Ирина Паперно

Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах Опыт чтения

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга написана между 1999 и 2009 годом и впервые опубликована по-английски: Stories of the Soviet Experience: Diaries, Memoirs, Dreams (Cornell University Press, 2009). Речь в ней идет о мемуарах, дневниках и других автобиографических текстах о жизни в XX веке, которые появились в печати целым потоком с конца 1980‐х годов в контексте перестройки и гласности – в конце советской эпохи. Здесь были и дневники из всего периода советской истории, опубликованные по архивным рукописям, и воспоминания, написанные во время оттепели или в 1970‐е годы, и созданное уже в годы крушения советской власти: воспоминания (мемуары), дневники, памятные очерки, тетради, записки, записи, заметки и даже две телефонные книжки. Вспомним журнальные рубрики и книжные серии под такими знаменательными названиями, как «Мой ХХ век», «Частные воспоминания о двадцатом веке», «XX век от первого лица». В текстах, опубликованных в этих рамках, речь идет о катастрофическом опыте советского прошлого (воспоминания о счастливой судьбе чрезвычайно редки, даже для тех, кто не имел претензий к советской власти). В сознании и авторов, и издателей, и читателей эти публикации были частными свидетельствами о советской эпохе, которая подошла к концу, и в этом качестве приобрели статус культурного явления и политическую значимость. К началу XXI века поток начал иссякать, хотя отдельные дневники и мемуары и продолжали публиковаться. Сейчас, на расстоянии двух десятилетий, появление в печати потока мемуарно-автобиографических произведений и личных документов о советском опыте, хотя они и были написаны в разное время, кажется характерным фактом 1990‐х годов. «Девяностые годы» уже стали предметом остраненного изучения, и поток таких публикаций сейчас видится как составляющая этого периода.

Настоящая книга предлагает опыт чтения корпуса мемуаров и дневников о советской эпохе, опубликованных в 1990‐е годы[1]. В соответствии с задачей, основное внимание уделяется именно текстам, их чтению и пониманию.

В течение 1980–2000‐х годов в научном и публицистическом обиходе сложился набор категорий для исследования реакций человека и общества на исторические катастрофы прошлого, под общей рубрикой «память»: «коллективная память» (la mémoire collective), «культурная память» (das kulturelles Gedächtnis), «мемориальная культура» (der Erinnerungskultur), «травма» (trauma)[2], «память и траур» (memory and mourning), «освоение прошлого» (Vergangenheitsbewältigung), etc. и, наконец, «постпамять» (postmemory). На их основе сформировались целые научные направления: memory studies, trauma studies. Разработанный в западной научной литературе, в основном на материале Холокоста, этот дискурс был задействован и в недавних исследованиях памяти о советском прошлом (во многих случаях – вполне успешно). При всей их полезности, от употребления установившихся понятий я старалась по мере возможности воздержаться (отнюдь не потому, что считаю их неприменимыми к советскому материалу)[3]. Как любой готовый набор инструментов и идиом, они несут в себе и интерпретативные презумпции (такие, как пафос освоения коллективного прошлого или идея о невозможности репрезентации травматического опыта), и сигналы принадлежности к определенному направлению или подходу, и политические коннотации. В мои цели не входили ни участие в теоретизации памяти или травмы, ни критика мемориальной культуры, ни исследование «советской субъективности» (о чем тоже немало писали в последнее время). Методологическая установка этой книги, обращенной к более широкой читательской аудитории, чем круг коллег (историков культуры), – это внимание к тексту и к смыслу, осознанному и неосознанному, а также к герменевтическим принципам понимания и толкования.

В части 1 предлагаются обзор текстов и кое-какие обобщения обо всем корпусе (о жанровых и нарративных стратегиях, способах осмысления и модусах переживания опыта, культурных функциях, которые эти тексты выполняют для авторов и для читателей). Часть 2 целиком посвящена медленному чтению «Записок об Анне Ахматовой» Л. К. Чуковской, часть 3 – чтению записок Е. Г. Киселевой, опубликованных как пример «наивного письма». В части 4 предлагается толкование снов, которые в значительном количестве включены авторами в их дневники, записные книжки и мемуары.

Оговорюсь, что, хотя эта книга в первую очередь об автобиографических документах советского опыта, неизбежно речь пойдет и о самом опыте, о котором стремятся рассказать авторы, – о жизни человека в советском обществе. При всем скептицизме по отношению к человеку как субъекту знания, свойственном гуманитарным дисциплинам эпохи постмодернизма, дневники и мемуары можно использовать и в соответствии с интенциями их авторов. В этом меня вдохновляют слова Ханны Арендт из эссе о понимании тоталитаризма:

Источники говорят, и то, что они показывают, – это самопонимание и самоинтерпретация людей, которые действуют и верят, что они знают, что делают. Если же мы будем отрицать их способность к этому <…> мы лишим их дара речи, даже когда речь осмысленна[4].

Именно о самопонимании и самоинтерпретации жизненного опыта советского человека, каким он предстал в дневниках и мемуарах, опубликованных в 1990‐е годы, и идет речь в этой книге.

Очевидно, что в последние десятилетия, в XXI веке, отношение к советскому прошлому в российском обществе изменилось; изменился характер автобиографических и семейных историй и их рецепция. Об этом постараюсь сказать несколько слов в Постскриптуме.

Перевод на русский язык выполнен автором, причем в текст внесены исправления и улучшения.

Публикуя книгу, написанную более десяти лет назад за рубежом и посвященную актуальному материалу российской культуры, автору стоит подумать о том, чем эта книга может показаться сегодняшнему читателю в России несвоевременной и неуместной. Об этом надеюсь услышать от читателей.

Беркли, Калифорния, 2020

ЧАСТЬ 1. МЕМУАРЫ И ДНЕВНИКИ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В КОНЦЕ СОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

В конце 1980‐х годов в российской печати появился целый поток мемуарных и автобиографических текстов о ХХ веке, или советской эпохе, написанных в разные годы. Первоначальный импульс возник с политикой перестройки и гласности, включавшей программу разоблачения преступлений советского прошлого, прежде всего – репрессий сталинской эпохи. Уже с середины 1990‐х годов огласка исторического прошлого стала терять поддержку государства и общества, но истории отдельных людей оставались заметным явлением в российской культуре вплоть до конца века. К началу 2000‐х годов поток таких человеческих документов стал иссякать.

Началось с сенсационных публикаций в годы перестройки личных свидетельств о сталинском терроре, написанных в 1950‐е или в 1970‐е годы и ходивших в самиздате и тамиздате, таких как (в 1988 году) воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам и Евгении Семеновны Гинзбург. Трудно сказать, что произвело тогда бóльшее впечатление на читателя – сами эти тексты или тот факт, что они были опубликованы. Стало ясно, что теперь можно и даже нужно говорить о пережитом в советские годы.

В конце 1980‐х и начале 1990‐х годов толстые журналы открыли новые рубрики: «Дневники и воспоминания» («Новый мир»), «Воспоминания, документы» («Октябрь»), «Мемуары. Архивы. Свидетельства» («Знамя»), «Мемуары XX века» («Звезда»), «Частные воспоминания о двадцатом веке» («Дружба народов»). Новый исторический журнал «Одиссей» включил рубрику, в которой историки вспоминали и рассуждали о себе, «Историк и время». Издательства создали серии с заглавиями: «Мой XX век» (М.: Вагриус); «XX век от первого лица» (М.: РОССПЭН); «XX век глазами очевидцев» (М.: Олимп/АСТ); «Семейный архив XX века» (М.: Интеграф Сервис); «Из рукописного наследия» (М.: Книжная палата); «Дневники и воспоминания петербургских ученых» (СПб.: Европейский дом); «Документы жизни. Интерпретации» (М.: Гнозис); «Народный архив» (М.: Россия молодая/Аэро – XX век); «Народные мемуары» (Омск: Омский государственный университет) и другие. В некоторых из этих серий появился целый ряд публикаций, в других только одна. Многие тексты вышли в свет вне установленных рубрик и серий. И те и другие претендовали на то, что они представляют собой культурное течение.

Публиковавшиеся в этих рамках тексты были созданы в разное время: здесь и дневники различных периодов, и воспоминания, записанные во время оттепели или в 1970‐е годы, и дневники, мемуары, записки и проч., написанные уже на закате советского периода.

Большинство опубликованного проникнуто пафосом раскрытия «страшного прошлого», но раздавались и голоса тех, кто к советской власти претензий не имел и тем не менее стремился свидетельствовать о своей трудной жизни. (Ностальгия по советскому, ставшая к концу 1990‐х – началу 2000‐х годов значительным явлением в общественном сознании и массовой культуре, в этом мемуарном потоке была незаметной.)

Для тех, у кого не было доступа к печати, существовали другие возможности: архивы. Для жертв репрессий – местные филиалы «Мемориала» (основанного в 1988 году). Другая независимая общественная организация, созданная в 1988 году, «Народный архив», принимала мемуары, дневники и другие документы частной жизни от всех (включая и тех, кто жертвами себя не считал), и объем собранного был весьма значителен[5]. (Позже функцию хранилища и обнародования частных документов взял на себя интернет.)

Многие авторы или публикаторы заявляют о своих интенциях: свидетельствовать о своем времени. Проникнутые сознанием исторической значимости своего опыта и ощущением конца, мемуаристы стремятся и отметить, что они пережили, и помянуть погибших, и обвинить, и покаяться, и донести на других. Налицо также и социальный заказ на жизнь знаменитых людей, и непреодолимое желание профессионального писателя написать о себе самом, и побуждение ученого превратить собственную жизнь в объект исследования, и жажда рядового человека оставить свой след в печати, все это – в новых условиях, когда люди получили доступ к публичной сфере.

Нет сомнения, что появившиеся тексты различны между собой; различаются и функции, которые они выполняли для авторов и для читателей.

И тем не менее я думаю, что можно говорить об общей тенденции: опубликованные в конце советской эпохи, совпавшей с концом XX века, такие мемуарно-автобиографические издания стремятся сделать индивидуальную жизнь частью истории (даже недавнее прошлое, вчерашний день историзируются). Большинство (даже лояльные советские граждане) пишут о катастрофическом опыте – о революции, сталинском терроре, войне, причем те, кто не заметил террора (а есть и такие), помещают катастрофу в контекст Великой Отечественной войны. Главное, что объединяет эти тексты, – это стремление сделать описания частной и, более того, интимной жизни публичными как исторические свидетельства катастрофического советского опыта. В этом смысле я считаю эти тексты феноменом «исторического сознания» (об этом еще пойдет речь).

В этой книге я рассматриваю разнородные тексты, независимо от того, когда они написаны, как единый корпус, принадлежащий к историческому моменту – «долгим девяностым годам» (от конца 1980‐х до начала 2000‐х). Повторю, что к началу 2000‐х годов поток таких документов стал иссякать, хотя отдельные тексты продолжали появляться и позже – не только без претензий на политическую значимость, но уже и вне заметного культурного течения[6]. Именно в 1990‐е годы дневники и мемуары советского опыта были собраны, отредактированы, обрамлены (предисловиями и примечаниями) и помещены в публичном пространстве. Этот исторический момент – конец советской эпохи.

Авторы, тексты, читатели

Сделаем несколько предварительных замечаний об авторах и текстах, приведем примеры (многие из них будут в дальнейшем рассмотрены подробнее).

Кто именно выступал тогда с мемуарами (воспоминаниями), дневниками, записками? Как будто бы все: люди разных поколений, профессиональные писатели и полуграмотные крестьяне, известные деятели (писатели, актеры, политики) и «обыкновенные», или «рядовые», люди[7].

Жертвы и критики советской власти преобладали в это время в печати над лояльными советскими гражданами, и узники сталинского ГУЛАГа занимали особое место, однако и власть имущие, от лагерных охранников до соратников Сталина и их детей, также были представлены.

Интеллигенты составляли большинство. Многие пишут с сознательной позиции «русской интеллигенции». Но существует и явная тенденция предоставить слово «народу», парадоксальное желание услышать «голос человека, за которого всегда писал интеллектуал»[8].

Такова, например, судьба записок деревенской женщины Евгении Григорьевны Киселевой (1916–1990). Ей хотелось увидеть историю своей трудной жизни в кино, которое она собиралась назвать собственным именем: «Кишмарева – Киселева – Тюричева» (девичья фамилия и фамилии двух мужей). Будучи едва грамотной, она написала свою жизнь как могла и послала тетрадку на киностудию. После долгих приключений в 1996 году ее записки были опубликованы в виде книги, с помощью лингвиста и социолога, которые не только расшифровали и прокомментировали малопонятный текст едва грамотной женщины (оказавшийся к тому времени в «Народном архиве»), но и снабдили его своей интерпретацией (на обложке стоят имена публикаторов)[9].

Литераторы всегда имели склонность публиковать автобиографии, однако в конце 1980‐х годов количество и интенсивность таких откровений превзошли установившиеся масштабы. Многие тексты или варианты текстов публиковались снова и снова. В основном в печати появлялись автоописания тех писателей, которые спешили предать гласности свою нелюбовь к советской власти.

Именно писатели проявили отчетливую тенденцию раскрыть подробности своей личной жизни – под знаком исторической значимости интимности.

Возьмем, например, поэта Давида Самойловича Самойлова (1920–1990): его личная жизнь и потаенные мысли были обнародованы в целой серии дневников, записей и мемуаров, изданных и переизданных с активным участием вдовы автора, начиная с года его смерти. Здесь и ежедневная хроника мыслей – «Поденные записи» (1990–1992; 2002), и хроника бытовых событий – «Общий дневник» (1992), и мемуарные эссе – «Памятные записки» (1995), и записки о семейной жизни – «Перебирая наши даты» (2000); и этот корпус разнообразных текстов документирует всю жизнь Самойлова, почти совпавшую с советской эпохой[10].

Драматург Леонид Генрихович Зорин (1924–2020) опубликовал «мемуарный роман» «Авансцена» (1997), в котором на сцене выступает он сам в период с 1934 по 1994 год, а сюжетной нитью является конфронтация автора с советской властью – драматическая борьба за постановку своих пьес. Издал он и том разрозненных заметок «Зеленые тетради» (1999); в предисловии указывается, что автор вел дневник, пока не опубликованный[11].

