик из-под апельсинов, в котором хранились овощи. Картофель позеленел, лук пророс и сморщился, морковь размягчилась. Здесь никто не убирался и ничего не трогал. Полиция забрала труп и нужные ей вещественные доказательства, но никто – ни члены семейства Марклендов, ни родственники или друзья юноши – не позаботился о том, чтобы наведаться сюда и убрать жалкие остатки угасшей молодой жизни.

Корделия поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь располагались две спальни; одной из них не пользовались многие годы – об этом свидетельствовали сгнившие оконные рамы, осыпавшийся потолок и свисающие мокрыми клочьями обои, на которых когда-то красовались розочки. Во второй, более просторной комнате спал Марк. Здесь стояла стальная койка с волосяным матрацем, спальным мешком и сложенным вдвое валиком, выполнявшим роль подушки. На столике у изголовья оставались две свечи, приклеенные к потрескавшейся крышке собственным воском, и коробок спичек. Вся одежда Марка помещалась в одном шкафу: ярко-зеленые вельветовые брюки, пара рубашек, свитеры и один костюм. Чистое, но невыглаженное нижнее белье лежало свернутым на верхней полке. Корделия пощупала свитеры. Все четыре были связаны умелыми руками из толстой шерсти. Все-таки был кто-то, кто проявлял о нем заботу. Интересно, кто?..

Корделия ощупала костюм в поисках карманов и их содержимого. Ее добычей стал всего лишь тонкий бумажник из коричневой кожи, лежавший в левом нижнем кармане пиджака. Она нетерпеливо подбежала с находкой к окну, надеясь, что ее глазам предстанет хоть какой-то ключ к разгадке – письмо, имена, адреса, личная записка. Но в бумажнике не обнаружилось ничего, кроме двух фунтовых банкнот, водительских прав и карточки донора, выданной кембриджской станцией переливания крови. У Марка была резус-отрицательная кровь группы «В».

На выходящем в сад незанавешенном окне стояла полка с книгами: несколько томов «Новейшей истории» кембриджского издания, томики Троллопа и Харди, полное собрание Уильяма Блейка, школьные хрестоматии – Вордсворт, Браунинг, Донн, две книжечки по садоводству. Подборку завершал молитвенник в белом кожаном переплете с резной латунной застежкой, к которому хозяин определенно то и дело возвращался. Книги вызвали у Корделии разочарование: они не открывали ей ничего, кроме самого поверхностного среза его вкусовых пристрастий. Если он избрал отшельничество для того, чтобы заниматься, писать или философствовать, то его экипировка была на диво скудной.

Самый интересный предмет в комнате находился на стене, над кроватью, – небольшая, всего в девять квадратных дюймов, картина, выполненная маслом. Корделия вгляделась в нее повнимательнее. Художник определенно принадлежал к итальянской школе конца XV века. На картине изображен молодой монах с тонзурой, перелистывающий лежащую на столе книгу. На удлиненном лице читалась крайняя степень сосредоточенности, глаза с тяжелыми веками, казалось, сверлили текст. За его спиной в распахнутом окне открывался изумительный вид. Корделия подумала, что такая красота не может наскучить. Это был тосканский пейзаж с увенчанными башнями крепостными стенами, обсаженными кипарисами, быстрым серебрящимся потоком, красочной процессией с хоругвями и запряженными в плуги волами. Она догадалась, что художник стремился продемонстрировать контраст между двумя мирами – миром интеллекта и миром действия, и попыталась вспомнить, где она видела подобную живопись раньше. Товарищи – так Корделия мысленно называла вездесущую когорту революционеров, повсюду сопровождавших ее отца, – обожали обмениваться весточками в картинных галереях, и Корделия часами бродила среди картин, дожидаясь момента, когда неприметный посетитель ненадолго задержится рядом с ней, чтобы о чем-то предостеречь или что-то сообщить. Эти уловки всегда казались ей детским и излишне театральным способом поддержания связи, но в галереях было по крайней мере тепло, и ей доставляло удовольствие рассматривать картины. Вот и сейчас, глядя на маленькую картину, она испытала схожее чувство радости. Наверное, картина нравилась и ему. Неужели он наслаждался и той вульгарной фотографией, которую она подобрала в саду? Что же больше отвечало его наклонностям?

Завершив осмотр, она сварила себе кофе, воспользовавшись пакетиком из его запасов и его керосинкой. Затем вынесла из гостиной стул и уселась с чашкой на коленях, подставив лицо жарким лучам. Она почувствовала себя счастливой, расслабленно вслушиваясь в тишину и жмурясь от яркого солнечного света. Но одновременно она знала, что настало время для выводов. Она осмотрела коттедж, следуя рекомендациям Шефа. Что же она узнала о погибшем? К каким пришла заключениям?

Он был помешан на чистоте и порядке. Его садовый инвентарь аккуратно хранился в укрытии в образцовой чистоте. И в то же время он бросил копать, не дойдя всего двух футов до конца грядки; оставил торчать в земле вилы; небрежно скинул у двери ботинки с налипшей землей. Прежде чем наложить на себя руки, он сжег все свои бумаги, но не вымыл за собой чашку из-под кофе. Он приготовил себе на ужин рагу, но не притронулся к нему. Овощи для рагу чистились заранее, возможно, и накануне, но само блюдо явно предназначалось для вечера. Кастрюля оставалась на плите и была полна до краев. Разве кто-нибудь скажет, что он готовился разогревать еду, оставшуюся после прежней трапезы? Выходит, он принял решение свести счеты с жизнью уже после того, как поставил кастрюлю на огонь. Зачем же готовить себе еду, раз съесть ее уже не представится возможности?

А разве может быть, чтобы здоровый молодой человек, придя домой после часа-другого тяжелой работы на земле, чтобы полакомиться поспевшим блюдом, впал вдруг в состояние скуки, горечи, тоски и отчаяния, единственным выходом из которого остается самоубийство? Корделия помнила моменты, когда она чувствовала себя глубоко несчастной, однако ни разу не случалось так, чтобы подобное состояние овладело ею после добровольных физических упражнений, наградой за которые должна послужить дымящаяся тарелка. И почему именно чашка кофе – та самая, которую забрала полиция? В кладовой было пиво; если он почувствовал жажду, почему не открыл баночку пива? Это наиболее быстрый и логичный способ утоления жажды. Никому не придет в голову, страдая от жажды, варить и пить кофе, тем более перед едой. Кофе пьют на сытый желудок.

А если предположить, что в тот вечер у него были гости? Вряд ли это был кто-то забежавший по дороге просто перекинуться словечком. Визит имел для Марка какое-то значение – недаром он бросил работу, не вскопав последние два фута. Наверное, посетитель был приглашен в коттедж. Он, как видно, не любил пива – может быть, это была женщина? Посетитель не собирался оставаться на ужин, но все же пробыл в коттедже достаточно долго, чтобы выпить кофе. Может быть, дома его самого ждала вечерняя трапеза. Он не получил приглашения откушать в коттедже заранее, иначе зачем им было начинать вечер с кофе и почему Марк работал в саду так долго, вместо того чтобы переодеться к приходу гостя? Итак, визит был неожиданным. Но почему всего одна кофейная чашка? Марк наверняка составил бы своему гостю компанию или же, если бы не хотел кофе, открыл для себя банку пива. Однако ни пустой банки из-под пива, ни второй чашки в кухне не было. Тогда, может быть, чашку вымыли и убрали? Но чего ради Марк стал бы мыть всего одну чашку, когда их было две? Разве для того, чтобы скрыть факт прихода гостя в тот вечер…

Кофейник на кухонном столе оказался почти пустым, бутылка молока – тоже наполовину опорожненной. Нет сомнений, что кофе с молоком пил не один человек. А вдруг это необоснованное и опасное заключение? Гость мог наполнять свою чашку несколько раз.

А если предположить, что вовсе не Марк старался скрыть факт посещения коттеджа посторонним лицом в тот вечер? Вдруг вовсе не Марк вымыл и убрал вторую чашку? Вдруг это сделал сам гость, стремясь уничтожить следы своего присутствия? Только зачем ему было делать это, раз ему невдомек, что Марк собрался расквитаться с жизнью? Корделия рассерженно встряхнула головой. Ерунда! Гость ни за что не стал бы мыть чашку, пока рядом находился живой и здоровый Марк. Следы своего присутствия он стал бы заметать лишь в том случае, если бы Марк был к этому времени уже мертв. А если это так, если Марк повис на крюке еще до ухода гостя, то разве это можно назвать самоубийством? Мысль, приобретавшая очертания в глубине ее подсознания, сперва бессмысленная кучка букв, внезапно вытянулась в короткую строку, и перед ее глазами впервые предстало налитое кровью слово – УБИЙСТВО.

Корделия посидела на солнышке еще пять минут, допила кофе, ополоснула чашку и повесила ее на крючок в кладовой. Затем она направилась к островку травы, где оставила свой «остин-мини», радуясь, что инстинкт подсказал ей сразу спрятать машину от взоров обитателей усадьбы «Саммертриз». Аккуратно работая педалью сцепления, она медленно поехала вниз по улице, озираясь по сторонам в поисках места для парковки. Оставить машину прямо у коттеджа значило оповестить всех о своем присутствии. Если бы до Кембриджа было ближе, она могла бы воспользоваться велосипедом Марка. Без машины ей не обойтись, но, где ее ни поставь, она вызвала бы ненужные подозрения.

Ей сопутствовала удача. Проехав ярдов пятьдесят, она увидела зеленую поляну перед выездом на поле и маленькую рощицу. Рощица имела весьма сумрачный вид. Было трудно поверить, что на этой искореженной земле могут расти цветы, что среди этих кривых стволов у них хватает духу показываться на свет. Земля в рощице была усеяна старыми сковородками и кастрюлями, здесь же покоился остов тачки и вконец проржавевшая газовая плита. Рядом с согбенным дубом сливалась с землей кипа истлевших одеял. Однако миниатюрный автомобиль Корделии кое-как заехал на эту импровизированную свалку. Какое-никакое, а укрытие. Если не забыть запереть все двери, это будет для него более надежное место на ночь, чем где-нибудь рядом с коттеджем. Ночью, решила Корделия, машину никто не заметит.

Пока же она вырулила обратно на деревенскую улицу, вернулась к коттеджу и принялась разгружаться. Передвинув белье Марка на угол полки, она сложила рядом свое. Спальный мешок уложила поверх его, решив, что так будет мягче. На кухонном подоконнике в банке из-под варенья она обнаружила красную зубную щетку и наполовину выдавленный тюбик зубной пасты. Рядом легли ее желтая щетка и паста. Под кухонной раковиной висело на веревке его полотенце. Теперь рядом с ним появилось еще одно. Затем она проверила содержимое кладовки и составила список самого необходимого. Лучше купить все в Кембридже: если она пойдет за покупками здесь, то только привлечет к себе внимание. Что же делать с рагу и бутылкой молока? Она не могла оставить все это в кухне, ибо тогда из коттеджа никогда не выветрится запах гнили, однако колебалась, можно ли взять и выбросить. Она задумалась, нельзя ли все сфотографировать, и решила, что нельзя: осязаемые вещи – гораздо более надежные улики. В конце концов она вынесла злополучные предметы в сарай и завернула их там в старый мешок.

Настало время подумать о пистолете. Он слишком тяжел, чтобы носить его с собой, однако ей очень не хотелось расставаться с ним, даже временно. Несмотря на то что задняя дверь коттеджа запиралась на замок и мисс Маркленд оставила ей ключи, злоумышленнику не составило бы никакого труда вломиться через окно. Она решила, что наилучшим решением будет спрятать патроны среди нижнего белья в шкафу, а сам пистолет – отдельно, в коттедже или где-либо поблизости. Она долго решала, какое место будет самым лучшим, пока не вспомнила про толстые изогнутые сучья старого кустарника рядом с колодцем. Встав на цыпочки, она дотянулась до укромной развилки между ветвями и пристроила там пистолет, так и не вынув его из кобуры.

Теперь она могла ехать в Кембридж. Она взглянула на часы: половина одиннадцатого. Можно добраться к одиннадцати часам, и в ее распоряжении останется два часа до обеденного перерыва. Она решила перво-наперво наведаться туда, где можно ознакомиться с газетными отчетами о расследовании, затем посетить полицию, а напоследок заняться поисками Хьюго и Софии Тиллинг.

Отъезжая от коттеджа, она испытывала чувство, родственное сожалению, будто оставляет позади родной дом. Очень любопытное место, подумала она, ему присуща своя атмосфера, и оно демонстрирует миру два не похожих одно на другое лица, подобные разным граням человеческой личности: северная сторона, с заросшим терновником окнами, лезущими отовсюду сорняками и отпугивающей изгородью из бирючины – прекрасная сцена для самой ужасной трагедии; задняя же часть, где жил и трудился Марк, где он облагораживал сад, подвязывал остающиеся цветы, пропалывал дорожку и распахивал окна, чтобы пустить в них солнечный свет, напоминала храм мира и покоя. Только что, сидя у дверей, она чувствовала – здесь ничего дурного с ней не случится. В таком настроении она могла бы уснуть, не боясь ночной темноты. Быть может, именно эта атмосфера целительного покоя и привлекла Марка Келлендера? Почувствовал ли он это еще перед тем, как поступить на службу, или каким-то загадочным образом его присутствие здесь стало причиной счастливого перерождения этого места, хотя его самого ждал ужасный конец? Майор Маркленд прав: Марк наверняка приглядел коттедж, прежде чем наняться здесь работать. Что же его соблазнило – коттедж или работа? Почему Марклендам не хотелось появляться в коттедже – до такой степени, что их нога так и не ступала сюда даже для того, чтобы навести здесь порядок после его смерти? И почему мисс Марк-ленд шпионила за ним – ведь ее пристальное наблюдение иначе, как шпионством, не назовешь? Для чего она поведала ей историю о погибшем возлюбленном – пыталась оправдать любопытство к коттеджу, свой маниакальный интерес к тому, чем занимается новый садовник? И как насчет правдивости этой истории? Это стареющее тело, сохранившее недюжинный остаток сил, это лошадиное лицо с постоянным выражением острого недовольства – неужели и она была когда-то молодой, неужели проводила со своим возлюбленным долгие теплые летние вечера в постели, которую потом занял Марк? Как это далеко, как смешно, да что там – просто невозможно!

Корделия спустилась по Хиллз-роуд мимо внушительного мемориала молодому солдату, шагнувшему в 1914 году в небытие, мимо католической церкви – и очутилась в центре города. Жаль, нельзя воспользоваться велосипедом Марка, снова подумала она. Люди вокруг катили на велосипедах, и воздух был наполнен звоном, будто она угодила на карнавал. На этих оживленных узких улицах даже крошка «мини» казалась монстром. Корделия решила припарковать ее при первой же возможности и отправиться на поиски телефонной будки пешком. Она изменила свой план: теперь первым номером в нем стало посещение полицейского участка.

Однако она нисколько не удивилась, когда, позвонив в участок, услышала, что сержант Маскелл, занимавшийся делом Келлендера, занят на все утро. Это в романах люди, необходимые герою, только и дожидаются, чтобы потратить на него свое время, энергию и заинтересованность. В реальной жизни они заняты своими делами, герою же приходится дожидаться, пока у них выдастся свободная минутка, да и то в случае, если у них, вопреки обыкновению, не возникнет возражений против интереса, проявленного к ним детективным агентством Прайда. Чаще всего такие возражения возникают. Она и не рассчитывала на то, что сержант Маскелл примет ее с распростертыми объятиями. Она упомянула своему собеседнику о выданной сэром Рональдом бумаге, надеясь произвести хорошее впечатление. Имя возымело должный эффект: собеседник пошел наводить справки. Не прошло и минуты, как он вернулся и объявил, что сержант Маскелл сможет принять мисс Грей в 14.30.

Волей-неволей Корделии пришлось начинать с газет. Старые материалы всегда доступны, и никто не возражает, когда к ним проявляют интерес. Она быстро нашла то, что искала. Отчет о расследовании был кратким, составленным на обычном формальном жаргоне судебных репортеров. Она узнала из него мало нового, но обратила внимание на основную линию. Сэр Рональд Келлендер показал, что ни разу не говорил с сыном на протяжении более двух недель, предшествовавших его смерти, с тех пор как Марк позвонил ему и сообщил о своем решении оставить колледж и поступить работать в «Саммертриз». Он не советовался с сэром Рональдом, прежде чем принять это решение, и не объяснил, чем оно вызвано. Позднее у сэра Рональда состоялся разговор с университетским наставником Марка, и колледж изъявил готовность принять его обратно в следующем учебном году, если тот передумает. Сын никогда не говорил с ним о самоубийстве и, насколько ему известно, не имел проблем ни со здоровьем, ни с деньгами. Следом за показаниями сэра Рональда шло описание прочих обстоятельств дела. Мисс Маркленд описывала, как она обнаружила тело, судебно-медицинский эксперт пояснял, что причиной смерти стала нехватка воздуха, вызванная удушением, сержант Маскелл докладывал о мерах, которые он счел необходимым принять; прилагался также отчет о лабораторном анализе, согласно которому содержимое чашки из-под кофе, взятой со стола, признано безвредным. Заключение гласило, что причиной смерти было наложение на себя рук по причине нарушения рассудка. Откладывая подшивку, Корделия пребывала в расстроенных чувствах. Полиция как будто сработала безупречно. Но неужели возможно, чтобы столь изощренные профессионалы проглядели такие существенные детали, как брошенная грядка, ботинки с прилипшей землей у самого входа, нетронутый ужин?

День подобрался только к середине, и она была свободна до половины третьего. Приобретая в книжном магазине «Боуз энд Боуз» самый дешевый путеводитель, она с трудом поборола соблазн зарыться в книги, ибо времени у нее оставалось в обрез и на все удовольствия его все равно не хватило бы. Нагрузив рюкзак снедью, приобретенной у прилавка, она зашла в церковь Святой Марии, дабы вдумчиво поработать над маршрутом. После этого на протяжении полутора часов она бродила по городу и его колледжам и чувствовала себя просто счастливой.

Для осмотра Кембриджа трудно выбрать более подходящее время. Из прозрачных глубин ослепительно голубого неба мягко сияло солнышко. Деревья в парках, у стен колледжей и на улицах, ведущих к реке, еще не тронутые настоящей летней жарой, оживляли нежно-зеленым узором камень, воду и небеса. Под мостами скользили туда-сюда плоскодонки, распугивая забывшихся уток, а под новым мостом Гаррет Хостел ивы задумчиво полоскали в темно-зеленой воде реки Кем свои длинные ветви.

Корделия проложила себе маршрут так, чтобы ничего не упустить. Она сосредоточенно прошлась по библиотеке «Тринити», наведалась в «Олд скулз» и в восторге присела на заднюю скамейку в часовне Королевского колледжа, с замиранием сердца глядя на белые резные своды. Проникая сюда через огромные окна, солнечные лучи окрашивали неподвижный воздух в голубой, алый и зеленый цвета. Со стен на нее смотрели надменные звери, поддерживающие корону, в окружении тонких роз Тюдоров. Что бы ни говорили Мильтон и Вордсворт, часовня эта была призвана прославлять земных властелинов, а не Божье провидение. Однако от этого она не становилась менее прекрасной, оставаясь храмом веры. Разве мог бы неверующий человек замыслить и воздвигнуть такое великолепие? Существовало ли единство между замыслом и его воплощением? Среди товарищей один только Карл заинтересовался бы ответом на этот вопрос. Она представила себе, как он томится в греческой тюрьме, и отогнала от себя картины его страданий, жалея, что его нет с ней рядом.

Гуляя по городу, она не отказывала себе в маленьких удовольствиях: купила в лавочке у ворот льняную чайную скатерть с изображением часовни, полежала на траве у Королевского моста, свесив руки в холодную зеленую воду, побродила среди книжных киосков на рыночной площади, где после долгих размышлений приобрела томик стихов Китса, отпечатанный на тонкой бумаге, и легонький цветастый сарафан на случай, если в джинсах и рубашке станет невмоготу из-за жары.

Ее снова ждал Королевский колледж. Усевшись на скамью рядом с каменной стеной, обрывавшейся у реки, она, греясь на солнце, принялась за еду. По безупречно выкошенной лужайке прыгал откормленный воробей, косясь на нее наглым глазом. Она бросила ему корочку от пирога и улыбнулась, глядя, как жадно он ее клюет. С реки доносились людские голоса, деревянный скрип и утиное кряканье. Все вокруг – сверкающие, подобно драгоценным камням, булыжники, серебрящийся край лужайки, хрупкие лапки воробья – воспринималось ею сейчас с небывалой резкостью, как будто волна счастья промыла ее взор.

Затем в ее мозгу зазвучали голоса. Первым заговорил ее отец:

«Нашу маленькую фашистку воспитали паписты. Этим многое объясняется. Как это вышло, Делия?»

«Разве ты не помнишь, папа? Они спутали меня с другой К. Грей, которая была католичкой. Мы в один и тот же год сдавали экзамены для одиннадцатилетних. Когда ошибка вскрылась, они отправили тебе письмо, спрашивая, не станешь ли ты возражать, если я останусь в монастыре, потому что я там прижилась».

Он не ответил на письмо. Мать-настоятельница тактично утаила от нее, что ее отец так и не потрудился ответить, и Корделия провела в монастыре шесть самых счастливых месяцев своей жизни, огороженная церемонным порядком, как стеной, от сутолоки и бестолочи остального мира, так и оставшись протестанткой, вызывающей у обитательниц монастыря снисходительную жалость. Впервые в жизни ей не было нужды скрывать свой ум, который обычно вызывал протест у ее приемных матушек. Сестра Перпетуя сказала ей: «У тебя не будет проблем с экзаменом по программе средней школы, если ты останешься с нами. Это означает, что через два года, считая с октября, ты сможешь поступить в университет – думаю, в Кембридж. Почему бы не попробовать?»

Сестра Перпетуя сама училась в Кембридже, прежде чем уйти в монастырь, и до сих пор вспоминала студенческую жизнь не то что с завистью или сожалением, но как нечто принесенное в жертву призванию. Даже пятнадцатилетняя Корделия признавала, что сестра Перпетуя создана для ученой стези, и была готова упрекнуть Бога за то, что он призывает к себе на службу тех, кто вполне счастливо идет своей дорогой, принося при этом пользу. Самой Корделии ее будущее впервые в жизни представлялось ясным и сулящим надежды. Она поступит в Кембридж, а сестра Перпетуя станет ее там навещать. У нее были романтические представления о широких лужайках и о том, как они будут ходить по ним вдвоем, греясь на солнце, совсем как в раю, описанном Лонном: «Там текут реки знаний, в которых переливаются искусства и науки; там за стенами цветут сады; там скрываются бездонные глубины неистощимой мудрости». Благодаря своим способностям и молитвам сестры она получит стипендию. Молитвы время от времени смущали ее. Но она ни минуты не сомневалась в их эффективности, ибо Бог обязательно должен услышать того, кто пожертвовал всем, чтобы слышать его. Что ж, если влияние сестры даст ей неоправданное преимущество перед остальными – значит, так и должно быть. Раз речь заходит о столь важных вещах, ни Корделия, ни сестра Перпетуя не намерены погружаться в теологические глубины.

Но на этот раз отец ответил на письмо. Ему вдруг понадобилась дочь. Ни об экзаменах по программе средней школы на повышенном уровне, ни о стипендии речь уже не заходила. В шестнадцать лет учеба для Корделии закончилась, и наступило время кочевой жизни, в которой ей доставались роли кухарки, медсестры, курьера, последовательницы отца и его соратников.

И только теперь извилистые дорожки привели-таки ее в Кембридж – и по какому необычному делу! Город не разочаровал ее. В своих скитаниях ей доводилось видеть и более красивые места, но нигде еще она не чувствовала такого покоя, такого счастья. Разве может сердце остаться безразличным к городу, где стены и витражи, вода и зеленые лужайки, деревья и цветы – все служит красоте и науке? Но, с сожалением поднимаясь со скамейки и отряхивая крошки с юбки, она вдруг вспомнила строчку, которую вовсе не старалась вспомнить. Она отпечаталась в ее мозгу до того отчетливо, будто ее произнес человеческий голос – голос юноши, не узнанный, но до загадочности знакомый: «Увидел я: дорога в ад идет от самых райских врат».

Здание полиции было новым и удобным. Властность сочеталась здесь с необходимой скромностью. Оно внушало уважение, но не испуг. Кабинет сержанта Маскелла и сам сержант производили то же впечатление. Сержант оказался элегантно одетым молодым человеком со строгим квадратным лицом и довольно длинными, хотя и аккуратно причесанными волосами, длина которых, по мнению Корделии, шла вразрез с требованиями, предъявляемыми к полицейским, пусть даже и несущим службу в гражданской одежде. Он был безупречно вежлив, но без ненужной галантности, что приободрило Корделию. Разговор обещал быть не из легких, но это все равно лучше, чем снисходительное пренебрежение, с каким говорят с милым, но навязчивым младенцем. Иногда роль чувствительной и наивной девочки, сгорающей от любопытства, может оказаться кстати – именно эту роль Берни обычно и приберегал для нее, однако тут она почувствовала, что с сержантом Маскеллом лучше не флиртовать, а проявить компетентность. Ей хотелось оказаться на высоте, но не перебарщивать. Пусть ее секреты останутся при ней; она явилась сюда, чтобы раздобыть информацию, а не поделиться ей. Она коротко изложила цель своего визита и продемонстрировала письмо сэра Рональда. Он вернул его и заметил без тени обиды:

– Сэр Рональд не говорил ничего такого, из чего можно предположить, что он не удовлетворен нашим заключением.

– Речь не об этом. Ваша работа не вызывает вопросов, иначе он пришел бы прямо к вам. Я думаю, дело просто в любопытстве ученого, желающего узнать, что же заставило его сына покончить с собой, но стесняющегося сделать это за общественный счет. Ведь личные проблемы Марка – не ваша забота, верно?

– Мы занялись бы ими, если бы за его смертью стояли преступные действия – шантаж, запугивание. Но на это ничто не указывало.

– Вас лично удовлетворило заключение о самоубийстве?

Сержант посмотрел на нее с проницательностью охотничьего пса, взявшего след.

– Почему вы спрашиваете об этом, мисс Грей?

– Из-за того, наверное, что вы потратили на это дело немало сил. Я беседовала с мисс Маркленд и изучала газетные сообщения. Вы привлекли патологоанатома; вы велели сфотографировать труп перед вскрытием; вы послали на анализ кофе, оставшийся в чашке.

– Я работал, как в случае смерти, вызывающей подозрения. Так я поступаю всегда. На этот раз принятые меры оказались излишними, однако могло получиться иначе.

– Но что-то беспокоило вас, что-то было не так? – не унималась Корделия.

– О, все было как нельзя более ясно, – сказал он, словно погружаясь в воспоминания. – Почти все как обычно. Самоубийств у нас более чем достаточно. Молодой человек без видимых причин бросает университет и живет самостоятельно, невзирая на неудобства. Копающийся в себе, предпочитающий одиночество студент, не доверяющий ни родственникам, ни друзьям. Спустя три недели после ухода из колледжа его находят мертвым. Следов борьбы нет; в коттедже полный порядок. Для удобства читателей он оставляет в пишущей машинке предсмертную записку примерно того содержания, какого можно ожидать. Похоже, он постарался уничтожить все имевшиеся в коттедже бумаги, однако оставил вилы грязными, а работу – недоделанной, кроме того, приготовил себе ужин, который не стал есть. Однако все это ничего не доказывает. Люди нередко ведут себя нелогично, самоубийцы особенно. Нет, обеспокоило меня не это; дело в узле.

Неожиданно он нагнулся и стал шарить в левом ящике стола.

– Вот, – сказал он. – Как бы вы воспользовались этим, чтобы повеситься?

Ремень имел футов пять в длину и немногим более дюйма в ширину. Он был сделан из мягкой, но прочной коричневой кожи, местами почерневшей от времени. На одном конце в ремне было пробито несколько дырочек со стальными вставками, на другом болталась тяжелая медная пряжка. Корделия взяла ремень в руки. Сержант Маскелл сказал:

– Вот. Скорее эту вещь предполагалось использовать как лямку, но мисс Лиминг показала, что он носил ее как ремень, обернув два или три раза вокруг пояса. Так что же, мисс Грей, как бы вы повесились?

Корделия потеребила ремень.

– Первым делом я бы, конечно, продела заостренный конец в пряжку, чтобы получилась петля. Затем, надев петлю на шею, я бы встала на стул под крюком, вбитым в потолок, и привязала к крюку другой конец ремня. Я бы сильно затянула его и пару раз дернула, чтобы удостовериться, что узел не развяжется, а крюк останется в потолке. А потом отпихнула бы стул.

Сержант открыл лежащую перед ним папку и пододвинул к ней.

– Взгляните. Вот фотография узла.

На черно-белой фотографии узел был виден с редкой отчетливостью. Это был морской узел, завершавший накинутую на крюк петлю примерно футом ниже. Сержант Маскелл сказал:

– Сомневаюсь, что он смог бы завязать такой узел, подняв руки, над головой. Это невозможно. Значит, он сперва сделал петлю, как вы, а потом узел. Но и это невозможно. Между пряжкой и узлом оставалось всего несколько дюймов. Тогда ему не удалось бы просунуть голову в петлю. Остается единственная возможность: сначала он делает петлю, затягивает ее так, чтобы она обхватила его шею, как воротник, а потом завязывает свой морской узел. После этого встает на стул, вешает ремень на крюк и отпихивает стул. Смотрите, сейчас покажу вам, что я имею в виду.

Он перевернул страницу и быстро поднес папку к глазам Корделии. Фотография не вызывала ни малейших вопросов: это был жестокий черно-белый сюрреализм, который можно было бы принять за что-то искусственное, за чью-то мрачную шутку, если бы не вопиющая реальность трупа. Корделия почувствовала удары своего сердца. По сравнению с этим ужасом смерть Берни можно считать легкой. Она низко опустила голову, так что ее волосы образовали заслон, не позволяющий сержанту видеть выражение ее лица, и заставила себя вглядеться в страшную фотографию.

Шея трупа удлинилась, босые ноги с вытянутыми, как у балерины, пальцами не доставали всего около фута до пола. Над напряженными мышцами живота вздымалась по-птичьи хрупкая грудная клетка. На правом плече лежала неестественно откинутая голова, словно у куклы, над которой поиздевался жестокий ребенок. Глаза под полуоткрытыми веками закатились вверх. Изо рта торчал раздувшийся язык.

– Я поняла, что вы имеете в виду, – спокойно произнесла Корделия. – Между шеей и узлом едва остается четыре дюйма. А где пряжка?

– На шее, под левым ухом. В папке есть фотография впадины, оставшейся из-за нее на шее.

Корделия не стала рассматривать эту фотографию.

Зачем он показывает ей все это? Для подтверждения его доводов можно обойтись и без них. А не рассчитывал ли он вызвать у нее потрясение, чтобы она поняла, к чему прикоснулась? Наказать за то, что она пытается перейти ему дорогу? Показать, насколько отличается жестокая реальность, с которой приходится иметь дело людям его профессии, от ее любительского наскока? Или, возможно, он хочет ее предостеречь? Но от чего? Полиция не заподозрила никакого преступного замысла; дело закрыто. Может, он поступил так просто из злорадства, с садизмом человека, не способного противостоять побуждению сделать другому больно? Да знал ли он сам, для чего так поступает?

Вслух она сказала:

– И впрямь он мог сделать это только таким способом, как вы говорите, если он сделал это вообще. Предположим, кто-то другой затянул петлю на его шее, а затем подвесил тело. Мертвецы обычно тяжелы. Не легче ли было сначала завязать узел, а потом поставить его на стул?

– Сначала одолжив у него ремень?

– Зачем прибегать к ремню? Убийца мог задушить его веревкой или галстуком. Или это оставило бы под следом от ремня более глубокий и легко определяемый след?

– Патологоанатом искал именно его. Но ничего не нашел.

– Но есть и другие способы – скажем, полиэтиленовый мешок, в какие пакуют одежду: его можно надеть человеку на голову и прижать к лицу; тонкий шарф; женский чулок…

– Я вижу, вы стали бы изобретательным убийцей, мисс Грей. Да, возможно, но для этого потребовался бы сильный мужчина и элемент неожиданности. Мы же не обнаружили никаких следов борьбы.

– Но это возможно?

– Конечно, правда нам не удалось отыскать никаких улик.

– А если его для начала усыпили?

– И эта мысль приходила мне в голову; поэтому я и послал на анализ кофе. Нет, его не усыпляли: это показало вскрытие.

– Сколько кофе он выпил?

– Согласно результатам вскрытия, всего полчашки. И сразу после этого умер. Между семью и девятью вечера – точнее патологоанатом не смог определить.

– Не странно ли, что он принялся за кофе, еще не сев за еду?

– Закон этого не запрещает. Мы не знаем, когда он собирался приняться за ужин. Как бы то ни было, мы не можем строить дело об убийстве, руководствуясь порядком, в котором человек предпочитает есть и пить.

– А как насчет предсмертной записки? Полагаю, на клавишах пишущей машинки не остается отпечатков пальцев?

– Во всяком случае, на клавишах машинки именно этого типа. Мы пытались, но ничего не добились.

– Так что в конце концов пришли к выводу, что это самоубийство?

– В конце концов я пришел к выводу – ничего иного доказать не удастся.

– Но у вас были догадки? Бывший коллега моего партнера – старший инспектор Департамента уголовного розыска – всегда следовал своим догадкам.

– Так можно найти оправдание любым заблуждениям. Если бы я шел на поводу у всех своих догадок, вся работа встала бы. Главное – не подозрение, а доказательство.

– Могу ли я взять записку и ремень?

– Почему бы и нет? Только распишитесь в получении. Кроме вас, они никому не нужны.

– Позвольте взглянуть на записку.

Вынув листок из папки, он протянул его. Корделия стала читать про себя первые строки, еще оставшиеся в памяти: «Мы увидели под собой пустоту, бескрайнюю, как опрокинутые небеса…»

В который раз ее поразили значительность написанного слова, магия упорядоченных символов. Сохранилось бы волшебство поэзии, будь она записана прозаической строкой, осталась бы столь захватывающей проза, если бы она лишилась знаков препинания? Мисс Лиминг продекламировала отрывок из Блейка, сама завороженная его красотой, но здесь, на бумаге, он казался еще более неотразимым.

В это самое мгновение она поняла – цитата навела ее на две необыкновенно важные мысли. От открытия у нее перехватило дыхание. Она не собиралась делиться с сержантом Маскеллом первой мыслью, но не видела причин, почему бы не ввести его в курс дела относительно второй.

– Марк Келлендер в совершенстве владел машинописью. Это определенно работа профессионала.

– Мне так не показалось. Если вы приглядитесь внимательнее, то убедитесь, что некоторые буквы пробиты слабее других. Так печатают только любители.

– Но плохо пробиты не одни и те же буквы. Когда человек плохо владеет печатной машинкой, он обычно слабо пробивает буквы, расположенные по краям клавиатуры. Зато размещен текст безупречно – почти до самого конца. Такое впечатление, словно севший за машинку человек внезапно решил скрыть свое умение, но перепечатать все у него уже не хватило времени. И странно, до чего же точно расставлены знаки препинания!

– Наверное, он копировал отрывок напрямую из книги. В его спальне был томик Блейка. Это, знаете ли, цитата из Блейка, поэта обжигающего, как пламя.

– Знаю. Но если он действительно воспользовался книгой, зачем было нести ее назад в спальню?

– Привычка к порядку.

– Которой не хватило на то, чтобы вымыть за собой кофейную чашку и привести в порядок вилы.

– Это ничего не доказывает. Как я уже говорил, люди, решившие свести счеты с жизнью, иногда совершают странные поступки. Мы знаем, что пишущая машинка принадлежала ему уже год. Но мы не смогли сравнить этот текст с другими образцами его машинописного мастерства: все бумаги сгорели.

Он посмотрел на часы и встал из-за стола. Корделия поняла: аудиенция окончена. Она расписалась за записку самоубийцы и его кожаный ремень, после чего протянула полицейскому руку и холодно поблагодарила за помощь. Придерживая для нее дверь, он внезапно произнес:

– Может быть, вас заинтересует одна интригующая подробность. По всей видимости, в день его смерти он был в компании женщины. Патологоанатом обнаружил на его верхней губе тоненькую полоску яркокрасной помады.

Глава 3

Нью-Холл, с его византийским великолепием, глубоким двором и сверкающим куполом, похожим на очищенный апельсин, напомнил Корделии гарем. Возможно, им владел султан с либеральными воззрениями и странным предпочтением умных девушек, но от этого его заведение не переставало быть гаремом. Колледж определенно был слишком симпатичным местом, чтобы здесь можно было учиться всерьез. Ей пришлись не очень-то по душе навязчивая женственность белого кирпича, манерная миниатюрность фонтанов с золотыми рыбками, мелькающими, подобно капелькам крови, среди водорослей, рассаженных повсюду как будто искусственные деревца. Она сосредоточилась на своем критическом отношении к колледжу, надеясь, что оно поможет ей сохранить присутствие духа.

Она не стала звонить привратнику и вызывать мисс Тиллинг, опасаясь, что ее начнут расспрашивать о причине вызова или запретят входить, а сочла более удобным просто войти и попытать счастья. На этот раз счастье сопутствовало ей. После безуспешных поисков комнаты Софии Тиллинг спешащая куда-то студентка сказала ей:

– Она не живет в колледже, но сейчас сидит с братом на лужайке.

Корделия вышла из тени на яркое солнце и двинулась по мягкому, как мох, дерну по направлению к маленькой группе. На источающей пьянящий запах траве расположилось четверо молодых людей. Брат и сестра Тиллинги были очень похожи друг на друга. Корделия тут же подумала, что они напоминают ей персонажей с портретов прерафаэлитов – такие же гордо поднятые темноволосые головы на длинных шеях, такие же прямые носы над прихотливо изогнутыми губами. Рядом с их угловатыми фигурами вторая девушка в группе казалась воплощением округлости. Если именно она навещала Марка в коттедже, то мисс Маркленд была права, назвав ее красавицей. Овальное лицо с изящным носиком, небольшой рот правильной формы, чуть раскосые глаза такой необыкновенной синевы, что вся ее внешность приобретала восточный колорит, составлявший удивительный контраст с ее бледной кожей и длинными светлыми волосами. Доходящее до лодыжек хлопчатобумажное платье розовато-лиловой расцветки обладало единственной пуговицей на талии. Под тонкой тканью угадывалась высокая грудь, под разлетающейся юбкой видны узенькие трусики. Этим ее наряд исчерпывался. Ее длинные босые ноги избежали загара. Корделия подумала, что эти полные белые бедра могут произвести более глубокое эротическое впечатление, чем целый город загорелых ног, и девушка определенно сознавала это. София Тиллинг тоже не была дурнушкой, но ее внешность лишь подчеркивала куда более совершенную красоту подруги.

На первый взгляд четвертый участник компании не производил яркого впечатления. Это был коренастый молодой человек с бородкой, курчавой рыжеватой шевелюрой и лопатообразным лицом. Он лежал на травке бок о бок с Софией Тиллинг. На всех, за исключением блондинки, были старые джинсы и рубашки с расстегнутыми воротниками.

Подойдя к ним, Корделия постояла какое-то время молча, прежде чем они заметили ее.

– Я ищу Хьюго и Софию Тиллинг, – объявила она. – Меня зовут Корделия Грей.

Хьюго Тиллинг поднял глаза.

– «А что Корделии сказать? Ни слова. Любить безгласно»[2].

– Люди, ощущающие потребность отпускать шутки по поводу моего имени, обычно спрашивают и про сестер. Это так скучно!

– Еще бы. Простите. Хьюго Тиллинг – это я. Моя сестра, Изабелль де Ластери, Дейви Стивенс.

Дейви Стивенс сел, как китайский болванчик, и дружеским тоном сказал:

– Привет!

Он смотрел на Корделию с напряженным интересом. Она ответила ему тем же. Сначала – возможно, под влиянием архитектуры колледжа – у нее сложилось впечатление, что эта маленькая группа представляет собой юного султана в окружении двух фавориток и капитана личной гвардии. Однако, встречаясь взглядом с Дейви Стивенсом, она начала думать, что в этом серале главная роль принадлежит, пожалуй, именно капитану.

София Тиллинг кивнула и сказала:

– Хэлло!

Изабелль промолчала, но улыбнулась очаровательной и бессмысленной улыбкой.

– Отчего бы вам не присесть? – предложил Хьюго. – Объясните, пожалуйста, что вас привело?

Корделия осторожно опустилась на колени, опасаясь испачкать о траву платье. Вот странно – допрашивать подозреваемых – хотя, конечно, какие они подозреваемые, – стоя перед ними в позе коленопреклоненной просительницы.

– Я частный детектив, – решилась она. – Сэр Рональд Келлендер поручил мне выяснить причину гибели сына.