Писатель Юрий Маркович Нагибин (1920–1994) предоставил свой шокирующе откровенный дневник (за 1942–1986 годы) для публикации еще при жизни, но умер прежде, чем рукопись вышла в свет. Стоя у тела писателя во время похорон, его издатель, подготовивший дневники к печати, чувствовал, что истинную жизнь Нагибина знал он один. (При этом он подумал, что «дневник при жизни нужно хранить в столе»[12].) Нагибин документировал в дневнике свои конфликты с властью – борьбу против цензурных искажений своих книг и фильмов и за возможность заграничных поездок. Он представил и сложную картину собственной интимной жизни – запутанную историю своего происхождения, шесть браков и далеко не конвенциональный домашний быт. Годом позже, продав тридцать пять тысяч экземпляров, тот же редактор выпустил второе издание дневника Нагибина, дополненное научным аппаратом (комментариями, указателем имен и фотографиями). За этим последовали и другие переиздания[13].

Знаменитые «Записки об Анне Ахматовой» литературоведа и профессионального редактора Лидии Корнеевны Чуковской (1907–1996) – это дневник, который она вела за другого. В течение многих лет Чуковская в мельчайших подробностях документировала каждодневную интимную жизнь Анны Андреевны Ахматовой (1889–1966) в годы террора, войны и оттепели – жизнь, деформированную (как считали обе) под давлением советской власти. Между 1989 и 1997 годами этот документ появился в нескольких изданиях, включая научное, с обширным справочным аппаратом (сносками, комментариями, указателями, фотографиями, подготовленными автором, ее дочерью и их помощниками). Этот научный аппарат связывает записи, сделанные в 1938–1941 и 1952–1966 годах, с настоящим моментом[14].

Но не только профессиональные литераторы публикуют обширные записи о своей интимной жизни, представленной на фоне советской истории. Замечательный пример – дневник Эльвиры Григорьевны Филипович (род. 1934), которая представляется как «обыкновенная женщина». Первый том был опубликован (за счет автора) в 2000 году в Подольске (в количестве 500 экземпляров) под заглавием «От советской пионерки до челнока-пенсионерки (мой дневник). Книга 1 (1944–1972)». Этот дневник шаг за шагом документирует жизнь подростка во время войны, студентки сельскохозяйственной академии в 1950‐е годы, зоотехника-практика в 1960‐е (в том числе и на целине) и, в более поздние годы, карьеру специалиста по питанию животных с научной степенью, патентами и публикациями. Это также история дочери, выросшей с матерью-одиночкой, жены, не раз обманутой мужем, матери, жизнь которой обусловлена текущей исторической ситуацией, от детства в условиях войны и эвакуации до работы на целине и жизни за границей (в Чехословакии, откуда ее муж). О политических взглядах автора и ее отношении к советской власти мы знаем немного. Заглавие хроники обещает нам довести историю жизни до постсоветского времени, когда героиня стала «челноком» (то есть торговцем мелкими товарами, перевозимыми из ближней заграницы). Второй том, вышедший в 2003 году, охватывает 1973–1994 годы, включая и печальную карьеру челнока[15]. К этому времени Филипович стала автором повести, рассказов и эссе.

***

Что касается охвата времени, то изданные мемуарно-автобиографические тексты охватывают весь период советской истории, от революции до наших дней. Сталинские и военные годы документированы с особой тщательностью. Имеются, однако, и «истории вчерашнего дня». Одна их них, «Семидесятые как предмет истории культуры», – сборник эссе, в которых профессионалы подвергают историческому и семиотическому анализу материал собственной жизни, и притом недавней[16]. Другая, «Вечер в Летнем саду: Эпизоды из истории „второй культуры“» библиографа Дмитрия Северюхина (род. 1954), написана от лица тех, кто был «зачат» уже после Сталина, а именно родившихся между 1954 и 1974 годом[17]. Появились и «сиюминутные мемуары», написанные политическими деятелями, что побудило одного критика спросить: «„Мемуары о сегодняшнем дне“ – возможно ли это?»[18]

Имеются дневники и мемуары, которые стремятся довести повествование до сегодняшнего дня. «Зеленые тетради» Леонида Зорина, опубликованные в 1999 году, охватывают период вплоть до 1998 года. Дневниковые записи историка литературы и архивиста Мариэтты Омаровны Чудаковой (род. 1937), вышедшие в 2000 году с подзаголовком «На исходе советского времени», доходят до 1996 года[19]. А в 2006 году она опубликовала дневник покойного мужа, литературоведа Александра Павловича Чудакова (1938–2005) за последний год его жизни[20]. В 1999 году Мария Ивановна Арбатова (род. 1957), писательница и журналистка, заметная фигура в феминистском движении, выпустила книгу под названием «Мне 40 лет… Автобиографический роман», в которой ее история, включая подробности трудной брачной жизни в советских условиях, доходит до 1997 года[21]. В 2002‐м она выпустила автобиографию в двух томах «Прощание с двадцатым веком: Автобиографическая проза», описав еще пять лет своей жизни, включая новый брак и дойдя до самого момента публикации (добавлены более чем 500 страниц)[22].

***

До сих пор речь шла о «мемуарно-автобиографических текстах», а также о «мемуарах и дневниках», не вдаваясь в различия жанра и формы (упоминались и «автобиографические романы»). В научной литературе многократно обсуждалась природа автобиографичности (в частности, по отношению к фикциональности) и проводились границы между различными автобиографическими формами[23]. Существуют исследования, посвященные особой жанровой природе и темпоральности дневника[24]. Однако, сознавая проблематичность такого решения, в этой книге я буду продолжать пользоваться собирательным понятием «мемуарно-автобиографические тексты» (или «произведения»), понимая под этим различные повествования, отслеживающие развитие своего автобиографического «я» во времени, будь то в ретроспективной форме воспоминаний или в хроникальной форме дневника (с немногими исключениями речь идет о текстах, претендующих на документальность, а не художественность или фикциональность).

Мемуарно-автобиографические тексты нашего корпуса разнообразны по жанру и форме. Не вдаваясь в подробное исследование формы, отметим, что многие тексты нестабильны или неустойчивы: они составлены из фрагментов, которые могут быть перекомпонованы в различном порядке и дополнены. В некоторых случаях неустойчива временная перспектива.

Нередко фрагментарность и открытость формы является сознательной установкой со стороны автора или публикатора. Леонид Зорин замечает, что «записи», изданные им в книге «Зеленые тетради», держатся вместе в основном благодаря переплету (травянистого цвета)[25]. Издатель дневника актрисы Фаины Георгиевны Раневской (1896–1984) собрал книгу из разрозненных записей, назвав ее «Дневник на клочках»[26]. Журналист и кинематографист Алексей Кириллович Симонов (род. 1939) назвал свою автобиографию «Частная коллекция» (1999), причем его книга включает в себя и повествования, и визуальные тексты (фотографии, письма, фотокопии справок и свидетельств) – такая структура кажется автору адекватной самой жизни («жизнь, она и есть коллекционирование будущих воспоминаний»)[27].

Другой современный автор, филолог и литературовед Михаил Леонович Гаспаров (1935–2005) в книге «Записи и выписки» (2000) расположил разнородные заметки (наблюдения и мысли, как бы выписанные из записных книжек, афоризмы, цитаты, пересказы своих и чужих снов и проч.) в алфавитном порядке (по ключевым словам)[28].

Исследователь литературы и писатель Лидия Яковлевна Гинзбург (1902–1990) в опубликованной при ее жизни книге под названием «Человек за письменным столом» (1989) организовала тщательно отобранные «записи» (созданный ею жанр) в хронологическом порядке: «Записи 1920–1930 гг.», «Записи 1950–1960 гг.» и «Записи 1970–1980 гг.», а также «Записки блокадного человека». Через десять лет издатель одной из посмертных публикаций Игорь Захаров перекомпоновал записи по собственному усмотрению. В аннотации он представил свое издание как книгу «очень современную» и притом историческое свидетельство: «Советское время еще рядом, оно – это мы сами или наши родители. Как люди тогда жили? Как выживали, „не потеряв образа человеческого“?» (Фраза «не потеряв образа человеческого» принадлежит самой Гинзбург.) При этом издателю кажется, что эта книга разрозненных записей «покруче любого романа»[29].

Случай драматурга Евгения Львовича Шварца (1896–1958) наглядно демонстрирует неустойчивость формы автобиографического документа, опубликованного в 1990‐е годы. В 1950–1958 годах он вел дневники, в которых записывал и события дня, и воспоминания о прошлом. Эта хроника появилась в двух разных изданиях, подготовленных к печати разными редакторами-публикаторами. Одно из них – это дневник, в котором события прошлого и настоящего перемешаны, согласно порядку написания[30]. Редактор другого издания расположил записи в порядке хронологии описанных событий, то есть дневник перестроен в мемуары[31].

Вышла также и «Телефонная книжка» Шварца – очерки о знакомых ему людях, расположенные (самим Шварцем) в алфавитном порядке, в виде телефонной книжки[32]. (Нашелся и другой мемуарист, который включил такую «телефонную книжку» в свои мемуары[33].)

Совмещение в одном повествовании дневника и мемуаров используется и как сознательная стратегия со стороны автора. Нагибин заметил, что его дневник «переходит иногда в мемуары», но не потому, что в дневнике он предавался воспоминаниям о прошлом (как поступал Шварц), а потому, что он иногда писал «не по свежему следу, а по воспоминаниям»[34]. Другой мемуарист, историк Борис Григорьевич Тартаковский (1911–2002), предупреждает читателя, что порой его книга «напоминает скорее дневники, чем воспоминания, настоящее и прошедшее тесно переплетаются»[35].

Каковы бы ни были побуждения авторов или редакторов, фрагментарные тексты, которые поддаются переборке или переосмыслению, оказываются неустойчивыми по форме, а настоящее и прошедшее переплетаются.

***

Многие авторы прямо ставят вопрос о том, какому же читателю адресованы их произведения, но ответ на него часто остается неясным. Юрий Нагибин (опубликовавший при жизни свой интимный дневник) спрашивает: «Кому адресован дневник? – И отвечает: – Себе самому. Это разговор с собой, с глазу на глаз». В этом он находит моральное превосходство над другими: «Повторяю, ведя свои записи, я не думал о читателе, как, скажем, К. Симонов, который явно готовил дневник на вынос»[36]. Многие мемуаристы обращаются к детям и внукам, а некоторые – к будущим историкам. Алексей Симонов (сын Константина Симонова) спрашивает: «Для себя? Для истории? Для внуков?»[37]

Другие надеются на своих собственных героев, на людей, описанных в мемуарах, как на читателей. Один рецензент именно так описал ситуацию воспоминаний Северюхина о 1970‐х годах. «Большинство действующих лиц – благополучно живы и здравствуют в России и за ее пределами; а число упомянутых в книге явно превышает число ее экземпляров». Казалось бы, книга адресована будущим историкам как «источник». Но рецензент видит смысл в немедленной публикации: «Изданная лет через -дцать эта книжка стала бы интересна лишь узкому кругу исследователей <…> Ныне – встретилась со своими героями, стала фактом их жизни, вступила с ними в диалог»[38].

Думаю, что эти тексты создают особый тип чтения: книгу заселяют, «как взятую внаем квартиру», дневник или мемуары другого человека примеряют на себя, мысленно приспосабливают к собственной жизни[39]. Авторы, издатели и читатели иногда прямо заявляют об этом. По словам одного критика, «[м]ы читаем мемуары внимательно и с напряжением, но едва ли это означает, что нас так интересует чужая жизнь. Скорее, собственная»[40]. Нагибин предлагает свой «полудневник-полумемуары» читателям как помощь в их «самопознании»[41]. Издатель дневника «обыкновенной женщины» Эльвиры Филипович поясняет читателю: «Книга захватывает, ибо в жизни, во взглядах автора мы узнаем самих себя. Кажется, что и думаем-то, и пишем мы сами»[42].

В итоге является ли автор профессионалом или любителем, а имплицитный читатель героем книги или потомком, эти неустойчивые по форме тексты, пригодные к переработке, обращают описанную в них жизнь во все периоды советской истории в открытое, заселенное современниками текстовое пространство.

Экскурс: мемуары и историческое сознание

Историки идей связывают мемуарно-автобиографическое письмо различных жанров и форм c историческим сознанием, овладевшим умами в конце XVIII – начале XIX века[43]. Думаю, что мемуары конца советской эпохи можно считать поздним продуктом этого интеллектуального течения[44].

По мнению историков, «стремление личности запечатлеть опыт своего участия в историческом бытии»[45] возникло в европейской культуре в эпоху Французской революции и наполеоновских войн, причем становление таких представлений связывают с философскими парадигмами, в первую очередь с Гегелем, и с литературными формами, мемуарно-автобиографическими и романными. В русский обиход обостренный историзм вошел в 1840–1860‐е годы, с поколением, выросшим после 1812 года и сформировавшимся под влиянием русского гегельянства, а в советскую эпоху получил подкрепление в опыте революции, двух мировых войн и террора, а также в контексте марксистского образования (которое исходит из гегельянского понимания истории).

От зарождения в наполеоновскую и постнаполеоновскую эпоху до мобилизации в советскую историзм прошел через различные инстанции культурного посредничества. Для советских интеллигентов одним из заметных текстов-посредников этой традиции стали «Былое и думы» Герцена, закрепившие формы исторического сознания в рассказах из повседневной жизни поколения, пережившего 1825 и 1848 годы, – сообщества людей, связанных ощущением исторической, социальной, политической и апокалиптической значимости интимной жизни в кругу семьи и своих. Такое понимание «Былого и дум» было, в свою очередь, опосредовано советскими литературоведами и комментаторами Герцена, пользовавшимися авторитетом среди читателей, такими как Лидия Гинзбург и Лидия Чуковская.

Вспомним знаменитое начало «Былого и дум»: мы видим младенца-автора (внебрачного сына русского аристократа) в пожаре Москвы 1812 года, на руках крестьянской няни. Наполеон только что вошел в город, и вскоре отец героя встретится с императором лицом к лицу. Памятны читателям и другие ключевые места биографии героя: юный Герцен мужает в камере тюрьмы и в ссылке; зрелый Герцен переживает жестокое разочарование – в идеалах, в любви и в дружбе – в ходе революции 1848 года, совпавшей с его семейной драмой (жена изменила ему с лучшим другом и соратником по революции Георгом Гервегом). В предисловии к пятой части Герцен определил жанр своих «записок» посредством метафоры: «„Былое и думы“ не историческая монография, а отражение истории в человеке, случайно попавшемся на ее дороге».

В своей влиятельной книге «О психологической прозе» (1971 и 1977) Гинзбург использует эту замечательную формулу (которую цитируют едва ли не все исследователи Герцена) как эмблему жанра, построенного на совмещении историографии с автобиографией[46]. Это исследование описывает кружковую жизнь русских интеллектуалов в 1830–1840‐е годы как жизнь осознанно историческую, оформленную в «человеческих документах» (письмах и дневниках), «промежуточной литературе» (мемуарах) и психологическом романе.

В своих собственных «записях», опубликованных в конце советского времени, говоря об опыте сталинского террора, Гинзбург также пользуется категориями исторического сознания наполеоновской эпохи, проводя параллель с историзмом сталинской эпохи. На ее читателей конца 1980‐х годов произвели большое впечатление следующие слова:

Молодой Гегель, увидев Наполеона, говорил, что видел, как в город въехал на белом коне абсолютный дух. Я помню разговоры Бор. Мих. Энгельгардта. Совсем в том же, гегелевском, роде он говорил о всемирно-историческом гении, который в 30‐х годах пересек нашу жизнь (он признавал, что это ее не облегчило)[47].

Добавлю, что Борис Михайлович Энгельгардт был выслан в 1930 году на Беломорканал; жена его бросилась в пролет лестницы. Освобожденный в 1932 году без права проживания в Ленинграде, Энгельгардт жил в городе нелегально; он погиб в блокаду. Для Энгельгардта, как и для Гинзбург, историзм был делом и личного опыта, и профессиональных занятий – он является автором исследования «Об историзме Пушкина»[48].

Лидии Чуковская (автор «Записок об Анне Ахматовой»), также написала монографию под заглавием «„Былое и думы“ Герцена» (1966). В этой книге, обращенной к широкой публике, Чуковская толкует «Былое и думы» как «историческую хронику» и как «письмо, посланное Герценом в будущее». Подобно Гинзбург, Чуковская воспользовалась дорожной метафорой Герцена для определения жанровой специфики «Былого и дум». Развивая метафору, она описывает эти мемуары как рассказ о «колесах истории, движение которых на своем жизненном пути он <Герцен> всегда ощущал». Чуковская перефразирует и герценовскую формулу из «рассказа о семейной драме»: «…мой очаг опустеет, раздавленный при встрече двух мировых колей истории»[49].

Эта метафора, воплотившая концепцию рокового столкновения человека и истории, нашла широкое применение в документах о сталинской эпохе.

Вспомним ключевые слова (на первых страницах) мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь»: «Время обзавелось теперь быстроходной машиной. <…> Многие из моих сверстников оказались под колесами времени. Я выжил…» Первая фраза – автоцитата из очерка 1925 года; вторая – это голос Эренбурга 1960‐х годов. Есть основания считать этот образ прямым эхом Герцена. Так, на тех же страницах Эренбург пишет: «Политическая буря, разразившаяся в Париже 15 мая 1848 года, описана Гюго, Герценом и Тургеневым; когда я читаю их записи…»[50] Читая записи Герцена (и других), он пишет о себе и своем поколении. (Напомним, что мемуары Эренбурга, впервые опубликованные в 1960‐е годы, сыграли значительную роль в формировании исторического сознания постсталинской эпохи.)

Бросается в глаза, что мемуаристы-интеллигенты советской эпохи упоминают Герцена и «Былое и думы» (а также используют ключевые метафоры книги) в качестве сигнала своей авторской позиции.

На «Былое и думы» сознательно ориентировался Давид Самойлов, о чем в предисловии к публикации «Памятных записок» упомянула его вдова. По ее словам, «впервые на устремленность автора в этом направлении обратила внимание Л. К. Чуковская». Между тем Давид Самойлов именно так описал «Записки об Анне Ахматовой» самой Чуковской: «Жанр – „Былое и думы“»[51].

Думаю, что Герцен снабдил советских читателей не столько жанровым образцом (сам Герцен любил называть свои мемуары неопределенным словом «записки»), сколько авторской позицией, а также лицензией на авторство.

Со всей прямотой об этом сказал в 1999 году кинорежиссер Василий Васильевич Катанян (1924–1999): «Воодушевленный словами Герцена, что мемуары может писать всякий, потому что никто не обязан их читать, я собрал воедино куски воспоминаний, написанных в разное время…»[52] Думаю, что дело не столько в предоставлении читателю свободы читать или не читать, сколько в том, что можно писать, – человек, воодушевленный Герценом, знал, что автобиографические записки, фрагментарные воспоминания, отрывки – это полноправные исторические и литературные документы.

По словам поэта Павла Антокольского, стоит ему «хотя бы случайно, ненароком раскрыть Герцена», как его охватывает «волнение», «ощущение величия судьбы», «стиля – жизненного и литературного». «…Все это могло быть написано и сегодня…» – записал он в дневнике в 1968 году, читая ночью во время бессонницы рассуждения Герцена об истории. Он прямо говорит об «обостренном историческом сознании» Герцена. (Дневник Антокольского был опубликован в 2002 году[53].)

Каждый может писать (и печатать) дневники и записки именно потому, что выступает как носитель исторического сознания, по образцу Герцена – автора «Былого и дум», а значит, и как субъект истории.

Диссидент Людмила Михайловна Алексеева (1927–2018) в книге, впервые опубликованной в 1990 году в эмиграции (по-английски), описала себя как девочку, воспитанную людьми первого революционного поколения, которые считали себя «любимцами истории». Когда в 1937 году ее семья переехала из провинции в столицу, отец вручил ей экземпляр «Былого и дум» в качестве путеводителя по улицам Москвы[54]. Для этой советской семьи «Былое и думы» – пропуск в Москву, в историю и одновременно удостоверение представителя передового исторического класса.

Создав мемуары (или хотя бы записки), те, кто отождествлял себя и своих с миром «Былого и дум», прочно вписали себя в анналы «любимцев истории» – русской интеллигенции.

Есть и контрпример, который подтверждает такое толкование: актер Александр Анатольевич Ширвиндт (род. 1934) назвал свои мемуары «Былое без дум» (2001); в них он дает пространный ответ на вопрос «Почему я не интеллигент»[55].

Развернутая картина жизни в истории, ориентированная на круг Герцена и на «Былое и думы», представлена в мемуарах писательницы Лидии Борисовны Либединской (1921–2006) «Зеленая лампа». Автор описывает, как в 1948 году они с мужем, писателем Юрием Либединским, по вечерам на даче читали вслух «Былое и думы», разделяя «высокий накал страстей», которым проникнута эта «великая» книга. Отправившись в Москву, они совершили паломничество в комнату, в которой Герцен родился в роковом 1812 году (в «доме Герцена» находится Литературный институт). Герцен вдохновлял их и в трудной семейной ситуации. В 1962 году на даче в Переделкине Либединская говорила с Корнеем Ивановичем Чуковским о «сложных и трудных» отношениях в семье и кругу Герцена – так, «как говорят об очень дорогих людях, которым надо помочь…» Отождествление с кругом Герцена укрепляло Либединскую в самосознании «интеллигента в переломные моменты истории». Прямой потомок Льва Толстого, она предпочла сродство не семейное, а избранное, закрепленное в авторстве. Либединская не только писала о Герцене (в частности, в книге «Герцен в Москве», в которой она совершает прогулки по Москве по следам Герцена), но и выпустила адаптированное издание «Былого и дум» (в 1960‐е годы) – своего рода «мои „Былое и думы“»[56].

Вместе с именем Герцена мемуаристы импортировали в свои тексты элементы исторического сознания, кодифицированного в «Былом и думах», а именно русский гегельянский историзм – в том толковании, которое эта традиция получила в интеллигентском быту советской эпохи, в частности, под пером историков литературы.

Некоторые мемуаристы прямо ссылаются на Лидию Гинзбург как посредника в их восприятии гегельянского катастрофического историзма герценовского извода. Так, в 1989 году историк искусства Леонид Михайлович Баткин (1932–2016) развернул образ встречи советского интеллигента с духом мировой истории, воплощенным в фигурах Наполеона и Сталина, в эмоциональном эссе «Сон разума. О социально-культурных масштабах личности Сталина», выделявшемся в тогдашней мучительно-личной сталиниане[57].

Ученый-лингвист Ревекка Марковна Фрумкина (род. 1931) в мемуарах 1997 года «О нас – наискосок» прибегает (по крайней мере, четыре раза) к словам Гинзбург, чтобы описать опыт своего круга (она, как и другие, использует категорию «мы»): «…лучше всех об этом написала Л. Я. Гинзбург». Фрумкина впервые упоминает имя Гинзбург, рассказывая о том, как школьницей в 1940‐е годы научилась осмыслять жизнь сквозь произведения русской классики, которые внимательно читала вместе с комментариями; она называет два имени: Белинский и Герцен («Былое и думы»). На следующей странице Фрумкина рассказывает, что в классе проходила педагогическую практику студентка-историк Светлана Сталина, которая убеждала ее поступать на исторический факультет[58].

В своих мемуарах Светлана Иосифовна Аллилуева (1926–2011) писала о днях смерти Сталина (которые она якобы «провела в доме отца, глядя, как он умирает») как о «конце эпохи». Хотя автор и оговаривается, что «мое дело не эпоха, а человек», мемуары дочери Сталина заканчиваются обращением к истории в гегельянско-марксистском ключе. Аллилуева пишет о тех, «кто добивался <…> чтобы быстрее, быстрее, быстрее крутилось колесо Времени и Прогресса» (это о терроре), и надеется на «суд истории»[59]. Образ колеса времени и прогресса стал знаменит благодаря «Коммунистическому манифесту» Маркса. Суд истории – тоже гегелевская метафора; и к ней прибегают многие советские мемуаристы. Как и другие мемуаристы советской эпохи, Светлана Аллилуева связана профессией с историей и литературой: историк по образованию, она написала диссертацию об историческом романе.

Повторю мой центральный тезис: в XX веке, как и в XIX, гегельянский историзм, кодифицированный в автобиографическом письме, выступает как инструмент для интерпретации личного опыта отдельного человека и для конструирования группового интеллигентского сознания. От своего зарождения в постнаполеоновскую эпоху до мобилизации в сталинскую и постсталинскую историзм прошел через различные инстанции культурного посредничества, от «Былого и дум» Герцена в XIX веке до научных исследований советского времени, посвященных «Былому и думам». Автобиографические документы о советском опыте, рассмотренные в этой книге, пронизаны таким историческим самосознанием – о чем сигнализируют и жанровые признаки, и повествовательные ходы, и метафоры – такие, как колесо истории, прошедшее по человеческой жизни.

Мемуаристы вписывают себя в историю

Во многих воспоминаниях пересечение личной жизни и катастрофической советской истории отмечается своего рода вехами, обычно в начале текста. Именно этот повествовательный ход утверждает право мемуариста на авторство.

Возьмем актеров (которым, казалось бы, незачем доказывать свое право писать мемуары). На первых страницах воспоминаний Татьяны Кирилловны Окуневской (1914–2002) читатель видит актрису не на театральной сцене, а в лагере, стоящую в свете прожектора в шеренге заключенных[60]. Михаил Михайлович Козаков (1934–2011) открывает свои воспоминания так: «Начну с самого что ни на есть общеизвестного. В 1956 году произошло знаменательное событие, на какое-то время определившее многие жизненные процессы, – XX съезд партии, на котором в открытую заговорили о культе личности Сталина. <…> Что касается меня лично, пятьдесят шестой год – год начала моей судьбы. Весной я заканчивал школу-студию МХАТ, в это же время появилась на экранах моя первая картина»[61].

Воспоминания другой популярной киноактрисы, Лидии Николаевны Смирновой (1915–2007), озаглавленные «Моя любовь», почти не касаются событий советской истории. Более того, она ничего не пишет о своих отношениях с советской властью. В предисловии писатель-диссидент Владимир Войнович (друг автора) добавляет: «Годы сталинского террора Смирнова пережила сравнительно благополучно, была советским режимом обласкана и сама от служения ему не уклонялась. <…> И кто бы мог подумать, что за всем этим стоит трудная доля девочки-сироты, дочери погибшего колчаковского офицера, о чем, конечно, приходилось умалчивать и что делало ее, как ни странно, существом полуподпольным»[62]. Так это предисловие вписывает и жизнь актрисы, любимой Сталиным, в историю террора, обращая при этом «Мою любовь» в исторический нарратив (а знаменитую героиню – в подпольщика).

А что же делать тем, кто вырос уже в послесталинские годы? И они чувствуют необходимость укоренить себя в историческом контексте, определяемом войной и террором. Переводчик Виктор Леонидович Топоров (род. 1946), культивирующий образ пьяницы и скандалиста, начинает мемуары («Двойное дно. Признания скандалиста», 1999) со своей генеалогии:

Моя мать, Зоя Николаевна Топорова, умерла во сне ночью с 16 на 17 июня 1997 года после тяжелой ссоры со мной накануне. Через несколько дней – 22 июня – ей исполнилось бы 88 лет <…> родители сошлись в войну – в блокаду – и никогда не жили вместе: у отца была другая семья <…>. [Мать] записала в метрику фиктивное отчество Леонидович. <…> Леонидом звали <…> единственного человека, которого она любила по-настоящему, – питерского писателя Леонида Радищева, попавшего в лагерь перед войной и вернувшегося только в 1956 году, – и таким образом мать как бы вовлекла его в процесс моего рождения. <…> Радищев был, разумеется, литературный псевдоним, настоящая фамилия его была Лившиц[63].