Ее слова произвели неожиданный эффект. Маленькая группка, только что роскошествовавшая в траве, напоминая утомленных рыцарей и дам, словно превратилась в мраморный барельеф. Еще секунда – и все стало как прежде. Корделии показалось даже, что она услышала общий вздох облегчения. Она внимательно посмотрела на их лица. Дейви Стивенс проявил меньше всего заинтересованности. На его лице застыла немного удрученная улыбка, выражавшая слабое любопытство, но при этом полное отсутствие волнения. Он повернулся к Софии, как бы в поисках поддержки. Однако их глаза не встретились: она и Хьюго не мигая смотрели перед собой. Корделия почувствовала, что брат и сестра избегают смотреть друг на друга. Более всего потрясенной казалась Изабелль. Она тихонько вскрикнула и рывком поднесла к лицу ладошку, подобно третьеразрядной актрисе, изображающей испуг. Ее глаза расширились, приобретя уж вовсе бездонную глубину, и она взглянула на Хьюго с отчаянным призывом о помощи. По ее лицу разлилась такая бледность, что Корделия не удивилась бы, упади она в обморок. «Если здесь собрались заговорщики, то я знаю, кто из них самых малодушный», – пронеслось у нее в голове.

– Вы сказали, что Рональд Келлендер поручил вам разузнать, отчего умер Марк? – проговорил Хьюго Тиллинг.

– Что же в этом необычного?

– Это просто невероятно! Он не проявлял к сыну особенного интереса, когда тот был жив, зачем же начинать сейчас, когда он мертв?

– Откуда вы знаете, что он не проявлял к нему особенного интереса?

– У меня сложилось такое впечатление.

– Что ж, теперь интерес возник, пусть даже это всего лишь стремление ученого познать истину.

– Пусть лучше занимается тогда своей микробиологией и выясняет, как растворять пластик в соленой воде и тому подобное. Человеческие существа не должны становиться объектами его экспериментов.

Дейви Стивенс произнес как ни в чем не бывало:

– Непонятно, как вы только перевариваете этого самонадеянного фашиста!

Насмешка задела слишком много чувствительных струн ее памяти. Прикинувшись бестолковой, она ответила:

– Я не интересовалась, какой политической партии благоволит сэр Рональд.

Хьюго усмехнулся:

– Дейви имеет в виду не это. Называя Рональда Келлендера фашистом, Дейви хочет сказать, что он придерживается некоторых неудобоваримых воззрений. Скажем, что люди созданы для неравенства, что всеобщее избирательное право не делает человечество счастливее, что левая тирания не обязательно оказывается более либеральной и сносной, нежели правая, что когда черные убивают черных, это не слишком большой прогресс по сравнению с временами, когда черных убивали белые, – во всяком случае, с точки зрения жертв, а также что капитализм не несет ответственности за все пороки хилых мира сего – от пристрастия к наркотикам до плохого владения родным языком. Не знаю рассуждает ли Рональд Келлендер именно так по любому из названных поводов, однако Дейви с ним не согласен.

Дейви запустил в Хьюго книгой и беззлобно бросил:

– Заткнись! Ты рассуждаешь, как «Дейли телеграф»! И нагоняешь тоску на нашу гостью!

София Тиллинг неожиданно спросила:

– Вы пришли к нам по совету сэра Рональда?

– Он сказал, что вы с Марком были друзьями. Он видел вас на следствии и на похоронах.

Хьюго снова разобрал смех:

– Боже мой, так он представляет себе дружбу?

– Но вы там были?

– Да, на следствии – все, кроме Изабелль, которая, как мы решили, украсила бы собой помещение, но не смогла бы помочь делу. Там оказалось довольно скучно. Бесконечные, не имеющие отношения к делу медицинские подробности – о прекрасном состоянии его сердца, легких и пищеварительной системы. Насколько я понимаю, он мог бы жить вечно, не надень себе на шею ремешок.

– А на похоронах вы тоже были?

– Да, в кембриджском крематории. Удручающая процедура. Скорбящих было всего шестеро, не считая людей из похоронного бюро: мы трое, Рональд Келлендер, его секретарь (или домоправительница – не знаю) и старая нянечка в трауре. От ее присутствия все выглядело еще мрачнее. Она до того напоминала старую прислугу семьи, что я был готов принять ее за переодетую сотрудницу полиции.

– С какой стати? Такой у нее был вид?

– Нет, но ведь и вы не похожи на частного детектива.

– Вы не знаете ее имени?

– Нет, нас не представили. Там была не очень-то приветливая атмосфера. Помнится, никто не перекинулся даже словом. Сэр Рональд изображал скорбь, как король на погребении наследного принца.

– А мисс Лиминг?

– Супруга царствующего короля. Не хватало только черной вуали на лице.

– Я подумала, что она горюет всерьез, – сказала София.

– Остается только гадать. Дай определение, что значит «горевать». И «всерьез».

В разговор вмешался Дейви, перевернувшись на живот, как резвящийся щенок:

– Мне показалось, что мисс Лиминг вот-вот разрыдается. Кстати, пожилую даму звали Пилбим; во всяком случае, так было написано на венке.

– Жуткий крест из роз с черной лентой? Можно было догадаться, что он от нее. Но откуда такая уверенность?

– На что нам глаза, милая? Служащие похоронного бюро сняли венок с гроба и прислонили его к стене. На ленте было написано: «С искренней симпатией от няни Пилбим».

– А-а, помню, – протянула София. – Очень трогательно! Бедная нянечка, здорово ей пришлось потратиться!

– Марк когда-нибудь упоминал няню Пилбим? – спросила Корделия.

Приятели быстро переглянулись. Изабелль покачала головой. София сказала:

– При мне – нет.

– Он никогда не говорил о ней, – заметил Хьюго, – но я, кажется, видел ее однажды еще до похорон. Она пришла в колледж недель шесть назад – в день рождения Марка, когда ему исполнился двадцать один год, и спросила, можно ли его повидать. Я как раз был у привратника, и Роббинс спросил меня, где Марк. Она поднялась к нему в комнату и пробыла у него около часа. Я видел, как она уходила. Но он ее ни разу не упоминал – ни тогда, ни потом.

А вскоре после этого он бросил колледж, подумала Корделия. Есть ли здесь связь? Придется размотать эту ниточку, какой бы тонкой она ни была. Из праздного, если не извращенного, любопытства она спросила:

– Там были еще цветы?

Ответ дала Софи:

– Просто букетик садовых цветов на крышке гроба. Без всяких пояснений. Наверное, от мисс Лиминг. Это не в стиле сэра Рональда.

– Вы с ним дружили. Расскажите о нем, – попросила Корделия.

Они снова переглянулись, словно решая, кому брать слово. Их замешательство было таким сильным, что казалось осязаемым. София Тиллинг вырывала из травы тонкие стебельки и катала их по ладони. Не поднимая глаз, она заговорила:

– Марк был очень замкнутым. Вряд ли кто-либо из нас знал его по-настоящему. Он был спокойным, обходительным, сдержанным, непритязательным. Умен, но без капли хитрости. Очень добрый; заботился о людях, но не навязывался им. У него совершенно не было честолюбия, но это нисколько его не тревожило. Вряд ли можно сказать что-то еще.

Внезапно раздался голосок Изабелль – настолько тихий, что Корделия с трудом разобрала слова:

– Он был милый.

Хьюго нетерпеливо перебил ее:

– Был милый. А теперь он мертвый. Вот так. Мы не сможем рассказать вам о Марке Келлендере ничего, кроме этого. С тех пор как он бросил колледж, никто из нас с ним не виделся. Он не советовался с нами, прежде чем так поступить, как и прежде чем совершить самоубийство. Как сказала моя сестра, он был очень замкнутым. Предлагаю не тревожить его в избранном им мире.

– Но послушайте, – не отступала Корделия, – вы побывали на следствии, на похоронах! Если вы перестали с ним встречаться, если он вас больше не интересовал, то к чему такие труды?

– София ходила из чувства привязанности, Дейви – следом за Софией, я – из любопытства и из уважения. Если я кажусь легкомысленным, то это еще не значит, что у меня нет сердца.

Корделия упрямо продолжала:

– Кто-то навещал коттедж в вечер его смерти и пил с ним кофе. Я собираюсь выяснить, кто это был.

Новость удивила их, или ей только показалось? София Тиллинг как будто собиралась о чем-то спросить, однако брат опередил ее:

– Это не мы. В тот вечер мы все сидели во втором ряду бельэтажа и смотрели пьесу Пинтера. Не знаю, можно ли это доказать. Не уверен, что в кассе хранят списки заказов, однако я приходил заказывать билеты, и меня могут вспомнить. Если вы настаиваете, я могу познакомить вас с приятелем, который знал о моем намерении идти с друзьями в театр; еще с одним, который видел по крайней мере одного из нас в баре во время антракта; есть еще человек, с которым я впоследствии обсуждал пьесу. Все это ничего не доказывает: с друзьями легче легкого договориться. Будет гораздо проще, если вы согласитесь, что я говорю правду. Зачем мне лгать? Вечером двадцать шестого мая все мы были в театре.

Раздался ласковый голос Дейви Стивенса:

– Почему бы вам не послать этого негодяя папашу Келлендера к черту и не оставить его сына в покое, а самой не заняться чем-нибудь попроще, например, кражей?

– Или убийством? – подхватил Хьюго Тиллинг. – Найдите себе какое-нибудь простенькое убийство.

Словно подчиняясь невидимому сигналу, все четверо стали подниматься с травы, собирать книги и стряхивать с одежды травинки. Корделия прошла следом за ними через двор и вышла на улицу. Не произнося ни слова, компания направилась к белому «рено». Корделия подошла к ним и обратилась прямо к Изабелль:

– Вам понравился Пинтер? Вас не напугала заключительная сцена, когда Уайтт Гиллмен гибнет от рук туземцев?

Это вышло до того просто, что Корделия почти запрезирала себя. В огромных темно-синих глазах она прочла неподдельное изумление.

– О нет! Что мне до этого? Какой испуг? Я же была с Хьюго и всеми остальными.

Корделия обернулась к Хьюго Тиллингу:

– Кажется, ваша приятельница не видит разницы между Пинтером и Осборном^3.

Хьюго как раз устраивался за рулем машины. Потянувшись к задней дверце, чтобы впустить в салон Софию и Дейви, он спокойно парировал:

– Моя приятельница, как вы изволили ее назвать, обитает в Кембридже, хотя и без достаточного присмотра, с целью овладения английским языком. Пока прогресс до обидного невелик. Никогда не знаешь, как много из сказанного удается понять моей приятельнице.

Мотор ожил. Машина сдвинулась с места. В этот момент София Тиллинг просунула голову в окно и, удивляясь своему порыву, произнесла:

– Я не против побеседовать о Марке, если это принесет пользу. Это, конечно, ничего не даст, но вы все равно заходите ко мне сегодня под вечер – дом 57 по Норвич-стрит. Не опаздывайте: мы с Дейви собираемся на реку. Можете присоединиться к нам, если захотите.

Машина тронулась и исчезла из виду. Хьюго успел насмешливо помахать ей рукой, остальные не повернули головы.

Корделия несколько раз повторила адрес про себя, пока не записала его: 57, Норвич-стрит. Что это, общежитие, или их семья живет в Кембридже? Что ж, скоро она узнает. Когда лучше прийти? Слишком рано – значит продемонстрировать излишнее рвение, опоздать – значит упустить их. Что бы ни побудило Софию пригласить ее, пусть с опозданием, теперь ей нельзя терять с ними связь.

Им было известно нечто, из-за чего они испытывали чувство вины, в этом нет сомнений. Иначе почему они так эмоционально отреагировали на ее появление? Им хотелось, чтобы никто не ворошил факты, связанные со смертью Марка Келлендера. Они будут пытаться уговорами, лестью, укорами заставить ее бросить это дело. Дойдет ли до угроз? Вряд ли. По всей вероятности, они просто кого-то выгораживают. Только зачем? Убить – не то же самое, что забраться поздней ночью в колледж через окно. Подобное не прощают и не пытаются скрыть. Марк Келлендер был дружен с ними; для двоих из них он мог быть даже больше, чем просто другом. Кто-то, кого он знал, кому доверял, крепко затянул ремешок у него на горле, а потом смотрел и слушал, как он задыхается и агонизирует, после чего подвесил его тело на крюк, как свиную тушу. Зная подобное, можно ли заговорщически поглядывать на Софию, как Дейви Стивенс; оставаться спокойным и циничным, как Хьюго; глядеть дружески и заинтересованно, как София Тиллинг? Если они заговорщики, значит, они просто чудовища! А Изабелль? Если они выгораживают кого-то, то скорее всего именно ее. Но Изабелль де Ластери не могла быть убийцей Марка. Корделия вспомнила ее хрупкие покатые плечи, неумелые руки, почти просвечивающие на солнце, длинные ногти, похожие на изящные красные коготки. Если Изабелль виновна, она действовала не одна. Только высокая и очень сильная женщина могла бы затащить неподвижное тело на стул и подвесить его на крюке.

Норвич-стрит оказалась оживленной магистралью с односторонним движением, и сначала Корделия въехала на нее с противоположной стороны. Прошло порядочно времени, пока она не проделала весь путь: назад к Хиллз-роуд, мимо католической церкви, четвертый поворот направо. Улица была утыкана кирпичными домиками ранневикторианского периода. Почти все дома выглядели ухоженными: одинаковые входные двери блестели свежей краской, окна первых этажей были завешены кокетливыми занавесками, вдоль стен вырыты сточные желоба. Дом номер пятьдесят семь встретил ее черной входной дверью с белым номером за стеклом. Корделия с облегчением увидела, что ей есть где припарковать машину. В сплошном ряду старых автомобилей и велосипедов, оставленных у тротуара, белого «рено» не оказалось.

Надавив звонок, Корделия толкнула незапертую дверь и нерешительно шагнула в узкий белый холл. Планировка дома оказалась хорошо знакомой: с шести до восьми лет она жила с миссис Гибсон точно в таком викторианском коттедже на окраине Ромфорда. Она узнала узкую крутую лестницу, дверь направо, ведущую в переднюю комнату, и еще одну дверь наискосок от первой, ведущую в заднюю комнату, через которую можно выйти в кухню и дальше во дворик. Она знала, что по обеим сторонам камина увидит шкафчики и резные альковы, а под ступеньками найдет еще одну дверь. Воспоминания были слишком живыми, ей даже почудилось, будто в этом чистом, залитом солнцем доме тоже пахнет нестираными простынями, капустой и салом, как в том доме в Ромфорде. В ее ушах зазвучали детские голоса, называющие ее диковинными именами, и показалось, словно она только-только вернулась с площадки для игр рядом с начальной школой напротив, где ее подружки легко отрывали от асфальта тяжеленные ботинки – обувь на любое время года, и, размахивая тонкими ручонками, выкрикивали: «Кор, Кор, Кор!»

Дверь перед ней тоже была открыта. Она увидела комнату, где доминировал ярко-желтый цвет, подчеркиваемый солнечными лучами.

– А, это вы! Входите. Дейви сейчас принесет книги из колледжа и еду для пикника. Когда подать чай – сейчас или чуть погодя? Я только что выгладила гору белья!

– Спасибо, лучше подождем.

Корделия села и стала смотреть, как София складывает подстилку и скручивает шнур от утюга. Потом она оглядела комнату. Просторно и уютно, обстановка не принадлежит ни к какому определенному периоду – скорее смесь дешевого и ценного, простенького и радующего глаз. У стены стоял массивный дубовый стол, окруженный громоздкими стульями. Кроме них, в комнате находились виндзорское кресло с мягкой желтой подушечкой, элегантный викторианский диван под коричневым вельветовым покрывалом, придвинутый к окну, и три симпатичные стаффордширские статуэтки на полке, под которой вилась каминная решетка. Одну из стен почти полностью закрывало темное панно с разнообразными плакатами, открытками и вырезанными из журналов фотографиями. На двух из них изображены хорошенькие обнаженные девушки.

За окном с желтой занавеской, в огороженном каменной стеной садике, буйствовала растительность: огромная штокроза, усыпанная цветами, шпалера из вьющейся травы, просто розы и ярко-красная герань в горшках.

– Какой хороший дом, – сказала Корделия. – Он ваш?

– Да, мой. Наша бабушка скончалась два года назад и оставила Хьюго и мне небольшое наследство. Я пустила свою часть на то, чтобы выкупить этот дом, и получила от местных властей субсидию на его перестройку, а Хьюго вложил свои деньги в запасы вина. Я думала о счастливом настоящем, он – о счастливом будущем. Наверное, в этом и заключается разница между нами.

Она положила сложенную подстилку в буфет. Усевшись напротив Корделии, она неожиданно спросила:

– Вам понравился мой брат?

– Не очень. Он был со мной довольно-таки груб.

– Он не нарочно.

– Тогда еще хуже. Грубость должна быть намеренной, иначе это просто бесчувственность.

– Хьюго всегда ведет себя не лучшим образом, когда рядом Изабелль. Так уж она на него действует.

– Она любила Марка Келлендера?

– Лучше задайте этот вопрос ей, Корделия, но лично я так не думаю. Они были едва знакомы. Марк был моим возлюбленным, а не ее. Я решила, будет лучше позвать вас сюда и сказать об этом самой, иначе рано или поздно это сделает кто-то другой, раз уж вы собираете по Кембриджу сведения. Он, конечно, не жил у меня, у него была комната в колледже. Но мы оставались любовниками почти весь прошлый год. Все кончилось сразу после Рождества, когда я повстречала Дейви.

– Вы любили друг друга?

– Не уверена. Секс – всегда эксплуатация, ведь так? Если вас интересует, не познавал ли каждый из нас собственную личность через личность другого, то да, мы любили друг друга или, во всяком случае, считали, что любим. Марку нужна была уверенность, что он влюблен. Не знаю, понимаю ли я смысл этого слова.

Корделия почувствовала симпатию к Софии. Разве она сама понимает? Она подумала о двух своих любовниках – о Джордже, с которым спала по той причине, что он был ласков и несчастен и звал ее Корделией, настоящим именем, а не «Делией, маленькой папиной фашисткой», и о Карле, юном и сердитом, который нравился ей так сильно, что было бы ребячеством не продемонстрировать ему это единственным способом, который мог произвести на него впечатление. Она никогда не относилась к девственности как к чему-то большему, нежели просто временному и неудобному состоянию, которое иначе зовется молодостью. До Джорджа и Карла она была одинокой и неопытной. После них она осталась одинокой, зато опыта прибавилось. Правда, ни та ни другая связь не научила ее столь необходимой уверенности в общении с отцом и домохозяйками, да и не поразила ее в самое сердце. Правда, к Карлу она чувствовала нежность. Что поделать, если он исчез из Рима еще до того, как его любовь смогла превратиться для Корделии в необходимость? И теперь ей было невыносимо думать о том, что эти странные упражнения могут в один прекрасный день превратиться в необходимость. Занятие любовью, решила она про себя, сплошь и рядом переоценивается: оно безболезненно и скорее сулит сюрпризы. Представление и действительность разошлись полностью. Она сказала:

– Наверное, я просто хотела узнать, влекло ли вас друг к другу, нравилось ли вам быть вместе в постели?

– И то и другое.

– Тогда почему разрыв? Вы поссорились?

– Ничего столь естественного или нецивилизованного не произошло. С Марком нельзя было поссориться. В этом состоял один из его недостатков. Я сказала, что не хочу продолжения наших отношений, и он принял мое решение до того спокойно, будто я просто отменила встречу, чтобы сходить в театр. Он не пытался ни спорить, ни разубеждать меня. Если вы подозреваете, что между нашим разрывом и его смертью имеется связь, то должна вас разочаровать: это не так. Я не могу значить так много для другого человека, тем более для Марка. Скорее мне он нравился больше, чем я ему.

– Тогда почему вы расстались?

– Мне казалось, меня все время судят. Это, конечно, не так, Марк не был моралистом. Но я чувствовала себя под надзором или убедила себя в этом. Я не могла с ним ужиться и даже не хотела пытаться. Был такой Гэри Веббер. Лучше я расскажу вам о нем, это объяснит многое в отношении Марка. Он болен аутизмом, и с ним совершенно нельзя было сладить: он был как бешеный. Марк повстречался с ним на лужайке колледжа Иисуса примерно год назад – Гэри был с родителями, братом и сестрой. Дети качаются там на качелях. Марк заговорил с Гэри, и тот стал его слушать. Дети всегда любили его. Он стал раз в неделю навещать его семью и приглядывать за Гэри, чтобы родители могли отлучиться в кино. В прошлые и позапрошлые каникулы он жил у них, а Вебберы уезжали отдыхать. Вебберы не могли решиться отдать мальчика в больницу; однажды они попытались, но пришлось его оттуда забрать. Однако когда он оставался с Марком, они были совершенно спокойны. Иногда я навещала их по вечерам. Марк держал мальчика на коленях и часами раскачивал его взад-вперед, взад-вперед. Только так и можно было его успокоить. Я считала, что такому ребенку лучше умереть, и как-то прямо сказала Марку. Я и сейчас думаю – так было бы лучше и для родителей, и для всей семьи, и для него самого. Марк не согласился. Я, помнится, сказала тогда: «Ты, кажется, считаешь разумным страдания детей, а сам наслаждаешься способностью отвлекать их…» После этого разговор съехал на скучную метафизическую колею. Марк возразил: «Ни ты, ни я ни за что не захотели бы убить Гэри. Он существует. Его семья тоже существует. Им нужна помощь, которую мы можем им предоставить. Не важно, что мы при этом чувствуем. Важны действия, а не чувства».

Корделия сказала:

– Но действия порождаются чувствами.

– О, Корделия, не надо снова! Сколько раз я уже вела такой же разговор! Конечно, вы правы!

Какое-то время они молчали. Затем Корделия, чувствуя, что ломает тонкий мостик дружеского расположения, который только было перекинулся между ними, заставила себя задать главный вопрос:

– Тогда почему он покончил с собой – если действительно это так и было?

Ответ Софии прозвучал резко и выразительно, словно дверь захлопнулась:

– Он оставил записку.

– Ну да, записка. Однако, как заметил его отец, эта записка еще не объяснение. Это прекрасный отрывок – во всяком случае, так мне кажется, – но оправданием самоубийства она служить не может.

– Она убедила присяжных.

– А меня – нет. Вдумайтесь, София! Наложить на себя руки можно всего по двум причинам. Первая – стремление убежать от чего-то или к чему-то. В этом есть рациональное зерно: если человек мучается от невыносимой боли, отчаяния или духовных метаний и нет ни малейшей надежды на излечение, то, возможно, есть смысл избрать уход в небытие. Но не очень-то разумно убить себя в надежде на лучшую жизнь или на обогащение гаммы своих чувств опытом смерти. Испытать смерть нельзя. Я не уверена даже, что можно испытать процесс умирания. Испытать можно лишь приготовление к смерти, но даже это лишено смысла, ибо впоследствии такой опыт не пригодится. Если после смерти нас ждет какая-то иная жизнь, мы все скоро в этом убедимся. Если же нет, то нам уже не представится возможности пожаловаться, что нас надули. Люди, верящие в загробную жизнь, вполне в ладу с разумом. Лишь им не суждено испытать последнее разочарование.

– Вы размышляли обо всем этом, не правда ли? Не думаю, чтобы самоубийцы следовали вашему примеру. Они поступают импульсивно и безрассудно.

– Марк был импульсивен и безрассуден?

– Я его не знала.

– Но вы же были любовниками! Вы с ним спали!

София обожгла ее взглядом и остервенело выкрикнула:

– Я его не знала! Я только думала, что знаю его, но, оказывается, я ничего о нем не знала!

После этого никто не произнес ни слова на протяжении двух минут. Затем Корделия спросила:

– Вы были на обеде в Гарфорд-Хаусе. Как вам там понравилось?

– На удивление хорошие вина и еда. Но, думаю, вы имели в виду не это. Больше ничего примечательного на обеде не было. Сэр Рональд повел себя весьма гостеприимно, заметив мое присутствие. Мисс Лиминг, когда ей удавалось отвлечься от приковывавшего к себе всеобщее внимание гения, оглядывала меня с головы до ног взглядом будущей свекрови. Марк больше помалкивал. Думаю, он привел меня туда, чтобы что-то доказать мне или себе, не знаю, правда, что именно. Потом он ни разу не вспоминал об этом вечере и не спрашивал о моих впечатлениях. Еще через месяц мы были приглашены на обед вместе с Хьюго. Там я и встретилась с Дейви. Он гостил у кого-то из биологов, и Рональд Келлендер лез из кожи вон, пытаясь заполучить его себе. Дейви готовился там к выпускным экзаменам. Если вам нужны подробности о Гартфорд-Хаусе, лучше поговорите с ним.

Через пять минут в доме появились Хьюго, Изабелль и Дейви. Корделия была наверху в ванной, когда услышала шум мотора и голоса. Кто-то прошел прямо под ней в заднюю комнату. Она повернула кран горячей воды. Газовая колонка в кухне немедленно издала могучее рычание, будто в доме включили огромный двигатель. Не закручивая кран, Корделия вышла из ванной, мягко прикрыла за собой дверь и на цыпочках приблизилась к лестнице. Не очень-то хорошо по отношению к Софии транжирить горячую воду, беззлобно подумала Корделия; еще хуже было дальнейшее: она предательски спустилась на три ступеньки вниз и напрягла слух. Входная дверь закрыта, зато через открытую дверь в заднюю комнату до нее донесся высокий ровный голос Изабелль:

– Если этот сэр Рональд платит ей за то, чтобы она узнала про Марка, почему я не могу заплатить ей, чтобы она прекратила это занятие?

Ей ответил насмешливый голос Хьюго, в котором звучало обычное высокомерие:

– Дорогая Изабелль, когда же вы наконец поймете, что не каждого можно купить?

– Ее, во всяком случае, не купишь. Она мне нравится.

Голос Софии. Ей ответил брат:

– Она нравится всем нам. Вопрос только в том, как нам от нее избавиться.

После этого на протяжении нескольких минут снизу доносился только неясный шепот. Наконец Изабелль провозгласила:

– Я думаю, это неподходящее занятие для женщины.

Скрип стула по полу, шарканье ног. Корделия, спохватившись, опрометью бросилась назад в ванную и закрутила кран. Ей вспомнились самодовольные наставления Берни в ответ на ее вопрос, надо ли им браться за дело о разводе: «В нашем деле, партнер, нельзя остаться джентльменом». Она выглянула в полуоткрытую дверь. Хьюго и Изабелль готовились уходить. Дождавшись, пока захлопнулась дверь и утих шум отъезжающего автомобиля, она направилась вниз. София и Дейви разбирали большую сумку с провизией. София сказала с улыбкой:

– У Изабелль сегодня гости. Ее дом недалеко отсюда, на Пантон-стрит. Там, видимо, будет Эдвард Хорс-фолл, наставник Марка по колледжу, и мы решили, вам полезно поговорить с ним о Марке. Начало в восемь часов, но вы можете зайти за нами сюда. Пока же мы идем на пикник: проведем часа полтора на реке. Если хотите, отправляйтесь с нами. Это самый приятный способ осмотреть Кембридж.

Впоследствии Корделия вспоминала пикник на реке как череду отрывочных, но удивительно ярких картинок – мгновений, когда все, что человек видит и чувствует, сливается воедино, время притормаживает бег и залитая солнцем картина навечно отпечатывается в памяти: солнечные зайчики на реке и на завитках волос у Дейви на груди и на руках; его сильные плечи, усеянные веснушками, как яичная скорлупа; София подняла руку смахнуть пот со лба, на секунду отвлекшись от шеста; темно-зеленые водоросли, зацепленные шестом на таинственных глубинах и медленно затягиваемые под плоское дно лодки; разноцветный селезень, переворачивающийся белым хвостом вверх и исчезающий под водой. Проплывая под мостом Силвер-стрит, они поприветствовали знакомого Софии пловца, который приплюснутым носом и прилипшими к щекам черными прямыми волосами напоминал выдру. Он вцепился в края лодки и разинул рот, чтобы проглотить предложенные протестующей Софией кусочки сандвича. Вода под мостом кипела, и многочисленные лодки с шумом сталкивались бортами и вращались, увлекаемые потоком. Воздух звенел от радостных голосов, а зеленые берега были усеяны полуголыми телами загорающих, подставивших солнцу лица и животы.

Дейви довел плоскодонку до шлюза, после чего Корделия и София откинулись на подушки на противоположных сторонах суденышка. На таком расстоянии о приватной беседе не приходилось и думать. Корделия догадалась, что именно на это София и рассчитывала. Время от времени она произносила что-то новое для Корделии, будто стараясь подчеркнуть, что делает это только ради ее просвещения:

– Вот это здание, напоминающее свадебный торт, – Джонс-колледж. Сейчас мы проплываем под мостом Клэр, одним из красивейших. Его построил в 1639 году

Томас Грумблад. Кажется, ему заплатили за проект три шиллинга. Вам, конечно, знаком этот вид, но отсюда прекрасно виден Куинз-колледж.

Корделию пронзил страх, когда она подумала: а что, если перебить этот бессвязный туристический лепет безжалостным вопросом: «Вы и ваш брат убили вашего любовника?»

Здесь, в лодке, мягко качающейся на волнах залитой солнцем реки, задавать такой вопрос – полнейший абсурд. Она уже готовилась признать себя побежденной, все подозрения превратить в жалкий хлам, оставшийся от навязчивого стремления очутиться в центре драмы, потрясшей благородное общество, и окупить понесенные сэром Рональдом расходы. Она верила в то, что Марк Келлендер стал жертвой убийцы, ибо хотела в это верить. Она отождествляла себя с ним, его одиночеством, его стремлением к независимости, отчужденностью от отца, неприкаянным детством. Что опаснее всего, она уже воображала себя мстительницей за его смерть. Когда сразу за отелем «Гарден-Хаус» Софи взялась за шест, а Дейви, балансируя на покачивающейся плоскодонке, добрался до Корделии и примостился рядышком, она уже знала, что не посмеет произнести имя Марка. Повинуясь ленивому любопытству, она всего лишь спросила:

– Сэр Рональд Келлендер – хороший ученый?

Дейви потянулся за коротеньким веслом и рассеянно опустил его в мерцающую воду.

– Он занимается вполне респектабельной наукой, как сказали бы мои дорогие коллеги. Даже более чем респектабельной. В настоящее время его лаборатория разрабатывает способы применения биологических методов обнаружения загрязнения в морях и устьях рек. Это сопряжено с рутинным наблюдением за животными и растениями, которые могут играть роль индикаторов. Кроме того, в прошлом году они выполнили полезную предварительную работу по разложению пластмасс. Сам Р. К. не очень-то генерирует идеи, но от человека, которому перевалило за пятьдесят, уже не стоит ожидать научных озарений. Однако он непревзойденный мастер по части обнаружения талантов и отлично знает, как руководить коллективом, в котором царит атмосфера братской взаимности. Мне она не по нраву. Даже статьи они подписывают «Исследовательская лаборатория Келлендера», а не своими именами. Мне это не подходит. Если я публикуюсь, то делаю это исключительно для увековечивания имени Дейвида Форбса Стивенса, а также во славу Софии. Тиллинги обожают успех.

– Поэтому вы и не приняли предложение остаться работать у него?

– Поэтому и по многим другим причинам. Он слишком щедро платит и слишком много требует. Я не люблю, когда меня покупают на корню и решительно возражаю против ежевечернего облачения в смокинг, которое скорее подходит обезьяне из зоосада. Я молекулярный биолог. Мне ни к чему чаша Грааля. Мать с отцом воспитали из меня методиста, и я не вижу причин, чтобы отказываться от отличной религии, служившей мне на протяжении двенадцати лет, во имя великих научных принципов Рональда Келлендера. Я не доверяю священнодействующим ученым. Меня так и подмывает разузнать, не преклоняют ли обитатели Гарфорд-Хауса трижды на дню колена, молясь на Кавендишскую лабораторию.

– А как насчет Ланна? Какое место занимает он?

– Еще одна загадка! Рональд Келлендер нашел его в детском доме, когда тому было пятнадцать лет – не спрашивайте меня, как это ему удалось, – и выучил на лабораторного ассистента. Лучшей кандидатуры ему не найти! Нет такого инструмента, которого не освоил бы Крис Ланн. Пару приспособлений он придумал сам, и Келлендер запатентовал их. Если кто-то и необходим этой лаборатории как воздух, так это Ланн. Рональд Келлендер печется о нем гораздо больше, чем о собственном сыне. Ланн же, как вы можете догадываться, взирает на Р. К. как на самого Господа всемогущего, что по душе обоим. Теперь жестокость, находившая прежде выход в уличных потасовках и приставании к старым бабушкам, эффективнейшим образом обращена на пользу науке. Надо отдать должное Келлендеру: он знает, как подбирать себе рабов.

– А мисс Лиминг тоже рабыня?

– Вот насчет Элизы Лиминг я не знаю, что и подумать. Она у него за менеджера и, подобно Ланну, наверное, совершенно необходима ему. С Ланном у нее как будто отношения, замешенные на любви и ненависти одновременно, а может быть, и на одной ненависти. Я не слишком силен в психологических нюансах.

– Но как же сэру Рональду удается все это оплачивать?

– Вот, что называется, вопрос на тысячу долларов. Ходят слухи, будто деньги остались от жены и они с Элизабет Лиминг с умом распорядились ими. А что им еще оставалось? Кроме того, он зарабатывает кое-что по контрактам. Но все равно у него дорогое хобби. При мне так ходили разговоры о заинтересованности в их делах «Уолвингтон траст». Если из этого получится что-нибудь солидное – а, насколько я понимаю, такие магнаты считают ниже своего достоинства заниматься мелочами, – то Рональд Келлендер сможет вздохнуть свободно. Смерть Марка, наверное, оказалась для него ударом. Через четыре года Марку причиталось неплохое состояние, и он говорил Софии, будто собирается отдать большую его часть своему папаше.

– С какой стати?

– Бог его знает. Ему, наверное, казалось совестно распорядиться деньгами иначе. Во всяком случае, он полагал, что Софии следует об этом знать.

Почему совестно? Не потому ли, что он недостаточно любил своего отца? Или не разделял его энтузиазма? Или не смог быть тем сыном, на которого тот рассчитывал? А кому же достанется состояние Марка теперь? Сквозь одолевающий сон она решила ознакомиться с завещанием его деда. Однако для этого придется возвращаться в Лондон. Стоит ли?

Она подставила лицо солнцу и опустила в воду руку. Брызги от шеста заставили ее открыть глаза. Плоскодонка проплывала у самого берега, под свисающими над водой ветвями. Мимо скользнула огромная ветка, держащаяся на кусочке коры, как повешенный – на веревке, медленно поворачивающаяся, будто провожая их мертвыми глазами. В ушах Корделии зазвучал голос Дейви – должно быть, он говорил уже давно. Странно, что она не могла вспомнить его слов…

– …для того, чтобы покончить с собой, причины не нужны; они нужны для того, чтобы этого не сделать. Это самоубийство, Корделия. Я бы на вашем месте удовлетворился этим.

Корделия решила, что ненадолго впала в забытье, так как он явно отвечал на ее вопрос, вот только она не помнила, как задала его. Только теперь к его голосу добавились другие, более громкие и настойчивые. Голос сэра Рональда Келлендера: «Мой сын мертв. Мой сын. Если тут есть моя вина, я хочу это знать. Если виноват кто-то другой, я хочу знать и об этом». Голос сержанта Маскелла: «Как бы вы воспользовались этим, чтобы повеситься, мисс Грей?» Мягкий ремешок, извивающийся, как живой, между ее пальцами…

Корделия резко выпрямилась, обхватив руками колени. От ее порывистого движения плоскодонка резко качнулась, и Софии пришлось ухватиться за ветку над головой, чтобы не очутиться за бортом. Ее смуглое точеное лицо, на которое падали тени листвы, оказалось на недосягаемой высоте. Их глаза встретились. В это мгновение Корделия с готовностью бы отказалась от расследования. Ее подкупили прелестью этого дня, солнечным светом, праздностью, обещанием приязни, даже дружбы, с условием забыть, что привело ее сюда. Эта мысль заставила ее ужаснуться. Дейви говорил, будто сэр Рональд – мастер подбирать нужных людей. Что ж, он выбрал ее, но это ее первое дело, и никто и ничто не сможет помешать ей с достоинством решить загадку. Она сказала вежливо:

– Очень мило с вашей стороны пригласить меня с собой, но не хотелось бы опоздать на вечер. Мне обязательно надо побеседовать с наставником Марка, кроме того, там могут оказаться другие люди, способные что-то вспомнить. Не пора ли возвращаться?

София посмотрела на Дейви. Тот чуть заметно пожал плечами. Не говоря ни слова, София сильно оттолкнулась шестом от берега. Плоскодонка стала медленно разворачиваться.

* * *

Вечеринка у Изабелль была назначена на восемь вечера, но София, Дейви и Корделия прибыли только в девять. Дом находился всего в пяти минутах хода от Норвич-стрит, поэтому они пришли пешком; Корделия так и не узнала точного адреса. Ей понравился дом, но она осталась в недоумении, как отец Изабелль отважился платить за такие хоромы. В глубине улицы скрывалась просторная белая двухэтажная вилла с резными окнами, прикрытыми зелеными ставнями, с высоким цоколем и широкой лестницей, поднимающейся к главной двери. Столь же помпезная лестница сбегала от двери гостиной в сад.

В гостиной уже толпился народ. Глядя на гостей, Корделия поздравила себя с покупкой сарафана. Большинство присутствующих приоделось к этому случаю, что было далеко не каждому к лицу. Главной целью была оригинальность: каждый предпочитал обратить на себя внимание, пусть даже смешанное с изумлением, лишь бы не теряться в толпе.

В элегантной, но скудно обставленной гостиной ощущалась женская рука Изабелль – небрежная, непрактичная, не терпящая авторитетов. Корделия заподозрила, что владельцам виллы вряд ли принадлежала замысловатая хрустальная люстра, тяжело свисающая с потолка, или многочисленные шелковые подушечки, придававшие помещению нарочитую пышность, присущую разве будуару куртизанки. Картины тоже определенно развесила Изабелль. Домовладелец, сдающий внаем свое сокровище, никогда не оставит на стенах столь ценные произведения живописи. Одно из них, висевшее над камином, изображало девушку со щенком. Корделия не могла оторвать от него глаз. Ну конечно, она не ошиблась: кто еще мог написать такое голубое платье, такие щеки, такие пухлые руки, кожу, одновременно впитывающую и излучающую свет, такую чудесную, такую осязаемую плоть! Она невольно вскрикнула, заставив обернуться стоявших неподалеку гостей:

– Да это Ренуар!

Оказавшийся рядом Хьюго улыбнулся и взял ее за локоть.

– Да, но чему вы так удивлены, Корделия? Всего-навсего небольшой Ренуар. Изабелль попросила у отца картину, чтобы украсить ею гостиную. Разве стал бы он предлагать ей Хейвейна или дешевую репродукцию тоскливого кресла кисти Ван Гога?

– А разве Изабелль смогла бы обнаружить разницу?

– О да. Изабелль чувствует дорогой предмет, стоит ей его увидеть.

Корделия так и не поняла, к кому относятся горечь и презрение, прозвучавшие в его ответе, – к Изабелль или к себе самому. Они отыскали Изабелль глазами и дружно улыбнулись ей. Хьюго шагнул к ней как сомнамбула и взял за руку. Корделия не сводила с них глаз. Прическа Изабелль представляла собой пирамиду завитков, заставлявшую вспомнить древнегреческих красавиц. На ней было доходящее до лодыжек платье из кремового шелка с глубоким квадратным декольте и коротенькими складчатыми рукавами. Это платье, сшитое портным по последней моде, казалось совершенно неуместным, по мнению Корделии, на непринужденной вечеринке. Зато по сравнению с ним наряды всех остальных дам выглядели неуклюжими импровизациями, а сарафан Корделии, выбранный именно за скромность расцветки, смотрелся на его фоне просто аляповатым лоскутом.

Корделия собиралась улучить момент и поговорить с Изабелль наедине, но понимала, что осуществить это нелегко. Хьюго не отходил от нее ни на шаг, маневрируя с ней в толпе, по-хозяйски обвив рукой ее талию. При этом он успевал осушать одну рюмку за другой, следя за тем, чтобы не оставалась пустой и рюмка Изабелль. Может быть, настанет минута, когда они полностью утратят бдительность, и тогда их можно будет разлучить? Пока же Корделия решила обследовать дом, чтобы знать, где находится туалет, к тому моменту, когда на поиски уже не останется времени. На вечеринках такого рода гостям предоставляется возможность решать подобные проблемы самостоятельно.

Она поднялась на второй этаж и, идя по коридору, толкнула дверь одной из комнат. Ей в ноздри ударил резкий запах виски, и она инстинктивно шмыгнула в комнату и тут же затворила за собой дверь, словно боясь, что запах пропитает весь дом. В комнате, где царил неописуемый беспорядок, кто-то был: на кровати, натянув на себя покрывало, лежала женщина с огненно-рыжими волосами в алом шелковом халате. Корделия подошла ближе и вгляделась в ее лицо. Женщина была пьяна до бесчувствия. Из ее полуоткрытого рта, подобно клубам дыма, поднимались одуряющие пары виски. Ее оттопыренная нижняя губа и сморщенный подбородок придавали всему лицу брезгливое выражение, будто она резко осуждала собственное состояние. Тонкие губы были густо вымазаны яркой помадой, перепачкавшей морщины вокруг рта, так что тело казалось поленом, тлеющим с одного конца. Бурые от никотина скрюченные пальцы, унизанные кольцами, вцепились в покрывало. Два ногтя были сломаны, остальные покрывал когда-то ярчайший, но теперь облупившийся лак.

Окно загораживал массивный туалетный столик. Стараясь не смотреть на скомканное тряпье, открытые склянки с кремами, просыпанную пудру и грязные чашки с остатками кофе, Корделия протиснулась к окну и распахнула его. В комнату ворвался свежий, прохладный воздух. Среди деревьев бесшумно перемещались неясные тени, напоминающие призраки давно сгинувших кутил. Оставив окно открытым, она вернулась к кровати. Она ничем не могла помочь женщине, разве спрятать ее холодные руки под покрывало и укрыть ее еще одним, более теплым халатом, висевшим в гардеробе, что она и сделала. Так по крайней мере женщине не повредит сквозняк.