Как и в случае Лидии Смирновой (где эту задачу взял на себя другой), многослойные воспоминания Топорова обнажают скрытое; в этом случае – скандальную историю его рождения. Таким образом мемуарист (как это сделал в «Былом и думах» и Герцен, тоже незаконнорожденный) укореняет себя в истории, а не в семье (очень кстати пришлось, что день рождения его матери падает на 22 июня).

«Обыкновенная женщина» Эльвира Филипович начала свой дневник в возрасте десяти лет. Первая запись в опубликованном дневнике сделана 5 сентября 1944 года. Поезд с беженцами, в котором она едет с матерью и бабушкой, медленно движется вдоль развалин Сталинграда. Мать героини в слезах: в суматохе она потеряла чемодан, в который были уложены дневники всей ее жизни[64].

Киноактер брежневской эры Родион Рафаилович Нахапетов (род. 1944) начинает свои мемуары с выписок из имеющихся у него школьных тетрадок с воспоминаниями его матери Галины Прокопенко. Прокопенко описывает историю рождения сына: почти всю беременность эта молодая (незамужняя) сельская женщина провела в партизанах, в разведке. Таким образом Нахапетов (который писал свои воспоминания в Лос-Анджелесе в 1990‐е годы) прочно укрепил себя в советской истории[65]. (Его мать, да и сам Нахапетов, относится к числу тех, кто претензий к советской власти не предъявляет.)

История его рождения находит параллель в истории жизни другой деревенской женщины этого поколения, Евгении Киселевой. Киселева также не имеет претензий к советской власти. В отличие от Прокопенко, которая была учительницей, Киселева осталась малограмотной, и история ее жизни написана соответствующим языком, но и для нее ключевой момент жизни – исторический. Это рождение сына Анатолия 22 июня 1941 года («в день войны»). Киселева начинает со своей семейной ситуации: «Жили мы с мужом очень хорошо, но когда началася война в 1941 году она нас розлучила навсегда. и началися мои страдания». За этим следует страшная история бегства от наступающих немцев с голодным новорожденным, «гниющим» в мокрых пеленках. Киселева явным образом связывает авторство со страданием («если бы я когда улибнулася мне бы нечиво былоб писать я так думаю»), страдание – с разлукой с мужем, а разлуку – с войной[66]. Едва ли Киселева знала о младенце-Герцене, но ее читатель (тот, для кого тетрадки с ее неразборчивыми записями были расшифрованы и опубликованы) сумеет спроецировать эту историю на знаменитое начало «Былого и дум». Острое чувство исторической значимости своих страданий соединяет эту необразованную женщину с ее образованными современниками: и она испытывает непреодолимое желание (усиленное ее редакторами и издателями) – предать интимные подробности своей страшной жизни гласности как историческое свидетельство.

Создавая образ своего «я» как прочно вписанного в историю – «я», выношенный в чреве матери-партизанки; «я», рожденный, или родившая, в день войны; «я», родившийся вне брака во время блокады и названный матерью в честь любовника, пропавшего в лагерях, – автор мемуаров заявляет о своем праве на биографию, праве на авторство. Такой мемуарист представляет свое «я» как продукт катастрофического исторического опыта.

При всем разнообразии многие дневники и мемуары, опубликованные в конце советской эпохи, согласны в оценке жизненного опыта автора, прошедшего под знаком острого недостатка, смертельной опасности и страдания. Согласие это проявляется именно в историческом обосновании своего страдания, которое мы видим в документах и интеллектуалов, и простых людей, и тех, кто настроен антисоветски, и тех, кто не предъявляет претензий к советской власти.

Мемуаристы предают гласности интимные подробности своей жизни

В автобиографических текстах, опубликованных в конце века, самораскрытие является неотъемлемой частью историзации собственной жизни и личности автора. В задачу мемуариста входит открыть для читающей публики то, что скрывается за фасадом общественного деятеля или за анонимностью рядового человека, предать гласности то, что происходило за тонкими стенами коммунальных квартир или внутри себя, в глубине души, в потаенных мыслях, во снах.

При этом авторами движет убеждение, что интимное – это историческое и что такая информация – это свидетельство о том, как далеко зашла деформация личности в катастрофах советской истории.

В своем дневнике жизни Анны Ахматовой Лидия Чуковская осознанно обнажает ненормальные формы интимной жизни, созданные советским строем. Самая близость между Чуковской и Ахматовой – это продукт террора: они связаны общим горем и общими хлопотами об исчезнувших членах семьи (муже Чуковской и сыне Ахматовой). Дневник описывает их встречи в необыкновенном доме Ахматовой: это коммунальная квартира, в которой проживает также ее бывший муж Николай Николаевич Пунин, его первая жена и дочь от этого брака. Их отношения сложились в 1920‐е годы (не без влияния авангардных представлений о любви и браке), а к 1930‐м годам квартирный вопрос (нехватка жилья и необходимость прописки) превратили их в своеобразную семейную ячейку, запертую в пределах одной квартиры. В той же квартире живет пролетарская семья бывшей прислуги Пуниных, Смирновы; их маленькие дети пользуются любовью и заботой Ахматовой, несмотря на то что она полагает, что их мать (которая выполняла для нее домашнюю работу) работает также на органы госбезопасности, поставляя информацию о жизни Ахматовой.

Дневники затем описывают, как во время войны, эвакуированные в Ташкент, Ахматова и Чуковская ютятся в общежитиях, населенных собратьями-писателями. В этой ситуации их бесприютность и безбытность стали частью общенационального опыта. После смерти Сталина они встречались в крошечных комнатах или углах перенаселенных квартир московских друзей, где Ахматова жила месяцами, с имуществом, ограниченным сумкой и чемоданом (в отдельном чемодане при ней находился ее архив). Где бы они ни находились, они разговаривали шепотом, полагая, что их подслушивают органы госбезопасности. (Для конспирации Чуковская кодировала записи некоторых из их разговоров.) Эти привычки, как показывает дневник Чуковской, сохранились и после смерти Сталина. В конечном счете дневник – этот протокол частной, дружеской слежки, выполненный для истории, – свидетельствует о том, как в течение многих лет Ахматова жила, ела, пила, спала, одевалась, как она выглядела, как она болела, что она говорила своему другу и конфиденту Чуковской и что та слышала из ее разговоров с другими.

Читатели этого замечательного дневника в письмах к автору свидетельствуют об эффекте соприсутствия: «видишь, слышишь <…> и эту квартиру <…> Пунина <…> и Смирновых за стеной»; «читатель не читает Ваши книги, а живет в них, он где-то незримо, совсем рядом присутствует, он видит всё»[67]. Книгу заселяют как взятую внаем квартиру: в перенаселенную коммуналку Ахматовой вселились и читатели, желающие видеть и слышать «всё».

Ученые, которые опубликовали историю жизни простой женщины Евгении Киселевой, также воспринимают свою публикацию как документальное свидетельство о специфически советской жизни частного человека и также считают такую жизнь «ненормальной»; по их словам, это свидетельство о распаде социальных связей, о существовании «в пространстве войны всех против всех»[68]. Мы видим нищету деревенской жизни, голод 1932 года, военную разруху, пьянство, воровство, побои в семье, многоженство. Мы видим, как после войны Киселева нашла своего пропавшего без вести мужа: оказалось, что он женился на другой (в легальных терминах: двоеженец или троеженец). Две жены одного мужа и ребенок провели нелегкую ночь в одной комнате коммунальной квартиры (вернее, барака)[69]. Для тех, кто опубликовал этот рассказ, – это документ, имеющий и этнографическое, и историческое значение: «просто жизнь, которая вписана в советский период истории»[70].

Дневник Юрия Нагибина рассчитан на шокирующий эффект у читателя, который знает об официальном облике этого видного советского писателя и кинематографиста. (Известен он был и благодаря сценариям популярных фильмов о трудной жизни советской деревни, «Председатель» и «Бабье царство», – именно такие фильмы вдохновили Евгению Киселеву написать историю своей жизни и послать ее на киностудию.) В своем дневнике Нагибин открывает читателю доступ за кулисы – он не только описывает свои схватки с властью, но и показывает себя пьяным скандалистом, буянящим в ресторане ЦДЛ, неверным мужем сменявших друг друга жен. (Издатель этого документа поместил во втором издании хронологический список шести жен Нагибина.) Допущенный в интимную жизнь автора, читатель приобщен и к запахам его перенаселенных (но отдельных, а не коммунальных) квартир – мочи, кала, рвоты и менструальной крови. Ужасный запах – это мотив всего дневника и часть метафоры советской системы – среды разложения, в которой автору приходилось жить и работать[71].

Прежде чем отдать в печать свой дневник, Нагибин опубликовал один за другим несколько романов, если не прямо автобиографических, то наделенных намеренно двусмысленными сигналами автобиографичности[72]. В центре всех романов этого цикла – раскрытие семейных тайн главного героя, начиная с тайны его рождения и происхождения, а также его любовных связей и его близости как к репрессированным, так и к власть имущим[73]. Герой романа «Тьма в конце туннеля» узнает после смерти Сталина, что человек, которого он считал отцом, таковым не является. Влюбленный в мать героя, он дал свое имя незаконному сыну друга, расстрелянного большевиками в 1920 году. Однако к моменту этого открытия герой носит лишь отчество своего приемного отца, Маркович (то же отчество носит и автор). Еврейскую фамилию он, чтобы не затруднять себе путь к литературной карьере, давно отбросил, взяв псевдоним, выбранный матерью (якобы наугад), – на самом деле русскую фамилию своего настоящего отца. Приемный отец, выбранный матерью для этой роли и благодаря своему еврейству (в революционные годы еврейство казалось ей почти что синонимом большевизма), в послевоенные годы в ходе антикосмополитической кампании оказался ненадежным защитником: он был арестован. Когда юный герой женится на дочери сталинского министра, он считает необходимым скрывать неудобного «отца» от семьи жены (в частности, и для того чтобы защитить от дальнейших преследований). Навещая его в ссылке втайне от жены и ее семьи, он предпочитает быть заподозренным в супружеской измене. Читателю Нагибина нелегко понять эти запутанные социальные и эмоциональные осложнения; нелегки они и для самого героя. Так, когда герой наконец узнает тайну своего рождения и понимает, что не является евреем, это сбивает его с толку. Дело в том, что он привык объяснять для себя болезненное чувство отчуждения именно за счет своего еврейства. Кроме того, в атмосфере оттепели после сталинской антисемитской кампании еврейство отождествлялось с либеральной позицией «интеллигенции», и от этого тоже нелегко отказаться[74]. Так кто же он? Роман предлагает анализ двусмысленного положения и трудного состояния героя и его матери – сдвиг между именем и этническим происхождением, семейной лояльностью и надеждами на социальный успех, расчетом на безопасность и непредсказуемыми осложнениями. Все это имеет непосредственное влияние на эротический выбор героя – его непреодолимое влечение к двойственности и обману, склонность к адюльтеру. Нет сомнения, что именно форма романа (с вековым опытом жанра в изображении как загадочного происхождения героя, так и адюльтера) имеет шансы адекватно представить этот клубок, казалось бы, неправдоподобных обстоятельств и противоречивых эмоций. Ирония ситуации состоит в том, что роман Нагибина заключает в себе значительный элемент автобиографичности: многие (если не все) сюжетные ходы прямо отражают положение самого автора, Юрия Марковича Нагибина[75].

Дневник Нагибина вызвал резкие отклики читателей. Так, Виктор Топоров (сам мемуарист-скандалист и тоже незаконный сын и носитель фиктивного имени и неполного еврейства) отказался принять саморазоблачения автора как портрет «подлинного» Нагибина: с его точки зрения, обнажение далекой от респектабельности интимной жизни не очищает Нагибина от репутации успешного советского автора. А если герой дневника не является «подлинным Нагибиным», то (вопрошает Топоров) «стоило ли превращать дневник в „Дневник“, отдавая его в печать?»[76]

Другой отклик поступил от члена противоположного идеологического лагеря, а именно правых националистов постсоветского времени, Станислава Куняева. Как и Топоров, Куняев заявил о своем отвращении от цинически откровенных самообнажений в «мемуарах» Нагибина. (Он считает мемуарами и дневник, и романы.) Более того, его оскорбило двойственное отношение Нагибина к своему национальному происхождению – его отказ признать свою русскость и заигрывание с еврейством[77].

В своем дневнике «обыкновенная женщина» Эльвира Григорьевна Филипович также раскрывает семейные тайны и также описывает далекую от нормы жизнь своей семьи как продукт исторических обстоятельств. Дневник рассказывает о том, как в 1957 году, в возрасте двадцати трех лет, она впервые увидела своего отца Григория Смирнова (по профессии он был геологом). Рожденная вне брака в 1934 году (Филипович – фамилия ее матери), она нашла отца только после смерти Сталина. Контакт отца с матерью оборвался во время войны. В 1966 году Филипович, второй раз встретившись с отцом, узнает обо всех своих братьях и сестрах (их шестеро, от пяти разных матерей). Ее мать и сама выросла без отца: он был «жертвой репрессий»[78].

В книге «Записи и выписки» выдающийся филолог-классик Михаил Гаспаров, отличавшийся до крушения советской власти крайней сдержанностью в своих публичных выступлениях, поместил записи и эссе, посвященные главным образом не жизненному опыту, а тщательно сформулированным мыслям и эстетическим суждениям. Один рецензент назвал метод Гаспарова «обнажением мысли». Противопоставляя этот подход тому, что мы читаем у иных писателей: «драки в ЦДЛ, пьяный разгул, альков» (по-видимому, намек на Нагибина), – рецензент замечает, что «филолог обнажается иначе»: Гаспаров признается, что при переводе стихотворения опустил строку, «и читатель краснеет так, как будто читает описание постельной сцены»[79]. Тем не менее и филолог обнажается. Добавим, что и филолог раскрыл тайну своего рождения: и он был рожден вне брака, но носил имя легального мужа матери; и он жил под именем, которое предполагало иную национальность, нежели на самом деле.

Другой выдающийся исследователь литературы, Лидия Гинзбург, не допустила-таки ни семейные тайны, ни просто биографические факты на страницы своих тщательно отделанных афористичных «записей» и мемуарных эссе, призванных фиксировать протекание человеческого опыта, но идея связи между интимностью и историей пронизывает всю ее документальную прозу (изданную в нескольких разных собраниях). Метод Гинзбург – исторический анализ бытовых и психологических ситуаций (таких как любовь эпохи военного коммунизма или летний отдых эпохи террора)[80].