Снова очутившись в коридоре, она чуть не столкнулась с Изабелль, выходящей из соседней комнаты. Схватив ее за руку, она втащила ее назад в спальню. Изабелль тихонько вскрикнула, но Корделия плотно прижала ее спиной к двери и угрожающе прошептала:

– Расскажите мне, что вы знаете о Марке Келлендере!

Фиалковые глаза заметались по комнате, словно ища путь для бегства.

– Меня не было там, когда он это сделал.

– Когда кто сделал что?

Изабелль отступила к кровати, как будто неподвижная фигура, издающая теперь сдавленный хрип, могла прийти ей на помощь. Внезапно женщина перевернулась на бок и громко всхрапнула, как животное, которому причинили боль. Обе девушки уставились на нее, боясь быть замеченными.

– Когда кто сделал что? – повторила Корделия.

– Когда Марк покончил с собой, меня там не было.

Женщина на кровати тихо застонала. Корделия понизила голос:

– Но ведь вы побывали там за несколько дней до этого? Вы зашли в дом и спросили, как его найти. Вас видела мисс Маркленд. Потом вы сидели в саду и ждали, пока он закончит работать.

Девушка почувствовала облегчение, словно вопрос оказался неожиданно безобидным, – или Корделии это только почудилось?

– Я просто заехала повидаться с Марком. В колледже мне дали его адрес. Я поехала его навестить.

– Зачем?

Резкость вопроса озадачила ее, но ответ прозвучал просто:

– Мне хотелось побыть с ним. Он был моим другом.

– И любовником? – Такая обезоруживающая прямота быстрее вела к цели, чем вопрос, спали ли они вместе и тому подобные глупые эвфемизмы, которые могли оказаться непонятными для Изабелль, – в ее прекрасных глазах читался испуг, но в них нельзя было прочесть, насколько верно она понимает свою собеседницу.

– Нет, Марк никогда не был моим любовником. Он работал в саду, и мне пришлось его ждать. Он поставил для меня стул на солнце и дал книгу, чтобы я потерпела, пока он освободится.

– Что за книгу?

– Не помню. Что-то очень скучное. Мне было очень скучно, пока Марк не освободился. Потом мы попили чаю из смешных чашек с синей полоской, погуляли и сели ужинать. Марк приготовил салат.

– Что было потом?

– Я уехала домой.

Она обрела спокойствие. Корделия заторопилась, услышав шаги и голоса на лестнице.

– А до того? Когда вы с ним виделись до этого чаепития?

– За несколько дней до того, как Марк ушел из колледжа. Мы поехали на моей машине на пикник к морю. Но сначала остановились в городке – кажется, он назывался Сент-Эдмундс, и Марк зашел к доктору.

– Зачем? Он был болен?

– О нет, какая болезнь! Он оставался там слишком недолго, чтобы успеть пройти – как вы это называете? – осмотр. Он пробыл в доме всего несколько минут. Это был очень бедный дом. Я ждала его в машине, но, как вы понимаете, не у самого дома.

– Он объяснил, для чего туда заходил?

– Нет, но я не думаю, что он добился, чего хотел. Потом он сидел грустный, но у моря опять повеселел.

Она тоже повеселела и смотрела на Корделию со своей очаровательной, ничего не значащей улыбкой. Ее пугает коттедж, подумала Корделия. Она с готовностью болтает о живом Марке, но мысль о его смерти она не может перенести. И все же это не признак личной скорби. Он был ее другом, он был мил, он нравился ей. Но теперь она прекрасно обходится без него.

В дверь постучали. Корделия посторонилась, и в комнате очутился Хьюго. Увидев Изабелль, он приподнял брови и сказал, не обращая внимания на Корделию:

– Это твои гости, голубушка. Может быть, спустишься к ним?

– Корделия захотела поговорить со мной о Марке.

– Не сомневаюсь. Надеюсь, ты сказала ей, что провела с ним день в поездке к морю и еще один вечер в «Саммертриз», после чего не виделась с ним.

– Сказала, причем практически дословно, – подтвердила Корделия. – Думаю, ее вполне можно отпустить на все четыре стороны.

– Зачем столько сарказма, Корделия? – мирно проговорил он. – Это вам не к лицу. Сарказм идет некоторым женщинам, но не таким красивым, как вы.

Они спускались бок о бок по лестнице навстречу шуму толпящихся гостей. Комплимент разозлил Корделию. Она сказала:

– Полагаю, женщина на кровати – это компаньонка Изабелль? Она часто бывает пьяной?

– Мадемуазель де Конже? До такой степени – нечасто, но вынужден признать, что совершенно трезвой ее редко удается видеть.

– Так не надо ли что-нибудь предпринять?

– Что же я могу предпринять? Передать ее в лапы инквизиции XX века – психиатру, подобному моему родителю? Разве она этого заслужила? Кроме того, в те редкие моменты, когда она бывает трезвой, она слишком строга. Ее пристрастия и мои интересы совпадают.

– Возможно, с точки зрения целесообразности ваше поведение безупречно, – сурово сказала Корделия, – но я нахожу его безответственным и бездушным.

Он остановился на ступеньке и повернулся к ней с обезоруживающей улыбкой.

– О, Корделия, вы говорите, как ребенок прогрессивных родителей, отданный на воспитание старомодной няне и прошедший через монастырскую школу. Вы мне нравитесь!

Он продолжал улыбаться, глядя, как она, ускользнув от него, смешалась с толпой. Его диагноз правильный, подумала она, теряя Хьюго из виду.

Налив себе бокал вина, она медленно двинулась по комнате, нахально прислушиваясь к разговорам в надежде, что кто-нибудь упомянет Марка. Ей повезло всего один раз. Позади нее оказались две девушки и пресный молодой блондин. Одна из девушек сказала:

– София Тиллинг удивительно быстро пришла в себя после самоубийства Марка Келлендера. Она и Дейви приходили на кремацию, вы слышали? Совершенно в духе Софии: захватить своего нового любовника на процедуру испепеления прежнего. Наверное, это доставило ей удовольствие.

Ее собеседница прыснула.

– А братец подхватил девушку Марка. Если вам не светит красота, деньги и ум одновременно, довольствуйтесь первым и вторым. Бедный Хьюго! Он страдает от комплекса неполноценности. Недостаточно красив, недостаточно умен – то ли дело теперешний бакалавр Софии! И недостаточно богат. Неудивительно, чтобы обрести уверенность в себе, ему приходится полагаться только на секс!

– Да и тут без особого успеха…

– Тебе виднее, милочка.

Они засмеялись и отошли. Корделия почувствовала, как горят ее щеки. Ее рука так задрожала, что едва удержала стакан. Она с удивлением обнаружила, что все это не оставило ее равнодушной – ей слишком нравилась София. Но это, конечно, было частью плана, в этом заключалась стратегия Тиллингов: если ее нельзя было, пристыдив, заставить бросить расследование, оставалось действовать лаской: взять ее с собой на реку, переманить на свою сторону. И они добились своего: она была на их стороне, во всяком случае, коварная клевета вызвала у нее отвращение. Она успокоилась на мысли, что эта троица вела себя именно так, как подобает на пригородном коктейль-рауте. Она никогда прежде не посещала этих бессмысленных и скучных сборищ, где жуют сплетни и бутерброды, запивая джином, но, как и ее отец, также не имевший опыта в подобных делах, была готова видеть в них один снобизм, злобу и нечистоплотные инсинуации.

Она почувствовала тепло чьего-то тела. Обернувшись, она увидела Дейви. Он нес три бутылки вина. Очевидно, он услышал обрывок разговора, на что девицы, как видно, и рассчитывали, но его ухмылка была вполне благодушной.

– Забавно, что женщины, отправленные Хьюго в отставку, всегда питают к нему ненависть. Другое дело – София. На Норвич-стрит нет прохода от ржавых велосипедов и поломанных машин ее бывших любовников. Вечно я застаю их в гостиной, где они пьют мое пиво и доверительно выкладывают ей, как мучаются со своими новыми возлюбленными.

– Вам это не по душе?

– Почему, пускай, только чтобы не заходили дальше гостиной. Вам весело?

– Не очень.

– Тогда я познакомлю вас со своим другом. Он спрашивал, кто вы такая.

– Нет, спасибо, Дейви. Я должна оставаться свободной, чтобы не упустить мистера Хорсфолла.

Он улыбнулся ей снисходительной улыбкой и раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и отчалил, прижимая к груди бутылки и призывая стоящих на его пути расступиться.

Корделия возобновила перемещение по комнате, прислушиваясь и приглядываясь. Ее поразила неприкрытая сексуальность атмосферы; она-то думала, что интеллектуалы дышат слишком разреженным воздухом, чтобы проявлять усиленный интерес к плотским удовольствиям. Теперь она видела, до чего заблуждалась. Это же надо, «товарищи», от которых скорее ожидаешь беспорядочных связей, по сравнению с этой публикой представали образцами чинности! Ей иногда казалось, что их сексуальная активность была скорее исполнением долга, чем следованием инстинктам, скорее орудием революции и плевком в сторону ненавистных буржуазных нравов, чем отправлением человеческой потребности. Вся их энергия уходила на политику. На что тратилась энергия присутствующих, было видно невооруженным взглядом.

Ей не следовало беспокоиться, станет ли пользоваться успехом ее сарафан. Многие мужчины проявляли намерение прервать начатый разговор и составить ей компанию. Один из них, примечательный своей бесконечной ироничностью молодой историк, вполне бы мог занять ее на весь вечер. Вызвать интерес у одного приятного мужчины и проигнорировать всех остальных – на что большее можно надеяться на такой вечеринке? Ей вовсе не была присуща общительность, и, прожив последние шесть лет в отрыве от своего поколения, она робела сейчас в этом шуме, чувствуя, что ей неведомы безжалостные законы, по которым строится жизнь этого племени. Кроме того, она крепко-накрепко наказала себе, что не станет развлекаться за счет сэра Рональда. Никто из тех, в чьем обществе она могла провести этот вечер, не знал Марка Келлендера и не проявлял к нему, живому или мертвому, ни малейшего интереса. Чего ради проводить вечер с людьми, у которых нельзя разжиться информацией? Как только возникала опасность, что болтовня грозит перерасти в знакомство, она шептала слова извинения и отлучалась в ванную или в тень сада, где на траве сидели стайки гостей, передающие по цепочке сигаретки с марихуаной, – Корделии был знаком этот ни с чем не сравнимый запах. Здесь никто не порывался вступить с ней в разговор, и она могла прогуливаться в одиночестве, набираясь храбрости для очередного набега, очередных нарочито беспечных вопросов и заранее известных ответов.

– Марк Келлендер? Сожалею – мы никогда не встречались. Это не он решил отведать простой жизни, а кончил тем, что повесился?

Один раз убежищем ей послужила комната мадемуазель де Конже, но ненадолго – она обнаружила, что неподвижная фигура бесцеремонно перемещена на груду подушек на ковре, а кровать используется совсем в иных целях.

Ей не терпелось увидеть Эдварда Хорсфолла, и она беспокоилась, появится ли он вообще. А если и появится, то вспомнит ли Хьюго, что обещал познакомить их? В жестикулирующей толпе, которая уже не умещалась в гостиной и выползла на лестницу и в холл, она теперь не видела ни одного из Тиллингов. Когда у нее появилось опасение, что вечер может пройти напрасно, она почувствовала прикосновение Хьюго.

– Познакомьтесь с Эдвардом Хорсфоллом. Эдвард, это Корделия Грей; она хотела побеседовать о Марке Келлендере.

Эдвард Хорсфолл удивил ее. Она ожидала увидеть престарелого университетского мэтра, немного рассеянного от груза знаний, доброжелательного и непредубежденного наставника. Хорсфоллу же вряд ли было больше тридцати пяти лет. Высокий, худощавый, с длинными, падающими на одну сторону волосами, он напоминал корку от дыни. Сходство усиливала желтая рубашка.

Если Корделия и питала втайне стыдливую надежду, что он немедленно проникнется к ней интересом и посвятит ей все свое время, то таковая моментально рассеялась. Его глаза беспокойно метались по комнате, то и дело возвращаясь к двери. Она заподозрила, что он преднамеренно держится особняком, чтобы оказаться свободным в тот момент, когда появится некто, кого он с таким нетерпением поджидает. Его суетливость сразу бросалась в глаза.

– Вы вовсе не должны оставаться возле меня весь вечер, мне просто хотелось кое-что узнать.

Голос напомнил ему о присутствии Корделии, и он сделал попытку сохранить любезность:

– Мне вряд ли пришлось бы раскаиваться, если бы я избрал вас. Простите меня. Что же вам хотелось узнать?

– Все, что вы можете рассказать о Марке. Вы преподавали ему историю, не так ли? Он был хорошим учеником?

Это не самый важный для нее вопрос, однако, наверное, любой преподаватель с радостью начнет именно с него, решила она.

– Учить его было более благодарным делом, чем некоторых других студентов, с которыми мне приходится сталкиваться. Не знаю, почему он избрал историю. Он вполне преуспел бы в какой-нибудь из естественных наук. Его очень занимали физические явления. Но он занялся историей.

– Вы не считаете, что он поступил так, решив досадить отцу?

– Сэру Рональду? – Он потянулся к бутылке. – Вам что-нибудь налить? Что хорошо на вечерах у Изабелль де Ластери, так это выпивка – потому, наверное, что ее заказывает Хьюго. И здесь, к счастью, отсутствует пиво.

– Так, значит, сам Хьюго не пьет пива?

– Утверждает, что нет. О чем мы говорили? Ах да, досадить сэру Рональду! Марк сказал, будто выбрал историю потому, что понять настоящее невозможно, не поняв прошлое. Надоевшее клише, которое вечно повторяют на собеседованиях, но он вполне мог говорить искренне. На самом деле, конечно, все обстоит наоборот: мы интерпретируем прошлое, основываясь на знании настоящего.

– И каковы были его успехи? Получил бы он степень бакалавра с отличием первого класса? – Она пребывала в наивной уверенности, что эта степень есть высшее академическое достижение, удостоверение интеллектуала, которым его обладатель может пользоваться всю дальнейшую жизнь. Ей хотелось услышать, что Марк претендовал именно на нее.

– Это совершенно разные вещи. Вы, кажется, смешиваете достоинства и достижения. Степень его отличия невозможно предсказать – вряд ли это был бы первый класс. Марк мог прекрасно, оригинально работать, но его материал ограничивался его оригинальными идеями. В итоге получалось что-то неполное. Экзаменаторы любят оригинальность, но сначала на них надо извергнуть признанные факты и устоявшиеся воззрения, чтобы продемонстрировать знание материала. Отличная память и быстрый, легко читаемый почерк – вот залог степени бакалавра с отличием первого класса. А где вы, кстати? – Он заметил, что Корделия не поняла его. – В каком колледже?

– Ни в каком. Я работаю. Я частный детектив.

Он принял эту информацию к сведению совершенно невозмутимо.

– Мой дядя как-то воспользовался услугами вашего собрата, чтобы выяснить, не изменяет ли ему тетя – с дантистом. Оказалось, что так оно и есть, только он мог бы пойти более простым путем – просто спросить их. Он же лишился и жены, и дантиста, да еще оплатил звонкой монетой информацию, которую мог бы раздобыть за просто так. В свое время в нашей семье только об этом и говорили. Мне кажется, это немного…

– …неподходящее занятие для женщины? – закончила Корделия за него.

– Вовсе нет. Как раз вполне подходящее, ибо для него требуются бесконечное любопытство, титанические усилия и склонность вмешиваться в чужие дела.

Он снова отвлекся. У их соседей завязался оживленный разговор, и до них долетели его обрывки:

– …типичный худший вариант студенческой работы: неуважение к логике, сплошные модные фамилии, фальшивая глубина и жуткая грамматика…

Хорсфолл потерял интерес к разговору соседей, сочтя его недостойным своего внимания, и вспомнил про Корделию, хотя его взгляд все еще блуждал по комнате.

– Почему вас так интересует Марк Келлендер?

– Его отец поручил мне выяснить причину его смерти. Я надеялась, вы сможете мне помочь. Создалось ли у вас хоть раз впечатление, что он несчастлив, до того несчастлив, чтобы наложить на себя руки? Он объяснил, почему бросает колледж?

– Мне – нет. Я никогда не был с ним близок. Он вежливо попрощался, поблагодарив меня, как он сказал, за помощь, и ушел. Я сказал приличествующие случаю слова сожаления. Мы пожали друг другу руку. Я был в замешательстве в отличие от Марка. Он же не из тех молодых людей, которые способны испытывать замешательство.

В дверях возник водоворот, и в толпу с шумом влилась порция вновь прибывших. Среди них выделялась высокая темноволосая девушка в огненно-красном платье с огромным, до пояса, вырезом. Собеседник Корделии напрягся, впившись в новую гостью наполовину жадным, наполовину умоляющим взглядом, который Корделия видела и раньше. У нее похолодело внутри. Теперь она вряд ли вытянет из него что-нибудь еще. Отчаянно пытаясь вновь завладеть его вниманием, она сказала:

– Я не уверена, что Марк покончил с собой. Думаю, его могли убить.

Он нехотя ответил, не теряя из виду пополнение:

– Вряд ли. Кто? Из-за чего? Это была малозначительная личность. Он не вызывал ни у кого ничего, даже отдаленно похожего на неприязнь, – разве у собственного отца. Но Рональд Келлендер не смог бы этого сделать, и не надейтесь. В ту ночь, когда Марк погиб, он ужинал в Нью-Холле, в профессорском зале. В колледже как раз был праздник. Я сидел рядом с ним. Сын звонил ему.

– В котором часу? – выпалила Корделия, почти ухватив его за рукав.

– Вскоре после начала ужина, кажется. Бенскин, один из служителей, вошел и передал ему записку. Примерно между восемью и восемью тридцатью. Келлендер отлучился минут на десять, а потом вернулся и принялся за суп. Никто еще не приступал ко второму блюду.

– Он не сказал, чего хотел Марк? Он был взволнован?

– Ни то ни другое. Мы почти не говорили. Сэр Рональд не удостаивает беседой гуманитариев. Прошу меня извинить.

Он удалился, стремясь настичь свою жертву. Корделия поставила рюмку и отправилась на поиски Хьюго.

– Слушайте, – сказала она, – я хочу поговорить с Бенскином, служителем в вашем колледже. Он сегодня на месте?

Хьюго поставил бутылку на столик.

– Может, и на месте. Он один из немногих, кто прямо там и живет. Правда, вряд ли вам удастся выманить его из берлоги. Если это так срочно, мне лучше пойти с вами.

Привратник без малейшего любопытства подтвердил, что Бенскин в колледже, и вызвал его. Бенскин появился спустя пять минут, которые Хьюго использовал для болтовни со сторожем, а Корделия – для прогулки вокруг директорского дома и ознакомления с развешанными на стенах объявлениями. Бенскин был нетороплив и невозмутим – седовласый, аккуратно одетый, с усеянным складками лицом, напоминающим добротный толстокожий апельсин. Корделия решила, что именно так должен выглядеть, к примеру, идеальный дворецкий, хотя впечатление портило выражение мрачноватого и одновременно лукавого пренебрежения.

Продемонстрировав письмо сэра Рональда, Корделия тут же приступила к вопросам. Изворотливость здесь ни к чему бы не привела; кроме того, попросив Хьюго о помощи, она не могла теперь отвязаться от него.

– Сэр Рональд просил меня выяснить обстоятельства смерти его сына.

– Понятно, мисс.

– Мне стало известно, что Марк Келлендер звонил отцу, когда тот ужинал в профессорском зале. В тот же вечер Марк погиб. Вы передали сэру Рональду записку вскоре после начала ужина, не так ли?

– В тот момент у меня сложилось впечатление, что это мистер Келлендер. Но я ошибся.

– Откуда такая уверенность, мистер Бенскин?

– Сэр Рональд сам сделал уточнение, когда я повстречался с ним в колледже спустя несколько дней после смерти его сына. Я знаю сэра Рональда еще с той поры, когда он сам был студентом, и осмелился выразить ему свои соболезнования. В ходе этого недолгого разговора я упомянул телефонный звонок, имевший место двадцать шестого мая, и сэр Рональд сказал, что я ошибся, – тогда звонил не мистер Келлендер.

– Он не сказал, кто же звонил на самом деле?

– Сэр Рональд уведомил меня, что это был его ассистент по лаборатории, мистер Крис Ланн.

– Вы удивились тому, что ошиблись?

– Должен сознаться, что некоторое удивление присутствовало, мисс, однако ошибка не вызвала огорчения. Последующие упоминания печального события были бы излишними.

– Но вы действительно сочли, что ослышались?

Упрямая физиономия старика осталась невозмутимой.

– Сэр Рональд не мог перепутать, кто ему звонит.

– Мистер Келлендер часто звонил отцу, когда тот ужинал в колледже?

– Раньше мне ни разу не приходилось отвечать на его звонки, однако снимать трубку – не моя обязанность. Вполне возможно, что его звонки принимали другие работники колледжа, однако я сомневаюсь, чтобы дальнейшие расспросы могли принести результат, а беседы со служащими колледжа придутся по душе сэру Рональду.

– Любые действия, способные открыть истину, придутся сэру Рональду по душе, – сказала Корделия. Манера речи Бенскина оказалась заразительной, подметила она про себя и добавила более естественным тоном: – Сэр Рональд стремится узнать все возможное о смерти сына. Не можете ли вы что-нибудь мне рассказать и чем-то помочь, мистер Бенскин?

Ее тон был близок к мольбе, однако и это оказалось бесполезным.

– Ничем, мисс. Мистер Келлендер был спокойным, любезным молодым джентльменом, отличался, насколько я мог судить, хорошим здоровьем и отличным настроением до тех самых пор, пока не покинул нас. Его смерть весьма опечалила весь колледж. Что-нибудь еще, мисс?

Он спокойно дожидался, пока его отпустят восвояси. Корделия уступила его желанию. Покинув в сопровождении Хьюго колледж и выйдя на Трампингтон-стрит, она с горечью произнесла:

– Ему нет до этого никакого дела, правда?

– А с какой стати? Бенскин – старый обманщик, но он прослужил в колледже семьдесят лет и видел все это много раз. Вечность для него – как одно мгновение. Я всего раз видел Бенскина опечаленным по случаю самоубийства студента, но тот был все-таки графским сынком. Бенскин считает, что колледжу не подобает допускать таких вещей.

– Но он не ошибся, что звонил именно Марк. Это было видно по его манере – во всяком случае, мне. Он знает, чей голос услышал. Он, конечно, не станет в этом сознаваться, но в глубине души он отлично знает, что не ошибся.

Хьюго беззаботно ответил:

– Старый служащий колледжа, безупречный и исполнительный, – вот вам весь Бенскин. «Теперь молодые джентльмены уже не те, как тогда, когда я стал работать в колледже». Да уж, надеюсь, что не те! В те времена они носили бакенбарды и маскарадные костюмы, чтобы не сливаться с плебсом. Бенскин с радостью вернул бы все это, если бы мог. Он – анахронизм, шествующий по двору рука об руку с величественным прошлым.

– Зато он не глух. Я специально не повышала голос, и он отлично меня слышал. Неужели вы считаете, что он мог ошибиться?

– Chris Lunn, his son^4 – звучит похоже.

– Но Ланн называет себя не так. Все время, что я пробыла с сэром Рональдом и мисс Лиминг, они звали его просто Ланн.

– Слушайте, Корделия, не станете же вы подозревать, будто сэр Рональд приложил руку к смерти своего сына! Будьте же логичны! Вы согласитесь, я полагаю: рационально мыслящий убийца надеется, что его не выведут на чистую воду. Вы, несомненно, согласитесь и с другим – Рональду Келлендеру, каким бы отвратительным мерзавцем он ни был, нельзя отказать в рационализме. Марк умер, его тело кремировано. Никто, кроме вас, не заговаривал об убийстве. Затем сэр Рональд поручает вам расследование. Стал бы он делать это, если бы у него было что скрывать? Ему даже не приходится отводить подозрения: их как не было, так и нет.

– Разумеется, я не подозреваю его в убийстве родного сына. Он не знает, как умер Марк, и отчаянно хочет знать это. Поэтому он и привлек меня. Я поняла это во время нашей беседы, здесь я ошибиться не могла. Но никак не возьму в толк, зачем ему понадобилось лгать насчет телефонного звонка.

– Даже если он лжет, может набраться с полдюжины вполне невинных причин. Если Марк звонил в колледж, то по какому-то очень срочному делу, о котором его отцу не хотелось бы распространяться, ибо оно является ключом к самоубийству сына.

– Тогда зачем поручать мне выяснять причины самоубийства?

– Верно, мудрая Корделия; попытаюсь сначала. Марк просит его о помощи, возможно, о срочном визите, но папаша отвечает отказом. Можете представить его реакцию: «Но это же смешно, Марк: я ужинаю в профессорском зале с ректором. Не могу же я оставить котлеты и кларет просто потому, что ты закатываешь истерику и требуешь встречи. Возьми себя в руки!» Подобные речи не вызвали бы одобрения в суде; коронеры славятся придирчивостью. – Хьюго заговорил низким голосом, передразнивая судью: – «Не мне напоминать, как бы это ни было горько для сэра Рональда, что он напрасно проигнорировал призыв сына, в котором определенно звучала мольба о помощи. Оставь он трапезу и поспеши к сыну, блестящий студент мог быть спасен». Кембриджские самоубийцы, как я успел заметить, всегда блестящие студенты; мне не терпится прочесть отчет о дознании, где цитировались бы слова преподавателей, согласно которым студент покончил с собой как раз вовремя, иначе ему было не миновать исключения.

– Но Марк умер между семью и девятью вечера. Этот звонок – алиби для сэра Рональда!

– Он не стал бы рассматривать это под таким углом. Алиби ему ни к чему. Если вы знаете, что ни в чем не виноваты и вас ни в чем не подозревают, то вы не станете думать и об алиби. О нем заботятся только виновные.

– Но откуда Марк знал, где искать отца? Сэр Рональд показал, что не разговаривал с сыном больше трех недель.

– Да, здесь вы правы. Спросите об этом мисс Лиминг. Или лучше Ланна, если звонил именно он. Если вы ищете негодяя, Ланн – самая подходящая кандидатура. Мрачнейшая личность.

– Не знала, что вы с ним знакомы.

– О, это известная в Кембридже фигура. Он разъезжает на своем жутком закрытом фургоне с такой яростью, будто развозит непокорных студентов по газовым камерам. Ланна знают все. Он редко улыбается, а если улыбается, то так, будто проклинает себя за улыбку. Я бы сосредоточился на Ланне.

Они зашагали по Трампингтон-стрит, не произнося больше ни слова, наслаждаясь теплом, ночными запахами и журчанием невидимых ручейков. Над дверями колледжей и в домиках привратников мерцали огоньки, сады и вереницы переходящих один в другой внутренних двориков за невысокими оградами казались далекими и нереальными, как во сне. Корделия неожиданно ощутила одиночество и меланхолию. Будь жив Берни, они бы сейчас обсуждали с ним перипетии дела, уютно устроившись в уголке какого-нибудь кембриджского паба, огражденные шумом, дымом и анонимностью от любопытных взглядов соседей, пользуясь одним им понятным языком и не повышая голоса. Они обсуждали бы личность молодого человека, над ложем которого висела такая умная картина, приобретшего вульгарный журнальчик с похотливыми картинками. Или это была не его покупка? А если не его, то как она очутилась в саду? Они обсуждали бы отца, сказавшего неправду о последнем телефонном звонке своего сына; заговорщически рассуждали бы о невычищенной лопате, наполовину вскопанной грядке, невымытой кофейной чашке, тщательно перепечатанной цитате из Блейка. Они говорили бы об Изабелль и ее испуге, о Софии и ее честности и о Хьюго, определенно знающем что-то о смерти Марка, очень умном Хьюго, только не таком умном, как ему хотелось бы. Впервые с того момента, как взялась за это дело, Корделия усомнилась в своей способности разобраться в нем в одиночку. Если бы рядом оказался кто-то надежный, кому она могла бы все рассказать и кто укрепил бы ее уверенность в себе! Она снова подумала о Софии; но София – бывшая любовница Марка и сестра Хьюго. В деле замешаны оба. Ей придется разбираться во всем самой; если задуматься, то она всегда была предоставлена самой себе. Как ни странно, эта мысль вернула ей уверенность в своих силах и надежду на успех.

На углу Пантон-стрит они замедлили шаг, и Хьюго сказал:

– Возвращаетесь на вечеринку?

– Нет, благодарю вас, Хьюго. Мне есть чем заняться.

– Вы останетесь в Кембридже?

Корделия не знала, вызван ли вопрос одной вежливостью. Решив соблюсти осторожность, она ответила:

– Разве что на день-другой. Я остановилась в скучной, но дешевой гостинице с завтраком рядом с вокзалом.

Он выслушал ложь без всяких комментариев, и они распрощались. Она вернулась на Норвич-стрит. Автомобиль поджидал ее напротив дома 57, выглядевшего темным и неуютным, что подчеркивало ее одиночество; все три окна смотрели на нее, как глаза мертвеца.

К коттеджу она подрулила изрядно уставшей. Оставив машину на опушке рощицы, она взялась за скрипучую калитку. Ночь выдалась темной; она нащупала в сумке фонарик и направила его луч на стену коттеджа и на заднюю дверь. Пользуясь фонарем, она вставила ключ в замок. Едва держась на ногах от усталости, она вошла в гостиную. Повисший на ее запястье фонарик осветил половицы. Затем, повинуясь неосознанному движению ее руки, он послал луч кверху, и ее взгляду предстало нечто висящее посреди комнаты на все том же крюке. Корделия вскрикнула и вцепилась рукой в крышку стола. Это оказался валик с ее кровати, верхняя четверть которого была туго перетянута веревкой, изображая голову, а низ облачен в брюки, принадлежавшие Марку. Пустые штанины, одна короче другой, зловеще висели над полом. Пока она с округлившимися от ужаса глазами и гулко колотящимся сердцем рассматривала композицию, в открытую дверь ворвался ночной ветерок, и валик в брюках стал медленно поворачиваться, словно его качнула чья-то рука.

Видимо, оцепенение, вызванное видом свисающего с крюка кошмара, продолжалось всего несколько секунд, однако ей показалось, что минули долгие минуты, прежде чем она нашла в себе силы забраться на стул и отцепить мерзкое чучело. Но, несмотря на ужас и отвращение, она заставила себя осмотреть узел. Веревка была привязана к крюку самым незамысловатым способом. Это значило, что неизвестный визитер решил не повторяться либо просто не знал особенностей первого узла. Она положила валик на стул и отправилась за пистолетом. Усталость заставила ее забыть о нем, но теперь она жаждала ощутить в ладони надежный холодный металл. Стоя у задней двери, она напрягла слух. Сад внезапно наполнился звуками, загадочными шорохами, шелестом листьев, колеблющихся в прохладном воздухе, словно от чьих-то вздохов, непонятной возней в траве и писком какого-то зверька, не иначе летучей мыши, почти над ухом. Но стоило ей шагнуть в направлении кустарника, ночь словно затаила дыхание. Она замерла, прислушиваясь, как бьется ее сердце, прежде чем набралась сил повернуться и протянуть руку, чтобы завладеть оружием. Пистолет оказался на месте. Она громко вздохнула и немедленно почувствовала себя гораздо спокойнее. Пистолет не был заряжен, но это не имело значения. Она поспешила назад в коттедж, уже не испытывая прежнего страха.

Прошел час, прежде чем она наконец улеглась. Она зажгла лампу и прошла с обыском по всему коттеджу. Затем предметом изучения стало окно. Человек проник в коттедж именно через него. Благодаря отсутствию шпингалета оно открывалось просто от толчка извне. Корделия извлекла из своего набора моток клейкой ленты и, вспомнив наставления Берни, прилепила раму к подоконнику двумя узенькими полосочками. Хотя надежность передних окон вызывала у нее меньше сомнений, она решила не рисковать и залепила их таким же способом. Это не могло послужить препятствием для вторжения, но она по крайней мере будет знать, что кто-то залезал в дом. Наконец, умывшись на кухне, она направилась наверх, в спальню. На двери не оказалось замка, поэтому она оставила ее слегка приоткрытой и водрузила на дверь сковородку. Если кто-нибудь войдет, это не будет для нее сюрпризом. Зарядив пистолет, она положила его на тумбочку, помня, что имеет дело с убийцей. Затем занялась веревкой. Обыкновенная веревка в четыре фута длиной, не новая и истрепанная с одного конца. У нее защемило сердце, когда она поняла, что происхождение веревки определить совершенно немыслимо. Однако она снабдила ее ярлычком, как учил Берни, и спрятала экспонат в чемоданчик с инструментами. Точно так же она поступила со скрученным ремешком и отпечатанным на машинке отрывком из Блейка, переместив их со дна своей сумки в полиэтиленовые пакеты. Она была настолько издергана, что даже эти нехитрые действия оказались возможны только благодаря усилию воли. Затем она положила валик на кровать, с трудом преодолев побуждение сбросить его на пол и уснуть так. После этого ничто – ни страх, ни отсутствие комфорта – уже не могло лишить ее сна. Еще несколько минут она прислушивалась к тиканию своих часов, затем усталость сделала свое дело и, не встречая сопротивления, увлекла ее в темный коридор сна.

Глава 4

Рано утром ее разбудили беспорядочное птичье пение и яркий свет нарождающегося дня. Она полежала еще несколько минут в своем спальном мешке, потягиваясь и наслаждаясь ароматами деревенского утра – бодрыми испарениями просыпающейся земли, влажным туманом, поднимающимся от травы, и сильным запахом стойла. Затем, решив во всем следовать примеру Марка, она притащила из сарая корыто, поставила его на кухне и, забравшись в него, облила обнаженное тело ледяной водой, оглашая крохотное помещение восторженным ойканьем. Простая жизнь словно позволяла не особенно церемониться со своей персоной. Корделия подумала, что при любых обстоятельствах вряд ли стала бы обливаться холодной водой в Лондоне и так откровенно наслаждаться запахом, распространяемым керосинкой и шипящим на ней беконом, как и вкусом крепкого утреннего чая.

Коттедж теперь залит солнечным светом, и из такого святилища она могла бодро шагнуть в новый день, какие бы неожиданности он ей ни готовил. Летнее утро казалось средоточием покоя, и даже в гостиной не хотелось думать о трагической смерти Марка Келлендера. Торчащий из потолка крюк выглядел совершенно невинно, словно никогда не использовался для смертоносных целей. Ужас, овладевший ею в тот момент, когда фонарик выхватил из тьмы зловеще раздувшийся валик, медленно поворачивающийся от дуновения ночного ветерка, теперь казался совершенно нереальным, как будто во сне. Даже меры безопасности, предпринятые ею на сон грядущий, казались под укоряющим солнцем постыдным излишеством. Она чувствовала себя пугливой дурочкой, когда разряжала оружие, прятала патроны среди нижнего белья, а сам пистолет снова укрывала в ветвях кустарника, озираясь из опасения, как бы ее не заметили. Покончив с мытьем посуды и повесив чашку на крючок, она нарвала в дальнем углу сада букетик анютиных глазок, баранчиков и мятлика и поставила его на стол в чашке с водой.

Еще раньше она приняла решение, что первым делом попытается разыскать няню Пилбим. Даже если та не сможет пролить свет на причины его ухода из колледжа и смерти, то по крайней мере расскажет о его детстве и юности; она может лучше, чем кто-нибудь другой, разбираться в его характере. Он определенно не был ей безразличен – ведь она пришла на похороны и заказала дорогой венок. Она навестила его в колледже в день, когда ему исполнился двадцать один год. Возможно, он поддерживал с ней связь, даже доверял ей свои секреты. У него не было матери, и няня Пилбим могла ее в какой-то степени заменить.

По дороге в Кембридж Корделия продумывала тактику действий. Вполне вероятно, что няня Пилбим живет где-то в окрестностях города, а не в нем самом, ибо

Хьюго Тиллинг видел ее там лишь однажды. Судя по его немногословному описанию, она была стара и, очевидно, совсем небогата. Следовательно, она не побывала бы на похоронах, если бы для этого пришлось предпринять длительное путешествие. Конечно, она не входила в группу официально скорбящих, то есть оказалась там не по приглашению сэра Рональда. По свидетельству Хьюго, люди на похоронах не разговаривали друг с другом. Из этого вряд ли можно было заключить, что мисс Пилбим была уважаемой хранительницей семейных традиций, почти что членом семьи. То, что сэр Рональд проигнорировал ее по случаю столь печального события, вызывало у Корделии недоумение. Ей никак не удавалось представить себе, какую роль играла мисс Пилбим в этой семье. Если старуха живет недалеко от Кембриджа, она могла заказать венок в какой-нибудь цветочной лавке города. Вряд ли можно было сделать это, не выезжая из деревни. Это был далеко не скромный венок, что свидетельствовало о немалом расходе и о посещении для его приобретения солидного заведения. Скорее всего она заказывала венок лично. Пожилые дамы не доверяют в таких случаях телефону, предпочитая действовать напрямую, ибо подозревают, что только личный контакт и подробное описание особенностей требуемого предмета способны обеспечить желаемый результат. Если мисс Пилбим добиралась из своей деревни на поезде или на автобусе, то наверняка остановила свой выбор на магазине в центре города. Корделия решила начать поиски, попросив у прохожих порекомендовать ей хороший цветочный магазин.

Она уже знала, что по Кембриджу лучше передвигаться не на автомобиле. Изучив карту из путеводителя, она решила оставить машину на стоянке у парка. Поиски могут занять немало времени, так что лучше положиться на ноги. В противном случае ей угрожали опасность штрафа за парковку в неположенном месте и даже конфискация автомобиля. Она посмотрела на часы. Было всего девять утра с минутами. Времени в ее распоряжении было предостаточно.

Первый час принес ей разочарование. Люди, к которым она обращалась со своим вопросом, были бы рады ей помочь, однако их представления о том, что значит «хороший цветочный магазин в центре», оказались весьма странными. Корделии пришлось побывать у зеленщика, торгующего, помимо овощей, букетиками срезанных цветов, у поставщика садового инвентаря, занимающегося саженцами, но никак не венками, а также в похоронной конторе. В двух цветочных магазинах, вызвавших у Корделии кое-какую надежду, никогда не слышали о мисс Пилбим и не готовили венков для похорон Марка Келлендера. Порядком устав и отчаявшись добиться толку, Корделия слегка приуныла. Мисс Пилбим вполне могла прибыть из Бери-Сент-Эдмундса или Ньюмаркета с готовым венком.

Однако в похоронной конторе она побывала не напрасно. Там ей назвали заведение, «торгующее чудесными венками, мисс, прямо чудесными». Заведение оказалось на большем удалении от центра, чем она рассчитывала. Еще на тротуаре, прежде чем зайти внутрь, она ощутила запах похорон – или венчания, что кому больше подходит. Стоило толкнуть дверь, как ей в ноздри ударил до того сладкий и теплый дух, что она с трудом перевела дыхание. Цветы были здесь буквально всюду. Вдоль стен стояли широченные поддоны с лилиями, ирисами и люпинами; на полу теснились кадки с цветами, которым положено украшать стены домов, бархатцами и левкоями; из ваз высовывались тугие, нераскрывшиеся бутоны роз на лишенных колючек стеблях, совершенно не отличающиеся друг от друга ни цветом, ни размером, словно их вырастили в пробирке; к прилавку вел проход, обставленный комнатными цветами в горшках, увитых разноцветными ленточками, так что посетитель начинал чувствовать себя почетным гостем на приеме.

Позади имелась комната, где трудились две продавщицы. Корделия присмотрелась к ним через открытую дверь. Та, что помоложе, вялая блондинка с пористой кожей, выполняла как бы функции помощницы палача, раскладывая розы и фрезии, которые стали жертвами, по типу и цвету. Ее начальница – о статусе свидетельствовал приличный халат и властное выражение лица – свертывала цветам головки, протыкала беспомощный бутон проволокой и насаживала на обширную подушку из мха в форме сердца. Корделия отвела глаза, не в силах вынести ужасное зрелище.

За прилавком неожиданно появилась полная дама в розовом фартуке. От нее исходил не менее сильный запах, чем от всего магазина в целом, однако она, по всей видимости, считала, что одного цветочного аромата недостаточно, и добавила к нему кое-что более экзотическое, так что эффект был близок к запаху хлороформового тампона.

Корделия открыла рот и произнесла заготовленную речь:

– Я здесь по поручению сэра Рональда Келлендера из Гарфорд-Хауса. Не могли бы вы нам помочь? Его сын был кремирован третьего июня, и его старая няня прислала очаровательный венок – крест из роз. Сэр Рональд потерял ее адрес, а ему очень хочется написать ей благодарственное письмо. Ее фамилия – Пилбим.

– Вряд ли мы выполняли подобный заказ третьего июня.

– Не могли бы вы справиться по книге?

Неожиданно блондинка оторвалась от работы и

крикнула:

– Годдард!

– Что такое, Ширли? – угрожающе произнесла полная дама.