Искусствовед Михаил Юрьевич Герман (1933–2018), сын писателя Юрия Германа, рано оставленный отцом, не только раскрыл многие подробности своей трудной частной жизни в мемуарах «Сложное прошедшее (Passé composé)», но и обобщил в исторических терминах проблемы интимности в советских условиях. Вспоминая о своем студенческом опыте 1950‐х годов, он сделал следующий вывод:

Коммунальные квартиры, бездомность и бесприютность придавали течению серьезных и несерьезных романов нечистую поспешность. Отсюда немало настоящих трагедий, не говоря уже о все том же страхе. <…> [И]нтимная жизнь была тогда более всего «политическим фактом»[81].

Поясняя понятие «политического факта», Герман пишет о скудности информации о сексуальности, отсутствии половой (и иной) гигиены и абортах, а также о публичных осуждениях внебрачных связей в среде студентов со стороны комсомольских организаций и администрации высших учебных заведений. (С высоты своей исторической позиции Михаил Герман писал с симпатией о «многими отвергнутом, но больном и мудром „Дневнике“ Нагибина»[82].)

Человек другого поколения и склада, Мария Ивановна Арбатова (род. 1957), с начала 1990‐х годов активный деятель феминистского движения, с намеренной нескромностью пишет в мемуарном романе об изнасиловании, браке, разводе и о трудном процессе воспитания детей в советском обществе. Она описывает свой метод как «эдакий стриптиз» и мотивирует его своим местом в советской истории:

Я пишу этот текст с шокирующей некоторых искренностью и подробностью, потому что отношусь к первому поколению, родившемуся без Сталина. И это поколение пока сделало довольно мало попыток рассказать о себе честным языком. Надеюсь, что книга не столько обо мне, сколько о времени; эдакий стриптиз на фоне второй половины двадцатого века, который, слава богу, уже кончился[83].

Стриптиз на фоне конца века – это не столько о себе, «сколько о времени».

Замечательное определение этой ситуации дала Мариэтта Чудакова. Публикуя в 2000 году свой дневник, она заметила в постскриптуме:

С концом советской эпохи и прошедшего в России под ее знаком столетия то, что писалось для себя, потеряло интимность, стало документом[84].

Обобщения: интимность и история

Сделаем некоторые обобщения. Советские мемуаристы рассказывают о своей интимной жизни как о факте истории. Нет сомнения, что так поступали и их предшественники в XIX веке (вспомним Герцена и его «Рассказ о семейной драме»)[85]. Более того, самообнажение, конечно, практикуется и в мемуарах современных западных авторов. И тем не менее можно говорить об особом историческом смысле этих откровений: это именно самораскрытие на фоне конца советской эпохи.

В личных документах постсоветского периода советская история предстает как сила, деформировавшая структуру семьи и дома, а следовательно (как мы знаем из психоанализа и романов), и самоощущение человека – его «я». В ряде дневников и воспоминаний «я» выступает как продукт террора или войны, или террора и войны, но такое самоощущение сохраняется и после конца сталинской эпохи. Советский строй предстает как создающий особые условия жизни, в которых происходит деформация интимного пространства, и не только в тюремных камерах и фронтовых окопах, но и в коммунальных квартирах, и деформация тела – не только пыткой или голодом, но и советскими гигиеническими практиками.

Заметим, что едва ли не в каждом тексте мемуаров и дневников можно найти яркие описания быта коммуналки, несущие более или менее осознанный эмблематический смысл. В самом деле, роковой квартирный вопрос и коммунальная квартира – инструмент социального контроля посредством насильственной совместности и вынужденной интимности – давно уже стали центральной метафорой советского общества. (Многочисленные дневники и мемуары, романы и кинофильмы, художественные инсталляции и научные исследования кодифицировали символический смысл и социальный статус этого культурного института[86].)

Советское государство предстает в частных документах своих граждан как создатель особого режима интимной жизни, основанного на двойственности и амбивалентности, которые стимулировались такими факторами, как необходимость делить жилое пространство с чужими людьми или скрывать (даже от членов семьи) свое происхождение и этническую принадлежность. Государство предстает как сила, деформировавшая традиционные структуры интимной жизни, а с ними и самое «я».

В этой перспективе самораскрытие приобретает особое – историческое и политическое – значение, а советские дневники и мемуары выступают под знаком «интимность и история».

Мемуары создают сообщество

Мемуары конца советской эпохи служат не только построению своего «я», но и созданию сообщества: семьи, дружеского круга, соратников по интеллигенции, современников. Как это делается?

Для начала опишем простой ход. Новый текст вписывает себя в существующее пространство (или сообщество) текстов и отмечает связи с другими текстами. Возьмем мемуары ранее неизвестного автора, Инны Ароновны Шихеевой-Гайстер (1925–2009), по профессии инженера и учителя. Первоначальная функция этого документа, созданного в интимной обстановке и в устной форме (воспоминания наговорены на пленку, в 1988–1990 годы, а затем записаны с магнитофона мужем мемуаристки), – семейная (для внуков). Впервые опубликованный в 1998 году, этот текст вышел в свет под названием «Семейная хроника времен культа личности. 1925–1953». Заглавие отсылает к известным мемуарам Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», с подзаголовком «Хроника времен культа личности». Эпиграф заимствован из «Поэмы без героя» Анны Ахматовой: «Ты спроси у моих современниц – каторжанок, стопятниц, пленниц, и тебе порасскажем мы…» («Стопятницы», то есть члены семьи врагов народа, высланные на сто пятый километр, – слово, понятное именно современницам; оно фигурирует и в мемуарах Надежды Мандельштам, и в «Записках об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской.) Так литературный прием, интертекстуальность, призван на службу построения сообщества современников: текст протягивает руку тексту, а мемуарист – мемуаристу.

В самом этом тексте имеются сигналы связи со знаменательными людьми из интеллигентского сообщества. Шихеева-Гайстер происходит из семьи видного советского деятеля, инженера, почти целиком уничтоженной в годы террора; в годы, которые она описывает (1925–1953), она не знала никого из литературной среды. В эпилоге, озаглавленном «КГБ продолжает свою работу», действие происходит в 1977 году. Шихееву вызывают в КГБ. Что делать? «Я стала просто всех обзванивать. Дозвонилась до Светки Ивановой. И говорю: „– Светка, меня вызывают!“ Она говорит, чтобы подождала секундочку, и пошла к Коме за советом»[87]. Кома – интимное прозвище видного ученого Вячеслава Всеволодовича Иванова, сына писателя Всеволода Иванова; его жена, «Светка», как называет ее автор, – дочь и падчерица диссидентов Раисы Орловой и Льва Копелева (они являются авторами целого ряда мемуаров). После смерти Сталина все они, прежде отделенные друг от друга принадлежностью к разным группам общества и разным идеологическим позициям, вошли в сообщество оппозиционной интеллигенции, связанной опытом террора. В конце советской эпохи их связь укрепилась за счет мемуаров, в которых они вспоминают об общем историческом опыте, указывая при этом, кто кого в настоящее время знает, кто с кем «на ты».

Семейные мемуары: общими усилиями

Мемуарные жанры часто создают образ семьи, а в советских условиях помогают воссоздать разрушенные семьи (как в случае Шихеевой-Гайстер), разбросанные семьи, а также расширенные семьи. Такие мемуары нередко создаются совместными усилиями.

В 1988 году опубликовал свои мемуары (написанные в 1973–1975 годах) один из участников дела еврейских врачей, патологоанатом Яков Львович Рапопорт (1898–1996). Его главным побуждением, как и для многих мемуаристов, было стремление сделать интимное достоянием историка. Он пишет о своем желании показать «интимные механизмы» дела врачей, которые не будут доступны историкам, даже если архивы откроются для «объективного изучения»[88]. С этой целью Рапопорт подробно описал, как складывались личные отношения внутри круга привилегированных врачей, ставших объектом преследования, процедуру допроса и свои эмоции. Так, он в клинических подробностях описал шок ареста, первый страх, отвлечения, которых он искал и нашел в камере, слезы облегчения и горечи при известии об освобождении, странное чувство сожаления при покидании тюрьмы и то, как после освобождения он быстро вытеснил эти эмоции из памяти. Описал он и вторичную травму, пережитую в те дни, когда двадцать лет спустя начал писать свои воспоминания[89]. В 1988 же году дочь мемуариста Наталия Яковлевна Рапопорт, бывшая ребенком в 1953 году, написала и опубликовала свои воспоминания – свою часть семейной истории. Дочь описала, что происходило в квартире после того, как отца увели (она упала на пол, потеряв сознание), и за несколько минут до того, как он вернулся (радостно завыла собака). Два текста дополняют друг друга, создавая картину интимной жизни одной семьи в роковой момент истории.

Издатель мемуаров дочери доктора Рапопорта попросил Евгения Евтушенко (1932–2017) написать предисловие. Евтушенко описал, что испытывал он в тот день, когда в январе 1953 года в газетах появилось известие об аресте врачей: «Помню, как я трясся в тот страшный день в трамвае, и люди подавленно молчали с раскрытыми газетами в руках»[90]. Известный поэт (прославившийся в 1960‐е годы своим свободомыслием) раскрыл публике, что тогда он считал еврейских врачей виновными. В 1988 году Евтушенко с помощью этого предисловия присоединился к Рапопортам, вписал себя в эту картину прошлого. Совместными усилиями трех авторов создан документ, свидетельствующий и о разобщенности 1953 года, и о новом сообществе 1988 года.

Необычный пример документа о семье, созданного сообща, – это «Дневники Натана Эйдельмана», на которых стоит имя автора: «Юлия Эйдельман»[91]. Это издание совмещает в себе дневниковые записи известного писателя-историка Натана Яковлевича Эйдельмана (1930–1989) с текстом, написанным его вдовой Юлией Моисеевной Эйдельман (урожденной Мадора, род. 1930), которая подготовила дневник к публикации. Набранные курсивом, вставки вдовы не только поясняют краткие или неразборчивые записи, но и вносят дополнительную информацию, вписывая ее собственную жизнь в дневник покойного мужа. Одна часть этого издания предлагает параллельный текст – дневник (за май – декабрь 1979 года) и Эйдельмана, и Мадоры, в то время – не жены, а любовницы автора, женатого на другой.

Как его редактор и соавтор, Мадора считает, что в дневнике Эйдельмана «отсутствуют интимные переживания»[92]. Многие из таких интимных деталей, которые она воссоздает на основе своего дневника, относятся к их непростым отношениям: в течение многих лет (с 1971 до 1984 год) у Эйдельмана было две параллельные семьи, одна – с законной женой и дочерью, другая – с Мадорой (вначале женой его близкого друга). Сложная система сокрытия и обмана, с одной стороны, и молчаливого принятия – с другой, позволяла ему жить на два дома и иметь два частично пересекающихся круга друзей. Но в своем дневнике, который читала законная жена, Эйдельман фиксировал только одну часть своей двойной жизни, отсюда и необходимость в посмертном соавторстве Мадоры[93].

Дневник самого Эйдельмана, в котором эти интимные подробности потаенной жизни отсутствуют, документирует интенсивное общение в кружке семерых школьных товарищей, друживших со времен военного детства, и не менее интенсивную совместность в дружеском кругу писателей и ученых, противостоявших официальной сфере, который сложился в 1960‐е годы. И в семье (в обеих семьях), и с друзьями главный предмет застольных разговоров – это исследования Эйдельмана в области «потаенной истории» России XIX века (декабристы, Пушкин, Герцен), история оппозиции к власти. Дневник выявляет то, что оставалось имплицитным в его захватывающих книгах и страстных публичных выступлениях: Эйдельман видел себя как трагическую фигуру исторического значения, «архетипический пример художника, живущего в симбиозе с властью», проецируя на собственный опыт исторические драмы – отношения Пушкина с Николаем Первым или Булгакова со Сталиным[94]. Дневник Эйдельмана, дополненный и исправленный Мадорой, имеет и другой смысл: картина мучительной двойной семейной жизни, документированная на его страницах, выступает как эмблема двойственности, свойственной всей жизни этого советского историка: здесь и столкновение между критическим отношением к режиму и потребностью в профессиональной самореализации, и конфликт между стремлением к культурной ассимиляции и сильным еврейским самосознанием, и многое другое.

Для самого Эйдельмана дневник был только собранием материалов для того, что он считал своей «главной книгой», а именно мемуаров, которые он намеревался написать. Как многие его современники, он мечтал о своем варианте «Былого и дум». Эйдельман (как сообщает его вдова) планировал начать свои воспоминания в настоящем и затем двигаться назад, ко дню своего рождения – 18 апреля 1930 года. В этот день состоялся роковой разговор Сталина с Михаилом Булгаковым – эмблема двусмысленного пакта интеллигенции с властью. «Главная книга» – «Былое и думы» Натана Эйдельмана – осталась ненаписанной; двойной дневник, созданный второй женой (в котором приведены и разговоры Эйдельмана о его будущей книге), закрепил следы этого неосуществленного замысла[95].

Картина жизни, выступающая из этого семейного дневника, подтверждается в книге воспоминаний, опубликованной одним из членов интимного кружка Эйдельмана (он описан в обоих дневниках), Юлия Зусмановича Крелина (1929–2006), врача по профессии. В мемуарах «Извивы памяти: врачебное свидетельство» Крелин снабдил читателей подробными описаниями того интенсивного застольного общения, которое составляло главную форму интимной жизни в этом кругу: веселое выпивание, небрежные манеры и, главное, разговоры, в которых темы исторических исследований Эйдельмана сливались с обсуждением текущих политических событий и дружескими сплетнями. Как врач, Крелин предоставил и подробное клиническое описание смерти своего знаменитого друга[96]. Эта картина жизни в своеобразном семейном и дружеском кругу, созданная коллективными усилиями, остается открытой – другие участники могут добавить и свои свидетельства об общей жизни.

Присоединяясь к сообществу жертв

Жертвы и критики режима преобладают в мемуарном пространстве в 1990‐е годы. Публикуя и свои мемуары, те, кто в годы советской власти находился по другую сторону, стараются присоединиться к их сообществу.

Книга «„Солдат Берии“: воспоминания лагерного охранника» представляет жизнь охранника в рамках той же риторики, говорящей о несвободе, лишениях и принуждении, которой пользуются мемуары заключенных; в своих мемуарах солдат-охранник – это тоже жертва лагерей[97].

Особое место занимают «Памятные записки рабочего», как книга значится во многих каталогах; полное название: «Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника». Эти «памятные записки» (той же формулой пользуется Давид Самойлов) принадлежат перу Лазаря Моисеевича Кагановича (1893–1991), который выступает в них не только от лица простого рабочего (каким он был в юности), но и как жертва советского режима (при Хрущеве). Один из главных деятелей террора, подписавший тысячи смертных приговоров, Каганович таким образом стремится присоединиться к сообществу жертв; как и другие, он испытывает непреодолимое желание рассказать свою историю. Начиная с шестидесятых годов, когда в ходе хрущевской кампании разоблачения культа личности Сталина он был исключен из Коммунистической партии и полностью отстранен от дел, Каганович работал над мемуарами. Он писал едва ли не беспрерывно и умер (в 1991 году) в буквальном смысле слова с пером в руках – за письменным столом. И рукопись, и ее печатный, сокращенный вариант прерываются на полуслове, в главе «Мысли о перестройке», написанной в дневниковой форме. Сам автор адресовался к интимному кругу читателей-соседей: «Я нашел аудиторию в лице благородных жителей нашего большого дома». (Дом, в котором жил Каганович, был заселен деятелями партии и правительства на пенсии.) Краткий вариант (составленный на основе четырнадцати тысяч страниц рукописного текста) был подготовлен к печати его дочерью, Майей Лазаревной Каганович (1923–2001), которая пишет в предисловии о трудностях жизни отца после репрессий 1957 года. Это тоже семейные мемуары, созданные коллективными усилиями[98].

Другие соратники Сталина не оставили мемуаров, но жизнь Лаврентия Берии и Георгия Маленкова, а также Никиты Хрущева (который и сам написал воспоминания) описана в мемуарах их детей[99]. Изображая отцов в интимном семейном быту, дети представляют их именно как жертв правительственных репрессий, разделяющих эту долю со всей семьей. Сын Лаврентия Берии, Серго Лаврентьевич Берия (1924–2000), утверждает, что после ареста еврейских врачей в марте 1953 года его отец был намечен как следующая жертва Сталина. И Сергей Лаврентьевич Берия, и Андрей Георгиевич Маленков (род. 1937) приводят красочные детали о преследовании их семей со стороны Хрущева. В свою очередь, сын Хрущева, Сергей Никитич Хрущев (1935–2020), красочно описывает преследование отца со стороны КГБ, когда после смещения в 1964 году Хрущев втайне работал над мемуарами: они создавались в устной форме, затем записывались с магнитофона членами семьи и в конце концов были переданы (преодолевая препятствия и опасности) на Запад для публикации в тамиздате наряду с документами диссидентского движения.

Используя ту же ролевую структуру и ту же риторику, что и мемуары жертв режима и диссидентов, эта «детская литература» подготовила образы своих отцов для включения в мемуарное сообщество современников[100].

Вокруг тела Сталина: слезы

Вспоминая о ключевых моментах своего исторического опыта, пережитых одновременно с другими, мемуаристы также вносят вклад в построение сообщества.

Одним из главных таких моментов является смерть Сталина. Едва ли найдется мемуарный текст, который не описывал бы переживания 5 марта 1953 года, и едва ли найдется текст, в котором не упоминались бы слезы, пролитые над телом вождя.

В мемуарах Хрущев изображает себя плачущим у тела скончавшегося Сталина, на его даче, горюя (как он объясняет) о Сталине, о его детях и обо всей стране[101]. Дочь Сталина Аллилуева в мемуарах (написанные в 1963 году, они были опубликованы за границей, а с конца 1980‐х годов неоднократно переиздавались в России) приводит список членов правительства, которых она там якобы видела плачущими, среди них и Хрущев[102]. В мемуарах Константин Михайлович Симонов (1915–1979), который благодаря высокому статусу в руководстве Союза советских писателей был допущен к Сталину, приводит дневниковую запись, которую он сделал в день, когда стоял в почетном карауле у тела Сталина в Колонном зале Дома Союзов. Со своего поста он наблюдал реакции других, «испытал внутренний тон душевного потрясения каждой пары проходивших мимо меня людей в ту секунду, когда они видели Сталина в гробу»[103]. Симонов зафиксировал свои наблюдения и над Светланой Сталиной (как она «долго смотрела на отца, на его лицо <…> повернулась, отошла <…>»)[104]. Сам он также был предметом наблюдения. Так, в мемуарах другого писателя, Вениамина Александровича Каверина (1902–1989), который, хотя и не стоял в карауле, также находился в Колонном зале, имеется свидетельство о том, что «Симонов утопал в слезах». О себе в мемуарах, написанных в 1970‐е годы и впервые опубликованных в 1989‐м, Каверин уверял, что смотрел на тело Сталина без слез[105].

Писатель Григорий Яковлевич Бакланов (1923–2009) плакал без свидетелей, в своей комнатке. В мемуарах он сообщает об этом факте и, с позиции 1990‐х годов, находит это необъяснимым. Тогда, потеряв работу после ареста еврейских врачей (русская фамилия Бакланов – псевдоним), он уже не имел никаких иллюзий, но и он проливал обильные слезы[106]. Евгения Семеновна Гинзбург (1906–1977) плакала в бараке, хотя она и тогда уже винила лично Сталина в гибели своей семьи, преданных делу коммунистов[107]. В тюрьме плакал и Лев Зиновьевич Копелев (1912–1997), как он сообщает в мемуарах, написанных вместе с женой, Раисой Давидовной Орловой (1918–1989); плакала и она (тогда она верила в «заговор врачей-убийц»), и в своих мемуарах они стараются объяснить тогдашние слезы с теперешней точки зрения[108].

Ученый-этнограф Нина Ивановна Гаген-Торн (1900–1986), которая находилась в ссылке (после лагеря), сообщает, что среди общих слез и рыданий она одна не плакала[109]. Этим – негативным – жестом и она подключает себя к сообществу современников.

Многие мемуаристы сообщали о том, где и как они плакали 5 марта 1953 года; немногие сообщали о том, что не плакали среди плачущих людей. Все они стараются связать то, что они чувствовали «тогда», с тем, что они думают «теперь». Много лет спустя, когда на закате советской власти эти мемуары (написанные в разное время, в основном в течение 1960–1980‐х годов) появились в печати, слезы далекого прошлого оказались открытыми для всеобщего обозрения.

Несогласие

Несогласие является не менее мощным способом создания сообщества, чем согласие. Советские мемуаристы связаны между собой целой сетью несогласий.

Настоящая борьба разгорелась вокруг образа Осипа Мандельштама. В 1988 году публикация воспоминаний его вдовы, Надежды Яковлевны Мандельштам (1899–1980), ранее известных в самиздате, воспринималась как «возвращение памяти»[110]. Когда в 1999 году появилось другое, комментированное, издание, в печати имелись уже и «антивоспоминания» Эммы Герштейн[111]. Эмма Григорьевна Герштейн (1903–2002), «тогда» – член дружеского круга Мандельштамов, опубликовала свои мемуары с явной интенцией выразить несогласие по многим интимным вопросам с картиной жизни в среде, окружавшей двух «великих русских поэтов двадцатого века», Осипа Мандельштама и Анну Ахматову (по меткому выражению одного рецензента, «две знаменитые семьи»), нарисованной вдовой Мандельштама[112]. Нападая на авторитарный стиль памяти, да и на авторитет, который приобрели книги Н. Я. Мандельштам в среде интеллигенции, Герштейн сообщила читателю немало нескромных подробностей – и о невоздержанности Мандельштама во время допроса в 1934 году, и о неконвенциональной сексуальной жизни в семье[113]. Как заметил один критик, опубликовав мемуары в возрасте девяноста пяти лет, она воспользовалась завидным положением «последнего свидетеля»[114]. Последнее слово, однако, осталось не за ней: в страстных дебатах, последовавших за этими «антивоспоминаниями», версия Герштейн нашла и соратников и противников.

Несогласие среди современников достигает особой интенсивности, когда речь идет об отношении к Сталину и сталинскому террору. Так, в своих воспоминаниях о лагере, опубликованных в 1994 году, Нина Гаген-Торн критикует Евгению Гинзбург за исключительное внимание к лагерникам-коммунистам[115]. Несколько мемуаристов осудили Константина Симонова, подвергая сомнению искренность его раскаянья в преданности Сталину. Среди них – Бакланов, главный редактор журнала «Знамя», в котором были впервые опубликованы мемуары Симонова: «Как несвободна была его мысль! Даже когда он писал в стол, как пишут завещания»[116]. Сын Константина Симонова, Алексей Кириллович Симонов (в начале карьеры Симонов поменял имя с Кирилла на Константина)[117], который стал активным общественным деятелем в годы перестройки, замечает, что для него нелегко писать о политическом облике отца, однако он пишет и о том, что ему больно читать негативные реакции на мемуары отца, среди них – резкие высказывания о раскаянии сталиниста Симонова в дневнике Нагибина[118]. О Симонове пишет и сын другого писателя, Юрия Германа, Михаил Герман (его отец, как и отец Алексея Симонова, покинул сына в раннем детстве). Одобряя выпады Нагибина против Симонова, сам он от суждения отказывается: «Не мне и не моему поколению судить Симонова, но вся его деятельность была настолько точным индикатором взаимодействия власти и литературы, что поневоле о ней приходится вспоминать». (На следующей странице он упоминает, что и его отец получил Сталинскую премию[119].)

В мемуарах «Просто жизнь», опубликованных поздно, в 2006 году, историк и архивист Сарра Владимировна Житомирская (1916–2002) возражает против мемуарных свидетельств своих современников по нескольким пунктам[120]. Мемуары Житомирской рисуют широкую историческую картину: детство в еврейской семье на Юге во время Гражданской войны, отрочество в коммунальной квартире на Арбате в 1930‐е годы, учение на истфаке в МГУ, эвакуация во время войны и более чем тридцать лет трудной работы в качестве архивиста (и одно время директора) отдела рукописей Библиотеки имени Ленина. (Эти мемуары включают драматическую историю конфронтации Житомирской в 1970‐е годы с администрацией Библиотеки по вопросу о доступе к архивным документам.) Мемуары заканчиваются в замечательный день – 21 августа 1991 года: провал путча. Бóльшая часть книги – это хроника деятельности советского учреждения, «История гибели отдела рукописей». В этом отношении свидетельства Житомирской отчасти направлены против мемуаров ее коллеги, видного советского деятеля библиотечного хозяйства Наталии Ивановны Тюлиной (1922–2003), опубликованных в 1999 году под говорящим названием «Воспоминания библиотекаря со счастливой судьбой»[121]. Как пишет Житомирская:

Невозможно понять, что все, о чем она вспоминает, происходило в той самой библиотеке, где в спецхран отправлялись целые пласты литературы, где читателя последовательно и сознательно оставляли в неведении или создавали у него искаженное представление об исторических событиях, науке и культуре. В главной библиотеке Союза, вносившей важный вклад в дело культуры, но в то же время, именно вследствие своей центральной роли, служившей проводником всего того, что проделывала с ней власть. Все мы, работавшие там, в той или иной степени к этому причастны, и признаться в этом больно, но необходимо (220–221).

Заметим, что мемуары Житомирской, в свою очередь, вызвали отклики коллег[122].

Вспоминая о годах сталинского террора, в главе «Истфак и террор» Житомирская (тогда студентка исторического отделения МГУ) говорит о коллективной ответственности «народа» и «интеллигенции»:

Но если советский человек утверждает, что не знал о терроре 30‐х годов, – не верьте ему! Знали все, и вина за террор, за миллионы погибших людей лежит на нас всех <…> как вел себя народ? Что делала интеллигенция, его духовный авангард? И мы не только не покаялись до сих пор, но даже не ощущаем потребности в покаянии (110).

Бескомпромиссные суждения Житомирской о причастности советских людей к большим и малым преступлениям власти, от убийства миллионов людей, погибших в терроре, до искажения представлений об истории за счет ограничения доступа к книгам и архивным документам, относятся ко всем ее согражданам-современникам, но она особо говорит о сообществе мемуаристов: «в сознательных или даже неосознанных попытках отстраниться от своей причастности к системе <…> я вижу главный порок описания советской эпохи в мемуарах моих современников» (115). Бескомпромиссностью отличаются и суждения автора об интимной жизни советского человека. Так, описывая свои отношения, как профессиональные, так и личные, с собратом-историком Натаном Эйдельманом, она пишет о том, как она была поражена, когда узнала, что у него была параллельная семья (367–368).

Истфак МГУ описан и в опубликованном в 2005 году дневнике-мемуаре другого историка, Бориса Григорьевича Тартаковского (1911–2002), который был студентом в те же годы, что и Житомирская (он упомянут в ее мемуарах). Как и Житомирская, Тартаковский перечисляет имена студентов и преподавателей, которые «исчезли» в 1937 году. Между двумя мемуаристами есть и существенная разница. Если Житомирская твердо заявляет: «если советский человек утверждает, что не знал о терроре 30‐х годов, – не верьте ему», то Тартаковский думает иначе – разделяет «тогда» и «теперь»:

Я думаю теперь, что тогда мы, во всяком случае я, находил в официальном партийном объяснении всего происходившего некую точку опоры, позволявшую не утерять <…> веру[123].

Заметим, что он начинает с «мы», но затем переходит к «я». И он пишет об «„ответственности“ нашего поколения», о «необходимости „покаяния“, о чем сейчас так много пишется и в прессе, и в мемуарах <…>» (192). Однако он настаивает на том, что невозможно «сейчас» представить себя тем, кем он был «тогда» (166). (Этим утверждением он показал понимание законов мемуарного жанра, построенного именно на напряжении между «тогда» и «сейчас», и это немудрено: младший брат автора, Андрей Григорьевич Тартаковский, был экспертом по мемуарному жанру[124].) Независимо от того, читали ли Житомирская и Тартаковский воспоминания друг друга еще до публикации (из самих мемуаров это не ясно), в открытом пространстве опубликованных мемуаров они находятся в диалоге друг с другом – и выражают несогласие.