– Годдард. На венке было написано «от няни Пилбим», но заказывала венок некая миссис Годдард. От сэра Рональда уже приходила другая женщина и назвала эту фамилию – «Годдард». Я уже смотрела. Миссис Годдард, Лавандовый коттедж, Иклтон. Один крест, четыре фута длиной, красные розы. Четыре фунта. Там все записано.

– Большое вам спасибо! – искренне произнесла Корделия и, одарив всю троицу мимолетной улыбкой, поспешила на воздух, чтобы избежать расспросов о первой посетительнице из Гарфорд-Хауса. Странное происшествие, подумала она, только пусть они обсуждают его без нее. Лавандовый коттедж, Иклтон. Она повторяла адрес про себя, пока не отошла на безопасное расстояние от магазина и не остановилась, чтобы записать его.

Торопясь обратно на стоянку, она с удивлением почувствовала, что усталость сняло как рукой. Она заглянула в карту. Иклтон оказался деревней вблизи границы Эссекса, милях в десяти от Кембриджа. Это недалеко от Даксфорда, так что ей предстояло вернуться назад. Меньше получаса – и она у цели.

Однако движение на улицах Кембриджа задержало ее, и прошло тридцать пять минут, прежде чем она подрулила к красивой церкви Иклтона со сложенными из булыжника вперемежку с песчаником стенами и горделивым шпилем и оставила машину у самых ворот. Было бы неплохо заглянуть внутрь, но она поборола соблазн. Вдруг миссис Годдард сейчас уйдет на автобусную остановку, чтобы ехать в Кембридж? И она отправилась на поиски Лавандового коттеджа.

На самом деле дом оказался не коттеджем, а делящим общую стену с соседним строением домиком из красного кирпича в конце Хай-стрит. Дверь отделяла от дороги всего лишь узенькая полоска травы, лавандой же здесь не пахло вовсе. Стальной дверной молоток в виде львиной головы тяжело ухнул по содрогнувшейся двери. Однако ответом на удар был голос не из Лавандового коттеджа, а из соседнего дома. В его дверях возникла худая старуха без единого зуба во рту, в огромном переднике, усеянном розочками. На ногах красовались шлепанцы, голову венчал колпак, в глазах горел неутолимый интерес к малейшим проявлениям жизни.

– Вам, наверное, нужна миссис Годдард?

– Да. Вы знаете, где можно ее найти?

– Она наверняка там, на кладбище. Как всегда по утрам, если нет дождя.

– Я только что была рядом, у церкви. Там никого нет.

– Бог с вами, мисс! Какая церковь? У церкви нас уже который год не хоронят. Ее старик покоится там, где в свое время положат и ее, – на кладбище на Хинк-стон-роуд. Идите прямо, в него и уткнетесь.

– Придется вернуться к церкви за машиной, – сказала Корделия.

Она не сомневалась, что старуха будет смотреть ей в спину, насколько хватит зрения, поэтому ей пришлось объяснить о машине, иначе было бы непонятно, зачем она уходит в направлении, противоположном названному. Старуха осклабилась, кивнула и подошла к ограде, чтобы лучше понаблюдать за шествием Корделии назад по Хай-стрит. При этом она кивала головой, как кукла на веревочке, отчего отчаянно подпрыгивал венчавший ее седые волосы колпак.

Найти кладбище оказалось нетрудно. Корделия оставила машину на траве в том месте, где стоял дорожный знак, указывающий направление на Даксфорд, и устремилась к стальным воротам. Ее глазам предстали маленькая часовня с полукруглым восточным крылом и старая деревянная скамья, заросшая лишайником и покрытая птичьим пометом, откуда открывался вид на все захоронения сразу. По обеим сторонам прямой дорожки располагались могилы, над которыми поднимались белые мраморные кресты, серые надгробные камни и маленькие ржавые крестики, клонящиеся долу, а на свежих могилах пестрели еще не увядшие цветы. Здесь веяло ничем не нарушаемым покоем. Вокруг кладбища высились деревья с застывшими в теплом безветрии листьями. Тишину нарушали только стрекотание кузнечиков в траве, редкий звон колокольчика на ближнем железнодорожном переезде и гулкий гудок дизельного локомотива.

На кладбище оказалась всего одна посетительница – пожилая женщина, склонившаяся над одной из дальних могил. Корделия посидела некоторое время спокойно, сложив руки на коленях, а потом медленно побрела к ней по траве. Она не сомневалась – предстоящий разговор станет поворотным моментом расследования, однако, как ни странно, не торопилась начинать его. Подойдя вплотную к могиле, она застыла на месте, дожидаясь, когда на нее обратят внимание.

Старушка у могилы не отличалась ростом. На ней было черное платье и старомодная соломенная шляпка с выцветшей вуалью, приколотая к прическе громадной черной булавкой. Она опустилась на колени спиной к Корделии, демонстрируя стоптанные подметки туфель на тоненьких, как высохшие ветки, ногах. Она чистила могилу от сорной травы; ее пальцы мелькали над редкой порослью, выдергивали из дерна тоненькие, почти незаметные, стебли. Рядом лежала корзинка со свернутой газетой и садовой лопаткой. Набрав полный кулак травинок, она бросала их в корзинку.

Спустя несколько минут, затраченных Корделией на молчаливое наблюдение за ее действиями, она оставила сорняки в покое и, удовлетворившись содеянным, принялась приглаживать травку, словно успокаивая потревоженные кости. Корделия подняла глаза и прочла выбитую на камне надпись:

Памяти Чарльза Альберта Годдарда, возлюбленного супруга Анни, покинувшего этот мир 27 августа 1962 года в возрасте 70 лет. Мир праху твоему.

Мир… Самая распространенная эпитафия на могилах людей этого поколения, которому мир должен представляться невиданной роскошью и высшим благословением.

Женщина откинулась назад и с удовлетворением окинула взглядом свою работу. В следующее мгновение она заметила Корделию. Обратив к ней свое морщинистое лицо, она сказала без всякого любопытства или досады:

– Хороший камень, не правда ли?

– Да, верно. Я восхищена надписью.

– Глубоко выбито. Влетело в копеечку, но стоило того. Уж с ней-то ничего не сделается. Половина здешних надписей со временем исчезает, больно мелки. Кладбище теряет всю прелесть. Я люблю читать надписи на могильных камнях, люблю узнавать, что это были за люди, когда умерли, надолго ли жены пережили своих мужей. Начинаешь думать, как они перебивались, одиноко ли им было. Какой прок от камня, если нельзя прочесть надпись? Конечно, пока этот камень выглядит тяжеловатым. Просто я попросила оставить на нем местечко и для меня: «…и Анни, его супруги, ушедшей из жизни…» И дата. Тогда все будет в порядке. Я припасла на это денежек.

– А какой будет дальше текст? – осведомилась Корделия.

– О, никакого! «Мир праху» – вполне достаточно для нас обоих. Мы не станем просить Господа о большем.

– Тот крест из роз, что вы прислали на похороны Марка Келлендера, был восхитителен! – польстила ей Корделия.

– Вы его видели? Вас, кажется, не было на похоронах? Да, я осталась довольна. Они потрудились на славу. Бедный мальчик, это все, чего он удостоился. – Она взглянула на Корделию с кротким любопытством. – Так вы знали Марка? Может, вы были его девушкой?

– Нет, чего не было, того не было, но он мне небезразличен. Странно, что он никогда не упоминал вас, свою няню.

– Но я и не была ему няней, милочка, разве месяц-другой идут в счет? Он тогда был младенцем, какое это имело для него значение? Нет, я была няней его матери.

– Но вы побывали у Марка в день, когда ему исполнился двадцать один год?

– Он говорил вам об этом? Приятно было повидать его снова спустя столько лет. Но я не собиралась ему навязываться. Разве можно, если его отец всегда против? Нет, я просто передала ему кое-что от матери, выполнив ее предсмертную просьбу. Знаете, я не видела Марка больше двадцати лет – странно, не правда ли, ведь мы жили не так уж далеко? – но сразу узнала его. Он был так похож на свою мать, бедный мальчик!

– Не могли бы вы рассказать мне об этом? Здесь не просто любопытство, мне это очень важно.

Опершись на ручку своей корзинки, миссис Годдард с трудом поднялась на ноги. Отряхнув юбку от травы, она вытащила из карманов серые нитяные перчатки и не спеша натянула их, после чего обе женщины медленно побрели по кладбищенской дорожке.

– Важно, говорите? Не знаю, с чего бы это. Теперь все в прошлом. Она мертва, мертв и он. Все радужные надежды обернулись ничем. Я ни с кем об этом не разговаривала, но, с другой стороны, разве кому-то было до этого дело?

– Может быть, присядем на скамейку и поговорим?

– Что ж, можно и так. Домой теперь ничего не гонит. Знаете, милочка, я вышла замуж за своего супруга только в сорок три года, но все равно скучаю по нему так, словно мы любили друг друга с самого детства. Люди говорили, что я сошла с ума, раз завожу себе мужа в таком возрасте, но я на протяжении тридцати лет была знакома с его женой, мы вместе учились в школе; знала и его. Если мужчина был хорош с одной женщиной, он будет не хуже и с другой. Так я решила тогда – и не ошиблась.

Они уселись рядышком на скамью и молча посмотрели в створ на знакомый камень.

– Расскажите мне о матери Марка, – попросила Корделия.

– Мисс Боттли, Эвелин Боттли – так ее звали. Я была помощницей медсестры у ее матери, когда она еще не появилась на свет. Тогда был один маленький Гарри. Его убили на войне, в первом же налете на Германию. Его отец не мог с этим смириться: Гарри никто не мог заменить, такой это был весельчак. Хозяин никогда не жаловал мисс Эви, ему был нужен только его мальчик. Миссис Боттли умерла при рождении Эви, может быть, все дело было именно в этом. Говорят, так бывает, только я раньше этому не верила. Я знавала отцов, которые были совершенно без ума от таких детей – невинные создания, как можно их корить? По-моему, это была просто отговорка: мол, не люблю этого ребенка, потому что он убил свою мать.

– Да, я знаю одного отца, который тоже пользовался такой отговоркой. Но это не его вина. Мы не в силах заставить любить себя, как бы нам этого ни хотелось.

– Это очень печально, милочка, иначе было бы гораздо легче прожить в нашем мире. Но собственный ребенок! Нет, это противоестественно!

– А Эви любила отца?

– Вряд ли. Если не любишь ребенка, то никогда не добьешься любви и от него. Она никогда не могла разжалобить его, заставить его улыбнуться – такого огромного, грубого, громогласного человека, вызывавшего у дочери один страх. Будь она понахальнее, не пугалась бы его – все сложилось бы куда лучше.

– Что с ней стало дальше? Как она повстречала сэра Рональда Келлендера?

– Тогда он не был сэром Рональдом, милочка. О нет! Ронни Келлендер, сын садовника. Они жили в Харрогите. Какой у них был чудесный дом! Когда я поступила туда на службу, садовников там работало целых трое, Еще до войны, конечно. Мистер Боттли работал в Брэдфорде, занимался торговлей шерсти. Так вы спрашивали про Ронни Келлендера. Я хорошо его помню – неуживчивый такой, хоть и симпатичный парнишка, уж больно себе на уме. Мозгов ему было не занимать, что верно, то верно! Он получал стипендию в классической школе и очень неплохо учился.

– И Эвелин Боттли влюбилась в него?

– Может, и влюбилась. Кто знает, что там было между ними в молодости? Но потом разразилась война, и он уехал. Ей безумно хотелось заняться чем-нибудь полезным, поэтому ее приняли в добровольческий медицинский отряд, хотя я ума не приложу, как ей удалось пройти медкомиссию. А потом они повстречались в Лондоне, как это часто случалось во время войны, и мы узнали, что они поженились.

– Они приехали жить сюда, под Кембридж?

– Да, но только после войны. Сначала она продолжала работать медсестрой, а его послали в колонии. Ему война пошла, что называется, на пользу, хотя нам грех поминать ее добрым словом – слишком много смертей, драк, плена, побегов. Мистер Боттли мог бы им гордиться и смириться с их браком, но где там! Наверное, ему взбрело в голову, что Ронни нацелился на его денежки, а их было немало, можете не сомневаться. Может, он был и недалек от истины, только что в этом плохого? Моя матушка всегда говорила: «Не женись ради денег, но пусть невеста будет при деньгах». Нет ничего дурного, если человек ищет денег, пока он не забывает о доброте.

– А вы думаете, что доброты хватало?

– Во всяком случае, я не видела зла, да и она была от него без ума. После войны он отправился в Кембридж. Ему всегда хотелось стать ученым, и он получил субсидию как фронтовик. У нее были кое-какие деньги от отца, и они купили дом, в котором он живет по сию пору, чтобы он мог оставаться с семьей, пока будет продолжаться учеба. Конечно, дом выглядел тогда совсем не таким, как сейчас, – он его здорово перестроил. Они тогда совсем бедствовали, и миссис Эви никто не помогал, кроме меня. Иногда к ним наведывался на время сам мистер Боттли. Она до смерти боялась этих визитов, бедняжка. Он все ждал, что у него появится внук, а его не было и не было. Тем временем Келлендер окончил университет и стал учительствовать. Он хотел остаться в колледже преподавать; но у него ничего не вышло. Он все повторял, будто для этого нужны связи, но, думаю, у него просто не хватило способностей. В Харрогите мы считали его самым головастым мальчишкой во всей классической школе. Но в Кембридже хватает умников и без него.

– А потом родился Марк?

– Да, 25 апреля 1951 года, через девять лет после их женитьбы. Он родился в Италии. Мистер Боттли до того обрадовался ее беременности, что расщедрился, и они могли проводить отпуск в Тоскане. Хозяйка всегда любила Италию, поэтому, думаю, и хотела, чтобы ее ребенок родился именно там. Иначе она не поехала бы туда на последнем месяце. Я навестила ее примерно месяц спустя после возвращения и увидела самую счастливую женщину из всех, которых мне довелось знать. Что за чудесный мальчонка!

– Но почему «навестили»? Вы больше с ними не жили?

– Нет, милочка. Не жила несколько месяцев. В начале беременности она себя неважно чувствовала. Я замечала, что она напряжена и опечалена, а потом мистер Келлендер вызвал меня и сказал, будто я ее раздражаю и мне придется удалиться. Я не хотела верить этому, но когда я зашла к ней, она отгородилась от меня рукой и сказала: «Прости, няня, думаю, будет лучше, если ты от нас уйдешь».

У беременных женщин случаются странные фантазии, а ребенок был для них обоих важнее всего на свете. Я подумала, что потом она все равно, попросит меня вернуться. Так и вышло. Только я уже не жила в их доме. Я сняла в деревне комнату у начальницы почты и четыре раза в неделю ходила по утрам к миссис Эви, а остальное время – к другим женщинам в деревне. Все бы ничего, но я скучала по малышу, когда бывала без него. Во время ее беременности мы с ней больше не виделись, пока однажды не повстречались в Кембридже. Дело близилось к концу, она с трудом ходила, так велик был живот. Сначала она сделала вид, что не замечает меня, но потом передумала и перешла дорогу, чтобы поговорить со мной. «На следующей неделе мы уезжаем в Италию, – сказала она. – Разве не чудесно?» Я ответила: «Поберегитесь, милочка, иначе ребенок родится итальянцем». Она засмеялась. Казалось, ей не терпится снова оказаться на солнце.

– И что же произошло после ее возвращения?

– Прошло девять месяцев, и она умерла. Я же говорила, что она никогда не отличалась крепким здоровьем. Ее подкосил грипп. Я помогала ухаживать за ней. Я сделала бы все, что в моих силах, но мистер Келлендер предпочитал заправлять всем сам. Он не мог выносить, когда рядом с ней кто-нибудь находился. Нам удалось провести всего несколько минут с глазу на глаз, прежде чем она скончалась. Тогда она и попросила, чтобы я передала Марку ее молитвенник, когда ему исполнится двадцать один год. Я и сейчас слышу ее голос: «Отдай это Марку, когда ему исполнится двадцать один год, няня! Оберни хорошенько и отдай, именно тогда! Ты не забудешь, ведь правда?» Я ответила: «Не забуду, милая, вы отлично это знаете». И тогда она произнесла странные слова: «Если забудешь, или умрешь раньше срока, или он не сможет понять – что ж, так тому и быть. Значит, так угодно Богу».

– Как вы думаете, что она хотела этим сказать?

– Кто знает, милочка? Мисс Эви была очень набожной, даже слишком, в ущерб самой себе – так я частенько думала. Мне кажется, мы должны брать ответственность на себя и самостоятельно решать свои проблемы, не оставляя все Божьему промыслу, ибо у него и так хватает забот с миром, раз он у него в таком состоянии. Но она произнесла эти слова за три часа до кончины, и я, конечно, обещала. И когда Марку исполнился двадцать один год, я узнала, в каком колледже он учится, и поехала туда.

– И что же произошло?

– О, мы были просто счастливы побыть вместе. Знаете, отец никогда не рассказывал ему о матери! Так бывает иногда, когда жена умирает, но, по-моему, сыну следует знать о своей матери. Он засыпал меня вопросами, а я-то думала, он знает обо всем от отца!

Он был рад получить молитвенник. Спустя пять дней он пришел ко мне сам и спросил, как звали врача, лечившего его мать. Я ответила, что это старый доктор Гледвин. Мистер Келлендер и она всегда пользовались только его услугами. Я иногда испытывала по этому поводу досаду – уж больно хрупкого здоровья была мисс Эви. Доктору Гледвину уже тогда было лет семьдесят, и, хоть многие находили его безупречным, я всегда была о нем невысокого мнения. Слишком много он пил, и на него никогда нельзя было всерьез положиться. Полагаю, он уже давно на том свете. Но я все равно назвала Марку его имя, и он все записал. Потом мы попили чаю, поболтали, и он ушел. Больше я его не видела.

– О молитвеннике никто больше не знает?

– Никто в целом свете, милочка. Мисс Лиминг увидела название цветочного магазина на венке и выведала у них мой адрес. Она побывала здесь на следующий день после похорон и поблагодарила за участие, но я видела в ее приходе одно любопытство. Если они с сэром Рональдом так обрадовались, увидев меня, что помешало им поздороваться со мной? Им не понравилось, что я пришла без приглашения? Приглашение на похороны – вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь подобном?

– И вы ничего ей не сказали?

– Ничего никому, кроме вас, милочка, и то не знаю зачем. Нет, ей я ничего не сказала. Она мне никогда не нравилась, если говорить откровенно. Я не хочу сказать, что между ней и сэром Рональдом что-то было – во всяком случае, при жизни мисс Эви. Об этом никто и не заикался, а она жила на квартире в Кембридже и вела себя очень щепетильно, надо отдать ей должное. Мистер Келлендер повстречался с ней, когда преподавал в деревенской школе. Она была учительницей английского. Собственную лабораторию он основал только после смерти миссис Эви.

– Вы хотите сказать, что мисс Лиминг имеет диплом?

– Да, милочка. Она не готовила себя в секретари. Но конечно, начав работать у мистера Келлендера, она бросила преподавать.

– Значит, вы ушли из Гарфорд-Хауса после смерти миссис Келлендер? Почему вы не остались с ребенком?

– Они не нуждались в моих услугах. Мистер Келлендер нанял девушку из тех, каких теперь готовят в колледжах, а потом они отправили Марка в школу, хотя он был еще совсем малышом. Его отец не скрывал, что не желает моих свиданий с ребенком, но, в конце концов, отец вправе решать такие вещи. Я не стала настаивать, раз отец против. Иначе мальчик оказался бы в нелепом положении. А теперь он мертв, мы его потеряли. Коронер сказал, что он покончил с собой; возможно, он и прав.

– А я не думаю, что он покончил с собой, – сказала Корделия.

– Правда? Очень мило с вашей стороны. Но ведь он мертв, так какое это имеет значение теперь? Кажется, мне пора домой. Если не возражаете, я не стану приглашать вас на чашку чая, я сегодня притомилась. Но вы знаете, где меня найти, и если вам захочется приехать снова – милости прошу.

Они вместе вышли с кладбища и расстались за воротами. Миссис Годдард неуклюже потрепала Корделию по плечу, словно домашнего зверька, и медленно побрела назад в деревню.

На повороте дороги взгляду Корделии открылся переезд. Шлагбаум поднимался после только что прогромыхавшего состава. Стоило ему замереть, как автомобиль, замыкавший цепочку из трех машин, рванулся вперед, обогнал осторожно преодолевающих рельсы собратьев и исчез из виду. Но Корделия успела заметить маленький черный фургон.

Корделия почти не запомнила деталей обратного пути. Она ехала быстро, сосредоточившись на дороге, и, пытаясь побороть растущее возбуждение, аккуратно переключала передачи и нажимала педаль тормоза. Она поставила машину у передней изгороди, не заботясь о том, что ее могут увидеть. Коттедж сохранил прежний вид и запах. Она вздохнула с облегчением, ибо ожидала, что все будет перевернуто вверх дном, а молитвенник исчезнет. Но нет, среди более высоких темных корешков также стояла книжка в белом переплете. Корделия торопливо открыла ее. Она сама не знала, чего в ней искать: надпись, зашифрованное или открытое послание, письмо, заложенное между страницами. Однако единственная открывшаяся ее взору надпись вряд ли имела отношение к делу. Это было посвящение, выполненное в незапамятные времена старомодным почерком, трясущейся рукой, с трудом переползавшей, подобно крабу, поперек страницы: «Эвелин Мэри в день конфирмации от крестной, 5 августа 1934 года».

Корделия потрясла книгу. Из нее ничего не выпало. Она пролистала книгу от первой до последней страницы – тщетно.

Она опустилась на кровать в бессильном разочаровании. Неужели она напрасно надеялась, что в молитвеннике заключено что-то важное? Неужели понастроила многообещающих догадок, вдохновившись старушечьими воспоминаниями о вполне понятном, ординарном поступке любящей матери, пожелавшей оставить сыну перед смертью свой молитвенник? Но даже если она не ошиблась, то почему записка должна оказаться на прежнем месте? Если Марк обнаружил между страницами записку от матери, то вполне мог, прочитав, уничтожить ее. Кто-то мог сделать это и вместо него. Записка, если она когда-то существовала, могла превратиться теперь в частицу пепла, возвышающегося белой горкой на каминной решетке.

Она поборола уныние. Оставалась еще одна ниточка – доктор Гледвин. После секундного размышления она опустила молитвенник к себе в сумку. На часах был почти час дня. Она достала сыр и фрукты и расположилась в саду, затем она решила вернуться в Кембридж и заглянуть в центральной библиотеке в медицинский справочник.

Меньше чем через час она нашла все, что искала. В справочнике значился всего один доктор Гледвин, который мог лечить миссис Келлендер двадцать лет назад, уже тогда разменяв восьмой десяток, – Эмлин Томас Гледвин, приобретший специальность в больнице Святого Фомы в 1904 году. Она записала его адрес: Праттс-уэй, 4, Иксуорт-роуд, Бери-Сент-Эдмундс. Тот самый Эдмундс – город, в котором, по словам Изабелль, они останавливались с Марком по пути к морю…

Выходит, день все-таки прошел не напрасно – она следовала по пятам Марка Келлендера. С трудом сдерживая нетерпение, она перешла в отдел атласов и пробежала глазами карту. Стрелка часов показывала четверть третьего. Поехав по шоссе А45 через Ньюмаркет, она сможет достичь Бери-Сент-Эдмундса уже через час. Пусть визит к доктору отнимет час, еще час – на обратный путь; значит, она вернется в коттедж к половине шестого.

Несясь по ничем не примечательной сельской местности в окрестностях Ньюмаркета, она заметила, что следом за ней движется тот самый черный фургон. До него было слишком далеко, чтобы разглядеть человека за рулем, но она поняла, что это Ланн и что он путешествует в одиночестве. Она прибавила скорость, стараясь не сокращать дистанцию, но фургон вскоре оказался ближе, чем был. Ланн вполне мог направляться в Ньюмаркет по делам сэра Рональда Келлендера, но зрелище неприятного фургона, беспрерывно маячащего в зеркале заднего вида, наводило на невеселые мысли. Корделия решила избавиться от него. Однако свернуть ей было некуда, да и местность была совершенно незнакомой. Возможность улизнуть могла представиться только в Ньюмаркете.

Главная улица города оказалась забита транспортом, особенно на перекрестках. Шанс представился только на втором светофоре. Черный фургон застрял на перекрестке в пятидесяти ярдах позади нее. Как только загорелся зеленый сигнал, она оставила остальные машины позади и свернула налево, еще раз налево, потом направо. Покрутившись по незнакомым улицам минут пять, она остановилась на очередном перекрестке и стала ждать. Черный фургон больше не преследовал ее. Видимо, ей удалось от него оторваться. Она посидела еще пять минут, а потом не торопясь вернулась на главную дорогу и влилась в поток транспорта, продвигавшегося в восточном направлении. Прошло полчаса, и она, проскочив Бери-Сент-Эдмундс, выехала на Иксуорт-роуд, где замедлила ход, чтобы не пропустить Праттс-уэй. Через пятьдесят ярдов ее взору предстал этот переулок, а в нем – цепочка из шести оштукатуренных домиков, отступивших от обочины в глубину двора. Она затормозила перед домом номер четыре, вспомнив послушную Изабелль, которой, конечно, было велено проехать подальше и не выходить из машины. Марк наверняка опасался, что белый «рено» покажется здесь подозрительным. Он был прав: появление «крошки мини» тоже вызвало интерес. В верхних окнах замаячили лица, а у соседних ворот откуда ни возьмись появилась стайка ребятишек, разглядывающих ее широко раскрытыми и ничего не выражающими глазенками.

Дом под номером четыре наводил тоску: лужайка заросла сорняками, в заборе на месте сгнивших досок зияли дыры. Краска на доме облезла, обнажив древесину, облупившаяся входная дверь пошла пузырями. Однако Корделия подметила, как сияют чистенькие окна первого этажа и какими кокетливыми занавесочками они затянуты. Миссис Гледвин была, по всей видимости, аккуратной хозяйкой, старавшейся придерживаться определенных стандартов, но слишком старой, чтобы выполнять тяжелую работу, и слишком бедной, чтобы оплачивать помощь посторонних людей. Корделия приготовилась отнестись к ней с симпатией. Но женщина, отворившая перед ней дверь, отозвавшись в конце концов на стук – звонок не действовал, – оказалась полной противоположностью ее сентиментальным ожиданиям. Под жестким взглядом недоверчивых глаз и при виде тесно сжатых, как захлопнувшаяся мышеловка, губ и тонких рук, сложенных на груди наподобие барьера, призванного оградить от контакта с чужими, от сострадания не осталось и следа. Возраст женщины угадывался с трудом. Волосы, собранные на затылке в тугой узел, почти не тронула седина, однако лицо изрезано морщинами, а жилистая шея напоминала пучок бечевок. На ней были комнатные шлепанцы и аляповатый передник.

– Меня зовут Корделия Грей. Не могла бы я поговорить с доктором Гледвином, если он дома? Речь идет о его старой пациентке.

– Дома, где же еще. В саду. Проходите.

В доме стоял отвратительный запах – спутник дряхлости, дополненный кислым духом испражнений и испорченной еды, которые не могли заглушить густые пары дезинфицирующего средства. Корделия поспешила в сад, стараясь не заглядывать в холл или на кухню, так как любопытство могло быть здесь принято за наглость.

Доктор Гледвин сидел в высоком виндзорском кресле, греясь на солнышке. Корделия никогда прежде не видела таких глубоких стариков. На нем был вязаный свитер, разбухшие ноги утопали в гигантских тапочках, колени прикрыты пестрой шалью. Кисти его рук свисали по обеим сторонам кресла, словно худым запястьям было не под силу их удержать, испещренные пятнами и ломкие, как осенние листья, дрожащие мелкой дрожью. Высокий череп с двумя-тремя седыми завитками казался по-младенчески хрупким. Глаза напоминали старые желтки, плавающие в вязкой белой массе, испещренной голубыми прожилками.

Подойдя поближе, Корделия тихонько окликнула его. Ответа не последовало. Она опустилась на колени в траву у самых его ног и заглянула ему в лицо.

– Доктор Гледвин, я хотела бы поговорить с вами об одной пациентке. Это было очень давно. Ее звали миссис Келлендер. Вы помните миссис Келлендер из Гарфорд-Хауса?

Призыв остался безответным. Корделия видела, что все попытки бесполезны. Повторять вопрос и то выглядело бы жестокостью. Миссис Гледвин встала за его спиной, словно демонстрируя изумленному миру ископаемое.

– Спрашивайте, спрашивайте! Он все помнит. Так по крайней мере он говорил мне раньше. «Я не из тех, кто ведет записи. У меня все в голове».

– Что стало с его журналами, когда он перестал практиковать? Кто-нибудь забрал их?

– Именно об этом я вам и толкую. Никаких журналов не существовало. Меня спрашивать совершенно бесполезно. То же самое я сказала тогда молодому человеку. Доктор с радостью женился на мне, когда ему понадобилась медсестра, но он не обсуждал со мной своих пациентов. Вот уж нет! Он пропивал все доходы от практики, хоть и болтал о врачебной этике.

В ее голосе звучала глубокая горечь. Корделия избегала встречаться с ней глазами. Внезапно ей показалось, что губы старика шевельнулись. Она наклонилась и уловила всего одно слово: «Холодно».

– Кажется, он пытается сказать, что ему холодно. Может быть, найдется еще одна шаль, чтобы укрыть ему плечи?

– Холодно?! На самом солнцепеке?! Вечно ему холодно.

– Но может быть, еще одно одеяло поможет? Принести?

– Оставьте его, мисс. Если вам так хочется за ним ухаживать, займитесь этим всерьез. Посмотрим, как вам понравится содержать его в чистоте, как младенца, стирать за ним пеленки, каждое утро менять постельное белье. Я принесу еще одну шаль, но он сбросит ее через две минуты. Он сам не знает, чего хочет.

– Простите, – беспомощно пробормотала Корделия. Ей хотелось спросить, достаточно ли они получают помощи, заглядывает ли районная фельдшерица, обращалась ли миссис Гледвин с просьбой поместить его в больницу. Но спрашивать было бесполезно. Она чувствовала – любая помощь отвергается здесь как безнадежная и здесь давно властвует отчаяние, ибо сил мечтать об облегчении не осталось уже давно.

– Простите. Я больше не стану беспокоить ни вас, ни его.

Они снова прошли через дом. Но оставался вопрос, который Корделия не могла не задать. У самой калитки она не вытерпела:

– Вы упомянули молодого человека. Его звали Марк?

– Марк Келлендер. Он спрашивал о своей матери. Спустя десять дней нам снова нанесли визит.

– Кто на этот раз?

– Какой-то джентльмен. Вошел так, словно дом принадлежит ему. Он не назвал себя, но я уже где-то видела его. Он спросил доктора Гледвина, и я пригласила его войти. В тот день мы сидели в задней комнате, так как поднялся ветерок. Он подошел прямо к доктору и сказал: «Добрый день, Гледвин» – так громко, словно обращался к слуге. Затем нагнулся и заглянул ему в лицо. Они смотрели друг другу в глаза. Он выпрямился, пожелал мне всего хорошего и ушел. О, мы становимся популярны! Еще один подобный визит – и я назначу плату за просмотр.

Они остановились. Корделия уже подумывала протянуть руку на прощание, но что-то подсказывало ей, что миссис Гледвин не хочет, чтобы она уходила. Внезапно та произнесла громким неприветливым голосом, глядя прямо перед собой:

– Этот ваш друг, молодой человек, что к нам заходил… Он оставил адрес. Сказал, что не возражает посидеть с доктором как-нибудь в воскресенье, чтобы я могла передохнуть; сказал, что они вместе поедят. В это воскресенье я бы повидала свою сестру в Хейверхилле. Скажите ему, что он может приехать, если захочет.

Капитуляция была лишена изящества, приглашение произнесено сквозь зубы, но Корделия догадывалась, чего ей стоило даже это. Подчиняясь порыву, она сказала:

– Вместо него могу приехать я. У меня автомобиль, я доеду быстрее.

День пройдет для сэра Рональда Келлендера впустую, но она не станет включать его в счет. Даже сыщик заслуживает выходного.

– Девушка ему не подходит. Есть такие вещи, которые сможет сделать для него только мужчина. Я заметила, что парень пришелся ему по душе. Скажите ему, что он может приехать.

Корделия повернулась к ней:

– Он бы приехал, не сомневаюсь в этом. Но он не может. Он мертв.

Миссис Гледвин ничего не ответила. Корделия неуверенно протянула руку и тронула ее за рукав. Женщина не шелохнулась. Корделия прошептала:

– Простите меня. Я поеду. – Она чуть не добавила: «Если я ничего не могу для вас сделать», – но вовремя осеклась. Ни она, ни кто-либо другой ничего не сможет сделать для этих людей.

На повороте к Бери она оглянулась и увидела в калитке неподвижную фигуру.

Корделия сама не знала, что заставило ее остановиться в Бери и минут десять походить по монастырскому саду. Однако она чувствовала, что не сможет выдержать дорогу до Кембриджа, если не успокоит нервы, и вид цветов и лужаек в пролете Норманнских ворот оказался слишком заманчивым, чтобы проехать мимо. Оставив машину на Ангельском холме, она вышла через сад к берегу реки и минут пять посидела там на солнце. Вспомнив, что надо записать в книжечку, сколько истрачено на бензин, она пошарила рукой в сумке, наткнулась на молитвенник и задумалась. Если представить себе, что она – миссис Келлендер, решившая оставить для Марка послание, которое найдет он, но пропустят другие, то чем она воспользуется? Ответ выглядел теперь детски-простым. Наверняка той страницей, где приведены короткая молитва, проповедь и отрывок из апостольского послания на день святого Марка. Ведь он родился 25 апреля и назван в честь святого! Она быстро нашла нужное место. В ярком солнечном свете, отраженном бегущей водой, она заметила то, что проглядела раньше, торопливо переворачивая страницы: рядом с кроткой мольбой о мужестве выстоять под напором ложных убеждений виднелись слабо выведенные буквы и цифры, напоминавшие скорее пустяковое пятнышко:

Е М С

А А

14.1.52

Первые три буквы были, несомненно, инициалами его матери. Дата обозначала день написания. Ведь миссис Годдард говорила, что миссис Келлендер умерла, когда ее сыну было около девяти месяцев. Но что за два «А»? Корделия стала перебирать в уме различные аббревиатуры из области автомобилизма, прежде чем ей вспомнилась карточка, найденная в бумажнике Марка. Две буквы под инициалами могли значить лишь одно: группу крови. У Марка была группа «В», у его матери – «АА». Существовала лишь одна причина, которая могла заставить ее сообщить ему об этом. Оставалось всего лишь выяснить группу крови сэра Рональда Келлендера.

Она едва не кричала от торжества, торопясь пробежать через сад и устремиться в сторону Кембриджа. Она не размышляла ни о последствиях своего открытия, ни о разумности доводов. По крайней мере ей было чем заняться, у нее в руках появилась ниточка. Она гнала машину на полной скорости, боясь не успеть до закрытия почты. Там, как подсказывала ей память, можно было ознакомиться с перечнем местных практикующих врачей. Вот и список. Теперь – за телефон. Ей был известен всего один дом в Кембридже, откуда можно будет целый час спокойно звонить по телефону. Она направила машину к дому номер пятьдесят семь по Норвич-стрит.

София и Дейви играли в гостиной в шахматы, почти соприкасаясь головами – белокурой и темноволосой – над доской. Их ничуть не удивила просьба Корделии позволить ей засесть за телефон.

– Я, конечно, заплачу. Я помечу, во сколько мест звонила.

– Вам, наверное, понадобится уединение? – осведомилась София. – Давай доиграем в саду, Дейви.

Ангельски безразличные к ее делам, они осторожно пронесли доску с фигурами через кухню и установили ее на садовом столике. Корделия придвинула стул к кухонному столу и взялась за свой список. Он был страшно длинен. Она не знала, откуда начинать, и остановилась на врачах, практикующих в центральной части города. После каждого звонка она будет вычеркивать одну фамилию. Ей вспомнилась еще одна жемчужина начальственной мудрости: «Расследование требует настойчивости, граничащей с упрямством». Набирая первый номер, она думала о Шефе: должно быть, он страшно требовательный и несносный начальник! Правда, сейчас он уже в возрасте – ему никак не меньше пятидесяти пяти. Наверняка помягчел.

Однако битый час упрямых попыток ничего не принес. Она неизменно получала ответы на свои звонки; достоинство предпринятого ею натиска состояло по крайней мере в том, что в приемных врачей всегда снимали трубку. Однако ответы – вежливые, учтивые или торопливые, – даваемые самими врачами либо их помощницами, готовыми оказать услугу, звучали одинаково: сэр Рональд Келлендер не является пациентом данного кабинета. Корделия реагировала на обескураживающую новость стандартной формулой: «Извините за беспокойство. Я, видимо, неверно записала имя».

Однако после семидесяти минут терпеливого вращения диска ей улыбнулась удача. Трубку сняла супруга очередного врача.

– Боюсь, вы ошиблись. Семейство сэра Рональда Келлендера наблюдает доктор Винэйблс.

Вот это удача! Доктор Винэйблс не числился в ее предварительном списке, да и до буквы «V» она добралась бы в лучшем случае через час. Она ткнула пальцем в самый конец списка и набрала номер. Ей ответила медсестра в кабинете доктора Винэйблса. Корделия выпалила заготовленную фразу:

– Я звоню по поручению мисс Лиминг из Гарфорд-Хауса. Не хотелось вас беспокоить, но не могли бы вы напомнить нам группу крови сэра Рональда Келлендера? Он хочет записать ее перед поездкой на Хельсинкскую конференцию в следующем месяце.

– Минуточку.

Ждать пришлось недолго. Скоро в трубке прозвучали торопливые шаги.

– У сэра Рональда группа «А». Лучше запишите: месяц назад с тем же вопросом уже звонил его сын.

– Спасибо! Спасибо! Обязательно запишу. – Она решила рискнуть. – Я только недавно помогаю мисс Лиминг. Она действительно просила меня записать группу крови в прошлый раз, а я по глупости забыла. Если она вам позвонит, уж, пожалуйста, не говорите ей, что мне пришлось снова вас побеспокоить!

Голос в трубке снисходительно засмеялся, дивясь неумению юности. Ничего, такое беспокойство можно стерпеть.

– Не тревожьтесь, не скажу. Я рада, что у нее наконец-то появилась помощница. Надеюсь, все здоровы?

– О да! Все отлично!

Корделия повесила трубку и выглянула в окно. София с Дейви только что закончили партию и теперь складывали фигуры обратно в коробку. Она успела как раз вовремя. Она нашла ответ на свой вопрос, однако его еще надо перепроверить. Информация была слишком важной, чтобы довериться смутному представлению о законах наследственности Менделя, мельком просмотренных в главе о крови и наследственности из книжки Берни по судебной медицине. Проще всего было бы посоветоваться с Дейви – он наверняка знает такие вещи наизусть. Но она не могла сделать этого. Значит, придется возвращаться в библиотеку, и не мешкая, иначе она закроется.

Она успела до закрытия. Библиотекарь, успевший привыкнуть к ней, с радостью пришел ей на помощь, и необходимое справочное издание было у нее в руках уже через минуту. Корделия удостоверилась в том, что и так уже знала. Муж и жена, имеющие кровь одинаковой группы «А», не могут произвести на свет ребенка с группой «В».

Корделия возвратилась в коттедж сильно уставшей. Какой насыщенный выдался день, как много удалось узнать! Казалось невероятным, что всего двенадцать часов назад она отправилась на поиски няни Пилбим, руководствуясь одной лишь смутной надеждой, что эта женщина, если ее еще удастся разыскать, даст ей в руки ключ к загадке Марка Келлендера, рассказав хоть что-нибудь о его детских годах. Достигнутый успех кружил ей голову, она не находила себе места от возбуждения, однако ее рассудок был слишком изможден, чтобы взяться за разматывание клубка догадок, образовавшихся у нее в голове. Пока факты представлялись совершенно беспорядочными: не хватало системы, теории, которая смогла бы разом объяснить тайну рождения Марка; испуг Изабелль; секрет, хранимый от посторонних Софией и Хьюго; навязчивый интерес, проявляемый мисс Маркленд к коттеджу; подозрения сержанта Маскелла, странности и необъяснимые неувязки, окружавшие гибель Марка.

С энергией, порожденной перенапряжением ума, она взялась за уборку: вымыла пол в кухне, приготовила в камине поверх кучки пепла растопку на случай, если вечер будет прохладным, прополола цветочную клумбу и приготовила себе омлет с грибами, который съела, присев за непокрытый стол, как, наверное, поступал и он. Напоследок она сходила в тайник за пистолетом и водрузила его на столик у изголовья кровати. Тщательно заперев заднюю дверь и задернув занавески на окнах, она еще раз проверила, как заклеены рамы. Однако сковородку на дверь она приспосабливать не стала: эта мера предосторожности показалась ей на этот раз детской и излишней. Вооружившись свечой, она подошла к книжной полке у окна за какой-нибудь книгой на сон грядущий. Ночь была безветренной и умиротворяющей; пламя свечи спокойно горело в неподвижном воздухе. Еще не опустилась полная тьма, но в саду было очень тихо, лишь изредка покой нарушал проезжающий в отдалении автомобиль или крик ночной птицы. Но вдруг она разглядела у калитки женский силуэт. Это была мисс Маркленд. Она словно колебалась, входить ли в сад, и стояла, положив руку на задвижку. Корделия отпрянула от окна и прижалась спиной к стене. Фигура нежданной гостьи была до того неподвижной, будто та заметила, что за ней следят, и застыла, как испуганный дикий зверь. Потом она повернулась и исчезла среди деревьев. Корделия с облегчением вздохнула, выбрала себе книжку и нырнула в спальный мешок. Через полчаса она задула свечу и улеглась поудобнее, готовясь к медленному погружению в сон.