Две книги мемуаров и роман рассказывают одну и ту же историю

Когда мемуары современников, знавших друг друга, оказываются в открытом пространстве, и притом в течение десяти-пятнадцати лет, они нередко рассказывают об одних и тех же людях и ситуациях (и не только о знаменитых людях и выдающихся событиях). Такие совместные усилия, независимо от того, входит ли это в интенции авторов, создают особого типа сюжеты, которые читатель может реконструировать из разных источников. В условиях террора, когда мемуаристы рассказывают о скрытом и болезненном и обнажают интимное, такие свидетельства обладают особым эмоциональным потенциалом. Ниже я реконструирую одну такую историю.

Мемуары исследователя мифа и фольклора Елеазара Моисеевича Мелетинского (1918–2005), написанные в 1971–1975 годы и опубликованные в 1998‐м (в составе сборника его научных трудов), посвящены опыту войны и тюрьмы. Автор явно избегает говорить о своей интимной жизни. Вот что он сообщает об обстоятельствах своего второго ареста в 1949 году в Петрозаводске (где он тогда преподавал):

Мне и сейчас тошно вспоминать, что все следствие мое было построено тщательнейшим образом на «любовных» мотивах, на доносах бывшего мужа моей жены (Моисеенко), давно поклявшегося из мести «снова» засадить меня в тюрьму, а также на показаниях одной дамы, переписка которой со мной через «до востребования» попала в МГБ. В дело была также приплетена Б. Чистова, жена моего друга, которая уже ни в чем не была виновата. Причем пытались шантажировать и ее (безуспешно, так как ей нечего было бояться), и ее мужа. У мужа не только пытались вызвать ревность и мстительность ко мне, но (что было гораздо серьезнее) напоминали ему о том, что он был в плену во время войны, и грозили открыть против него самостоятельное дело. <…> Очные ставки были для свидетелей и для меня взаимно очень неприятны по мотивам психологического свойства[125].

С отвращением вспоминая, как органы госбезопасности использовали его запутанную любовную жизнь, чтобы получить на него показания от обманутых мужей и тайной любовницы, Мелетинский отмечает этот факт, но не сообщает подробностей. Из сообщенного им внимательный читатель понимает, что бывший муж жены Мелетинского (имевший основания его ненавидеть) написал на него донос, который явился поводом для его ареста, и что некую «даму», с которой он тогда состоял в тайной любовной переписке, перехваченной органами, принудили к даче показаний о его политической неблагонадежности. Упоминая о неудачной попытке шантажировать и другую даму, мемуарист явно преследует цель очистить ее от возможных подозрений и в политическом предательстве, и в супружеской измене (она-то, как оговаривается мемуарист, «ни в чем не была виновата», то есть в тайной любовной связи с ним не состояла и «ей нечего было бояться»). Имя ее названо, и нетрудно узнать жену друга и коллеги Мелетинского, фольклориста Кирилла Васильевича Чистова, работавшего тогда в Петрозаводске, который также оказывается свободным от возможных подозрений, по крайней мере со стороны читателей (что касается властей, то ему было чего бояться – он был скомпрометирован не в любовном плане, а в политическом). Но мы почти ничего не узнаем о жене автора – даже ее имя остается неназванным.

Другая сторона этой истории – сторона жены – рассказана в мемуарных эссе философа и диссидента Григория Соломоновича Померанца (1918–2013), написанных в 1970–1980‐е годы и опубликованных в 1990‐е. Он стал третьим мужем тогдашней жены Мелетинского и посвятил несколько мемуарных очерков этой истории.

В одном из этих очерков, с прустовским названием «В сторону Иры», подробно рассказана история его жены, давно умершей[126]. В начале 1950‐х годов Померанц находился в заключении в том же лагере, что и Мелетинский. (Он фигурирует у Померанца под фиктивным именем «Виктор».) В лагере они вели серьезные философские разговоры (в ходе которых Померанц разочаровался в своем былом гегельянстве); там, сквозь решетку лагерных ворот, он увидел красавицу-жену «Виктора», приехавшую на свидание к мужу. Там же он слышал от «Виктора» рассказы о героическом поведении его жены во время следствия. (Все трое знали друг друга еще до ареста, по Ленинградскому университету, где они участвовали в семинаре В. М. Жирмунского.)

После освобождения, навещая по просьбе друга (который еще находился в заключении) его жену, Померанц влюбился в Иру, и, когда «Виктор» вернулся, она уже была тайной женой Померанца, хотя прежде он «был гораздо ближе к Виктору, чем к Ире». В другом мемуарном эссе, «Неразрешимое», Померанц описывает свою сложную моральную и эмоциональную ситуацию. Сочувствуя Ире в истории ее трудных отношений с «Виктором», во многом несправедливым к жене, он и сейчас чувствует вину перед другом[127].

Позже они расписались, чтобы в случае нового ареста ее пускали на свидания, хотя Ира «брак считала учреждением безнравственным» (57)[128]. Преждевременная смерть Иры в 1959 году, во время операции туберкулезного легкого, оборвала их счастье. (Померанц упоминает, что Ира заболела туберкулезом во время трудной жизни, которую она вела, когда «Виктор» находился под арестом; таким образом, и ее смерть оказывается связанной с террором.)

Померанц узнал от Иры и другие подробности об обстоятельствах следствия. В отличие от Мелетинского, Померанц не скрывает интимных обстоятельств, причем он описывает всю ситуацию с точки зрения женщины:

Ира называла следователя не иначе, как Порфирий Петрович. <…> Главным козырем были письма Виктора к другой женщине. Ира прочла – и глядя в неповторимый почерк мужа, твердо сказала, что письма поддельные. Порфирий Петрович решил переждать. Он был уверен, что чувство оскорбленной гордости сработает (там было несколько обидных строк) (53).

Но коварный следователь ошибся в расчетах. Обманутая и обиженная жена не только не предала мужа органам госбезопасности (несмотря на два месяца интенсивных допросов); более того, не зная, что любовница мужа дала-таки показания, она вступила в дружбу с соперницей. Цель мемуариста – показать, что перед лицом власти этой женщине («трижды выходившей замуж и десятки раз нарушавшей седьмую заповедь» [57]) был присущ особый код чести: сильнее любви и ревности было чувство солидарности с гонимыми и преследуемыми.

Ее моральное чувство (поясняет Померанц) сформировали русские стихи, этот «псалтырь интеллигента» (54), и «чувство верности стиху <…> заменяло Ире мораль» (57). Суть ее отношения к жизни, как пишет Померанц, можно выразить стихами Ахматовой «Какая есть. Желаю вам другую…» (91). Он цитирует знаменитые строки этого стихотворения: «Чужих мужей вернейшая подруга / И многих неутешная вдова». Этими словами неоднократно пользовались женщины эпохи террора в качестве самоопределения[129]. Померанц познавал противоречивую природу своей тогдашней жены, когда (много позже этих событий) читал, погружаясь в их атмосферу, воспоминания Надежды Яковлевны Мандельштам (58) и роман Булгакова «Мастер и Маргарита» (60).

Мемуарные эссе Померанца содержат и детали более ранней жизни Иры. Он описывает, как во время войны в Ташкенте она оставила своего первого мужа, отца ее двоих детей, ради «Виктора». Обманутый муж отправил в органы донос на соперника, который тогда только что вышел из заключения, и через несколько лет в ходе «антикосмополитической» (то есть антисемитской) кампании этим доносом воспользовались для того, чтобы начать новое дело против «Виктора» (в отличие от жены, он был евреем). Мелетинский в своих мемуарах приводит фамилию бывшего мужа, по доносу которого он был арестован (Моисеенко); у Померанца в эссе «В сторону Иры» упомянуто его имя (Сергей): дополняя друг друга, две мемуарные публикации предают гласности имя доносчика.

В 1990‐е годы, когда мемуары Мелетинского и Померанца появились в печати, среди читателей были люди, которые лично знали тех или других героев этой истории, и они могли дополнить недосказанное или неизвестное этим мемуаристам. Так и случилось: кое-кто дополнил подробности[130]. Другие промолчали.

Но это еще не все. Задолго до того как были написаны эти мемуары, история Ирины была рассказана в романе журналистки и писательницы Фриды Абрамовны Вигдоровой (1915–1965) «Любимая улица», опубликованном в 1964 году, в конце оттепели. (В том же году Вигдорова сделала запись процесса Бродского, за что в свою очередь подверглась преследованиям; черед год она умерла от рака). Роман был переиздан в 2002 году[131]. Один из персонажей романа носит имя Ирина Игнатьевна. (Именно так звали жену Мелетинского – полное имя, Ирина Игнатьевна Муравьева, называет в своих воспоминаниях, дополняющих эту историю и другими подробностями, дочь Вигдоровой[132].) В задушевном разговоре с главной героиней, всепонимающей медсестрой (за которой стоит образ самого автора) накануне опасной хирургической операции Ирина Игнатьевна поверяет драму своих отношений с мужем:

Но вот что я хочу вам сказать. Когда его взяли, меня вызвали к следователю и показали мне пачку писем – его писем к другой женщине. Я прочла только одно – больше не надо было. Я думала, что умру. Что было делать? (331)[133]

Этот лаконичный пассаж позволяет по крайней мере некоторым читателям 1964 года оценить ситуацию (в цензурных условиях того времени автор едва ли мог сказать больше). Глагол «взяли» явно указывает посвященным, что речь идет об аресте. При этом роман, как и полагается этому жанру, раскрывает психологическую ситуацию героини. Действительно, что ей было делать? Она простила, но не забыла; как и другие жены, она писала мужу, ждала, и сейчас, накануне его возвращения, решилась на опасную операцию именно для того, чтобы не быть для мужа обузой. Однако, как показывает роман, она была глубоко ранена происшедшим – отношения с людьми становились все более внешними, а душевная жизнь скрытой (в том числе и от себя самой). Так пережитое наложило печать на все ее отношения с людьми (332). Героиня умирает на следующий день, во время операции: двойная рана – предательство мужа и его арест – оказалась смертельной.

Роман упрощает семейную ситуацию: у героини только один муж (а не три) и двое детей, рожденных именно в этом браке (в реальной жизни это были дети первого мужа); она не нарушает седьмой заповеди, и на нее не оказывает воздействие следователь; другая женщина не дает показаний, и никто не ставит под сомнение институт брака. По причинам как цензурным, так и жанровым, советский роман, даже в период оттепели, не мог справиться со всей сложностью (психологической и политической) той ситуации, о которой мы узнаем из пересечения двух мемуарных текстов. Ситуация эта достойна пера Достоевского. Померанц так и думает – он упоминает в эссе «В сторону Иры» не только Порфирия Петровича из «Преступления и наказания», но (рассказывая о сложных отношениях Иры с первым и вторым мужьями) и Дмитрия Карамазова, а также Рогожина и Мышкина из «Идиота» (169).

Что же происходит, когда две мемуарные книги и один роман (своего рода треугольник текстов) рассказывают одну и ту же историю?

Начнем с романа 1964 года. Написанный женщиной, он сосредотачивается на сложной психологической ситуации эпохи террора – ситуации, в которой любовный конфликт совмещается с политическим. В соответствии с условиями и условностями времени, роман не вдается в отвратительные подробности поведения следователя и обходит молчанием сексуальную сторону вопроса. Однако в соответствии с романной логикой, этот текст ставит смерть героини от осложнения туберкулеза в прямую связь и с арестом мужа, и с его предательством. Пользуясь всеми преимуществами художественного жанра, роман предоставляет слово и самой женщине, давно умершей, которая говорит с его страниц, обращаясь не только к заслуживающей доверия медсестре, но и к читателю, современному и будущему. Когда через много лет в условиях отмены цензуры написанные в стол мемуары двух мужей этой женщины появились в печати, они дополнили историю, рассказанную в романе, фактическими подробностями, сосредоточившись именно на механике террора и отвратительных подробностях следствия.

Рассказанная общими усилиями, эта история раскрывает широкому читателю не только интимные обстоятельства жизни людей, имена которых можно встретить в академических и литературных публикациях. Эта история раскрывает и интимные механизмы сталинских репрессий: читатель мемуаров видит, как органы госбезопасности использовали информацию (или дезинформацию) о любовных изменах, добытую путем слежки, чтобы поощрять или принуждать людей доносить друг на друга, вовлекая частных людей в сеть террора и делая их его участниками. Читатель видит, как некоторые шли на это добровольно (как первый муж Муравьевой) или под нажимом (как адресат любовных писем Мелетинского) и как другие противостояли нажиму. В конечном счете это история о том, как в условиях террора любовные измены оказались политическим фактом.

Это и история о том, как рассказывают о годах террора: один из участников (Мелетинский) тридцать или пятьдесят лет спустя (когда он писал мемуары и когда он их печатал) вспоминает об этой истории с тошнотой (это немудрено: его измена жене сыграла роль при следствии); другой пользуется случаем, чтобы рассказать о героическом поведении на следствии обманутой жены (и это немудрено: он стал ее следующим мужем, обманув при этом друга, сидевшего тогда в лагере, в чем до сих пор чувствует себя виноватым)[134].

Эта история показывает группу людей одного социального круга, раскрывая и динамику групповых отношений в ситуации террора в 1940‐е годы, и динамику групповых отношений в ситуации распада советского режима в 1990‐е годы, когда их мемуары оказались в публичном пространстве.

Надо заметить, что ни один из двух мемуаристов не упомянул о том, знал ли он о воспоминаниях другого. (У Мелетинского, который опубликовал мемуары в 1998 году, явно была такая возможность.) Оба они указывают, что писали еще в 1970‐е годы. Не упоминают они и о романе Вигдоровой (однако трудно представить, что они его не читали). Но оба они знают, что в условиях гласности и публичности, которая наступила с концом советской власти, никто не может рассчитывать на привилегию сказать последнее слово о совместно пережитом. В обществе, в котором они живут, интимные тайны их запутанных жизней были нарушены дважды: тогда, в годы сталинского террора, нарушены по вине органов госбезопасности, которые перехватывали любовные письма, адресованные «до востребования», и раскрывали секреты адюльтера во время очных ставок, и сейчас, в 1990‐е, – нарушены в силу склонности современников Сталина писать интимные мемуары. Написанные в 1970‐е годы в стол, на исходе советской власти мемуары и интимные истории, рассказанные в них, оказались востребованы читательской публикой.