Под утро сон прервался, и она широко раскрыла глаза, вглядываясь в полутьму. Время словно замерло; казалось, она застигла нарождающийся день врасплох. Она слышала, как тикают у изголовья ее наручные часики, рядом с которыми виднелись внушающие спокойствие очертания пистолета и черный цилиндр фонарика. Она лежала, вслушиваясь в ночь. Человеку так редко доводится бодрствовать в эти неподвижные часы, на которые чаще всего приходится глубокий сон, что он живет в них как бы ощупью, подобно новорожденному, лишенному всякого опыта. Она не чувствовала страха, ею владел ничем не нарушаемый покой, граничащий с вялостью. Ее дыхание наполняло комнату, и чистый неподвижный воздух, казалось, дышал с нею в такт.

Внезапно она поняла, что заставило ее проснуться. В коттедж наведались гости. Видимо, сама того не сознавая, она расслышала сквозь сон шум подъехавшего автомобиля. Теперь до ее слуха доносились скрип калитки, шорох шагов, словно в траве скользил юркий зверек, еле различимый шепот. Она выползла из спального мешка и прильнула к окну. Марк оставил стекла окон со стороны фасада грязными: то ли ему не хватило на них времени, то ли было все равно. Корделия торопливо протерла глазок в многолетних наслоениях. Разогнавший пыль палец заскрипел по стеклу. Раздался визгливый звук, похожий на клич зверя в ночи, и она испугалась, что выдаст свое присутствие. Сквозь глазок она посмотрела вниз.

За высокой изгородью прятался «рено». Ей удалось разглядеть край капота и два лунных зайчика, которые оставляли на траве боковые фонари. На Изабелль было надето нечто длинное и облегающее, и ее фигура колебалась в тени, отбрасываемой изгородью. Хьюго казался рядом с ней всего лишь придатком с размытыми очертаниями. Но через секунду он повернулся, и Корделия увидела белое пятно рубашки. Оба были в вечерних костюмах. Не спеша прошествовав по тропинке и недолго посовещавшись у передней двери, они завернули за угол.

Схватив фонарик, Корделия босиком метнулась к лестнице, чтобы успеть отпереть заднюю дверь. Ключ повернулся в замке легко и беззвучно. Стараясь не дышать, она попятилась к лестнице, где было темнее всего, и как раз вовремя: дверь приоткрылась, пропустив внутрь полоску блеклого света. Раздался голос Хьюго:

– Минуточку, я зажгу спичку.

Крохотное пламя на мгновение озарило два сосредоточенных лица, огромные, полные ужаса глаза Изабелль, и тут же погасло. Выругавшись, Хьюго принялся чиркать о коробок новой спичкой. На этот раз поднятое выше пламя осветило стол, зловещий крюк, торчащий из потолка, и безмолвного соглядатая, застывшего у ступенек. Хьюго вздрогнул, и спичка в взметнувшейся руке тут же погасла. Изабелль немедленно огласила комнату пронзительным визгом.

– Что за черт… – произнес Хьюго резким голосом.

Корделия включила фонарик и шагнула к ним.

– Это я, Корделия.

Но Изабелль ничего не желала слышать и издавала такие истошные крики, что Корделия испугалась, как бы их не услышали Маркленды. Это были нечеловеческие звуки, вызванные животным страхом. Хьюго размахнулся, раздался шлепок, и воцарилась немыслимая тишина, после чего Изабелль со всхлипами повалилась на пол у ног Хьюго.

– Какого дьявола вам это понадобилось?! – выкрикнул он.

– Что именно?

– Вы ее напугали своим неожиданным появлением. Что вы тут делаете?

– Я могла бы спросить вас о том же.

– Мы приехали забрать Антонелло, которого Изабелль одолжила Марку, когда приезжала поужинать с ним, а также излечить ее от суеверного страха перед этим местом. Мы были в клубе «Питт» и решили, что неплохо завернуть по дороге домой сюда. Идея оказалась хуже некуда. Тут есть что выпить?

– Только пиво.

– Боже, Корделия, поищите же! Ей нужно что-нибудь покрепче.

– Ничего крепче здесь нет. Могу предложить кофе. Зажгите камин. Там все готово.

Она поставила горящий фонарь на стол, зажгла керосиновую лампу, невысоко приподняв фитилек, и помогла Изабелль усесться в кресло рядом с камином.

Девушку била дрожь. Корделия принесла один из толстых свитеров Марка и укутала ей плечи. Хьюго умело развел огонь. Корделия удалилась на кухню готовить кофе, положив свой фонарь на подоконник, чтобы он освещал плиту. Она зажгла более мощную из двух конфорок и взяла с полки коричневый глиняный кувшин, две чашки с синими каемками и еще одну чашку для себя. В какой-то выщербленный сосуд она насыпала сахару. Чайник закипел уже через две минуты. Она залила кофе кипятком. Из комнаты доносился негромкий настойчивый голос Хьюго, прерываемый односложными ответами Изабелль. Не дав кофе довариться, она поставила его на единственный поднос – дешевую жестянку с изображением Эдинбургского замка и, войдя в комнату, водрузила поднос на каминную плиту. Хворост полыхал с сочным хрустом, осыпая платье Изабелль горящими звездочками. Вскоре пламя перекинулось на более толстое полено, и в камине запылал ровный, сильный огонь.

Наклонившись, чтобы помешать кофе, Корделия заметила крохотного жучка, отчаянно спасающегося от пламени, охватывающего одно из поленьев. Вооружившись веточкой, дожидавшейся своей очереди возле камина, она протянула ее жучку, чтобы он воспользовался ею как мостиком. Однако это привело его в еще большее смятение. Повернувшись, он устремился назад, к огню, потом потерянно заметался и наконец угодил в трещину в полене. Корделия представила себе, как он падает в зияющую, пышущую жаром темноту, и подумала о том, понял ли он хотя бы на мгновение, что за жуткий конец ему уготован. Поднести спичку к дровам значило, при всей банальности этого жеста, вызвать у кого-то ужас и страшную агонию.

Она протянула Изабелль и Хьюго их чашки и взялась за свою. Дразнящий запах свежесваренного кофе смешивался со смолистым привкусом горящего дерева. Огонь отбрасывал длинные тени на половицы, керосиновая лампа мягко освещала их лица. Никогда еще подозреваемые в убийстве не допрашивались в столь уютной обстановке. Даже Изабелль забыла про свои страхи. То ли от того, что рука Хьюго покровительственно легла ей на плечо, то ли от домашнего тепла и потрескивания огня в камине она выглядела теперь совершенно спокойной.

– Вы сказали, что Изабелль испытывала к этому месту суеверный страх, – обратилась Корделия к Хьюго. – С чего бы это?

– Изабелль очень чувствительна, у нее не такие крепкие нервы, как у вас.

Корделия подумала про себя, что у всех красивых женщин должны быть крепкие нервы – как иначе они могут выжить? – и что по эластичности нервы Изабелль вполне могут выдержать сравнение с ее собственными. Однако, разделавшись с питаемыми Хьюго иллюзиями, она бы ничего не добилась. Красота – это нечто хрупкое, эфемерное, ранимое. Чувствительность Изабелль нуждалась в защите. За людьми с крепкими нервами не нужен присмотр.

– По вашим словам, она побывала здесь только однажды, – продолжила Корделия. – Я знаю, Марк Келлендер встретил смерть в этой комнате, но ведь не станете же вы доказывать мне, что она горюет о Марке. Есть что-то известное вам обоим, и лучше, если вы поделитесь со мной этим знанием. Если вы откажетесь, придется сообщить сэру Рональду Келлендеру, что Изабелль, ваша сестра и вы замешаны в гибели его сына, а там пускай сам решает, передавать ли вас в руки полиции. Не могу представить Изабелль даже на самом мягком допросе в полиции, а вы?

У самой Корделии не было ни малейших сомнений в том, что ее речь звучит ходульно и претенциозно и наполнена необоснованными обвинениями и пустыми угрозами. Ей хотелось даже, чтобы Хьюго презрительно отмел все ее нападки. Однако он с минуту разглядывал ее, словно оценивая реальность угрожающей ему опасности. Немного погодя он безмятежно произнес:

– Вам не хватит моего слова, что Марк сам наложил на себя руки и если вы поставите это под сомнение, то причините боль его отцу и друзьям и никому не поможете?

– Нет, Хьюго, не хватит.

– А если мы сообщим вам все, что знаем, вы обещаете остановиться на этом?

– Как я могу, раз отказываюсь верить вам?

Неожиданно послышался крик Изабелль:

– О, скажи ей, Хьюго! Какая разница?

– Думаю, вам придется сделать это, – подхватила Корделия. – Кажется, у вас нет выбора.

– Видимо, да. Хорошо. – Он опустил чашку на каминную плиту и уставился в огонь. – Я говорил вам, что все мы – София, Изабелль, Дейви и я – были в театре в ту ночь, когда умер Марк, но, как вы, наверное, догадались, это было правдой только на три четверти. Когда я пришел за билетами, оставалось всего три места, и мы решили, что они должны принадлежать тем, кто больше всего сможет насладиться пьесой. Изабелль ходит в театр скорее для того, чтобы смотрели на нее, и любой спектакль, где количество действующих лиц недотягивает до пятидесяти, навевает на нее скуку, так что исключенной оказалась именно она. Поэтому, будучи проигнорированной своим теперешним любовником, она вполне разумно предпочла искать утешения в компании следующего.

– Марк не был моим любовником, Хьюго, – сказала Изабелль с несоответствующей случаю улыбкой. В ее голосе не прозвучало ни горечи, ни мстительности – просто она демонстрировала свои карты.

– Знаю. Марк был романтиком. Он никогда не укладывал девушку в постель или куда-нибудь еще, пока не приходил к выводу о наличии достаточно глубокого контакта двух личностей – или каким там еще жаргоном он пользовался? Ладно, это несправедливо по отношению к нему. Такими бессмысленными словесами балуется скорее мой папаша. Но заложенная в них идея не была Марку чуждой. Сомневаюсь, что он мог насладиться сексом, пока не убедит сам себя, что он и девушка влюблены друг в друга. Это было необходимой прелюдией – подобно раздеванию. Как я понимаю, с Изабелль отношения не достигли положенной глубины и надлежащего эмоционального накала. Со временем все, разумеется, утряслось бы. Когда речь шла о Изабелль, Марк был в не меньшей степени способен на самообольщение, нежели все прочие.

В его высоком, не совсем уверенном голосе слышалась ревность.

Медленно и терпеливо, как мать, обращающаяся к несмышленому дитя, Изабелль произнесла:

– Марк и я никогда не занимались любовью, Хьюго.

– Вот и я о том же. Бедный Марк! Он предпочел сути тень, а теперь лишился и того, и другого.

– Что же произошло в тот вечер?

Корделия адресовала свой вопрос Изабелль, но за нее ответил Хьюго:

– Изабелль приехала сюда в половине восьмого с минутами. Заднее окно было затянуто занавеской, через переднее все равно ничего не разглядишь, зато дверь оказалась открытой. Она вошла. Марк уже был мертв. Тело свисало вот с этого крюка на ремне. Однако выглядел он вовсе не так, как на следующее утро, когда его обнаружила мисс Маркленд. – Он обернулся к Изабелль. – Рассказывай.

Изабелль колебалась. Хьюго наклонился к ней и легонько поцеловал в губы.

– Ничего, расскажи. Есть кое-какие неприятные вещи, от которых тебя не смогут оградить никакие папины денежки. Эта как раз из их числа.

Изабелль покрутила головой, учинив инспекцию всем четырем углам комнаты, словно нуждаясь в лишнем доказательстве того, что, кроме них троих, в ней никого нет. Ее чудесные глаза казались алыми от отблеска камина. Она наклонилась к Корделии с доверчивостью деревенской сплетницы, намеренной поделиться новостями о последнем скандале. Корделия поняла, что паника покинула ее, истерика оказалась острой, но преходящей. Она хранила тайну, пока действовали инструкции Хьюго, но была рада разрешению больше не напрягаться. Возможно, инстинкт подсказывал ей, что вся эта история, поделись она ею с посторонними, перестанет выглядеть столь ужасной.

– Я подумала, что неплохо будет повидать Марка и поужинать на пару. Мадемуазель де Конже неважно себя чувствовала, Хьюго и София ушли в театр, и мне стало скучно. Я подошла к задней двери: раньше Марк предупреждал, что передняя не открывается. Я думала найти его в саду, но его там не оказалось. На земле остались вилы, у двери – башмаки. Я толкнула дверь. Я не стала стучать, решив преподнести Марку сюрприз.

Она замялась и опустила глаза, вертя в руках кофейную чашку.

– И что дальше? – вернула ее к действительности Корделия.

– Дальше я увидела его. Он висел на ремне, привязанном к крюку в потолке, и я сразу поняла, что он мертв. Корделия, это был ужас! Он был одет, как женщина, – в черном лифчике и черных кружевных трусах. И все! А лицо!.. Он нарисовал себе огромные губы, как у клоуна… Это было и страшно, и смешно. Мне хотелось кричать и хохотать одновременно. Он совсем не походил на Марка. Он вообще не походил на человеческое существо. На столе лежали фотографии. Нехорошие фотографии, Корделия. Фотографии с голыми женщинами.

Ее широко распахнутые глаза заглянули в полные смятения, ничего не понимающие глаза Корделии.

– Что за вид, Корделия! Изабелль пережила пару кислых минут, об этом и сейчас не очень-то приятно думать. Но тут нет ничего необычного. Такие вещи случаются. Одно из самых безобидных сексуальных извращений. Он же никого к этому не привлекал. И вешаться не собирался. Ему просто не повезло. Мне представляется, что пряжка на ремне соскользнула, и он ничего не смог поделать.

– Не верится, – сказала Корделия.

– Я так и думал, что вы не поверите. Но это правда, Корделия. Почему бы не поехать с нами и не позвонить Софии? Она все подтвердит.

– Мне не нужно подтверждений к рассказу Изабелль. Они у меня есть и так. Я хочу сказать, что не верю в самоубийство Марка.

Еще не успев договорить эти слова, она уже знала, что совершила ошибку. Ей не следовало делиться своими подозрениями. Но было уже поздно, теперь на очереди стояли новые вопросы. Хьюго огорченно нахмурился, видя, что она так ничего и не поняла и будет упорствовать. Однако еще секунда – и его настроение переменилось: огорчение сменилось чем-то другим – раздражением, страхом, разочарованием? Она повернулась к Изабелль:

– Вы сказали, что нашли дверь открытой. Вы заметили ключ?

– Он торчал изнутри. Я заметила его, когда выходила.

– А в каком положении были занавески?

– Как сейчас – закрывали все окно.

– А где была помада?

– Какая помада, Корделия?

– Та, которой у Марка были пририсованы губы. Ее не было в карманах его джинсов, иначе полиция обнаружила бы ее. Так где же она была? Вы не заметили ее на столе?

– На столе не было ничего, кроме фотографий.

– Какого цвета была помада?

– Алого. Старушечий цвет. Такую никто не купит.

– А белье? Сможете его описать?

– О да! От «Маркс энд Спенсер». Я его сразу узнала.

– Вы хотите сказать, что узнали именно эти предметы, потому что они принадлежали вам?

– О нет, что вы, Корделия! Как это мне? Я никогда не ношу черного белья. Мне идет только белое. Но я обычно покупаю нижнее белье именно такого типа. Я хожу за бельем только в «Маркс энд Спенсер».

Корделия сообразила, что Изабелль вряд ли можно отнести к любимым клиенткам универмага, однако по части деталей, особенно одежды, трудно найти более надежного свидетеля. Даже оказавшись во власти безумного ужаса и отвращения, она успела заметить, какое на повешенном белье. Если она утверждает, что там не было помады, значит, ее там не было. Корделия неумолимо продолжала:

– Вы к чему-нибудь притрагивались – скажем, к телу Марка, чтобы удостовериться, что он мертв?

Изабелль была потрясена. В ее сознании еще находилось место тому, что относилось к проявлениям жизни, но никак не смерти.

– Я не могла притронуться к Марку! Я ни к чему не притрагивалась. Я знала, что он мертв.

Хьюго пришел ей на помощь:

– Уважаемый, сознательный, законопослушный гражданин добрался бы до ближайшего телефона и оповестил полицию. К счастью, к Изабелль не относится ни одно из этих определений. Инстинкт привел ее ко мне. Дождавшись конца спектакля, она встретила нас у дверей театра. Выйдя на волю, мы увидели ее расхаживающей взад и вперед на другой стороне улицы. Дейви, София и я приехали сюда вместе с ней в ее «рено». Мы только завернули на Норвич-стрит, чтобы захватить фотоаппарат и вспышку.

– Зачем?

– Моя идея. Нам не очень хотелось, чтобы Рональд Келлендер и ищейки прознали, как в действительности погиб Марк. Мы решили имитировать самоубийство: одеть его в его собственную одежду и отмыть лицо, чтобы его нашли уже таким. У нас и в мыслях не было подкладывать предсмертную записку: такая находка была бы свыше наших умственных сил. Мы захватили камеру, чтобы снять его в том виде, в каком он был найден. Какой именно закон нарушаем, изображая это самоубийством, мы не знали, но догадывались, что какой-нибудь да нарушаем. В наши дни нельзя оказать другу даже простейшей услуги, не подвергаясь опасности, что ищейки извратят ваши намерения. Нам требовались доказательства истины на случай, если возникнут неприятности. Каждый из нас по-своему питал к Марку симпатию, но не до такой степени, чтобы идти под обвинение в убийстве. Однако нашим добрым намерениям не суждено было осуществиться: кто-то побывал здесь еще до нас.

– Расскажите об этом.

– А рассказывать и нечего. Мы велели девушкам обождать в машине – Изабелль и так насмотрелась достаточно, а Софии надо было приглядывать за ней. Кроме того, добрая память о Марке вынуждала нас не показывать всего этого Софии. Не кажется ли вам странной, Корделия, такая забота о чувствительности мертвого тела?

Думая о своем отце и о Берни, Корделия сказала:

– Возможно, только когда человек умрет, мы можем позволить себе продемонстрировать степень своей привязанности к нему. Только тогда мы спокойны, что он никак ею не воспользуется.

– Цинично, но справедливо. Во всяком случае, делать здесь нам уже было нечего. Тело Марка и вся комната уже выглядели к этому моменту именно так, как показала мисс Маркленд. Дверь была открыта, занавеска задернута. Марк висел голый по пояс, в одних джинсах. Ни журнальных фотографий на столе, ни помады на лице. Зато из машинки торчала предсмертная записка, на решетке возвышалась горка пепла. Все указывало на то, что посетитель не терял времени даром. Мы не стали задерживаться. Некто – может быть, обитатель дома – мог вернуться в любую минуту. Несмотря на позднее время, кое-кому в тот вечер определенно не сиделось на месте. За несколько часов у Марка перебывало больше посетителей, чем за все время, проведенное в коттедже: то Изабелль, то неведомый самаритянин, то мы.

Корделия подумала, что перечень неполон: кто-то побывал у Марка еще до Изабелль – этот «кто-то» и был убийцей. Она неожиданно спросила:

– Со мной вчера сыграли дурацкую шутку: вернувшись сюда с вечеринки, я обнаружила, что на крюке болтается валик с кровати. Ваша работа?

Будь его изумление деланным, это означало бы, что он гораздо более способный актер, чем Корделия могла себе представить.

– Конечно, не моя! Я считал, вы живете в Кембридже, а не здесь. Да и зачем мне этим заниматься?

– Чтобы отпугнуть меня.

– Но ведь это безумие! Разве вас отпугнешь? На других женщин можно нагнать страху, но никак не на вас. Мы старались убедить вас, что смерть Марка не представляет собой ни малейшей загадки. Подобная же шутка только убедила бы вас в обратном. Нет, это чужие проделки. Скорее всего это сделал тот, кто побывал здесь после нас.

– Знаю. Кто-то рискнул ради Марка. Ему – или ей – не хочется, чтобы я здесь вынюхивала. Но гораздо проще избавиться от меня, просто сказав правду.

– Откуда ему знать, можно ли вам доверять? Что вы станете делать теперь? Вернетесь в город?

Он старался говорить непринужденно, но ей показалось, что она расслышала скрытое нетерпение.

– Думаю, да, – ответила она. – Следует повидаться с сэром Рональдом.

– Что вы ему скажете?

– Что-нибудь придумаю. Не беспокойтесь.

По восточному краю неба начинала разливаться заря, и самые сварливые птицы уже шумно протестовали против наступления нового дня, когда Хьюго и Изабелль отправились восвояси. Они увозили с собой картину Антонелло. Корделия наблюдала за ее снятием со стены с сожалением, словно коттедж покидала частица самого Марка. Прежде чем подхватить картину под мышку, Изабелль окинула ее серьезным, профессиональным взглядом. Корделия подумала, что она, по всей видимости, достаточно щедро раздает свое имущество, будь то картины или люди, но лишь в долг, при условии, если возврат будет происходить незамедлительно по первому требованию и при сохранении предшествовавшего одалживанию качества. Стоя у калитки, Корделия наблюдала, как управляемый Хьюго «рено» выкатывается из тени живой изгороди. Она помахала им рукой – вынужденный прощальный жест утомленной хозяйки, провожающей засидевшихся гостей, – и вернулась в коттедж.

В гостиной было пусто и холодно. Она торопливо сунула оставшиеся поленья в затухающий камин и подула на угли, чтобы оживить пламя. Потом она стала бесцельно слоняться по комнате. Она не надеялась снова уснуть, хотя короткая и беспокойная ночь оставила ее совершенно разбитой. Но ее тревожило кое-что посерьезнее. Впервые за все время она поняла, что боится. Зло существует – для того, чтобы убедиться в этом, можно обойтись и без монастырского образования. Зло посещало эту комнату. Перед ним меркнут испорченность, бессердечие, жестокость, расчет. Зло. Она ни минуты не сомневалась, что Марк пал жертвой убийства, но все было проделано с поистине дьявольской изворотливостью. Если бы Изабелль рассказала о том, что видела, никто бы ни за что не поверил, что у смерти могла быть какая-либо иная причина, кроме случайности. Корделия и без книги по судебной медицине знала, в каком свете все это предстало бы перед глазами полиции. Хьюго был прав: такие вещи случаются сплошь и рядом. По крайней мере он, будучи сыном психиатра, слышал или читал о подобном. Кто еще? Да любой более-менее образованный человек! Но только не Хьюго. У Хьюго есть алиби. Ее рассудок отказывался представить, что Дейви и София способны участвовать в столь кошмарных манипуляциях. Но очень характерно, что они не побрезговали запастись фотоаппаратом. Даже в сострадании они не забывают о самосохранении. Могли ли Хьюго и Дейви стоять вот здесь, под кошмарным трупом Марка на крюке, обсуждая расстояние и экспозицию, прежде чем сделать снимок, способный реабилитировать их ценой его позора?.. Она побрела на кухню вскипятить чай, радуясь, что ей удалось оторваться от притягивающего зрелища крюка, торчащего в потолке. Раньше оно почти не тревожило ее, теперь же превратилось в навязчивый фетиш. Ей уже казалось, что крюк вырос с прошлой ночи, что он увеличивается с каждой минутой, и она не могла оторвать от него взгляд. Сама же гостиная определенно уменьшилась в размерах; из святилища она превратилась в келью, пребывание в которой грозит клаустрофобией, в место отвратительное и постыдное, как сарай, где приводят в исполнение смертный приговор. Даже яркий утренний свет был пропитан вездесущим злом.

Дожидаясь, пока закипит чайник, она заставила себя сосредоточиться на делах предстоящего дня. В

столь ранний час не хотелось теоретизировать: она пока не могла найти рационального применения своему новому знанию. Рассказ Изабелль был слишком сложен, в его свете ситуация не обретала ясности. Предстояло выяснить еще немало фактов. Она решила продолжить выполнение заранее намеченной программы. Сегодня ей предстоит посетить Лондон и изучить завещание дедушки Марка.

Однако до того момента, когда можно отправляться в дорогу, оставалось еще часа два. Она решила добраться до Лондона на поезде, оставив машину у кембриджского вокзала: так и быстрее, и проще. Ей не улыбалась перспектива провести целый день в городе, когда разгадку определенно надо искать здесь, в Кембриджшире, однако в это утро она с радостью убежит из коттеджа. Не находя себе места от потрясения и смятения, она бесцельно переходила из комнаты в комнату, пока не оказалась в саду, откуда было все же ближе до вокзала. Отчаявшись найти себе более полезное применение, она взялась за вилы и вскопала грядку, оставленную Марком незаконченной. Вряд ли она поступила правильно: ведь прерванная работа была частью доказательств в версии об убийстве. Однако ее видели многие люди, в частности, сержант Маскелл, которые при необходимости смогут засвидетельствовать это; вид же недокопанной грядки и торчащих из земли вил выводили ее из себя. Поправив положение, она немного успокоилась и прокопала еще час, ни разу не остановившись, после чего аккуратно вытерла вилы и поставила их в сарай, к лопатам и граблям.

Наконец настало время отправляться. Семичасовой прогноз погоды предрекал грозовые дожди на юго-востоке, поэтому она облачилась в костюм – самую плотную одежду, бывшую в ее распоряжении. Она так и не надевала его со дня смерти Берни и теперь обнаружила, что он стал велик ей в талии. Выходит, она потеряла в весе. После недолгих размышлений она извлекла из футляра с инструментами для осмотра места преступления ремень Марка и дважды обмоталась им. Ее не пробрала дрожь, когда тугая кожа перетянула ее пополам. Ничто, к чему он прикасался или чем владел, не могло напугать или опечалить ее. Тяжесть ремня на талии загадочным образом придавала ей уверенность, словно это был не ремень, а талисман.

Глава 5

Гроза разразилась в тот самый момент, когда Корделия выпрыгнула из автобуса 11-го маршрута рядом с Управлением налоговых сборов в Сомерсет-Хаус. В небе сверкнула угловая молния, и почти сразу раздался оглушительный гром. Она припустила бегом сквозь стену воды, лавируя среди припаркованных во внутреннем дворе машин, подгоняемая резко стреляющими ей по лодыжкам каплями воды, отскакивающими от булыжников, словно пули. Влетев в дверь, она остановилась, орошая коврик струями воды и смеясь от облегчения. Несколько посетителей оторвались от изучения завещаний и сочувственно улыбнулись ей, а заботливая служащая управления покачала головой, от души жалея ее. Корделия отряхнула жакет и, повесив его на стул, попыталась промокнуть волосы платком. Попытка не увенчалась успехом.

Женщина оказалась и впрямь заботливой. Выслушав Корделию, она указала на полки с тяжеленными томами в центре зала и объяснила, что следует ориентироваться по фамилии завещателя и году поступления завещания в Сомерсет-Хаус. Корделии предстояло найти каталожный номер и принести том к стойке. Затем ей подадут оригинал, и она сможет ознакомиться с ним за 20 пенсов.

Не зная года смерти Джорджа Боттли, Корделия задумалась, где же начинать поиски. Затем решила, что завещание должно было быть составлено после рождения Марка или по крайней мере после его зачатия. Однако мистер Боттли оставил деньги также и дочери, и эта часть наследства перешла после ее смерти ее мужу. Можно было предположить, что он умер раньше ее, ибо в противном случае он составил бы новое завещание. Корделия решила начать с года рождения Марка – 1951-го.

Ход ее размышлений оказался верен. Джордж Альберт Боттли из Стоунгейт-Лодж скончался 26 июля 1951 года, через три месяца и один день после рождения внука и всего через три недели после составления завещания. Корделия задумалась: была ли его смерть внезапной или это было завещание обреченного на смерть? Из краткой справки следовало, что он оставил наследникам состояние в размере трех четвертей миллиона фунтов стерлингов. Как ему удалось скопить такую сумму? Наверняка не только торговлей шерстью. Она положила тяжелую книгу на стойку, клерк записал необходимые детали на белом бланке и указал ей на кассу. Прошло всего несколько минут после уплаты каких-то 20 пенсов, и она сидела под лампой за столиком у окна, держа в руках драгоценное завещание.

Джордж Боттли не понравился ей еще по рассказу няни Пилбим, в не менее неприглядном виде он предстал и теперь. Она боялась, что документ окажется длинным, запутанным, трудным для понимания; он же был на удивление короток, прост и однозначен. Мистер Боттли распорядился, чтобы все его имущество было распродано, «ибо я хочу избежать обычных безобразных споров вокруг безделушек». Он оставил скромные суммы слугам, находившимся рядом к моменту смерти, однако Корделия обратила внимание, что среди них не было садовника. Половину оставшегося состояния он отписал в полное распоряжение дочери, «раз теперь она продемонстрировала, что хоть в одном является нормальной женщиной». Вторую половину он предназначил возлюбленному внуку Марку Келлендеру, когда тому стукнет двадцать один год и «когда он, если и не постигнет истинной ценности денег, будет по крайней мере в том возрасте, когда уже можно избежать эксплуатации». Доход от вложенных средств оказался расписанным шести родственникам Боттли, в том числе достаточно отдаленным. Завещание предписывало создать специальный фонд; в случае смерти одного из наследников его доля подлежала разделу между остальными. Завещатель выражал уверенность, что подобная мера заставит наследников проявлять живой интерес к здоровью и благополучию друг друга, стремясь одновременно прожить как можно дольше, ибо никакими иными достоинствами они не отличаются. В случае смерти Марка до достижения двадцати одного года завещанные ему деньги перешли бы в семейный фонд, где и находились бы до смерти всех наследников, после чего им предстояло разойтись по широкому кругу благотворительных адресов, выбранных, как стало ясно Корделии, не по признаку личной привязанности к ним завещателя, а скорее благодаря их известности и успеху. Наверное, он попросил своих адвокатов представить ему список наиболее надежных кандидатов, не проявив подлинного интереса к судьбе состояния, если его не сможет унаследовать собственный отпрыск.

Это было странное завещание. Мистер Боттли ничего не оставил своему зятю, но никак не предусмотрел ситуации, при которой, умри его дочь, не отличавшаяся, как ему было прекрасно известно, крепким здоровьем, состояние ее перешло бы мужу. Складывалось впечатление, что перед ней завещание игрока, и Корделия снова задумалась, каким же способом Джордж Боттли сколотил состояние. Но при всем цинизме и бездушии комментариев завещание никак нельзя было назвать несправедливым или недостаточно щедрым. В отличие от некоторых очень богатых людей он не пытался манипулировать своим состоянием из могилы, стремясь, чтобы ни пенни не попало в неверные руки. Дочь и внук получали богатство в свое полное распоряжение. К мистеру Боттли трудно отнестись с симпатией, но так же трудно не почувствовать к нему уважения. Условия завещания тоже отличались полной ясностью. Смерть Марка не принесла бы выгоды никому, кроме все тех же достойнейших благотворительных институтов.

Корделия записала основные условия завещания – не столько из опасения их забыть, сколько из уважения к настойчивым рекомендациям Берни записывать все и всегда, положила квитанцию об уплате 20 пенсов в ту часть тетрадки, где учитывались расходы, записала, во сколько обошлись дешевый железнодорожный билет с возвратом в тот же день и поездка на автобусе, и вернула завещание. Ливень оказался столь яростным, сколь и недолгим. Жаркое солнце уже успело высушить окна, в чисто умытом дворе ярко сияли аккуратные лужи. Корделия решила взять с сэра Рональда плату лишь за первую половину дня, вторую же провести в своей лондонской конторе. Вдруг там дожидается почта? Или даже приглашение на новое дело?

Однако решение оказалось ошибочным. Контора показалась ей еще более мрачной, воздух по сравнению с освеженной дождем улицей был здесь нестерпимо спертым; на мебели лежал толстый слой пыли; пятна крови на ковре приобрели буро-кирпичную окраску, производившую еще более тягостное впечатление, чем первоначальный веселый красный колер. В ящике не оказалось ничего, кроме угрожающего напоминания об оплате за электричество и счета из канцелярской лавки. Берни оплачивал – вернее, не оплачивал – безумные счета за презренную писчую бумагу.

Корделия заполнила квитанцию на электричество, протерла пыль и предприняла последнюю безнадежную попытку очистить ковер. После этого заперла контору и зашагала в сторону Трафальгарской площади, решив, что Национальная галерея придаст ей бодрости.

В 18.16 она села в поезд на станции «Ливерпуль-стрит». Было уже почти восемь вечера, когда она подъехала к коттеджу. Оставив машину все в той же рощице, она задумалась, не забрать ли из тайника пистолет, но решила, что с этим можно и подождать. Ее терзал голод, так что перво-наперво предстояло насытиться. Утром, прежде чем отправиться в путь, она тщательно заперла заднюю дверь и снова залепила оконную раму тонкой полоской клейкой ленты: непрошеные посетители не должны были уйти незамеченными. Но лента оказалась нетронутой. Она нащупала в сумочке ключ и, нагнувшись, просунула его в замочную скважину. Она никак не ожидала, что беда подстерегает ее вне коттеджа, а не внутри, поэтому нападение застигло ее врасплох. Какие-то доли секунды, прежде чем на нее упало одеяло, она уже знала, что сейчас произойдет. Но было поздно. Ее горло сдавила веревка, и она задохнулась от полезшей прямо в рот и в ноздри горячей шерсти. К ее языку прилипли сухие шерстяные волоски. Потом грудь пронзила острая боль, и она потеряла сознание.

Возня, предшествовавшая освобождению, была одновременно и чудом, и ужасом. Одеяло исчезло. Ей так и не удалось взглянуть на злоумышленника. На какое-то мгновение она захлебнулась сладостным воздухом вечернего сада, затем среди листвы мелькнуло ослепительное небо, но продолжалось это так недолго, что она не успела понять, что это значит. Следующим ее ощущением было чувство падения. В беспомощном удивлении она проваливалась в холодную темноту. Летя вниз, она успела припомнить старые кошмары и леденящие детские страхи. Затем она плюхнулась в воду. Задохнувшись от холода, она ощутила непередаваемый ужас. В момент соприкосновения с водой она инстинктивно сжала рот и теперь барахталась, стараясь вынырнуть на поверхность, ощущая вокруг ледяную черноту. Когда ей это удалось, она отряхнула голову и приоткрыла глаза. Черный тоннель уходил вверх, его венчал круг голубоватого света. Пока она держалась на воде, задрав голову, крышка колодца стала медленно задвигаться, как створки фотокамеры. Круг превратился в полукруг, затем в подобие месяца. Наконец на месте окна в мир не осталось ничего, кроме восьми дырочек, через которые сочился свет.

Она в страхе опустила ноги, надеясь нащупать дно. Дна под ней не оказалось. Отчаянно перебирая руками и ногами и одновременно стараясь подавить ужас, она ощупала стенки колодца в поисках выступа. И снова неудача. Скользкие кирпичные стены уходили вверх, как края могилы. Она запрокинула голову, и ей показалось, что стены извиваются в зловещей пляске, как брюхо отвратительной змеи.

И тут ее охватил спасительный гнев. Она не даст себя утопить, не станет подыхать здесь, в этой гадкой дыре, в одиночестве и страхе! Колодец был глубок, но узок, от силы фута три в диаметре. Если ей удастся не терять головы и не торопиться, она попытается упереться в стены ногами и плечами и начать продвижение наверх.

Падая, она не ушиблась о стену и каким-то чудом осталась целой и невредимой. Итак, она жива и способна размышлять. Ей всегда удавалось выжить, выживет и на этот раз.

Откинувшись назад, она оперлась спиной о холодную стену, раскинула руки и вонзила локти в кирпичи, чтобы не соскользнуть. Сбросив туфли, она уперлась ногами в противоположную стенку. Один из кирпичей над самой водой оказался слегка неровным, и она обхватила его пальцами ноги. Теперь у нее была ненадежная, но бесценная опора, позволяющая начать восхождение. Воспользовавшись ею, она вырвалась из ледяной ванны и на какое-то мгновение дала отдых мышцам спины и бедер.

Затем она стала мало-помалу продвигаться кверху, передвигая на миллиметр одну ногу, потом другую, а после этого с невероятным трудом приближая все тело к спасительному выходу. Она не сводила глаз с противоположной стены, стараясь не смотреть ни вниз, ни вверх и считая пройденный путь по кирпичам. Время уходило. Она не видела стрелок на подаренных Берни часах, хотя их тиканье казалось неестественно громким, словно они взяли на себя роль метронома, отсчитывающего удары ее сердца, вдохи и выдохи. Ноги сводила дикая боль, по спине растекалось что-то теплое и приятное, от чего ткань прилипла к коже, – видимо, кровь. Она заставляла себя не думать ни о воде, в которую могла в любую секунду сорваться, ни о свете, просачивающемся через дырочки в крышке колодца. Если ей суждено выжить, то энергию надо расходовать на преодоление очередного дюйма стены, а их оставалось еще немало.

Внезапно нога соскользнула, и она съехала на несколько ярдов вниз, беспомощно хватаясь за гладкие стены, пока не нашла, во что упереться. Падая, она еще больше ободрала спину, и по ее щекам покатились слезы беспомощности и жалости к себе. Она приказала себе набраться храбрости и снова поползла вверх. Через некоторое время ее тело свело судорогой, и она извивалась до тех пор, пока истерзанные мускулы не обрели способность двигаться. Иногда ее ноги нащупывали новую опору, позволявшую расслабиться и передохнуть. Тогда возникал труднопреодолимый соблазн подольше оставаться в сладостной неподвижности, и ей стоило немалых сил продолжить мучительное продвижение к спасению.

Ей казалось, что прошло уже несколько часов с той минуты, когда началось ее восхождение, похожее на трудные роды, наградой за которые станет выход в неприветливый мир. В колодце становилось все темнее. Свет, просачивающийся сквозь крышку, слабел. Она убеждала себя, что подниматься на самом деле вовсе не трудно. Во всем виноваты темнота и одиночество. Если бы речь шла просто о беге с препятствиями или о школьном гимнастическом упражнении, все выходило бы гораздо легче. Она заставила себя вспомнить гимнастические снаряды и кучу пятиклассниц, подбадривающих ее криками. Среди них стояла сестра Перпетуя. Почему же она не смотрит на Корделию? Корделия окликнула ее, и женщина медленно повернулась в ее сторону и одарила ее улыбкой. Только это была вовсе не монахиня – это была мисс Лиминг, сардонически усмехающаяся под бледной вуалью.

В тот самый момент, когда она поняла, что без посторонней помощи не продвинется больше ни на миллиметр, она увидела, что сможет ее спасти. В нескольких футах над головой свисала короткая деревянная лесенка, доходящая до жерла колодца. Сначала она решила, что это иллюзия, фантазия, порожденная усталостью и отчаянием. Она на несколько минут зажмурилась; губы непроизвольно шевелились. Потом снова приоткрыла веки. Лесенка была на месте, в сгущающемся сумраке она казалась воплощением прочности и надежды. Она воздела беспомощные руки, отлично зная, что ей все равно не дотянуться так высоко. Путь к спасению был совсем близко, однако она знала – ей не хватит сил ступить на него.

В эту самую минуту она вспомнила о ремне. Рука скользнула к поясу и нащупала тяжелую пряжку. Расстегнув ее, она смотала длинную извивающуюся змею со своей талии и подбросила пряжку к нижней ступеньке лестницы. Три раза подряд ее броски кончались неудачей: сталь гулко ударялась о деревяшку, но ремень никак не обхватывал ступеньку. Удача улыбнулась ей только на четвертый раз. Она стала потихоньку отпускать легкий конец ремня, и вскоре пряжка повисла над головой, так что она смогла схватиться за нее. Мгновение – и в ее распоряжении была прочная петля. Она потянула за нее – вначале легонько, потом посильнее и в конце концов доверила петле весь свой вес. Облегчение было неописуемым. Она откинулась на кирпичную стену, собираясь с силами для последнего, победного рывка. Но не тут-то было: прогнившая по краям ступенька не выдержала тяжести, раздался оглушительный треск, и деревяшка просвистела вниз, едва не ударив ее по голове. Прошли долгие минуты – или ей только это показалось? – прежде чем из глубины донесся глухой всплеск, зловеще отразившийся от сырых стен.

Она расстегнула пряжку и попробовала еще раз. Следующая перекладина находилась на целый фут выше нижней, так что бросать стало куда труднее. От малейшего усилия она тут же покрывалась холодным потом и долго переводила дух в полном изнеможении. После каждого безуспешного броска становилось все тяжелее изготавливаться к новой попытке. Она уже сбилась со счета, сколько раз ей пришлось уворачиваться от падающей пряжки, пока наконец не перебросила ее через ступеньку. На этот раз ей пришлось сильно натянуть ремень, чтобы застегнуть его. Если сломается и эта ступенька, ей уже не добросить до третьей – слишком высоко. Это будет конец.

Однако вторая перекладина оказалась прочнее первой. Ей не запомнились последние полчаса восхождения, но, добравшись в конце концов до стоек, она поняла, что ей больше не грозит опасность. Пока лестница выдерживает ее тяжесть, она не упадет. Она позволила себе ненадолго отключиться. Но уже скоро колеса памяти, некоторое время крутившиеся сами по себе, подгребли ее, и в голове снова забегали мысли. Она знала – нечего и надеяться самостоятельно сдвинуть с места тяжелую деревянную крышку. Она уперлась в нее обеими руками, однако без малейшего результата. Крышка была выпуклой, так что она не смогла бы упереться в нее плечами. Оставалось надеяться на помощь извне, которая не подойдет до самого утра. По правде говоря, надежда на утро тоже была призрачной, но она предпочла отогнать эту мысль. Рано или поздно мисс Маркленд вернется к коттеджу. Рано или поздно кто-то да окажется поблизости. Привязавшись к лестнице, она продержится не один день. Даже если она потеряет сознание, ее извлекут из колодца живой. Мисс Маркленд знает, что ей положено быть в коттедже; там остались ее вещи. Мисс Маркленд придет ей на помощь.

Она задумалась, как привлечь к себе внимание. Между досками, из которых была сколочена крышка, можно бы было что-нибудь просунуть, только что? Скажем, край пряжки, если она привяжется к лестнице потуже. Но с этим можно потерпеть до утра. Пока же ей нечего было предпринимать. Оставалось расслабиться, постараться уснуть и так дождаться утра.

Но тут ее снова обуял ужас. Спасения не будет. К колодцу подойдет человек, бесшумно ступая в темноте. Только человек этот – убийца. Он обязательно вернется: это часть его плана. Нападение, выглядевшее столь невероятным, столь глупым, на самом деле было хорошо продуманным. Все должно выглядеть как несчастный случай. Ночью он вернется и снова отодвинет крышку… Пройдет еще несколько дней, и мисс Маркленд, прочесав сад, поймет, что произошло. Никто никогда не сможет доказать, что смерть Корделии – вовсе не случайность. Ей пришли на ум слова сержанта Маскелла: «Главное – не подозрение, а доказательство». Но разве на этот раз возникнут хоть какие-то подозрения? Молодая, импульсивная, не в меру любопытная женщина обитает в коттедже без разрешения владельца. Очевидно, ей взбрело в голову исследовать колодец. Она сбила замок, оттащила крышку с помощью веревки, которую убийца оставит на видном месте, и стала спускаться по ступенькам, пока не добралась до последней, которая благополучно обломилась. На лесенке окажутся только ее отпечатки – это на случай, если им вздумается все излазить. Коттедж – совершенно отрезанное от людей место, так что возвращающегося восвояси убийцу вряд ли кто увидит. Ей не оставалось ничего другого, кроме ожидания его шагов, его тяжелого дыхания. Потом крышка медленно отодвинется – и она узнает его лицо.

Острота испытанного только что ужаса немного притупилась, и она стала ждать смерти без малейшей надежды и не пыталась цепляться за жизнь. Смирение принесло облегчение. Прикрученная к стойкам, как жертва, предназначенная для заклания, она постепенно погружалась в сонное забытье и только тихонько молилась, чтобы убийца застал ее бесчувственной и чтобы в момент последнего удара к ней не вернулось сознание. Ей стало совершенно неинтересно, чье лицо нависнет над ней. Она не станет унижаться, упрашивая убийцу сохранить ей жизнь, не станет просить пощады у человека, удавившего Марка. Она знала – пощады не будет.

Однако она находилась в сознании, когда крышка стала отодвигаться. На ее склоненную голову пролился слабый свет. Крышка отползла еще дальше. Внезапно до нее донесся голос – женский голос, тихий, сбивчивый, захлебывающийся от ужаса.

– Корделия!

Она подняла глаза.

У края колодца, свесившись вниз, отчего ее бледное лицо казалось непомерно раздувшимся, как у призрака из ночного кошмара, стояла на коленях мисс Маркленд. Ее глаза, изумленно разглядывающие Корделию, были так же расширены от страха, как у самой Корделии.

Еще через десять минут Корделия лежала, скорчившись, в кресле у потрескивающего камина. Все ее тело раскалывалось от боли, она никак не могла унять бившую ее дрожь. Тонкая ткань рубашки прилипла к истерзанной спине, и каждое движение отдавалось во всем теле тупой болью. Мисс Маркленд развела огонь и теперь колдовала над кофе. Корделия слышала, как она ходит взад-вперед по крохотной кухне, и улавливала щекочущий аромат кофе, просачивающийся сквозь запах вовсю разожженной печи. Знакомые предметы и звуки должны были бы подействовать на нее успокаивающе, но ей отчаянно хотелось остаться одной. Убийца обязательно вернется, и ей придется с ним встретиться. Мисс Маркленд принесла две кофейные чашки и сунула одну Корделии. Затем она сходила наверх и вернулась с одним из свитеров Марка, который накинула Корделии на плечи. Прежний ужас покинул ее, но она все еще пребывала в возбуждении, как молоденькая девушка, переживающая первое в жизни приключение, которого потом, быть может, придется устыдиться. Ее глаза были широко распахнуты, все тело содрогалось от волнения. Усевшись напротив Корделии, она вперила в нее напряженный взгляд.

– Как это произошло? Вы должны рассказать мне.

У Корделии еще не окончательно отшибло ум.

– Не знаю. Я не помню ничего из того, что случилось до того, как я оказалась в воде. Наверное, решила осмотреть колодец и поскользнулась.

– Но крышка! Крышка-то была на месте!

– Знаю. Должно быть, кто-то ее задвинул.

– Зачем? Кто мог сюда забрести?

– Не знаю. Но кому-то она попалась на глаза, и он задвинул ее. – Сжалившись, она произнесла: – Вы спасли мне жизнь. Как вы обнаружили, что что-то произошло?

– Я подошла к коттеджу, чтобы проверить, не уехали ли вы. Я была здесь сегодня и раньше, но вас не было видно. На тропинке валялась веревка – та самая, которой вы, видимо, воспользовались, я чуть об нее не споткнулась. Потом я приметила, что крышка не на месте и сбит замок.

– Вы спасли мне жизнь, – повторила Корделия, – но теперь идите, прошу вас! Идите! Со мной все в порядке, уверяю вас!

– Но вас нельзя оставлять одну! А тот человек – который задвинул крышку – он может вернуться. Куда это годится – чтобы чужие разгуливали вокруг коттеджа, а вы оставались здесь одна!

– Я в полной безопасности. Кроме того, у меня есть пистолет. Мне всего лишь хочется остаться одной и отдохнуть. Прошу вас, не беспокойтесь обо мне.

Корделия расслышала в собственном голосе отчаянные, почти истерические, нотки.

Но мисс Маркленд, казалось, ничего не слышала. Неожиданно, упав перед Корделией на колени, она принялась говорить ей сбивающимся шепотом страшные слова. Не задумываясь о том, как это подействует на полуживую от страха и боли девушку, она выложила ей свою страшную историю, историю своего сына, четырехлетнего мальчугана, плода тайной любви, который пробрался сквозь живую изгородь вокруг коттеджа и свалился в колодец, откуда его выудили уже мертвым. Корделия старалась не смотреть в ищущие ее взгляда сумасшедшие глаза. Все это наверняка было сплошной выдумкой. Несчастная спятила. Если же это правда, то дикая и немыслимая, и она не желала ничего знать об этом. Потом, позже, она вспомнит жуткий рассказ во всех подробностях и будет думать об этом ребенке, о его предсмертном страхе, об отчаянном вопле матери и о холодной удушающей воде, утаскивающей его в объятия смерти. Его агония станет являться ей в ночных кошмарах, сливаясь с ужасом, пережитым ею самой. Но только не теперь. В потоке слов и горьких обвинений самой себе, лившихся из уст мисс Маркленд вперемежку с воспоминаниями о пережитом некогда горе, Корделия расслышала нотки освобождения от гнета воспоминаний. То, что звучало для нее как сплошное страдание, было для мисс Маркленд счастливым избавлением. Жизнь за жизнь. Но настала минута, когда Корделия не смогла больше этого выносить. Она гневно выкрикнула:

– Простите! Простите! Вы спасли мне жизнь, и я благодарна вам. Но я не могу этого слушать. Я не хочу, чтобы вы оставались здесь. Ради Бога, уходите!

Она на всю жизнь запомнила лицо женщины, ее бесшумный уход. Корделия не слышала, как та прикрыла за собой дверь. Она знала только, что с этой минуты остается одна. Дрожь в теле унялась, однако ей все еще было очень холодно. Она забралась наверх и натянула брюки, затем сняла с шеи свитер Марка и надела его на себя. Пятна крови на рубашке скрылись из виду, и она почувствовала сладостное тепло. Ее движения сделались стремительными. Запасшись патронами, она схватила фонарь и выскочила из задней двери коттеджа. Пистолет оказался на прежнем месте. Она зарядила его и ощутила в ладони знакомую тяжесть. Спряталась среди ветвей и приготовилась ждать.

Было слишком темно, чтобы разглядеть стрелки часов, однако Корделия решила, что провела в тени не меньше получаса, прежде чем до ее ушей донеслись долгожданные звуки. Это был шум мотора приближающегося автомобиля. Корделия затаила дыхание. Мотор взревел совсем близко и тут же стих. Машина проехала мимо, не остановившись. Само появление машины в этом проулке в столь поздний час было событием необычайным, и Корделия недоумевала, кто бы это мог быть. Оставалось ждать, скорчившись в тени старого куста и чувствуя лопатками жесткую кору. Она вцепилась в рукоятку пистолета так крепко, что правую кисть пронзила боль, и ей пришлось переложить пистолет в левую, чтобы медленно повращать утомленной кистью и унять боль.

Она снова настроилась на ожидание. Минуты текли медленно. Тишину нарушали только прерывистые шорохи, издаваемые в траве каким-то мелким ночным воришкой, да внезапные крики совы. Через некоторое время снова послышался шум мотора. На этот раз шумело вдалеке, и звук не приближался. Водитель остановил машину в стороне.

Она опять переложила пистолет в правую ладонь, обняв левой ладонью дуло. Сердце ее колотилось так громко, что она испугалась, как бы этот звук не выдал ее. Она скорее представила себе, нежели услышала, тихий скрип калитки, однако шаги у коттеджа трудно было с чем-нибудь спутать. Наконец в поле ее зрения появилась коренастая широкоплечая фигура, казавшаяся черной в лунном свете. Человек двинулся в ее сторону, и она заметила, что с его левого плеча свисает ее сумка. Открытие привело ее в уныние. Она совершенно забыла про сумку! Зато ей стало ясно, зачем она ему понадобилась. Он осмотрел ее в поисках вещественных доказательств, после чего – и это главное – забросил бы в колодец, чтобы ее нашли рядом с окоченевшим телом.

Он на цыпочках продвигался к цели, растопырив по-обезьяньи длинные руки, словно карикатурный ковбой, готовый выхватить «кольты». Оказавшись у цоколя колодца, он немного помедлил, и в его глазах сверкнул лунный лучик. Потом он нагнулся и стал шарить в траве в поисках мотка веревки. Корделия оставила ее на том самом месте, где она попалась на глаза мисс Маркленд, но что-то необычное – возможно, способ, каким была смотана веревка, – заставило его насторожиться. Он неуверенно выпрямился и какое-то мгновение стоял неподвижно, с болтающейся у ног веревкой. Корделия затаила дыхание. Казалось невероятным, чтобы он не услышал, не учуял, не увидел ее, чтобы такой законченный хищник был лишен инстинкта, подсказывающего всякому зверю, что в темноте таится враг. Он шагнул вперед. Теперь он стоял у самого колодца. Наклонившись, он продел конец веревки в стальной обруч.

Корделии было достаточно одного шага, чтобы покинуть спасительную тень. Она держала пистолет твердо и прямо, как учил Берни. На сей раз мишень находилась на расстоянии вытянутой руки. Она знала, что не станет стрелять. Однако теперь она знала, что заставляет людей убивать. Она громко произнесла:

– Добрый вечер, мистер Ланн.

Увидел ли он направленное на него оружие, она так и не поняла. В этот самый миг луна выплыла из-за облака, и она ясно разглядела его физиономию: на ней читались ненависть, отчаяние и безнадежность. Его рот поехал в сторону от ужаса, и, издав крик, он отбросил сумку и веревку и в страхе ринулся прочь через сад. Она устремилась за ним, сама не зная зачем, решив только ни за что на свете не позволить ему оказаться в Гарфорд-Хаусе раньше ее. Ей и в голову не пришло стрелять.

Но у беглеца было преимущество. Выскочив за калитку, она обнаружила, что он оставил свой фургон всего ярдах в пятидесяти и с включенным мотором. Она продолжила погоню, уже зная, что не добьется успеха. Помочь ей могла лишь ее собственная машина. Она устремилась к ней, шаря на бегу в сумке в поисках ключа. Ни молитвенника, ни тетрадки на месте не оказалось, зато ключ его не заинтересовал. Она отперла дверцу, рухнула на сиденье и лихо вырулила на дорогу. Задние габаритные огни фургона мелькали в сотне ярдах впереди. Она не знала, на какую скорость способен фургон, но сомневалась, что ее крошке удастся с ним сравняться. Она нажала на педаль акселератора. На дороге с твердым покрытием расстояние между ними оставалось прежним. Потом дорога вильнула в сторону, и на какое-то время фургон исчез из виду. До пересечения с шоссе, ведущим к Кембриджу, оставались считанные метры.

Однако, еще не доехав до перекрестка, она услышала удар. Звук был так силен, что задрожали стекла ее машины. Руки Корделии вцепились в рулевое колесо, носок туфли впился в педаль тормоза. Она выскочила из машины и бросилась бегом к повороту. Ее взору предстало сияющее в свете фонарей шоссе. По нему уже метались фигурки людей. Проезжую часть перегораживал тяжелый трейлер, полностью заслонивший горизонт, подобно внезапно выросшей на пути баррикаде. Из-под его передних колес виднелся фургон, смятый, как детская игрушка. В нос ударил запах бензина, послышались женский крик и визг тормозов. Корделия медленно побрела к трейлеру. Водитель все еще сидел в кабине, глядя прямо перед собой с выражением полного отчаяния. Люди вокруг что-то кричали ему и размахивали руками. Водитель оставался недвижим. Некто в тяжелом кожаном плаще и защитных очках сказал:

– Это шок. Надо вытащить его оттуда.

Трое мужчин дружно выволокли водителя из кабины. Он появился на их вытянутых руках с согнутыми коленями, сведенными судорогой, как манекен, с руками, будто еще сжимающими громадный руль. Спасатели склонились над ним, как заговорщики.

Вокруг раздавленного фургона тоже сновали люди. Корделия просунула голову в центр. Время от времени в свете сигареты становились видны дрожащие руки и расширенные от ужаса глаза.

– Погиб? – спросила она.

– А вы как думаете? – лаконично произнесла личность в защитных очках.

Неуверенный девичий голос, перехваченный спазмом, спросил:

– Кто-нибудь вызвал «скорую помощь»?

– Да, да! Парень в «кортине» поехал к телефону.

Группа застыла в нерешительности. Молодой человек и девушка, жмущаяся к нему от страха, стали выбираться из толпы. Рядом притормозила еще одна машина. Сквозь толпу протискивался высокий господин. До Корделии донесся властный фальцет:

– Я врач. «Скорую» вызвали?

– Да, сэр, – прозвучал почтительный ответ. Люди посторонились, пропуская вперед профессионала. Он обернулся к Корделии, стоявшей рядом:

– Если вы не были свидетельницей аварии, юная леди, лучше уезжайте подобру-поздорову. Остальных прошу расступиться. Вы все равно ничего не сможете сделать. И потушите сигареты!

Корделия медленно пошла назад к машине, осторожно переставляя ноги, как пациентка, делающая первые шаги после долгой болезни. Она медленно объехала место аварии, прошелестев шинами по траве на обочине. Ее оглушили приближающиеся сирены. Когда она сворачивала с главной дороги, в зеркальце заднего вида взметнулся огненный фонтан, раздался женский крик, потом мужской возглас, потом общий вопль. Поперек дороги полыхнула стена огня. Врач опоздал со своим предупреждением. Фургон охватило пламя. У Ланна не осталось надежды выжить. Хотя он всегда был безнадежен.

Корделия сознавала, что ведет машину из рук вон плохо. Встречные машины пытались привести ее в чувство гудками и светом фар, а один водитель сбавил ход и разразился сердитой тирадой. Она съехала на обочину и заглушила мотор. Воцарилась тишина. Ее влажные руки ходили ходуном. Она обтерла их платком и положила на колени, чувствуя, что они живут отдельной от остального тела жизнью. Она не обратила внимания на шум тормозов. В окне появилось чье-то лицо. До нее донесся невнятный голос, старающийся звучать обворожительно:

– Что-то случилось, мисс?

Она ощутила запах спиртного.

– Ничего. Просто остановилась передохнуть.

– Разве такой хорошенькой девушке, можно оставаться одной?

Он взялся за дверную ручку. Корделия вынула из сумки пистолет и направила дуло ему в лицо.

– Заряжено. Уходите сейчас же, иначе я стану стрелять.

Прозвучавшая в ее голосе угроза испугала даже ее. Бледное мокрое лицо отшатнулось, челюсть отвисла. Доброхот попятился.

– Простите, мисс. Ошибка. Я не хотел вас оскорбить.

Корделия дождалась, пока машина скроется из виду, и включила зажигание. Нет, ехать она не сможет. Она вынула ключ из замка. На нее накатила волна усталости, ласковая, как благословение, которой не смогли противиться ни ее измученный рассудок, ни избитое тело. Она уткнулась лбом в руль и забылась.

Глава 6

Корделия спала крепко, но недолго. Она не знала, что заставило ее очнуться – то ли ослепительный свет фар проезжающего автомобиля, то ли подсознательный толчок, напомнивший ей, что отдых придется ограничить получасом, ибо этого минимума ей хватит, чтобы выполнить необходимое, после чего она сможет выспаться как следует. Она выпрямилась, с трудом превозмогая боль в натруженных мышцах и ощущая на спине засохшую кровь. Ночной воздух оставался таким же жарким и пахучим, как днем; даже вьющаяся впереди дорога казалась клейкой в лучах фар. Однако Корделию по-прежнему трясло, и измученное тело благодарно впитывало тепло от свитера Марка. В первый раз с тех пор, как она натянула его на себя, она разглядела, что он темно-зеленого цвета. Как странно, она не обращала внимания на цвет раньше!

Остаток пути она проделала, как новичок, впервые севший за руль, – оцепенев в кресле, пристально вглядываясь в дорогу и одеревенело двигая руками и ногами. Наконец впереди показались ворота Гарфорд-Ха-уса. В свете фар они виделись куда более высокими и пышными, нежели в первый раз. Ворота были закрыты. Она выскочила из машины, моля Бога, чтобы они не оказались запертыми на замок. Однако тяжелая задвижка поддалась под ее напором. Ворота бесшумно распахнулись.

В саду не оказалось других машин, и она оставила свою «мини» недалеко от дома. В окнах не было света, только во входной двери мерцал манящий огонек. Зажав в руке пистолет, Корделия, не постучавшись, вошла в холл. Несмотря на усталость, несравнимую с ее состоянием в тот день, когда она впервые увидела Гарфорд-Хаус, она воспринимала его сейчас гораздо отчетливее, не упуская ни единой детали. Холл был пуст, но в воздухе словно разлито ожидание, будто дому не хватало именно ее. В ноздри ей ударил все тот же аромат роз и лаванды, только на этот раз она поняла, что лавандовый аромат исходит от цветов в огромной китайской вазе на столике в углу. Ей с первого раза запомнилось громкое тиканье часов, теперь же она обратила внимание на их изысканный резной корпус. Она стояла посередине холла, слегка покачиваясь, с зажатым в опущенной правой руке пистолетом, и смотрела себе под ноги. Ковер был расписан геометрическим узором оливково-зеленого, бледно-голубого и малинового цвета, его мотивы отдаленно напоминали тени коленопреклоненных фигур. Стоя на таком ковре, трудно было самой не опуститься на колени. А вдруг это восточный молитвенный коврик?

Она наблюдала, как мисс Лиминг медленно спускается к ней по лестнице в развевающемся вокруг ног длинном красном халате. Пистолет был решительно вынут из ее безжизненной ладони. Она знала, что произошло, так как рука, внезапно полегчала. Это уже не имело значения. Она все равно не сможет защитить себя с помощью этого оружия, никогда не сможет убить человека. Она поняла это, когда Ланн в ужасе пустился от нее наутек.

– Здесь нет никого, от кого вам пришлось бы защищаться, мисс Грей, – молвила мисс Лиминг.

– Я пришла отчитаться перед сэром Рональдом. Где он?

– Там же, где и в прошлый раз, – у себя в кабинете.

Как и прежде, он восседал за письменным столом. Он наговаривал что-то на диктофон, зажатый в правой руке. Завидя Корделию, он выключил его, затем подошел к стене и выдернул штепсель из розетки. Снова сел. Они посмотрели друг другу в глаза. Он сложил руки в круге света, падающего от настольной лампы, и его лицо приняло вопросительное выражение. Она едва не вскрикнула от потрясения, до того его лицо напомнило ей лица, мелькающие в окнах проносящихся мимо платформы ночных поездов, – костлявые, со впалыми щеками и глубоко запавшими глазами – лица призраков, вставших со смертного одра.

Когда он заговорил, голос его звучал глухо, словно его оторвали от воспоминаний:

– Полчаса назад я узнал о смерти Криса Ланна. Он был лучшим лабораторным ассистентом, с которым мне когда-либо доводилось работать. Я взял его из сиротского дома пятнадцать лет назад. Он никогда не видел своих родителей. Уродливый, трудный мальчуган, уже заработавший условную судимость. Школа ничем не смогла ему помочь. Но Ланн оказался одним из самых способных натуралистов, с какими мне приходилось встречаться. Получи он образование, то достиг бы не меньшего, чем я.

– Тогда почему же вы не предоставили ему такого шанса, почему не дали ему образования?

– Потому что он был мне полезнее в качестве ассистента. Я сказал, что он достиг бы не меньшего, чем я. Но ученых не хуже меня пруд пруди, а вот лаборанта-ассистента под стать Ланну не найти. Он великолепно обращался с инструментами.

Он снова взглянул на Корделию, но без всякого любопытства, даже без интереса.

– Вы, конечно, явились с отчетом. Сейчас очень поздно, мисс Грей, вы сами видите, как я устал. Нельзя подождать до завтра?

Корделия подумала, что эти слова прозвучали как настоящая мольба.

– Нет. Я тоже устала, – ответила она. – Но хочу покончить с этим сегодня, сейчас.

Он вынул из ящика нож из черного дерева для разрезания бумаги и стал крутить его, не глядя на Корделию.

– Тогда скажите мне, почему мой сын покончил с собой? Насколько я понимаю, у вас есть для меня что-то новенькое? Не станете же вы врываться сюда в такой час, не имея ничего за душой.

– Ваш сын не покончил с собой. Он был убит, убит кем-то, кого хорошо знал, кого не колеблясь впустил в коттедж и кто явился туда в полной готовности. Он был задавлен или умер от удушья, а потом подвешен на крюк на собственном ремне. Напоследок убийца пририсовал ему помадой губы, напялил на него женское белье и разложил на столе фотографии обнаженных девиц. Предполагалось, это должно выглядеть как случайная смерть в ходе сексуального эксперимента. Такое иногда случается.

На протяжении секунд тридцати ни она, ни он не произнесли ни слова. Потом он совершенно спокойно выговорил:

– И кто же все это сделал, мисс Грей?

– Вы. Вы убили своего сына.

– Для чего? – Он походил на экзаменатора, ввернувшего студенту безжалостный вопрос.

– Он выяснил, что ваша жена не приходилась ему матерью и деньги, оставленные ей и ему дедом, получены нечестным путем. Он не собирался пользоваться ими больше ни минуты, как и входить в права наследования через четыре года. Вы же испугались огласки. А как насчет «Уолвингтон траст»? Если бы правда выплыла наружу, об обещанных ими деньгах пришлось бы забыть. Под вопросом оказалось будущее вашей лаборатории. Вы не могли идти на такой риск.

– Кто же снова переодел его, напечатал предсмертную записку и смыл с его лица помаду?

– Кажется, я знаю кто, но вам я этого не скажу. Именно для того, чтобы в этом разобраться, вы и поручили мне это дело, ведь так? Вы не могли вынести неведения. Но убийца Марка – вы. Вы даже обзавелись на всякий случай алиби. Ланн по вашей просьбе позвонил в колледж и назвался вашим сыном. Только на него вы и могли полностью положиться. Не думаю, что вы открыли ему всю правду. Ведь он был всего-навсего вашим лаборантом, он не требовал объяснений, а делал то, что велели. Даже если он и догадывался обо всем, ему ничего не угрожало, разве не так? Вы подготовили алиби, но не посмели им воспользоваться, так как не знали, когда тело Марка было найдено в первый раз. Если его нашли и изобразили все как самоубийство до того, как состоялся этот подстроенный разговор, от вашего алиби ничего бы не осталось, а испорченное алиби – это проклятие. Поэтому вы переговорили с Бенскином и попытались все исправить. Вы сказали ему правду – что вам звонил Ланн. Ланн всегда подтвердил бы ваши слова. Но даже если бы он проговорился, разве это имело бы какое-то значение? Ему бы никто не поверил.

– Точно так же, как и вам. Вы постарались честно отработать свои деньги, мисс Грей. Ваше объяснение весьма хитроумно, некоторые детали выглядят вполне достоверными. Но вы знаете твердо, как это знаю я, – ни один полицейский на свете никогда не отнесется к вашей версии серьезно. Вам не повезло – вы не смогли допросить Ланна. Но Ланн, как я сказал, мертв. Он сгорел в автомобильной катастрофе.

– Знаю, сама видела это. Сегодня вечером он попытался меня убить. Вам это известно? А еще раньше он пытался запугать меня, чтобы я бросила расследование. Может быть, и он начал подозревать правду?

– Если он действительно предпринял попытку убить вас, значит, он нарушил инструкции. Я просто просил не спускать с вас глаз. Как вы помните, я нанял вас, чтобы вы посвятили все свое время исключительно работе на меня, и хотел быть уверенным, что не обманулся. Я не обманулся, в своем роде, конечно; но не стоит упражнять воображение за пределами этого кабинета. Полиция и суд не одобрят клеветы и истерической чуши. А разве у вас есть доказательства? Никаких. Моя жена кремирована. Ничто на земле – ни живое, ни мертвое – не сможет доказать, что Марк не приходился ей сыном.

– Вы наведались к доктору Гледвину удостовериться, что тот слишком дряхл, чтобы дать показания против вас. Беспокоиться было излишне. Он ничего не заподозрил, верно? Вы остановились на нем как на враче для своей жены именно из-за его преклонного возраста и некомпетентности. Но одно маленькое доказательство у меня есть. Ланн как раз хотел доставить его вам.

– Тогда вам следовало следить за ним получше. После аварии от Ланна остались одни косточки.

– А как насчет женского белья – черных трусиков и лифчика? Нетрудно вспомнить покупателя, тем более мужчину.

– Мужчины иногда покупают своим женщинам нижнее белье. Но если бы я замышлял подобное убийство, то не думаю, что ваши слова вызвали бы у меня тревогу. Разве задерганная продавщица за кассой многоэтажного универмага вспомнит такую покупку, тем более оплаченную наличными, одну из череды столь же невинных приобретений, сделанных в самое горячее время дня? Мужчина мог к тому же слегка изменить внешность. Неужели вы и впрямь надеетесь, что она спустя несколько недель вспомнит его лицо, одно из многих тысяч, и сможет достаточно уверенно опознать его в суде? Но даже если бы так произошло, что это доказывает, раз у вас нет самих этих предметов? Зарубите себе на носу, мисс Грей: соверши я убийство, я бы сделал это чисто. Меня бы не нашли. Если бы полиция все-таки разузнала, в каком виде был найден мой сын – а это может произойти, коль скоро, как вы говорите, об этом известно еще кому-то, а не вам одной, – то у нее бы только прибавилось уверенности, что это именно самоубийство. Смерть Марка стала необходимостью, ибо в отличие от большинства смертей сослужила кое-какую службу. Людьми владеет непреодолимая жажда самопожертвования. Они гибнут за что-то реальное или просто так – за бессмысленные абстракции типа патриотизма, справедливости, мира, ради чужих идей, чужой власти, нескольких футов земли. Вы, несомненно, отдали бы жизнь, чтобы спасти ребенка или будучи убеждены, что ваша жертва поможет поискам средства от рака.

– Возможно. Хотелось бы в это верить. Но позвольте решение принимать мне.

– Разумеется. Таким образом вы добьетесь необходимого эмоционального удовлетворения. Но это никак не повлияет ни на самый факт вашей смерти, ни на ее результат. И не говорите, будто то, чем я тут занимаюсь, не стоит одной-единственной человеческой жизни. Избавьте меня от этого лицемерия. Вы не понимаете, да и не способны понять всей ценности того, что я здесь делаю. Какое вам дело до смерти Марка? Вы никогда не слышали о нем, пока не появились в Гарфорд-Хаусе.

– Зато Гэри Вебберу есть до этого дело.

– Значит, я должен утратить все, ради чего трудился, потому что у Гэри Веббера должен быть партнер для игры в мячик и для болтовни об истории?

Неожиданно он заглянул Корделии в лицо и резко спросил:

– Что с вами? Вы больны?

– Нет, не больна. Я знала, что права. Знала, что мои рассуждения окажутся верными. Но все равно не верится. Не верится, чтобы человек мог быть таким воплощением зла.

– Если вы способны это себе представить, значит, я могу это совершить. Вы еще не сделали подобного открытия о людях, мисс Грей? Это и есть ключ к тому, что вы назвали бы человеческой греховностью.

Корделия почувствовала вдруг, что с нее довольно его цинизма, и гневно запротестовала:

– Какой же смысл в том, чтобы делать мир прекраснее, если живущие в нем люди не могут любить друг друга?

От этих слов его наконец-то разобрал гнев.

– Любить! Самое затасканное слово в языке! Разве в нем есть хоть что-нибудь, кроме того сентиментального смысла, который вы в него вкладываете? Что вы подразумеваете, произнося словечко «любовь»? Что людям надобно научиться жить бок о бок, заботясь о довольстве друг друга? Так гласит закон. Рядом с этой краеугольной декларацией здравого смысла все прочие философии не более чем метафизические абстракции. Или вы понимаете любовь в христианском смысле, как милосердие? Почитайте историю, мисс Грей. Посмотрите, до каких ужасов, жестокостей, ненависти, угнетения довела человечество религия любви! Но быть может, вы предпочитаете более женственное, более индивидуальное определение – любовь как страстная привязанность к личности другого человека? Сильная личная привязанность всегда кончается ревностью и закабалением. Любовь – более разрушительное чувство, чем ненависть. Если вам неймется посвятить чему-то свою жизнь, посвятите ее идее.

– Говоря «любовь», я подразумеваю любовь родителя к своему ребенку.

– Это самое худшее, причем для обоих. Но если не любишь, никакая сила в мире не сможет вынудить полюбить. А где нет любви, нет и обязанностей, сопряженных с любовью.

– Вы бы могли по крайней мере оставить его в живых! Деньги ничего для него не значили. Он понял бы ваши тревоги и хранил молчание.

– Разве? Как бы он или я смогли объяснить отказ от состояния через четыре года? Люди, подчиняющиеся тому, что они зовут совестью, никогда не бывают безопасными. Мой сын был самодовольной свиньей. Как я мог вверить себя и свой труд в его руки?

– Зато теперь вы в моих руках, сэр Рональд.

– Ошибаетесь. Я не дамся ни в чьи руки. На вашу беду, диктофон отключен. У нас нет свидетелей. Вы не повторите ничего из того, что говорилось в этой комнате, никому за ее пределами. В противном случае я буду вынужден вас уничтожить. Я сделаю так, что вы не сможете заработать на хлеб, мисс Грей. А начну с того, что ваш жалкий бизнес немедленно обанкротится. Судя по рассказу мисс Лиминг, это не составит труда. Клевета может выйти вам боком. Помните об этом, если вам вздумается проболтаться. И запомните: вы навредите себе, навредите памяти Марка, но не сможете навредить мне.

Корделия не знала, как долго оставалась в тени у двери высокая фигура в красном облачении, прислушиваясь к разговору и пристально глядя на беседующих. Не знала она и того, как много успела услышать мисс Лиминг и в какой момент она беззвучно удалилась. Но теперь она заметила красную тень, бесшумно скользящую по ковру, с глазами, устремленными на человечка за письменным столом, и с пистолетом, крепко прижатым к груди. Ей осталось только в ужасе затаить дыхание и перестать дышать. Она уже догадывалась, что сейчас произойдет. Вся сцена заняла не более трех секунд, но ей она показалась томительно долгой. Конечно, она бы успела вскрикнуть, предупредить, рвануться ей навстречу и вырвать пистолет из твердой руки. Успел бы поднять тревогу и он. Но он не издал ни звука, а лишь в недоумении приподнялся в кресле и, не веря собственным глазам, смотрел в направленное на него дуло. У него хватило времени лишь повернуться к Корделии, словно моля о пощаде. Ей не дано было забыть этот взгляд. В нем не было ни страха, ни надежды, а всего лишь признание поражения.

Далее последовала казнь – четкая, неторопливая, похожая на ритуал. Пуля вошла в череп за правым ухом. Тело подпрыгнуло, успело ссутулиться, а потом размягчилось у Корделии на глазах, словно превращаясь в мягкий воск, и беспомощно рухнуло на стол. Теперь это был уже не человек, а безжизненный предмет; так было с Берни; так было с ее отцом.

– Он убил моего сына, – произнесла мисс Лиминг.

– Вашего сына?!

– Конечно. Марк был моим сыном. Его и моим. Я думала, вы догадаетесь.

Она стояла, крепко вцепившись в рукоятку пистолета, устремив взгляд невидящих глаз сквозь распахнутое окно на тонущую в темноте лужайку. Было очень тихо. Все замерло. Мисс Лиминг сказала:

– Он был прав, говоря, что его не смогут тронуть. Доказательств не существует.

– Тогда как же вы смогли его убить? Откуда такая уверенность?! – в смятении воскликнула Корделия.

Не расставаясь с пистолетом, мисс Лиминг вынула что-то из кармана халата и положила предмет на стол. Маленький блестящий цилиндр покатился по полированной поверхности в сторону Корделии и замер.

– Моя губная помада, – объяснила мисс Лиминг. – Я нашла ее минуту назад в кармане его пиджака. Он не надевал этот костюм с того вечера, когда ужинал в профессорском зале. Он всегда был барахольщиком: вечно инстинктивно клал в карман всякие мелочи.

Корделия ни минуты не сомневалась в виновности сэра Рональда, но сейчас каждый ее нерв молил о подтверждении его вины.

– Но ее могли туда подложить! Например, Ланн – чтобы навести на него подозрение.

– Ланн не убивал Марка. В момент смерти Марка он лежал со мной в постели. Он оставил меня всего на пять минут часов в восемь, когда отлучился позвонить.

– Вы и Ланн были любовниками!

– Не смотрите на меня такими глазами! Я любила в своей жизни всего одного человека и только что убила его. Лучше говорите о понятных для вас вещах. Любовь не имеет никакого отношения к тому, что нужно было друг от друга Ланну и мне.

После минутного молчания Корделия спросила:

– В доме кто-нибудь есть?

– Никого. Все слуги в Лондоне. В лаборатории тоже никто не задержался. А Ланн мертв. – Мисс Лиминг с усталой покорностью произнесла: – Вам лучше вызвать полицию.

– Вы этого хотите?

– Какая разница?

– Тюрьма – вот какая. Утрата свободы. Вам хочется, чтобы вся правда была сказана в открытом суде? Чтобы все узнали, как умер ваш сын и от чьей руки? Неужели этого захотел бы сам Марк?

– Нет. Марк никогда не верил в наказание. Скажите, как мне поступить.

– Придется действовать быстро и продуманно. Нам потребуется взаимное доверие. И ум.

– Ума нам не занимать. Что надо сделать?

Вынув платок, Корделия набросила его на пистолет, забрала у мисс Лиминг оружие и положила на стол. Затем она схватила женщину за тонкое запястье и, невзирая на ее замешательство, провела ее рукой по ладони сэра Рональда, борясь с отвращением и прижимая негнущиеся, но живые пальцы к мягкой, не способной сопротивляться плоти мертвеца.

– После выстрела должны остаться следы. Я в этом не очень-то разбираюсь, но полиция может этим заняться. Теперь вымойте руки и принесите мне перчатки. Быстро!

Мисс Лиминг беззвучно вышла. Оставшись одна, Корделия взглянула на мертвого ученого. В падении он ткнулся подбородком в стол, руки неуклюже свисали по бокам – весьма неудобная поза, создававшая впечатление, что он злорадно пялится на посетителя через стол. Корделия не могла заставить себя посмотреть ему в глаза, но в душе у нее не было ничего – ни ненависти, ни ярости, ни жалости. Простертую фигуру заслоняло от ее взора вытянувшееся на ремне тело с поникшей головой и словно стремящимися коснуться пола пальцами ног. Она подошла к открытому окну и выглянула в сад с любопытством гостьи, вынужденной дожидаться хозяев в чужой комнате. Воздух был теплым и совершенно неподвижным. В окно волнами вливался аромат роз – то до головокружения сладкий, то едва ощутимый, как неясное воспоминание.

Время словно остановилось, но длилось все на самом деле не больше минуты. Потом Корделия стала продумывать план действий. Ей тут же вспомнилось дело Клендона. В памяти всплыла щемящая картина: они с Берни закусывают, сидя на поваленном стволе в Эппингском лесу. Ей в ноздри ударил явственный дразнящий запах свежих булочек с маслом и острым сыром, смешанный с грибным духом распаренного дерева. Положив пистолет на кору, он бормотал, жуя хлеб с сыром:

– Как бы вы выстрелили себе за правое ухо? Вперед, Корделия, показывайте!

Корделия взяла пистолет в правую руку, слегка притронулась указательным пальцем к курку и с некоторым колебанием поднесла стальное дуло к своему затылку.

– Так?

– Вот и нет. Совсем иначе, если вы привыкли к этому пистолету. Именно из-за этой ошибочки миссис Клендон чуть было не оказалась на виселице. Она выстрелила своему супругу из его служебного пистолета под правое ухо и попыталась представить это как самоубийство. Но она положила на курок, не тот палец. Если бы он действительно стрелял себе под правое ухо, то спустил бы курок большим пальцем, обхватив рукоятку ладонью. Это было первое убийство, которое я расследовал вместе с Шефом – инспектором Дэлглишем, тогда просто инспектором. В конце концов миссис Клендон во всем созналась.

– Что с ней стало, Берни?

– Пожизненное заключение. Ее обвинили бы всего-навсего в непредумышленном убийстве, не попытайся она имитировать самоубийство. Судьи не пришли в восторг от того, что им пришлось узнать о привычках майора Клендона.

Но мисс Лиминг не отделается непредумышленным убийством, если только не расскажет правды о смерти Марка.

Тем временем мисс Лиминг вернулась и протянула Корделии пару тонких матерчатых перчаток.

– Вам лучше подождать за дверью, – посоветовала Корделия. – То, чего вы не видели, вы вполне сможете забыть. Что было у вас на уме, когда вы встретили меня в холле?

– Я хотела глотнуть виски на сон грядущий.

– Тогда бы вы снова повстречали меня на обратном пути, когда я выходила из кабинета. Сходите за рюмкой и оставьте ее на столике в холле. Это как раз такая деталь, которую полиция никогда не упустит из виду.

Снова оставшись в одиночестве, Корделия взяла в руки пистолет и удивилась, до чего отталкивающим показался ей теперь этот тяжелый кусок металла. Неужели она могла смотреть на него раньше как на безобидную игрушку? Она тщательно протерла его платком, уничтожая отпечатки пальцев мисс Лиминг, и убрала платок. Пистолет принадлежал ей, и на рукоятке вместе с отпечатками сэра Рональда должны были оказаться и ее следы. Снова положив его на стол, она натянула перчатки. Теперь предстояло самое трудное. Она приподняла пистолет и поднесла его к неподвижной правой руке мертвеца. Теперь – большой палец на курок, ладонь – на рукоятку. Она выпустила мертвые пальцы и позволила пистолету стукнуться о ковер. Раздался глухой звук. Стянув перчатки, она вышла в холл, где ее поджидала мисс Лиминг, и спокойно затворила за собой дверь.

– Положите их туда, где взяли, – сказала она, протягивая ей перчатки. – Полиция не должна на них наткнуться.

Мисс Лиминг отсутствовала всего несколько секунд.

Вернувшись, она услышала:

– Теперь мы должны действовать безупречно. Вы встречаете меня, когда я выхожу из кабинета. Я пробыла у сэра Рональда минуты две. Вы ставите рюмку с виски на столик и провожаете меня к выходу. Вы говорите… Что бы вы сказали?

– Он вам заплатил?

– Нет, за деньгами я приду утром. Жаль, что ничего не вышло. Я сказала сэру Рональду, что не хочу дальше раскручивать это дело.

– Это ваша забота, мисс Грей. С самого начала это было глупой затеей.

Они стояли в дверях. Внезапно мисс Лиминг повернулась к Корделии и, перестав притворяться, с жаром произнесла:

– Вам надо знать еще об одном. Это я первой нашла Марка и разыграла самоубийство. Он позвонил мне в тот день несколькими часами раньше и попросил приехать. Я не смогла выбраться до девяти из-за Ланна. Мне не хотелось возбуждать у него подозрений.

– Вам не пришло в голову, когда вы нашли Марка, что с его смертью не все чисто? Дверь оставалась незапертой, хотя шторы были задернуты. И куда подевалась помада?

– Я ничего не подозревала до сегодняшнего вечера, когда спряталась в тени и подслушала ваш разговор. Все связанное с сексом в наши дни уже не выглядит удивительным. Я не могла не поверить своим глазам. Но это был такой ужас, что я тут же поняла, как надо поступить. Я действовала быстро, боясь, что кто-нибудь застанет меня за этим занятием. Обмыла его лицо собственным носовым платком, смоченным водой из-под крана. Помада никак не хотела сходить… Я раздела его и натянула на него джинсы, висевшие на спинке стула. Я решила не обувать его – разве это так важно?.. Труднее всего пришлось с предсмертной запиской. Я знала: где-то в коттедже есть томик Блейка и отрывок, который мне предстояло выбрать, должен звучать более убедительно, чем обычное предсмертное послание. Стук клавиш звучал в тишине необычно громко; я умирала от страха, что кто-нибудь может услышать. Он вел что-то вроде дневника; времени на чтение не оставалось, и я сожгла странички в камине. Напоследок собрала всю одежду и фотографии и привезла сюда, чтобы сжечь в лабораторной печи.

– Вы обронили одну из фотографий в саду. И вам не удалось до конца оттереть с лица помаду.

– Поэтому вы и догадались?

Корделия помедлила с ответом. Что бы ни случилось, ей не хотелось впутывать в это дело Изабелль де Ластери.

– У меня не было уверенности, что у Марка побывали именно вы, но я догадывалась. Мне помогли четыре обстоятельства: вы не хотели, чтобы я занималась расследованием смерти Марка; вы учились в Кембридже по курсу «английская литература», поэтому для вас не составило бы труда отыскать у Блейка подходящую цитату; вы – опытная машинистка, и я ни минуты не обманывалась, что записка могла бы быть работой любителя, хотя и носила следы попытки выдать ее за дело рук Марка; в мой первый визит в Гарфорд-Хаус в ответ на вопрос о предсмертной записке вы процитировали цитату из Блейка целиком; в записке оказалось на десять слов меньше. Я подметила это, побывав в полицейском участке и прочитав там записку. Все это указывало именно на вас. Это было самое надежное мое доказательство.

Подойдя к машине, обе женщины застыли на месте.

– Нельзя терять больше времени, – сказала Корделия. – Пора звонить в полицию. Кто-нибудь мог услышать выстрел.

– Вряд ли. Отсюда довольно далеко до деревни. Слышите? Кажется, выстрел.

– Да, выстрел. – Выдержав секундную паузу, Корделия спросила:

– Что это было? Не выстрел ли?

– Не может быть! Скорее детонация двигателя у кого-то на дороге.

Мисс Лиминг была неважной актрисой, ее слова прозвучали неестественно и совершенно неубедительно. Но, произнеся их, она уже не ошибется, когда придется их повторить.

– Мимо никто не проезжал. Да и звук донесся из дома.

Они посмотрели друг на друга и побежали к дверям. В холле мисс Лиминг остановилась и, прежде чем взяться за ручку двери в кабинет, взглянула в лицо Корделии и крикнула:

– В него стреляли! Я лучше вызову полицию!

– Вы не стали бы так говорить! – возразила Корделия. – Даже не думайте об этом! Сперва подбегите к телу, а потом скажите: «Он застрелился! Я вызову полицию!»

Мисс Лиминг бесстрастно взглянула на труп своего любовника и стала озираться по сторонам. Забыв про роль, она спросила:

– Что вы тут натворили? А как же отпечатки?

– Не беспокойтесь, я позаботилась об этом. Вам следует помнить одно – вы не знали, что у меня есть пистолет, когда я впервые появилась в Гарфорд-Хаусе, и что сэр Рональд забрал его у меня. Пистолет вы впервые увидели только сейчас. Встретив меня сегодня вечером, вы провели в кабинет и спустя две минуты увидели снова, когда я выходила оттуда. Мы вместе пошли к машине, беседуя на ходу. Забудьте обо всем остальном. Когда вас станут спрашивать, ничего не расписывайте, не изобретайте, не бойтесь сказать, что чего-то не помните. А теперь звоните в кембриджскую полицию.

Спустя три минуты они стояли вдвоем в распахнутых дверях, дожидаясь полиции. Мисс Лиминг сказала:

– После их прибытия нам не нужно разговаривать. Потом нам нельзя будет встречаться и проявлять друг к другу особенный интерес. Они будут знать, что тут не может быть речи об убийстве, если только в нем не замешаны мы обе. Но к чему нам составлять заговор, если это всего лишь вторая встреча и мы не питаем друг к другу сильной симпатии?

Она права, подумала Корделия. О симпатии речи не было. Ее не очень трогало, что Элизабет Лиминг может сесть в тюрьму; но ей не хотелось, чтобы там оказалась мать Марка. Кроме того, она стремилась навсегда утаить правду о его смерти. Она жаждала этого до того сильно, что сама удивилась своему пылу. Все это не имело теперь для него никакого значения, да он и не мальчик, для которого важнее всего то, что подумают о нем другие. Но Рональд Келлендер осквернил его труп, собираясь превратить его всего-навсего в объект: в худшем случае – для насмешек, в лучшем – для жалости. Она встала Рональду Келлендеру поперек дороги. Она не желала ему смерти, не смогла бы сама спустить курок. Однако он был мертв, и она не испытывала по этому поводу сожаления и не собиралась становиться орудием мести человеку, предавшему его смерти. Мисс Лиминг должна была избежать наказания – этого требовала простая целесообразность, не более того. Глядя в летнюю ночь и прислушиваясь, не зашумит ли полицейская машина, Корделия раз и навсегда приняла как должное громадность и оправданность всего, что она уже совершила и что ей еще предстояло совершить. Никогда больше ее не постигнут угрызения совести или малейшее сожаление.

Мисс Лиминг прервала ее размышления:

– Есть вещи, о которых вы, может, захотите меня спросить, ибо вправе о них знать. Давайте встретимся в часовне Королевского колледжа после вечерней службы в первое воскресенье после дознания. Я пройду в алтарь, а вы останетесь в нефе. Такая случайная встреча будет выглядеть вполне естественно – если, конечно, мы обе останемся на свободе.

Корделии было интересно наблюдать, как мисс Лиминг снова берет руководство на себя.

– Конечно, останемся, – ободрила ее она. – Если мы сохраним хладнокровие, все пойдет, как намечено.

Они еще помолчали. Первой не выдержала мисс Лиминг:

– Что-то они не торопятся. Пора бы и подъехать.

– Уже скоро.

Мисс Лиминг неожиданно засмеялась и произнесла с откровенной горечью:

– А чего нам бояться? Ведь они всего-навсего мужчины.

После этого ожидание не нарушалось разговорами. Шум подъезжающих машин опередил свет фар, озаривших дорогу, выхватывая из темноты каждый камушек, каждую травинку на обочине. Через минуту они затопили светом застывшие в ночи глицинии и ослепили заждавшихся женщин. Машины остановились, фары потухли.

К дверям без спешки потянулись неясные тени. Еще мгновение – и в холле стало тесно от крупных мужчин в форме и в гражданской одежде. Корделия отошла к стене, позволив мисс Лиминг выступить вперед, обратиться тихим голосом к прибывшим и пригласить их в кабинет.

В холле остались двое в штатском. Они оживленно беседовали, не обращая внимания на Корделию. Их коллеги не спешили выходить. Видимо, они засели в кабинете за телефон, потому что вскоре число полицейских возросло. Первым прибыл медэксперт, которого можно было узнать по чемоданчику, даже если бы его не поприветствовали словами:

– Добрый вечер, док. Сюда, пожалуйста.

Сколько раз в жизни ему уже приходилось слышать эти слова! Он с непроизвольным любопытством скользнул глазами по Корделии и прошествовал через холл – низенький всклокоченный человечек с недовольным, почти плаксивым, лицом ребенка, разбуженного среди ночи. Следующим появился фотограф с аппаратом, треногой и тоже чемоданчиком; затем в дверях вырос эксперт по отпечаткам пальцев, следом за которым появились еще двое в штатском; в них Корделия, вспомнив уроки Берни, опознала людей, которым предстояло изучать место преступления. Значит, они причислили событие к категории подозрительных смертей. Почему бы и нет? Конечно, это очень подозрительно.

Хозяина дома уже нет в живых, сам же дом ожил. Полицейские обращались друг другу не шепотом, а нормальными голосами, не делая скидки на присутствие мертвеца. Это были профессионалы, с легкостью выполняющие знакомую работу. Насильственная смерть не таила для них загадок, жертва не внушала ужаса. Они успели насмотреться на мертвые тела: при них по частям грузили в «скорую» останки жертв дорожной катастрофы, доставали крюком утопленников с речного дна, извлекали из липкой земли полуразложившуюся плоть. Они, подобно врачам, ласково и снисходительно обращались с теми, кто не видел того, что пришлось видеть им, держа при себе свои страшные познания. Это тело было важнее многих других, пока дышало. Теперь оно утратило значительность, хотя до сих пор могло доставить им кое-какое беспокойство. Что ж, они будут действовать с удвоенной скрупулезностью, утроенным тактом. Однако то, чем им предстояло заняться, оставалось всего-навсего «делом». Одним из многих.

Корделия присела и приготовилась ждать. Неожиданно на нее навалилась неодолимая усталость. Она не мечтала ни о чем другом, лишь бы устроить поудобнее голову на столике и заснуть. Для нее уже ничего не значила ни мисс Лиминг, направляющаяся через холл в гостиную, ни высокий полицейский, поймавший ее на ходу. Они тоже не обратили ни малейшего внимания на привалившуюся к стене фигурку в огромном шерстяном свитере. Корделия попыталась отогнать сон. Она знала, что следует говорить; в ее голове царила на этот счет полнейшая ясность. Скорее бы они задали ей свои вопросы и позволили чуть-чуть поспать.

Однако пришлось дожидаться, пока фотограф и специалист по отпечаткам сделают свое дело, – только после этого к ней приблизился кто-то из начальства. Ей совершенно не запомнилось лицо этого человека, но в ушах навсегда остался его бесстрастный голос, напрочь лишенный даже тени эмоций. Он протянул ей пистолет, уложенный на ладонь поверх платка, дабы исключить посторонние отпечатки.

– Вы узнаете это оружие, мисс Грей?

Корделии показалось странным, что он прибег к

слову «оружие». Почему не сказать просто «пистолет»?

– Кажется, да. Кажется, это мой.

– Вы не уверены?

– Видимо, мой, если только у сэра Рональда не было такого же. Он отнял его у меня четыре дня назад, обещав вернуть, когда я приду за заработанным. Это должно было произойти завтра утром.

– Значит, вы очутились здесь всего во второй раз?

– Да.

– Вы встречались с сэром Рональдом Келлендером или мисс Лиминг раньше?

– Нет. Я не знала их, пока сэр Рональд не послал за мной, чтобы я занялась этим делом.

Он удалился. Корделия снова привалилась к стене, мечтая ухватить хоть немного сна. Но тут появился другой полицейский. Его сопровождал человек в форме, ведущий запись. Снова пошли вопросы. Корделия поведала заготовленную историю. Они записали ее, никак не прокомментировав, и исчезли из виду.

Ее, должно быть, все же сморил сон. Очнувшись, она увидела высокого полицейского в форме и услышала его слова:

– Мисс Лиминг готовит на кухне чай. Может, вы ей придете на помощь? Хоть какое-то занятие, правда?

«Сейчас будут выносить тело», – промелькнуло в голове у Корделии.

– Я не знаю, где кухня, – пробормотала она.

Его глаза сузились.

– Не знаете, мисс? Так вы здесь гостья? Сюда, пожалуйста.

Кухня находилась в задней половине дома. Здесь пахло специями, маслом и томатным соусом, и ей немедленно вспомнился вкус итальянских блюд, которые они пробовали с отцом. Мисс Лиминг снимала с подноса чашки. Из электрического чайника уже шел пар. Полицейский не думал оставлять их одних. Корделия подала голос:

– Можно вам помочь?

Мисс Лиминг не подняла на нее глаз.

– В этой коробке печенье. Положите его на поднос. Молоко в холодильнике.

Корделия задвигалась, словно автомат. Бутылка молока показалась ей тяжеленной сосулькой, коробка с печеньем не поддавалась ее ослабевшим пальцам, и она сломала ноготь, пытаясь снять с нее крышку. Ей бросились в глаза кое-какие детали украшения кухни: настенный календарь со святой Терезой Авильской – дамой со странно удлиненным бледным ликом, напоминающим лицо мисс Лиминг, принявшей святой сан; фарфоровый ослик с соломенной шляпкой на печальной головке, навьюченный двумя корзинками с искусственными цветами; огромный голубой сосуд с коричневыми пасхальными яйцами.

Подносов нашлось два. Констебль взял у мисс Лиминг тот, что побольше, и проводил ее в холл. Корделия последовала за ними со вторым подносом, прижимая его к ключицам, как ребенок, добившийся привилегии помочь матери. Их встретили мучимые жаждой полицейские. Взяв чашку, Корделия вернулась на свой стул.

С улицы донесся звук еще одного подъехавшего автомобиля. В холле появилась женщина средних лет в сопровождении шофера. Сквозь густой туман усталости до Корделии донесся ее высокий, не терпящий возражений голос:

– Дорогая Элиза, да как можно! Немедленно в колледж! Нет, я настаиваю! Где главный констебль?

– Его здесь нет, Марджери, но господа полицейские очень любезны.

– Тогда оставь им ключ. Когда все окончится, они запрут дом. Не можешь же ты оставаться здесь всю ночь одна!

Последовали слова знакомства и торопливые переговоры, в которых доминировал голос вновь прибывшей дамы. В ее сопровождении мисс Лиминг поднялась наверх и уже через пять минут вернулась с легким чемоданчиком и перекинутым через руку плащом. Шофер дамы и один из детективов проводили их к выходу. Никто из них не удостоил Корделию даже взглядом.

Еще через пять минут инспектор подошел к Корделии, держа в руке ключ.

– Нам придется запереть дом на ночь, мисс Грей. Вам пора домой. Вы собираетесь ночевать в коттедже?

– Я провела бы там еще несколько дней, если майор Маркленд не станет возражать.

– Вы выглядите такой усталой! Один из моих друзей отвезет вас туда в вашей машине. Завтра мне потребуются письменные показания. Не могли бы вы прийти в участок прямо утром, после завтрака? Знаете, где он находится?

– Да, знаю.

Крошка «мини» устремилась следом за полицейской «пандой». Полицейский за рулем вел машину быстро, лихо вписываясь в повороты. Голова Корделии моталась по спинке сиденья и время от времени стукалась о плечо водителя, одетого в рубашку с короткими рукавами, и тепло его тела сообщало ей чувство успокоенности. В открытое стекло врывался не успевший остыть ночной воздух, мимо неслись низкие облака, среди которых начинал брезжить тусклый утренний свет. Она не узнавала дорогу, время утратило былой размеренный бег. Когда машина внезапно замерла, она с минуту сидела неподвижно, не понимая, что стряслось, пока наконец не узнала живую изгородь, зловеще нависшую над дорогой, и ветхую калитку. Она была дома. Водитель спросил:

– Это здесь, мисс?

– Да, здесь. Но я обычно ставлю машину чуть подальше, справа. Там есть рощица, в которую можно заехать.

– Хорошо, мисс.

Он вышел из машины, чтобы перекинуться словечком со вторым водителем. Последние несколько ярдов ночного путешествия были преодолены с черепашьей скоростью. Наконец полицейская машина укатила прочь, и Корделия осталась у калитки в полном одиночестве. Потребовалось усилие, чтобы распахнуть ее, преодолевая сопротивление мощных сорняков. Она побрела к задней двери коттеджа, шатаясь, как пьяная. Вставить ключ в замок тоже оказалось непростой задачей, но она кое-как справилась и с ней. Ей не пришлось больше ни прятать пистолет, которого у нее теперь не было, ни заклеивать окна. Ланн погиб, а она осталась жива. Ни разу еще она не возвращалась сюда вечером не чувствуя усталости, но никогда усталость не бывала такой убийственной. Она вскарабкалась вверх по лестнице, засыпая на ходу, и замертво свалилась на кровать поверх спального мешка.

Прошло несколько дней, показавшихся Корделии долгими месяцами, – и она снова присутствовала на коронерском следствии. Оно проходило так же неторопливо и неброско, как и прежнее, когда умер Берни, но имелось и отличие. Здесь не было случайных лиц, скучающих на задних сиденьях, – вместо них зал наполнили скорбные коллеги и друзья, в ушах гудели приглушенные голоса, юристы и полицейские шепотом вели последние переговоры – словом, событие определенно относилось к разряду исключительных. Корделия догадалась, что седовласый господин, сопровождающий мисс Лиминг, был ее адвокатом. Он был любезен, но вовсе не подобострастен с полицейскими чинами, предупредителен с клиенткой, и, глядя на него, она думала, что все они собрались здесь просто для скучной формальности, внушающей не больше тревоги, чем воскресная молитва.

Мисс Лиминг была очень бледна. На ней был серый костюм – тот самый, в котором Корделия увидела ее впервые в жизни у дверей своей конторы, но на этот раз дополненный черной шляпкой, черными перчатками и черным газовым платком на шее. Женщины избегали смотреть друг на друга. Корделия выбрала себе местечко на краю скамьи и уселась там в гордом одиночестве. Молодые полицейские адресовали ей улыбки, в которых одновременно читались жалость и желание приободрить ее.

Мисс Лиминг приступила к показаниям негромким, спокойным голосом. Она уклонилась от клятвы, чем явно опечалила своего адвоката. Однако в дальнейшем у него не возникало оснований для тревоги. Сэр Рональд был подавлен смертью сына, заявила она, и винил себя за то, что не догадывался о затруднениях Марка. Он говорил ей, будто собирается обратиться в частное детективное агентство. Знакомство с мисс Грей и доставка ее в Гарфорд-Хаус – на ее совести. Вначале намерение сэра Рональда вызвало у нее возражения, ибо она не видела в этом нужды и опасалась, что всякие бесплодные копания будут только напоминать сэру Рональду о трагедии. Она не знала о револьвере мисс Грей, не знала и о том, что сэр Рональд отобрал у нее оружие. Она не присутствовала при их первой беседе. Сэр Рональд водил мисс Грей взглянуть на комнату сына, пока она искала для нее его фотографию.

Коронер корректно поторопил ее перейти к рассказу о смерти сэра Рональда.

Мисс Грей появилась у них в половине одиннадцатого с минутами для первого отчета. Она как раз проходила через холл, когда увидела девушку. Мисс Лиминг указала ей на позднее время, однако мисс Грей сказала, что хочет отказаться от расследования и вернуться в город. Тогда она провела ее в кабинет, где работал сэр Рональд. Они пробыли вместе минуты две. После этого мисс Грей вышла из кабинета, и обе женщины направились к ее машине; разговаривали они мало. Мисс Грей сказала, что сэр Рональд попросил ее вернуться утром, чтобы забрать причитающиеся ей деньги. О пистолете речи не заходило.

Примерно за полчаса до этого сэру Рональду позвонили из полиции и сообщили, что его ассистент по лаборатории, Кристофер Ланн, погиб в автомобильной катастрофе. Она не сообщала мисс Грей об этом событии перед их беседой с сэром Рональдом; ей просто не хватило времени: девушка немедленно прошла в кабинет. По словам мисс Лиминг, они стояли у машины и прощались, когда раздался выстрел. Сначала она решила, будто это выстрел глушителя на дороге, но потом догадалась, что звук донесся из дома. Они ринулись в кабинет и обнаружили сэра Рональда уткнувшимся головой в письменный стол. Пистолет выпал из его руки и лежал на полу.

Нет, сэр Рональд никогда не говорил ей ничего о самоубийстве. Его подкосила смерть Ланна, но утверждать что-либо очень трудно, так как сэр Рональд всегда скрывал свои чувства. Последнее время он упорно работал и после смерти сына стал не похож на самого себя. Но мисс Лиминг и в голову не могло прийти, что такой человек, как сэр Рональд, способен наложить на себя руки.

Затем последовали показания полицейских – уважительные, профессиональные, но не вызывающие ни малейших сомнений, что все это для них далеко не в новинку: они видели и не такое и увидят еще не раз.

Следом выступили медики, в частности, патологоанатом, давший подробные, но явно излишние с точки зрения суда показания о том, что происходит с человеческими мозгами, когда в них вонзается 90-граммовая пуля с определенными баллистическими характеристиками. Коронер сказал:

– Вы слышали показания полицейских, согласно которым на курке пистолета имеется отпечаток большого пальца сэра Рональда Келлендера, а на рукоятке – отпечаток его ладони. Каковы ваши выводы?

Патологоанатом был несколько удивлен вопросом о каких-либо самостоятельных выводах, однако ответил, что сэр Рональд определенно спустил курок большим пальцем, приставив пистолет к голове. По мнению патологоанатома, так, вероятно, удобнее всего держать оружие, что подтверждается формой входного отверстия.

Последней давала свидетельские показания Корделия. Она поклялась на Библии, хотя перед этим задумалась, насколько это честно и не последовать ли ей примеру мисс Лиминг. В ее жизни случались минуты, особенно солнечным пасхальным утром, когда она жалела, что не может искренне назвать себя настоящей христианкой; однако всю остальную часть года она не испытывала ни малейших сомнений, кем на самом деле является, – неизлечимым агностиком, подверженным непредсказуемым припадкам веры. В зале суда она решила, что не может позволить религиозным соображениям взять верх над простой необходимостью. Ложь, которую она собиралась произнести, не станет менее отвратительной, если она усугубит ее святотатством.

Коронер позволил ей изложить всю историю, не перебивая вопросами. Она чувствовала, что для суда она – загадка, но достаточно симпатичная. В кои-то веки безупречный акцент, присущий британскому среднему классу, бессознательно приобретенный ею за шесть лет пребывания в монастыре, часто раздражавший ее у других людей и так выводивший из себя ее отца, когда он подолгу слушал ее голос, здесь пришелся кстати. Она надела строгий костюм и покрыла голову специально приобретенной по такому случаю черной вуалью. Кроме того, она старалась не забывать обращаться к коронеру «сэр».

Выслушав ее краткие показания, полностью подтвердившие версию мисс Лиминг об обстоятельствах ее вовлечения в дело, коронер попросил:

– А теперь, мисс Грей, будьте добры объяснить суду, что случилось в ночь смерти сэра Рональда.

– Он выглядел усталым и расстроенным. Я попыталась втолковать ему, почему собираюсь отказаться от дела, но не уверена, слышал ли он меня. Он сказал, чтобы я зашла к нему следующим утром за деньгами, и я попросила всего-навсего компенсировать расходы, а заодно вернуть мне пистолет. Он всего лишь помахал рукой, отправляя меня восвояси, со словами: «Завтра утром, мисс Грей, завтра утром».

– И вы ушли?

– Да, сэр. Мисс Лиминг проводила меня до автомобиля, и я как раз собралась уезжать, когда раздался выстрел.

– Находясь в кабинете у сэра Рональда, вы не видели у него в руках пистолета?

– Нет, сэр.

– Он не говорил вам о смерти мистера Ланна и не заронил в вашу голову мысли, что способен совершить самоубийство?

– Нет, сэр.

Коронер машинально черкнул что-то в своем блокноте. Не поднимая глаз на Корделию, он сказал:

– А теперь, мисс Грей, разъясните, пожалуйста, суду, как у сэра Рональда оказался ваш пистолет.

Это было труднее всего, но Корделия отрепетировала ответ. Кембриджские полицейские оказались очень цепкими и задавали ей тот же самый вопрос вновь и вновь. Она знала назубок, как у сэра Рональда оказался ее пистолет. Она помнила отрывок из речений Дэлглиша, который часто повторял Берни, хотя он казался ей в то время больше подходящим преступнику, нежели детективу: «Никогда не лгите без необходимости; правда – мощное оружие. Самые ушлые убийцы попадались не из-за того, что лгали по-крупному, а потому, что продолжали лгать о незначительных деталях, хотя правда не причинила бы им ни малейшего вреда».

– Мой партнер, мистер Прайд, – ответила она, – имел пистолет и очень этим гордился. Когда он покончил с собой, я поняла – он хотел, чтобы пистолет достался мне. Именно поэтому он перерезал себе вены, а не застрелился, хотя это быстрее и проще.

Коронер резко поднял голову.

– Вы были там, когда он покончил с собой?

– Нет, сэр. Я только нашла тело.

В суде пробежал одобрительный шепоток; она почувствовала – они переживают за нее.

– Вы знали, что пистолет не зарегистрирован?

– Нет, сэр, но подозревала, что может оказаться именно так. Я захватила его с собой, когда ехала заниматься этим делом, потому что не хотела оставлять его в конторе. Кроме того, с ним мне было как-то спокойнее. Я хотела проверить регистрацию, как только вернусь. Я не собиралась пускать пистолет в ход, даже не думала о нем как об опасном оружии. Просто это мое первое дело, и Берни оставил его мне, да и мне спокойнее, когда пистолет при мне.

– Понимаю, – сказал коронер.

Корделия решила, что и он, и суд действительно понимают ее. Им нетрудно поверить ей, поскольку она говорила чистую правду, хоть и звучащую довольно невероятно. Ей предстояло солгать, но они поверят ей и на сей раз.

– Теперь расскажите суду, как сэр Рональд отобрал у вас пистолет.

– Это произошло при первом моем появлении в Гарфорд-Хаусе, когда сэр Рональд показывал мне спальню сына. Он знал, что я осталась единственной владелицей агентства, и осведомился, не слишком ли это трудная и страшная работа для женщин. Я сказала, что мне не страшно, к тому же у меня при себе пистолет Берни. Узнав о пистолете, он заставил меня выложить его из сумки, сказав, что не собирается прибегать к услугам человека, который может представлять угрозу для других и для себя, так как не вправе брать на себя такую ответственность. Он забрал и пистолет, и патроны.

– И что он с ним сделал?

Корделия тщательно обдумывала и этот вопрос. Конечно, он не пошел с ним в руках на первый этаж, иначе пистолет попался бы на глаза мисс Лиминг. Она с радостью бы ответила, что сэр Рональд положил пистолет в ящик в комнате Марка, но не помнила, были ли там в столе ящики. Поэтому сказала:

– Он унес его из комнаты, но не сказал куда; он отсутствовал всего минуту, а потом мы вместе спустились на первый этаж.

– И вы не видели пистолет до тех пор, пока не заметили его рядом с телом сэра Рональда?

– Нет, сэр.

После Корделии допрашивать было некого. Вердикт вынесли без задержки, и именно такой, какой, по мнению суда, одобрил бы сэр Рональд, ибо обладал четким научным умом. Он гласил, что умерший наложил на себя руки, однако в каком состоянии рассудка он при этом находился, определить не представляется возможным. Коронер разразился пространным предупреждением, объявлявшим пистолеты опаснейшими предметами. Суд был проинформирован, что пистолеты могут нести людям смерть. Особенно выделяются в этом отношении незарегистрированные пистолеты. Он не высказал никакого осуждения в адрес лично Корделии, хотя это, несомненно, стоило ему немалых усилий. Отговорив свое, он поднялся. Поднялся и суд.

После ухода коронера присяжные раскололись на маленькие группки, в которых пошли перешептывания. Вокруг мисс Лиминг столпились люди. Корделия видела, как тряслись ее руки, когда звучали слова соболезнования и первые предложения о поминальной службе. Корделия удивилась, как она вообще вздумала опасаться, что мисс Лиминг могут в чем-то заподозрить. Сама она держалась в сторонке, чувствуя себя провинившейся, ибо знала – полиция обвинит ее в незаконном хранении оружия. Это была их обязанность. Правда, наказание не будет суровым, а то и вообще никаким. Однако ей на всю жизнь предстояло остаться девушкой, по чьей беспечности и наивности Англия лишилась одного из своих выдающихся ученых.

Хьюго говорил, что все кембриджские самоубийцы – светила. Во всяком случае, за этого самоубийцу сомневаться не приходилось: смерть вполне может вознести сэра Рональда на пьедестал гения.

Оставшись незамеченной, она вышла из здания суда на Маркет-Хилл. Хьюго, видимо, давно поджидал ее у двери и теперь пристроился рядом.

– Как все прошло? Должен сказать, смерть преследует вас по пятам, не так ли?

– Все прошло хорошо. Это я преследую смерть.

– Полагаю, он действительно застрелился?

– Да, застрелился.

– Из вашего пистолета?

– Вы бы сами услышали это, если бы побывали в суде. Я вас там не видела.

– Я там и не был. У меня была консультация. Но новости распространяются быстро. Я бы на вашем месте не стал переживать. Рональд Келлендер не столь значительная персона, как хочется верить многим в Кембридже.

– Вы о нем ничего не знаете. Этот человек жил. Теперь он мертв. Подобный факт всегда значителен.

– Вовсе нет – вот так-то, Корделия. Смерть – наименее значительное событие в жизни. Утешьтесь словами Джозефа Холла: «Тень смерти с рожденья маячит над нами, в могиле лежит колыбель». Кроме того, он сам выбрал и способ, и время. Он сам себе надоел. Как и многим вокруг.

Они вместе спустились к Королевскому бульвару. Корделии было невдомек, куда они направляются. Ей просто хотелось пройтись, однако она не возражала против провожатого.

– Где Изабелль? – спросила она.

– Дома, в Лионе. Нагрянувшему негаданно вчера вечером папочке показалось, будто мадемуазель получает деньги задаром, и он решил, что его бесценная Изабелль черпает меньше – а возможно, и больше – от кембриджского образования, чем он ожидал. Вам незачем о ней беспокоиться. Теперь она в безопасности. Даже если полиции вздумается отправиться во

Францию, чтобы задать ей парочку вопросов, – только к чему это? Папочка окружит ее плотиной адвокатов. Он сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать от англичан всякую ерунду.

– А как насчет вас? Если кто-нибудь спросит вас, как умер Марк, вы никогда не откроете правды?

– А вы как думаете? София, Дейвис и я – вполне надежные люди. На меня можно положиться, когда речь заходит о серьезных вещах.

Корделия поймала себя на мысли, что ей хотелось бы, чтобы на него можно было положиться и в остальных случаях.

– Вы огорчены отъездом Изабелль?

– Наверное, да. Красота повергает ум в смущение; она идет вразрез здравому смыслу. Никогда не мог согласиться, что Изабелль есть то, что она есть: великодушная, ленивая, любвеобильная и глупая молодая женщина. Думал, всякая женщина ее красоты непременно наделена каким-то инстинктивным проникновением в загадки жизни, доступом к такой мудрости, недоступной для простого ума. Всякий раз, когда она открывала свой очаровательный ротик, я ждал, что она окрасит жизнь в волшебные краски. Наверное, я смог бы провести рядом с ней всю жизнь, просто глядя на нее и ожидая прорицаний. А она способна говорить только о тряпках.

– Бедный Хьюго!

– Никакой не бедный! Я далеко не несчастлив. Секрет довольства – никогда не позволять себе желать чего-то такого, чего ты, как тебе подсказывает рассудок, все равно не сможешь получить.

Корделия подумала, что он молод, не беден, умен, правда, не слишком красив, но вряд ли ему приходилось чем-то поступаться. Он тем временем продолжал:

– Почему бы вам не остаться на недельку-другую в Кембридже, чтобы я смог показать вам город? София предоставит вам отдельную комнату.

– Нет, спасибо, Хьюго. Мне нужно возвращаться.

Ей некуда торопиться, но Кембридж в сочетании с

Хьюго тоже ей ни к чему. Однако причина остаться здесь у нее была, хотя и иного свойства: она пробудет в коттедже до воскресенья, на которое назначена встреча с мисс Лиминг. После этого с делом Марка Келлендера будет покончено раз и навсегда.

Воскресная вечерня завершилась, и прихожане, почтительно внимавшие ответствиям, псалмам и антифонам в исполнении одного из самых чудесных хоров в мире, разом повскакивали на ноги и с радостью присоединились к завершающему гимну. Корделия тоже встала и запела вместе со всеми. Она выбрала себе место с краю, рядом с богатым занавесом, откуда хорошо виден алтарь. Платья хористов переливались белым и алым; ряды свечей отбрасывали золотые отблески; по обеим сторонам мягко подсвеченного Рубенса, вознесенного над алтарем и казавшегося издали желто-голубым размытым пятном, тянулись ввысь две стройные свечи. После благословения и великолепного «аминь» хористы живописной цепочкой потянулись из алтаря. Через распахнутые южные врата в собор хлынул солнечный свет. Преподаватели колледжа, присутствовавшие на службе и облачившиеся по этому случаю в стихари поверх обычной одежды, в беспорядке устремились следом за ректором и членами университетского совета. Огромный орган тяжело вздохнул, как зверь, набирающий в легкие побольше воздуха, и подал свой великолепный голос, обещая порадовать ценителей фугой Баха. Корделия осталась спокойно сидеть, слушая грандиозную музыку и дожидаясь встречи. Теперь прихожане двигались по главному проходу – кучки людей в цветастой летней одежде, переговаривающихся вполголоса, серьезные молодые люди, облачившиеся по случаю воскресенья в черное, туристы, не выпускающие из рук путеводители и увешанные бесчисленными камерами, стайка монахинь со спокойными, просветленными лицами.

Мисс Лиминг появилась одной из последних – высокая фигура в сером платье, в белых перчатках, с непокрытой головой и в небрежно накинутом на плечи белом жакете, призванном уберечь ее от церковной прохлады. Она пришла одна, за ней никто не следил, и ее нарочитое изумление при виде Корделии казалось явно излишним. Корделия встала, и они вместе вышли из собора.

Перед воротами было полным-полно народу. Компания японцев, ощетинившихся камерами и всевозможными принадлежностями для съемки, обогащала воскресный гомон высокими нотами. Серебряная поверхность реки Кем оставалась вне поля зрения, но неподалеку мелькали торсы скользящих вдоль берега гребцов, напоминающих кукол; они высоко поднимали свои шесты и разом отталкивались, словно выполняя фигуры ритуального танца. Между рекой и собором простиралась обширная лужайка, залитая солнцем, – ослепительно-яркое зеленое пятно, наполняющее воздух головокружительным ароматом. Немолодой худощавый профессор в шапочке с плоским квадратным верхом трусил по траве; ветерок раздувал рукава его мантии, отчего он напоминал огромного ворона, пытающегося взмыть в воздух.

– Он – член университетского совета, – сказала мисс Лиминг, словно Корделия не могла обойтись без объяснений. – Поэтому он не может осквернить священный дерн.

Они молча прошли вдоль фасада универмага «Гиббз». Корделия ждала, пока заговорит мисс Лиминг. Однако, дождавшись, она поняла, что рассчитывала на иное начало.

– Вы думаете добиться успеха?

Заметив удивление Корделии, она нетерпеливо пояснила:

– В вашем детективном агентстве. Надеетесь справиться?

– Придется постараться. Это единственное, что я умею делать.

Она не собиралась исповедоваться мисс Лиминг в верности памяти Берни; она не смогла бы связно объяснить это даже самой себе.

– Слишком велики накладные расходы.

Заявление прозвучало как приговор, не подлежащий обжалованию.

– Вы имеете в виду контору и «остин-мини»?

– Да. Не знаю, как одному человеку может оказаться под силу зарабатывать достаточно, чтобы покрывать все расходы. Не можете же вы одновременно сидеть за машинкой, принимать заказы и раскрывать преступления. С другой стороны, нанять помощника вам тоже не по карману.

– Пока нет. Я собиралась обратиться на телефонную станцию. Это поможет решить проблему звонков, хотя, конечно, клиенты чаще предпочитают приходить и обсуждать дело лично. Если удастся сократить расходы, то мне хватит денег, поступающих, от клиентов.

– Если таковые будут.

Корделия не нашла что ответить. Они несколько секунд брели молча. Потом мисс Лиминг сказала:

– Вы все равно понесли расходы, занимаясь этим делом. Вам по крайней мере придется выплачивать штраф за нелегальное владение пистолетом. Я поручила разобраться с этим своим адвокатам. Вы скоро получите чек.

– Я не хочу брать деньги за это расследование.

– Что ж, понимаю. Это как раз случай «честной игры», о которой вы толковали Рональду. Собственно, вам никакой платы и не положено. Но будет выглядеть менее подозрительно, если вы все же получите хоть что-то для покрытия расходов. Тридцать фунтов вас устроит?

– Вполне, спасибо.

Дойдя до края лужайки, они свернули в сторону Королевского моста. Мисс Лиминг сказала:

– Придется испытывать к вам благодарность до конца жизни. Я не привыкла к таким унижениям и не хотела бы привыкать.

– Так не испытывайте! Я думала о Марке, а не о вас.

– А я полагала, что вы действуете во имя справедливости или чего-то еще столь же абстрактного.

– Никаких абстракций. Во имя конкретного человека.

Остановившись на мосту, они свесились через перила, глядя на поблескивающую воду. Вокруг не было ни души. Мисс Лиминг произнесла:

– Знаете, беременность изобразить не так уж трудно. Нужен всего лишь свободный корсет и соответствующая набивка. Конечно, для женщины это унизительно, почти оскорбительно, особенно если она бесплодна. Но трудности в этом нет никакой, тем более если за женщиной специально не следят. За Эвелин никто не следил. Она всегда была застенчивой, сдержанной женщиной. Ее чрезмерная стеснительность по поводу собственной беременности казалась окружающим в порядке вещей. В Гарфорд-Хаусе не было подруг и родственниц, которые рассказывали бы страшные истории о родильном отделении и беспрерывно ощупывали ее живот. Нам пришлось всего-навсего избавиться от этой тупицы няни Пилбим. Рональд отнесся к ее исчезновению как к дополнительному преимуществу от этой псевдобеременности. Ему надоело, что к нему обращаются как к Ронни Келлендеру, толковому школьнику из Харрогита.

– Миссис Годдард сказала мне, что Марк был вылитая мать.

– Вполне в ее духе. Она не только глупа, но и сентиментальна.

Корделия воздержалась от комментариев. Через какое-то время мисс Лиминг продолжила:

– Я обнаружила, что беременна от Рональда, примерно тогда, когда лондонский специалист подтвердил то, о чем мы догадывались и раньше: Эвелин вряд ли смогла бы зачать. Мне хотелось ребенка; Рональду был нужен сын; отцу Эвелин позарез требовался внук, которому следовало отвалить полмиллиона. Все оказалось так просто! Я бросила учительствовать и перебралась в Лондон, где никто никого не знает; Эвелин объявила отцу, что наконец-то забеременела. Ни Рональд, ни я не испытывали угрызений совести, обманывая Джорджа Боттли. Невежественный, безжалостный, самодовольный болван, он не представлял, как мир сможет обходиться без его опеки. Вот и финансировал собственное заблуждение. Эвелин стала получать чеки, сопровождаемые записками, в которых он умолял ее позаботиться о своем здоровье, обратиться к лучшим лондонским докторам, побольше отдыхать, побыть на солнце. Эвелин всегда любила Италию, и Италия стала частью плана. Наша троица встречалась в Лондоне раз в три месяца и улетала в Пизу. Рональд снимал небольшую виллу под Флоренцией, где я звалась миссис Келлендер, а Эвелин – мною. Слуги были приходящие, они не совали нос в наши паспорта. К нашим наездам привыкли; местный врач приглядывал за моим здоровьем. Местным людишкам льстило, что английская леди так обожает Италию и возвращается туда месяц за месяцем, несмотря на скорое разрешение от бремени.

– Как же она на это пошла, как могла находиться с вами под одной крышей, видя вас вместе со своим мужем и зная, что вы вынашиваете его ребенка?

– Пошла, так как любила Рональда и ни за что не хотела его терять. Она не слишком-то состоялась как женщина. Потеряй она мужа, что еще осталось бы в ее жизни? К отцу возвратиться не могла. Кроме того, у нас было чем ее подкупить: ей предстояло забрать ребенка. В случае отказа Рональд бросил бы ее, подал на развод и женился на мне.

– Я бы на ее месте оставила вас и ушла на все четыре стороны, пусть даже мыть чужие ступеньки.

– Не все наделены вашим талантом мыть чужие ступеньки, как и способностью выносить моральные порицания. Эвелин была религиозна, следовательно, натренирована в саморазочарованиях. Она убедила себя, будто делает то, что лучше для ребенка.

– А ее отец? Так ничего и не заподозрил?

– Он презирал ее за набожность и психологически был неспособен преодолеть это презрение и заподозрить обман. Кроме того, ему отчаянно хотелось внука-наследника. Ему и в голову не приходило, что ребенок мог оказаться чужим. Кроме того, у него было на руках медицинское заключение. После третьего посещения Италии мы сказали доктору Сартори, что мистер Келлендер тревожится за здоровье дочери. Выполняя нашу просьбу, он и написал оптимистическое заключение о протекании беременности. Мы прибыли во Флоренцию за две недели до родов и дождались их там. К счастью, Марк появился на свет на день-два раньше срока. Мы предусмотрительно определили несколько более ранний срок родов, чтобы создалось впечатление, что они у Эвелин преждевременные. Доктор Сартори сделал все необходимое с безупречным мастерством, и вся троица возвратилась домой с ребенком и свидетельством о рождении на нужную фамилию.

– Спустя девять месяцев миссис Келлендер умерла, – напомнила Корделия.

– Он не убивал ее, если вы вообразили именно это. Он вовсе не был чудовищем, каким вы его себе представляете, во всяком случае, в то время. Но в каком-то смысле мы оба довели ее до кончины. Ей был нужен настоящий специалист, а не этот беспомощный дуралей Гледвин. Но мы все втроем опасались, что от хорошего врача не скроется, что она никогда не была матерью. Она беспокоилась на этот счет ничуть не меньше нас и настояла не обращаться к другим врачам. Она полюбила ребенка, а потом умерла. Состоялась кремация, и мы решили, будто опасность миновала навсегда.

– Умирая, она оставила Марку записку, всего лишь закорючку в молитвеннике. Группу крови.

– Группа крови – опасная ниточка. Рональд знал результаты анализов. Но после ее смерти мы перестали бояться даже этого.

Воцарилось длительное молчание. К мосту приближались туристы. Мисс Лиминг сказала:

– Вся ирония в том, что Рональд никогда его по-настоящему не любил. Дедушка обожал Марка; тут никаких трудностей не возникало. Он оставил половину состояния Эвелин, и она автоматически перешла ее мужу. Вторая половина причиталась Марку в двадцать один год. Но Рональду никогда не было дела до сына. Оказалось, он не способен испытывать к нему любви; мне тоже запрещалось любить его. Я наблюдала, как он рос, потом пошел в школу. Но любить его мне не позволялось. Зато я вязала ему бесчисленные свитера. Это стало наваждением. По мере того как он взрослел, вязка усложнялась, шерсть становилась все толще. Бедный Марк, он, должно быть, принимал меня за сумасшедшую – странную, вечно недовольную женщину, без которой его отец не может обойтись, но все-таки не женится на ней.

– В коттедже осталась пара свитеров. Что мне с ними делать?

– Заберите их и отдайте тем, кому они нужнее. Или вы считаете, что мне следует распустить шерсть и связать что-нибудь новенькое? Может быть, это станет символом напрасных усилий, страданий, бессмысленных жертв?

– Я найду им применение. А его книги?

– Избавьтесь и от них. Не могу больше появляться в этом коттедже. Избавьтесь от всего, если захотите.

Туристы подошли совсем близко, но их не занимало ничего, кроме собственной болтовни. Мисс Лиминг вынула из кармана конверт и передала его Корделии.

– Я написала коротенькое признание. Здесь нет ничего ни о Марке, ни о том, как он умер, ни о ваших находках. Всего лишь лаконичное заявление, что я застрелила Рональда Келлендера сразу после вашего отъезда из Гарфорд-Хауса, а потом принудила вас подтвердить мою версию. Спрячьте его в надежное место. В один прекрасный день оно может вам пригодиться.

Корделия увидела, что конверт адресован лично ей, но не стала его вскрывать.

– Поздно, – сказала она. – Если вы сожалеете о содеянном, надо было рассказать обо всем раньше. Теперь дело прекращено.

– Не сожалею. Я рада, что мы поступили именно так, а не иначе. Но дело может быть возобновлено.

– Но оно закрыто! Вердикт вынесен!

– У Рональда всегда хватало могущественных друзей. Они пользуются влиянием и иногда любят пускать его в ход, хотя бы ради доказательства того, что оно еще не утрачено.

– Но они не могут воскресить закрытое дело! Для изменения вердикта коронера потребовалось бы постановление парламента!

– Я и не говорю, что они замахнутся на такое. Но они могут задать кое-какие вопросы. Что называется, шепнуть словечко в нужное ушко. А нужное ушко долго искать не придется. Вот как они действуют. Такие это люди.

– У вас есть зажигалка? – неожиданно полюбопытствовала Корделия.

Ни о чем не спрашивая и не возражая, мисс Лиминг открыла сумочку и протянула Корделии изящную серебряную вещицу. Корделия не курила и не привыкла обращаться с зажигалками. Ей потребовалось несколько щелчков, чтобы искорка превратилась в язычок пламени. Тогда она свесилась над водой и подожгла уголок конверта.

В ярких лучах солнца огонек был совершенно незаметен. На глазах у Корделии бумага как бы сама по себе начала съеживаться, а быстро обуглившиеся края конверта – осыпаться. Речной ветерок унес в сторону едкий запах горелого. Почувствовав, что невидимое пламя начинает лизать ей пальцы, Корделия выпустила конверт, и он, окутавшись дымом и описывая круги, как бумажный голубок, неспешно устремился к воде, мелькнул последний раз, напомнив миниатюрностью снежинку, и сгинул в Кеме.

– Ваш возлюбленный застрелился, – произнесла она. – Это все, что вам или мне надо отныне помнить.

Они больше не заговаривали о смерти Рональда Келлендера. Их путь лежал через усаженную вязами аллею. Внезапно мисс Лиминг оглядела ее и раздраженно выпалила:

– Вы выглядите на удивление неплохо!

Корделия решила, что это вспышка старшей по

возрасту, завидующей несгибаемой молодости, мгновенно восстанавливающей силы. Достаточно было одной ночи глубокого, ничем не потревоженного сна – и она снова обрела состояние, которое Берни с утомительной застенчивостью именовал «ясноглазием и пышнохвостием». Исцарапанные плечи и спина зажили мгновенно, не дожидаясь горячей ванны. События истекших недель не оставили на ней видимых отметин. Относительно мисс Лиминг она бы поостереглась делать схожее заключение. Гладкие платиновые волосы все так же безупречно обрамляли ее лицо наподобие купальной шапочки, одежда сидела на ней с прежней деловитой элегантностью, словно необходимость выглядеть собранной и всезнающей помощницей занятого бизнесмена не исчезла и по сию пору. Однако ее бледную кожу теперь покрывал какой-то серый налет, глаза впали, а морщины в уголках рта и на лбу, еще недавно едва намечавшиеся, двинулись в наступление по всему фронту, отчего ее лицо впервые приобрело утомленный и постаревший вид.

Пройдя под аркой Королевских ворот, они свернули направо. Неподалеку отдыхал «остин-мини»; «ровер» мисс Лиминг поджидал ее подальше, на Куинс-роуд. Прощаясь, она на мгновение сжала руку Корделии твердой хваткой и сказала «до свидания» так буднично, словно они были кембриджскими подружками, расстающимися после нечаянной встречи на воскресном богослужении. На ее губах ни разу не появилось улыбки. Корделия смотрела вслед высокой угловатой фигуре, пока та, так и не оглянувшись, не исчезла за воротами короля Якова. Суждено ли им повстречаться снова? Трудно было поверить, что количество их встреч исчислялось четырьмя. Между ними не было ничего общего, кроме принадлежности к женскому полу, однако дней, последовавших за смертью Рональда Келлендера, хватило, чтобы Корделия поняла всю силу женской преданности. Мисс Лиминг сама говорила, что они не испытывают друг к другу никакой симпатии. И все же одна отвечала за безопасность другой. Порой хранимая ими тайна ужасала Корделию своей чудовищностью. Однако со временем такие моменты случались все реже. Жизнь продолжается. Ни той ни другой не дано напрочь изгнать случившееся из памяти, однако она вполне могла представить себе, как в один прекрасный день они мельком встретятся взглядами где-нибудь в холле ресторана или театра или молча разъедутся на эскалаторах подземки, гадая про себя, пронеслись ли в памяти другой те же страшные картины. Даже сейчас, спустя всего четыре дня после оглашения вердикта, убийство Рональда Келлендера заняло свое место в пейзаже прошлого.

В коттедже ее уже ничего не удерживало. Она потратила целый час, упрямо наводя порядок в комнатах, в которых, как ей было отлично известно, на протяжении нескольких недель не появится ни единой живой души. Она сменила воду в чашке с баранчиками, стоящей на столе в гостиной. Пройдет еще три дня – и они совсем завянут, так и не порадовав ничьего взгляда, но у нее не поднялась рука выбросить живые еще цветы. Заглянув в чулан, она окинула взглядом прокисшее молоко и древнее говяжье рагу.

Первым ее побуждением было отправить и то, и другое в канализацию. Однако и то, и другое – вещественные доказательства. Они ей больше не понадобятся, но следует ли их уничтожать? Она припомнила вечную присказку Берни: «Никогда не уничтожайте вещественных доказательств». Шеф бесконечно баловал подчиненных байками, подтверждавшими правоту этой аксиомы. В конце концов она решила сфотографировать бывшую еду, разместив ее на кухонном столе и тщательно выставив экспозицию и диафрагму. Занимаясь этим, она сознавала бессмысленность и смехотворность своих усилий, поэтому, завершив их, она с радостью освободила бутылку и кастрюлю от неаппетитного содержимого и водрузила их чисто вымытыми на кухонную полку.

Пришло время собрать поклажу и перенести в багажник свитеры Марка и его книги. Сворачивая толстую шерсть, она вспомнила о докторе Гледвине, мерзнущем у себя в саду на ярком солнце. Вот кому они пригодились бы. Но она не могла отвезти их: такого жеста можно было ожидать от Марка, но не от нее.

Заперла дверь и сунула ключ под камень. Она не в состоянии снова оказаться лицом к лицу с мисс Марк-ленд, отдавать же ключ кому-то еще из этой семейки тем более не хотелось. Добравшись до Лондона, она отправит мисс Маркленд короткую весточку с благодарностью за доброту и с пояснением, где искать ключ. Напоследок она еще разок прошлась по саду. Сама не зная зачем, снова приблизилась к колодцу. Там ее поджидал сюрприз. Земля вокруг цоколя оказалась вскопанной и усаженной анютиными глазками, маргаритками и крохотными пучками бурачка и лобелии. Цветы уже успели приняться и бодро высовывались из щедро политых лунок. Колодец выглядел теперь ярким оазисом среди наступающих сорняков. Картина радовала взгляд, но одновременно казалась странной и оттого внушала какое-то беспокойство. В окаймлении праздничного венка колодец с крышкой выглядел чем-то непристойным, напоминая деревянную грудь с нагло торчащим громадным соском. И как эта крышка могла раньше казаться ей чьей-то безобидной и даже изящной выдумкой?

В душе Корделии боролись жалость и отвращение. Наверняка это дело рук мисс Маркленд. Колодцу, на протяжении многих лет внушавшему ей ужас, угрызения совести и неосознанное восхищение, предстояло отныне превратиться в храм. Корделия предпочла бы не видеть столь безумного и прискорбного зрелища. Внезапно ее охватил страх, что она может снова столкнуться с мисс Маркленд и узреть в ее глазах огонек безумия. Она выбежала из сада, плотно закрыла калитку, которую тут же с радостью обвили щупальца сорняков, и, не оглядываясь, укатила прочь. С делом Марка Келлендера покончено раз и навсегда.

Глава 7

На следующий день ровно в девять утра она поднялась в контору на Кингли-стрит. В городе установилась необыкновенно теплая погода. Стоило ей открыть окно, как разогретый воздух поднял со стола густое облако пыли. Ее ждало всего одно письмо – длинный жесткий конверт с адресом адвокатской конторы, представляющей интересы Рональда Келлендера. Текст оказался коротким:

Мадам! К сему прилагается чек на тридцать фунтов стерлингов в порядке покрытиярасходов, понесенных Вами при расследовании, предпринятом по просьбе покойного сэра Рональда Келлендера и касавшемся смерти его сына Марка Келлендера. Если сумма не вызывает у вас возражений, будьте добры подписать чек и вернуть квитанцию.

Что ж, как и обещала мисс Лиминг, это хоть как-то поможет ей свести концы с концами. Теперь ей хватит денег, чтобы продержать агентство на плаву еще месяц. Если к тому времени не подвернется новое дело, она всегда может обратиться к мисс Фикинз, чтобы подработать. Об агентстве секретарей «Фикинз» она вспомнила без энтузиазма. Мисс Фикинз оперировала – подходящее слово! – из маленького офиса, ничуть не лучше этого, где для оживления обстановки стены были выкрашены во все цвета радуги, из горшков, напоминающих урны, торчали бумажные цветочки, на полках присутствовал фарфор, а на самом видном месте красовался всегда изумлявший Корделию плакат. На плакате была запечатлена истерически хохочущая блондинка в обтягивающих джинсах, вставшая на четвереньки перед пишущей машинкой, чтобы было как можно лучше видно содержимое ее блузки, и сжимающая в каждой руке по пачке пятифунтовых банкнот. Надпись гласила: «Становитесь Пятницей и спешите к нам. Мы направляем к самым лучшим Робинзонам».

Под плакатом помещалась сама мисс Фикинз, чахлая, но жизнерадостная и увешанная мишурой, как рождественская елка, беспрерывно интервьюирующая претенденток – старых, уродливых и отчаявшихся найти себе применение. Ее дойным коровкам редко удавалось пристроиться на постоянное местечко. Этому способствовала сама мисс Фикинз, запугивавшая их неясными опасностями, коими чревата оседлая жизнь, с не меньшим рвением, нежели мамаша викторианской эпохи, втолковывающая неразумным дочерям, какие беды принесет им секс. Но Корделии она все равно нравилась. Мисс Фикинз примет ее назад, простив дезертирство к Берни, – и снова пойдут телефонные переговоры с везучим Робинзоном и подмигивание ожидающей своей участи Корделии, вызывающие аналогию с искусством содержательницы борделя, советующей самому беспокойному клиенту обратить внимание на новенькую: «Лучше не придумаешь: образованная – вам понравится! – и работящая!..» Неуверенное ударение на последнем слове имело под собой основания: мало кто из временных сотрудниц мисс Фикинз, польстившихся на объявления, всерьез настраивался на кропотливую работу. Для этого были другие, куда более эффективные агентства – зато мисс Фикинз оставалась единственной в своем роде. Не имея сил устоять перед жалостью и близкой к эксцентричности преданностью, Корделия была обречена на то, чтобы предстать перед ее сияющими очами. Возможно, череда временных мест у Робинзонов, выискиваемых мисс Фикинз, – это единственное, что ей остается. Разве прохождение по делу о незаконном владении оружием согласно разделу первому закона об огнестрельном оружии от 1968 года не станет числиться судимостью по уголовной статье, на всю жизнь лишающей ее возможности найти ответственную и надежную работу на службе у центральных или местных властей?

Она уселась за пишущую машинку, вооружившись желтым телефонным справочником, чтобы покончить с циркулярным письмом, которое оставалось адресовать еще двадцати стряпчим. Текст письма немедленно поверг ее в уныние. Он был изобретен Берни, которому потребовалось для этого не менее дюжины черновиков, и в свое время казался более-менее сносным. Но его смерть и дело Келлендеров поставили все с головы на ноги, и напыщенные словеса о безупречном профессиональном обслуживании, немедленном выезде в любой уголок страны, соблюдающих конфиденциальность опытных исполнителях и умеренных ценах показались ей смехотворными и опасно залихватскими. Разве в «Законе об описании товаров» нет пунктов о необоснованных рекомендациях? Единственное, что имело под собой основания, – это обещание полной конфиденциальности и умеренных ставок. Жаль, подумала она без особых сантиментов, что она не может запастись рекомендательным письмом от мисс Лиминг. Как заманчиво бы это звучало: составление алиби, присутствие на коронерском следствии, успешное сокрытие убийства, лжесвидетельство по низкому прейскуранту…

Дребезжание телефона оторвало ее от невеселых дум. В конторе было тихо, она и думать забыла, что сюда могут позвонить. Она несколько секунд смотрела на телефонный аппарат, широко раскрыв глаза и чего-то опасаясь, прежде чем протянуть руку к трубке.

Голос на другом конце провода звучал уверенно и спокойно, в нем присутствовала вежливость, но никак не почтительность. Голос не угрожал, но для Корделии угрозой было пропитано каждое слово.

– Мисс Корделия Грей? Нью-Скотланд-Ярд. Мы сомневались, вернулись ли вы. Удобно ли для вас зайти сегодня к нам? С вами желает встретиться главный инспектор Дэлглиш.

Спустя десять дней Корделию вызвали в Нью-Скотланд-Ярд в третий раз. К этому времени бастион из стекла и бетона неподалеку от Виктория-стрит был ей хорошо знаком, хотя, входя туда, она всякий раз как бы расставалась с частицей своей индивидуальности, подобно мусульманину, оставляющему обувь у порога мечети.

Главный инспектор Дэлглиш не навязывал свою личность подчиненным. В строгом книжном шкафу стояли сплошь учебники права, постановления и акты парламента, словари и справочные издания. Единственной картиной в кабинете была акварель, изображающая старое здание Нормана Шоу на набережной Виктории со стороны реки, – симпатичный этюд в серых и бледно-желтых тонах, подсвеченных соседством золотых крыл на мемориале погибших летчиков. На этот раз, как и в прежние визиты, на столе стояла ваза роз с толстыми стеблями и изогнутыми наподобие клювов шипами, выгодно отличающихся от бледных, лишенных запаха растеньиц, какими торгуют цветочные лавки Вест-Энда.

Берни никогда не живописал его внешность, он лишь вкладывал в его уста собственную гнетущую, начисто лишенную героики, неотесанную философию. Услышав его имя по телефону, Корделия сразу заскучала и не стала задавать вопросов. Однако главный инспектор, которого нарисовало ее воображение, совершенно не походил на сурового рослого мужчину, поднявшегося из-за стола, чтобы пожать ей руку. Отличие оказалось столь разительным, что ей стало не по себе. Как это ни было глупо, она даже рассердилась на Берни за свою беспомощность. Конечно, он был стар – определенно за сорок! – но не так, как ей думалось. Он был темноволос, очень высок ростом и стремителен в движениях, тогда как она готовилась к встрече с полным, степенным блондином. Он отнесся к ней серьезно и сразу заговорил как со взрослой, без малейшей снисходительности. У него была подвижная, но строгая физиономия, ей нравились его руки, его голос, его выпирающие скулы. Его голос звучал ласково, но она видела в этом одну хитрость, ибо знала, что он опасен и не ведает жалости, потому что ни на минуту не забывала, как он обошелся с Берни. Но во время допроса бывали минуты, когда она невольно сравнивала его с его тезкой-поэтом.

Они ни разу не оставались наедине. Всякий раз в кабинете присутствовала дама, отрекомендованная как сержант Маннеринг, сидевшая у края стола с тетрадкой. Корделия чувствовала, что хорошо знакома с сержантом Маннеринг, как две капли воды похожей на их монастырскую старосту Терезу Кэмпьон-Худ. Вдруг они сестры-близняшки? Ни единого прыщика на сияющей, словно вылизанной коже, завитки светлых волос, не достигающие форменного воротничка на строго регламентированное количество сантиметров, спокойный, властный, умеренно дружелюбный, никогда не срывающийся голос… И от той, и от другой веяло уверенностью как в несокрушимой логичности и справедливости вселенского устройства, так и в правильности занимаемого в нем места. Впервые войдя в кабинет, сержант Маннеринг одарила Корделию мимолетной улыбкой. Ее взгляд был открытым, вовсе не осуждающим, но и не слишком ободряющим, ибо широкая улыбка могла бы отрицательно сказаться на ходе дела. Под этим взглядом Корделии могла изменить осторожность: в нем сквозила несокрушимая уверенность в себе, в присутствии которой не хотелось выглядеть дурочкой.

Перед первым визитом у нее было время поразмыслить о тактике. Мало проку и большой вред, начни она утаивать факты, которые умный человек способен вскрыть самостоятельно. Если ей будет задан соответствующий вопрос, она не станет скрывать, что беседовала о Марке Келлендере с Тиллингами и его наставником; что выследила и расспросила миссис Годдард; что побывала у доктора Гледвина. Она решила не упоминать о покушении на себя и о посещении Сомерсет-Хауса. Она знала, какие факты придется утаить: убийство Рональда Келлендера, ключ к разгадке, найденный в молитвеннике, и то, как на самом деле погиб Марк. Она настрого приказала себе ни в коем случае не втягиваться в обсуждение дела, не рассказывать о себе, своей жизни, теперешней работе, намерениях. Она припомнила наставления Берни: «В этой стране людей, не желающих говорить, вы, к сожалению, никак не заставите сознаться. К счастью для полицейских, большинство просто не умеют держать язык за зубами. Хуже всего приходится умникам. Им необходимо продемонстрировать свой ум, и стоит втянуть их в обсуждение дела, даже самое общее, – и они в ваших руках». Вспомнила она и совет, который сама давала Элизабет Лиминг: «Ничего не расписывайте, не изобретайте, не бойтесь сказать, что чего-то не помните».

Дэлглиш тем временем спросил:

– Вы не позаботились обратиться к адвокату, мисс Грей?

– У меня нет адвоката.

– Общество юристов может снабдить вас фамилиями самых надежных и полезных специалистов. На вашем месте я бы серьезно об этом поразмыслил.

– Но ведь мне придется им платить, верно? Зачем оплачивать услуги адвоката, раз я говорю правду?

– Именно когда люди начинают говорить правду, у них и возникает потребность в адвокате.

– Но я всегда говорила правду! Зачем мне лгать?

Риторический вопрос стал ошибкой. Ответ оказался совершенно серьезным, словно ей и впрямь было необходимо его объяснение.

– Скажем, для самозащиты – во что я не очень-то верю – или чтобы защитить еще кого-то. Мотивы могут быть разными – любовь, страх, чувство справедливости. Не думаю, чтобы вы общались с кем-нибудь по этому делу долго и прониклись глубоким чувством, так что любовь оставим в стороне; я также думаю, вас нелегко запугать. Так что поговорим о справедливости. Очень опасный принцип, мисс Грей.

Ей было не впервой сидеть на допросе. Кембриджская полиция отнеслась к своим обязанностям со всем рвением. Однако впервые ее допрашивал человек, который знает: знает, что она лжет, что Марк Келлендер не накладывал на себя руки, – знает, в отчаянии подумала она, все, что только требуется знать. Приходилось смотреть в глаза реальности. Конечно, уверенности у него быть не может. Никаких признаваемых судом доказательств у него нет и никогда не будет. Никто из живущих на земле не сможет раскрыть ему правду, кроме Элизабет Лиминг и ее самой. Она же не собиралась проговариваться. Пускай Дэлглиш таранит ее волю всей своей неопровержимой логикой, добротой, любопытством, вежливостью, терпением – ничего она не скажет, и нет в Англии способа, чтобы принудить ее изменить решение.

Не дождавшись ее реакции, он жизнерадостно сказал:

– Что ж, посмотрим, чего мы достигли. В результате своих розысков вы заподозрили, что Марк Келлендер мог пасть жертвой убийства. Мне вы в этом не признались, но ясно высказали свои подозрения сержанту Маскеллу из кембриджской полиции. Затем вы вышли на след старой нянюшки его матери и выведали у нее что-то о его детстве, о женитьбе Келлендера, о смерти миссис Келлендер. Следующий ваш шаг – посещение доктора Гледвина, терапевта, пользовавшего миссис Келлендер перед ее смертью. Прибегнув к хитрости, вы выведали группу крови Рональда Келлендера. Смысл заниматься этим существовал только в случае, если вы заподозрили, что Марк родился не от брака тех, кто считался его родителями. Затем вы сделали то, что сделал бы на вашем месте и я: побывали в Сомерсет-Хаусе и ознакомились с завещанием Джорджа Боттли. Разумный шаг. Если пахнет убийством, всегда разузнайте, кто от него выигрывает.

Выходит, он пронюхал и про Сомерсет-Хаус, и про звонок доктору Винэйблсу. Что ж, этого следовало ожидать. Он относит ее к категории людей, наделенных таким же умом, как и он сам: она вела себя точно так же, как повел бы на ее месте и он. Пока она помалкивала. Он сказал:

– Вы не упомянули о своем падении в колодец. В отличие от мисс Маркленд.

– Случайность. Я ничего толком не помню. Должно быть, я решила обследовать колодец и потеряла равновесие. Он все время не давал мне покоя.

– Вряд ли это случайность, мисс Грей. Вы не в состоянии отодвинуть крышку, не вооружившись веревкой. Мисс Маркленд споткнулась о веревку, только она оказалась аккуратно смотанной и припрятанной в траве. Стали бы вы снимать ее с крюка, если бы просто обследовали колодец?

– Не знаю. Я не помню ничего из того, что случилось до падения. Помню лишь, как плюхнулась в воду. Что-то не пойму, какое это имеет отношение к смерти Рональда Келлендера.

– Возможно, самое прямое. Если кто-то попытался вас укокошить, а я думаю, так и произошло, то этот человек прибыл из Гарфорд-Хауса.

– Почему?

– Потому что покушение на вашу жизнь было, видимо, связано с вашим расследованием обстоятельств смерти Марка Келлендера. Для кого-то вы стали представлять опасность. Убийство – дело серьезное. Профессионалы не любят за это браться, если нет абсолютной необходимости, да и любители не так рвутся убивать, как вы, возможно, воображаете. Вы стали для кого-то очень опасной женщиной, мисс Грей. Кто-то накрыл колодец крышкой; не провалились же вы сквозь деревяшку.

Корделия предпочла отмолчаться. Какое-то время стояла тишина, потом он снова заговорил:

– Мисс Маркленд рассказала мне, что после того, как она вытащила вас из колодца, ей не хотелось оставлять вас одну. Но вы настояли на ее уходе. Вы заявили, что не боитесь остаться в коттедже одна, потому что у вас есть пистолет.

Корделия поразилась, насколько болезненным может оказаться любое, даже мелкое предательство. Но разве у нее есть право винить мисс Маркленд? Уж наверное, инспектор взялся за нее с умом и убедил, что ее откровенность – в интересах самой Корделии. Теперь и она может совершить предательство. Кстати, такое объяснение придаст ее словам вес, ибо они не станут прегрешением против правды.

– Мне хотелось от нее избавиться. Она рассказала мне кошмарную историю о своем незаконнорожденном ребенке, свалившемся в этот колодец и утонувшем. Я только что сама спаслась оттуда же. Я не желала этого слышать, просто не могла вынести. Я наврала ей про пистолет, чтобы заставить ее уйти. Я не просила ее исповедоваться мне, это было несправедливо. Она взывала о помощи, но мне нечем было ей помочь.

– А может быть, вы хотели избавиться от нее по другой причине? Разве вы не знали, что вашему обидчику предстоит вернуться, чтобы снова снять с колодца крышку и представить вашу гибель как несчастный случай?

– Если бы я действительно считала, будто мне грозит опасность, то, наоборот, умоляла бы ее забрать меня с собой в Саммерсет-Хаус. Разве бы я осталась ждать в коттедже одна, не имея пистолета?

– Нет, мисс Грей, тут я вынужден поверить. Вы бы не стали сидеть ночью в коттедже одна без пистолета.

Впервые Корделию охватил отчаянный страх. Игрой уже не пахло. Все это никогда и не было игрой, хотя допрос в кембриджской полиции отчасти напоминал формальное состязание, результат которого предсказуем и оттого не вызывает тревоги, поскольку один из соперников не ведает, что втянут в игру. Теперь же все было по-настоящему. Если он обманом, убеждением, силой заставит ее сознаться, она очутится в тюрьме по статье за сокрытие преступления. Сколько лет дают за сокрытие убийства? Она прочла где-то, что тюрьма Холлоуэй пропитана мерзким запахом. У нее заберут ее одежду. Она будет томиться в камере, как в клетке. За хорошее поведение могут сократить срок, но как можно хорошо себя вести в тюрьме? Возможно, ее отправят в открытую тюрьму. «Открытая»! В самой терминологии заложено противоречие. А как она станет жить дальше? Где возьмет работу? Какова степень личной свободы человека, на котором общество поставило клеймо отверженного?

Участь мисс Лиминг тоже вызывала у нее ужас. Где она сейчас? Она не смела спрашивать об этом Дэлглиша, да и само имя мисс Лиминг они почти не упоминали. Может быть, она прямо сейчас находится в одной из комнат Нью-Скотланд-Ярда, может быть, ее тоже допрашивают? Насколько на нее можно положиться, если к ней применят давление? Собираются ли они устроить заговорщицам очную ставку? Вдруг сейчас распахнется дверь, и к ним в кабинет введут мисс Лиминг – осознавшую вину, полную раскаяния и язвительных упреков? Кто из них окажется слабее?

До нее донесся голос инспектора. Кажется, он жалеет ее.

– У нас есть кое-какие свидетельства того, что в ту ночь пистолет находился у вас. Один человек, проезжавший милях в трех от Гарфорд-Хауса, сообщил, что увидел на обочине машину, но, остановившись, чтобы спросить, чем можно помочь, был встречен пистолетом, зажатым в руке молоденькой женщины.

Корделия вспомнила, как в сладкий аромат и тишину летней ночи ворвалось его горячее дыхание и крепкий алкогольный запах.

– Он был, наверное, выпивши. Думаю, полиция остановила его в ту ночь и попросила дыхнуть, вот он и выдумывает. Не знаю, зачем ему это понадобилось, но он говорит неправду. У меня не было пистолета. Сэр Рональд забрал его у меня в первый же вечер в Гарфорд-Хаусе.

– Столичная полиция задержала его, но он оказался не так сильно пьян. Думаю, он будет настаивать на своей версии. Он говорил очень уверенно. Конечно, он вас пока не опознал, зато смог описать машину. Ему показалось, будто у вас трудности с двигателем, вот он и остановился предложить помощь. Вы неверно поняли его намерения и пригрозили пистолетом.

– Я отлично поняла его намерения. Но пистолетом я ему не грозила.

– Что вы ему сказали, мисс Грей?

– «Оставьте меня, или я вас убью!»

– Коль скоро у вас не было оружия, угроза, выходит, была ничем не подкреплена?

– В любом случае я не стала бы его убивать! Но это заставило его убраться.

– Так что же произошло на самом деле?

– У меня в ящичке для перчаток лежал гаечный ключ. Когда он просунул голову ко мне в окно, я схватила гаечный ключ и пригрозила ему им. Только никто в здравом уме не принял бы гаечный ключ за пистолет!

Он и не был в здравом уме. Единственный человек, видевший ее в ту ночь с пистолетом в руках, – тот нетрезвый водитель. Она знала, что одержала пусть маленькую, но победу, поборов желание изменить собственную версию. Берни был прав; она вспомнила его совет, вернее, совет главного инспектора, и она представила, как он произносит его своим глубоким, хрипловатым голосом: «Если вас искушают, стремясь выманить признание, не отходите от своих первоначальных показаний. Ничто не воздействует на присяжных лучше, чем последовательность. Я бывал свидетелем триумфа самой нелепой защиты только благодаря тому, что обвиняемый не отступал от своей версии. В конце концов это всего-навсего борьба ваших слов с чужими; при наличии знающего советчика это уже половина пути к обоснованному сомнению».

Инспектор снова что-то говорил. Корделия тщетно пыталась сосредоточиться на его словах. Последние десять дней ей не удавалось толком выспаться – возможно, виной тому была постоянная усталость.

– Думаю, в ту ночь, когда его настигла смерть, Крис Ланн нанес вам визит. Не вижу иной причины, зачем ему понадобилось мчаться именно по этой дороге. Один из свидетелей аварии показал, что его фургончик вылетел откуда-то сбоку так шустро, будто за ним гнались все черти из ада. Его кто-то преследовал – не вы ли, мисс Грей?

– У нас уже заходил об этом разговор. Я ехала на встречу с сэром Рональдом.

– В такой час? И в такой спешке?

– Мне хотелось срочно увидеться с ним, чтобы сообщить свое решение – не продолжать больше расследование. Мне не хотелось ждать.

– А потом все-таки ждали, разве нет? Вы уснули в машине, съехав на обочину. Поэтому и минул час между моментом, когда вас видели на месте аварии, и появлением в Гарфорд-Хаусе.

– Мне пришлось остановиться. Я была слишком утомлена и знала – ехать дальше было бы опасно.

– Как и то, что теперь можно спокойно выспаться. Ведь тот, кого вы опасались больше всего, уже мертв.

Корделия ничего не ответила. В кабинете воцарилось молчание, однако ей казалось, что в воздухе висит не осуждение, а сочувствие. Как некстати эта усталость! И как жаль, что ей не с кем обмолвиться словечком об убийстве Рональда Келлендера! Берни оказался бы сейчас совершенно бесполезен. Для него моральная дилемма, составлявшая сердцевину преступления, не представляла бы ни малейшего интереса, он не усмотрел бы в ней никакого смысла, кроме путаницы очевидных фактов. Ей было нетрудно представить его грубые и бесхитростные замечания насчет отношений Элизы Лиминг с Ланном. Инспектор мог бы ее понять. Она вообразила такой разговор. Ей вспомнились слова Рональда Келлендера о том, что любовь так же разрушительна, как и ненависть. Согласился бы Дэлглиш со столь унылой философией? Вот бы спросить! Она догадывалась, что в этом-то и состоит подлинная опасность – не в соблазне исповедаться, а в жажде довериться. Понимает ли он, каково ей? Может быть, это часть его тактики?

В дверь постучали. Констебль в мундире вручил Дэлглишу записку. Пока он читал, в комнате не прозвучало ни единого звука. Корделия заставила себя заглянуть ему в лицо. Кроме серьезности, на нем не было никакого выражения. Прочитав записку, он еще долго смотрел на нее, не торопясь нарушить молчание. Корделия решила, что у него в голове вызревает какое-то решение. Спустя минуту он сказал:

– Это касается известного вам человека, мисс Грей. Элизабет Лиминг больше нет. Она погибла два дня назад, сорвавшись на машине с обрыва в море к югу от Амальфи. В этой записке говорится об опознании трупа.

Корделию охватило такое небывалое облегчение, что ей едва не сделалось дурно. Она сжала кулаки и почувствовала, что по ее лбу стекает пот. В следующую секунду ее стал колотить озноб. Ей и в голову не приходило, что он может обманывать ее. Она знала – он умен и безжалостен, но считала не требующим доказательств, что он не станет ей лгать. Она прошептала:

– Мне можно домой?

– Да. Наверное, вам нет особого смысла оставаться?

– Она не убивала Рональда Келлендера. Он забрал у меня пистолет. Он забрал пистолет…

Что-то произошло у нее с горлом. Она не могла вымолвить больше ни слова.

– Вы твердите мне об этом с самого начала. Не думаю, что вам следует это повторять.

– Когда мне вернуться?

– Скорее всего вам не придется возвращаться, если вы не решите что-либо мне рассказать. Как говорится, вас попросили помочь полиции. Вы помогли ей. Спасибо.

Она одержала победу и теперь свободна. Она в безопасности и зависела теперь, после смерти мисс Лиминг, только от себя самой. Ей не придется снова брести в это страшное место. Облегчение, столь неожиданное и невероятное, было трудно вынести, и она разразилась бурными, неудержимыми слезами. До ее слуха доносились негромкие слова утешения, произносимые сержантом Маннеринг, а в кулаке оказался протянутый инспектором белый носовой платок. Уткнувшись лицом в свежевыстиранную ткань, сохранившую запах прачечной, она выложила все, что не давало ей покоя. Как ни странно, ее несчастье оказалось связанным с Берни. Подняв залитое слезами лицо и не заботясь больше о производимом впечатлении, она выдала последний довод, самый убийственный и бессмысленный:

– …а когда вы его выставили за дверь, то ни разу даже не поинтересовались, как его дела. Вы даже не явились к нему на похороны!..

Он принес стул и уселся с нею рядом. Она приняла из его рук стакан воды. Стекло оказалось очень холодным, и это подействовало на нее успокаивающе; жадно глотая воду, она с удивлением отметила, что ее, оказывается, мучила нестерпимая жажда. Осушив весь стакан, она откинулась на спинку стула, тихонько икая. Сообразив, насколько это неприлично, она чуть была не закатилась истерическим хохотом, но вовремя взяла себя в руки. Подождав пару минут, он мягко сказал:

– Мне жаль вашего друга. Я сначала не понял, что вашим партнером был тот самый Берни Прайд, с которым мы вместе работали. Хуже того, я о нем вообще позабыл. Если это сможет вас утешить, то ваше дело могло завершиться совсем по-другому, если бы не моя забывчивость.

– Вы выставили его. Он хотел всего-навсего работать детективом, но вы лишили его такой возможности.

– Правила найма и увольнения людей в столичной полиции не так-то просты. Но что верно, то верно: он мог бы оставаться полицейским, если бы не мое вмешательство. Но детективом он бы не стал.

– Он был не столь уж безнадежен.

– Увы, именно безнадежен. Хотя я начинаю подозревать, что, возможно, недооценивал его.

Корделия отдала ему стакан. Их глаза встретились, и они улыбнулись друг другу. Жаль, что Берни не слышал их, подумалось ей.

Спустя полчаса Дэлглиш сидел в кабинете заместителя начальника полиции. Они недолюбливали друг друга, однако это сознавал лишь один из них – тот, кому не было до этого дела. Дэлглиш отчитался связно и логично, ни разу не заглянув в свои записи. Таковы были его правила. Заместитель начальника всегда усматривал в этом тщеславие и стремление выделиться. Сегодняшний отчет не был исключением.

– Как вы догадываетесь, сэр, – заканчивал Дэлглиш, – я не предлагаю доверять все это бумаге. Надежные доказательства все равно отсутствуют, а, как мы частенько слышали от Берни Прайда, чутье – хороший помощник, но плохой хозяин. Боже, он был неистощим на подобные банальности. Ему нельзя отказать в уме и рассудительности, но все, к чему бы он ни прикасался, включая идеи, рассыпалось в прах. Казалось у него не мозги, а полицейский блокнот. Помните дело Клендона, убийство с помощью огнестрельного оружия? Кажется, это было в 1951 году.

– А что, стоит это помнить?

– Нет. Но мне было бы полезно помнить поточнее.

– Не знаю, куда вы клоните, Адам. Но если я вас правильно понял, вы подозреваете, что Рональд Келлендер прикончил собственного сына. Рональд Келлендер мертв. Вы подозреваете, что Крис Ланн покушался на жизнь Корделии Грей. Ланн мертв. Вы предполагаете, что Элизабет Лиминг убила Рональда Келлендера. Но и она мертва.

– Да, все очень чисто и удобно.

– Вот я и предлагаю, чтобы мы оставили это в том виде. Начальник полиции недавно имел беседу с доктором Хью Тиллингом, психиатром. Психиатр взбешен тем, что его сын и дочь подверглись допросу по поводу гибели Марка Келлендера. Я готов растолковать доктору Тиллингу, в чем состоят его гражданские обязанности – о своих правах он и так наслышан, – раз уж вам это так необходимо. Но разве можно чего-нибудь добиться, снова повидав обоих Тиллингов?

– Не думаю.

– Или побеспокоив Сюрте насчет француженки, которая, по словам мисс Маркленд, навещала парня в коттедже?

– Полагаю, мы можем обойтись без всех этих сложностей. В живых остался всего один человек, знающий правду об этих преступлениях, но она выйдет сухой из воды, как бы мы ее ни допрашивали. Я готов подчиниться здравому смыслу. Чаще всего в работе с подозреваемыми нам помогает бесценный союзник, затаившийся у них в душе и рано или поздно выдающий их с головой. Но на ней, как бы она ни врала, нет ни малейшей вины.

– По-вашему, она вбила себе в голову, что все это чистая правда?

– По-моему, эта молодая женщина, напротив, не питает ни малейших иллюзий. Я проникся к ней симпатией, но все равно радуюсь, что мне не придется встречаться с ней снова. Мне не улыбается при самом заурядном допросе испытывать такое чувство, будто я совращаю малолетних.

– Так что мы можем доложить министру, что его однокашник сам поднял на себя руку!

– Можете сообщить ему, что мы уверены – никто из живущих ныне на земле не притрагивался к курку. Нет, не так. Даже он сможет догадаться, что тут что-то не то. Лучше скажите – он может спокойно положиться на вердикт коронерского следствия.

– Было бы куда спокойнее, если бы он сразу удовлетворился этим.

Мужчины помолчали. Потом Дэлглиш сказал:

– Корделия Грей права. Мне следовало поинтересоваться судьбой Берни Прайда.

– Никто не ждал от вас этого. Это не входило в ваши обязанности.

– Конечно, нет. Но мы чаще всего совершаем серьезные просчеты именно вне наших служебных обязанностей. Я нахожу иронию и какое-то извращенное удовлетворение в том, что Прайд сумел за себя отомстить. Как бы это дитя ни напроказничало в Кембридже, руководил всем он, Берни.

– Вы увлекаетесь философией, Адам.

– Просто становлюсь рассудительнее, а может, и старею. Иногда приятно испытать чувство, что некоторым делам лучше остаться нераскрытыми.

Здание на Кингли-стрит встретило Корделию все тем же видом и запахом. От этого уже не избавишься. Однако кое-что было по-другому. Перед дверями конторы ее поджидал мужчина в тесном голубом костюме с пристальным взглядом крохотных глазок, спрятавшихся среди складок кожи.

– Мисс Грей? Насилу вас дождался. Моя фамилия Фрилинг. Я увидел табличку и решил попытать счастья. – У него был алчный, похотливый взгляд. – Как я погляжу, вы не совсем такая, как я ожидал. Не такая, как остальные частные детективы.

– Чем я могу вам помочь, мистер Фрилинг?

Он мельком оглядел лестницу и, кажется, остался доволен ее неприглядностью.

– Речь идет о моей близкой знакомой. У меня есть основания подозревать, что она, как говорится, посматривает на сторону. Ну, мужчине надо представлять положение вещей. Вы меня понимаете?

Корделия вставила ключ в замок.

– Понимаю, мистер Фрилинг. Пожалуйста, заходите.

1

Перевод А. Я. Сергеева.

2

В. Шекспир. «Король Лир». Перевод Б. Пастернака.

3

Харолд Пинтер (р. 1930) – английский драматург, мастер жанра трагикомедии, театра абсурда. Джон Осборн (1929–1994) – английский драматург, один из ведущих представителей течения «рассерженных молодых людей». – Примеч. пер.

4

Крис Ланн, его сын (англ.).

Content

Филлис Дороти Джеймс
Неподходящее занятие для женщины

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

1