Пересечение трех текстов позволяет нам задуматься и над тем, чем отличается чтение мемуаров от чтения романа. Воспользуемся образом из мемуаров Померанца. Рассуждая о необыкновенной способности своей жены воспринимать и помнить сны, как если бы они были реальными событиями, он пишет о своеобразной «географии снов». Во сне (поясняет Померанц) видишь, скажем, обрыв, ведущий к реке, вокзал и чувствуешь, что уже был здесь – в другом сне. Потом встречаешь, скажем, каменные сводчатые ворота и вдруг понимаешь, что это кусочек из реальных воспоминаний (74). Читать роман – как видеть сон: в романе мы видим место или человека, которых нет на самом деле, и потому они не должны казаться знакомыми. Не так с мемуарами: география мемуаров фактична, то есть места, люди, ситуации, описанные в мемуарах, реальны; соответственно, одни и те же люди и ситуации могут встретиться нам в разных мемуарных текстах. «Любимая улица» Вигдоровой – это роман, который в стремлении показать кусочек правды о терроре нарушил логику вымышленного. Некоторые из ее читателей, прочтя о том, как Ирине Игнатьевне в кабинете следователя дали прочесть любовные письма мужа к другой женщине, чувствуют себя как человек, который видит во сне реальную местность. В 1965 году только те читатели, которые знали эту скандальную историю (то есть члены того же круга, что Мелетинский, Муравьева и Померанц), испытывали при чтении романа «Любимая улица» это странное чувство. Но сейчас, после того как в 1990‐е годы в печати появились мемуары двух мужей Ирины Игнатьевны Муравьевой, любой читатель может оказаться в таком положении.

***

Как же мемуары строят сообщество? Едва ли будет преувеличением сказать, что для мемуаристов постсталинской и постсоветской эпохи, которые писали в ситуации исторического кризиса, формирование сообществ было едва ли не самой важной частью их миссии. Своими текстами они укрепляли на письме ветхие социальные сети, которым угрожало уничтожение: семьи, разрушенные террором; семьи, расширенные до предела; кружки друзей-единомышленников, существовавшие во враждебном окружении; и воображаемое сообщество «русской интеллигенции», которое было для многих важнее, чем семья или дружеский круг. Более того, массовая публикация человеческих документов советской эпохи способствует построению и более широкого сообщества, в которое могут войти все те, кто пишет или читает, – сообщество современников. Советские мемуаристы вторят друг другу, не соглашаются, сотрудничают или соперничают, рассказывая одну и ту же историю. Их тексты связаны множеством нитей. Эти тексты создают публичное пространство, в котором люди, жившие при советской власти – включая и читателей, – получают доступ к жизни друг друга (своего рода коммунальную квартиру).

В рамках такого сообщества современников представители «интеллигенции» составляют сплоченную группу; люди из народа, даже малограмотные, подключаются к сообществу с помощью интеллигентов (которые приложили руку к публикации «народных мемуаров»); соратники Сталина также находят способ присоединиться (с помощью своих детей).

Экскурс о «Живом журнале»

В начале 2000‐х годов появились различные электронные платформы и форумы в интернете, и некоторые из них стали активно привлекаться для создания, публикации, чтения и обсуждения автобиографических текстов, в первую очередь дневников. Особым потенциалом обладает «Живой журнал» (ЖЖ), русскоязычный вариант LiveJournal. В употреблении с 2001 года, ЖЖ пользовался в России особенной популярностью (в настоящее время эта форма потеряла свою актуальность)[135].

Как и другие блоги, «Живой журнал» пользуется формой дневника, в котором записи помещаются в перевернутом хронологическом порядке (текст открывается с сегодняшней записи). Это дневник, открытый взорам других, и в разных смыслах слова – сообщество. Кроме персональных дневников, существуют и групповые журналы, связанные общими интересами. ЖЖ – это сообщество, члены которого не только читают, но и пишут в дневники друг друга – потенциально на виду всего интернет-сообщества.

Приведем пример одного такого сообщества – он проливает свет на восприятие образа и текстов одного из самых замечательных и влиятельных авторов дневниково-мемуарной прозы советского опыта, Лидии Гинзбург, которая работала в особом, созданном ею жанре «записей».

В 2004 году в интернете открылось «Сообщество Лидия_Гинзбург (Community Lidia_Ginzburg)», которое заявило о себе следующим образом:[136]

Эта лента создана в память о Лидии Гинзбург (1902–1990). Человеку [sic!] «широко известному в узких кругах». Умной, беспощадно честной. Пережившей многое и многих.

Содержание ленты – цитаты из книг и записей Лидии Гинзбург. (http://community.livejournal.com/lidia_ginsburg)

(Позже содержание было расширено: «Любые записи, цитаты, линки, связанные с Лидией Гинзбург, приветствуются».)

Итак, в основе этого сообщества заложены идея памяти, фигура «пережившей» и парадоксальная мысль о «широкой» известности в «узких» кругах. Прежде чем обратиться к самому сообществу – несколько слов об образе Лидии Гинзбург, как он присутствует и в других блогах и форумах в русскоязычном интернете.

Поиск в пределах ЖЖ (произведенный в октябре 2007 года) показал, что немало авторов сетевых дневников упоминают факт чтения записных книжек Лидии Гинзбург:

mama’s gone. Весь день читала Лидию Гинзбург (и – страшно подумать – что целый день моей жизни, а также будущий ее ход (потому что о ЛГ я теперь буду неотступно думать какое-то время, рекомендовать ее своим друзьям <…>) подвергся такому изменению из‐за случайно попавшейся мне на глаза цитате из ЛГ в коммьюнити ru_history). A учебник по Ср. векам ч. 2 так и лежит по левую от меня руку. (2004-04-06 www.livejournal.com/users/calabazza/33836.html)

Читаю дневники Лидии Гинзбург. (2005-12-12 www.azebaijan.ru/usp-frm.php?usp_id=97889&id=97889)

Дома сижу, болею, читаю Лидию Гинзбург. (2006-03-20 impf.livejournal.com/2977.html)

Читал на даче Лидию Гинзбург, мемуары. Там о теме старости интересно <…>. (2006-05-15 turchin.livejournal.com/172562.html)

Некоторые из таких читателей пользуются печатными изданиями записных книжек, другие читают в интернете (таков случай юной читательницы, которая наткнулась на цитату из Гинзбург «в коммьюнити ru_history» и полагает, что ход всей жизни изменился благодаря этой случайной находке). Поместив пост в интернете, эти люди установили связь с другими за счет утверждения: сижу читаю Лидию Гинзбург. Описывая обстоятельства, при которых они читают (забросив «учебник по Ср. векам», «на даче», «болею»), они как бы приглашают читателя войти в свое домашнее пространство. Такие контакты с Гинзбург, открытые для взоров других, могут быть очень интимными, даже эротическими, как показывает следующая запись:

меня совершенно не обламывает встать рано утром, прошлепать босиком до кухни и заварить зеленый чай с жасмином человеку, который мне симпатичен. Меня даже не обламывает сидеть в течение 2‐х часов, держа на коленях Его голову, одной рукой перелистывая страницы книги Лидии Гинзбург, а другой – касаться его лица и длинных волос, которые, как ручей, разлились по моей кровати. (2004-07-19 enka-homs.livejournal.com/33684.html)

Для другого пользователя чтение записей Гинзбург (или воспоминаний о ней) открыло доступ к интимному, домашнему контакту с самим автором:

Надо же – в ЖЖ засветилась сама Лидия Яковлевна Гинзбург. Я рада. Но вместо того, чтобы заморачиваться экзистенциальными проблемами, я зачем-то прочитала, что в доме Лидии Яковлевны не переводились водка, селедка и яйца под майонезом[137].

За этим следует эксплицитное заявление о самоотождествлении с Гинзбург:

В общем, буду я сейчас совсем как Гинзбург. А вообще – мне сложно обсуждать такое, хорошо, что можно тихо про это читать (2004-03-13 starushka.livejournal.com/67453.html)

Автор этого «живого дневника» примеряет образ Гинзбург на себя. Заметим, что псевдоним (экранное имя), употребленное этим читателем, «старушка», – это интимное прозвище самой Гинзбург: так называли ее (за глаза) те, кто пили водку и закусывали яйцами под майонезом в ее крошечной кухне. (Эти детали не раз упоминались в воспоминаниях о Гинзбург, включая и отрывки, помещенные в сети.)

Другой пользователь сообщает: «Вместо того чтобы писать – я читаю». И затем она[138] предлагает тем, кто, в свою очередь, читает ее журнал, «новую игру» под названием «Наша Лидия Гинзбург», в которой она (и каждая читательница) будет Лидией Гинзбург, а это имеет определенные последствия в личной жизни (вплоть до эротической сферы):

То есть, я теперь буду такая ученая еврейская старуха. Вчистую освобожденная от давания <…> (2006-03-19 poor-ju.livejournal.com/57021.html)

Старой игрой, практиковавшейся в том же сетевом кругу, была «Наша Анна Ахматова» – френды примеряли на себя роль великого поэта.

Такая игра – читать записи Гинзбург, как если бы это был свой собственный дневник, – и лежит в основе всего «коммьюнити Lidia_Ginzburg»: его члены обмениваются цитатами из опубликованных записных книжек Гинзбург, включая и ее рассуждения о русской интеллигенции, и разговоры о любви, и шутки, и сплетни, и замечания о погоде. Некоторые присваивают слова из записей Гинзбург, чтобы выразить свои реакции на конкретные впечатления сегодняшнего дня. Так, 29 апреля 2005 года пользователь поместил – без кавычек – запись Гинзбург об апрельской погоде:

Апрель опять на несколько дней привел меня в тот же пригород… (2005-04-29 http://community.livejournal.com/lidia_ginsburg/55854.html).

Время от времени один из пользователей подтверждает от своего лица запись Гинзбург, опубликованную другим: «Очень точно!», «Это про нас», «ППКС – Подписываюсь Под Каждым Словом», «I thought right now the same» (sic)[139].

Многие пользуются фотографическими портретами самой Гинзбург (найденными в интернете) в качестве удостоверения своей сетевой личности (userpics). Одним словом, Community Lidia_Ginzburg – это групповой дневник тех, кто использует ее образ, слова, имя (или прозвище) и фотографии как свои собственные.

Большинство играют в эту игру, вполне понимая ее правила, но некоторые оказываются жертвами создающейся в ЖЖ иллюзии присутствия автора. Один из членов сообщества (его экранное имя lonely-seeker) использовал цитату из записных книжек Гинзбург в своем личном ЖЖ, чтобы выразить то, что он испытал однажды ночью, а именно в 4 часа 20 минут утра 22 июня 2006 года:

Самая короткая ночь в году подходит к концу…

Хорошо и счастливо работается только тогда, когда работа заливает сознание. Я люблю писать по ночам, потому что ночью теряется рассеивающее ощущение движения времени.

Lidia_Ginzburg. (2006-06-22 lonely-seeker.livejournal.com)

Поясним, что текст, выделенный курсивом, это цитата из записных книжек Гинзбург (1929 года), заимствованная из постов Community Lidia_Ginzburg, что, по-видимому, понимает этот пользователь (на это указывает последняя фраза: «Lidia_Ginzburg»). Но другой пользователь обширного пространства ЖЖ (юзер по кличке bars-of-cage), как кажется, прочел эту запись как сделанную самой Лидией Гинзбург. В журнале bars-of-cage записано:

Недели две назад Лидия_Гинзбург писала в ленту, как ценны ночные часы вываливанием вовне хронологии – любимый мой юзер, каждое слово исходит заряженное тяжелым качеством <…> (2006-02-10 bars-of-cage.livejournal.com/154086.html)

Считает ли bars-of-cage, что «Лидия_Гинзбург» – это живой, современный ему пользователь, товарищ по ЖЖ, или тоже понимает, что это условный автор? В любом случае в устах bars-of-cage запись юзера Гинзбург принадлежит к 22 июня (!) 2006 года.

В мире открытых сетевых сообществ записные книжки Лидии Гинзбург от 1920‐х до 1980‐х годов заселяются сегодняшними блогерами – авторами «живых дневников».

Чувство конца

Для многих авторов создание и обнародование интимных воспоминаний и дневников связано с апокалиптическим чувством конца – конца века, конца советского времени и в некоторых примечательных случаях – конца истории как таковой. Заметим, что в преддверии XXI века эсхатологические чувства были заметной частью в историческом сознании носителей и других культур, несмотря на успехи секуляризации в Западной Европе (об этом писали исследователи)[140]. Однако едва ли будет преувеличением сказать, что в русской культуре вплоть до нашего времени эсхатологическое мышление является особенно ощутимым. В ситуации распада советской власти чувство конца связывалось и с катастрофами прошлого, которые были раскрыты в 1990‐е годы (вспомним широко обсуждавшиеся в печати вскрытия могил жертв сталинского террора), и с огромными трудностями настоящего момента, и со страхом перед будущим, который нередко принимал апокалиптическую окраску.

Страшный суд истории

Мариэтта Чудакова, проработавшая многие годы хранителем в рукописном отделе Ленинской библиотеки, считает долгом своих современников писать – во имя будущего – мемуары о прошлом: «Важно создание неофициальных, частных источников для будущего изучения нашего времени». Она поясняет назначение таких документов в символических терминах: «Мы даем показания на суде истории – который отнюдь не отодвинут в отдаленное, непредставимое будущее, а идет ежедневно, не прерываясь»[141]. Эта развернутая метафора восходит к знаменитой гегелевской формуле Weltgeschichte ist Weltgericht (мировая история есть всемирный суд), то есть к представлению об историческом процессе как о секуляризованном варианте Страшного суда, которое было частью и русского исторического сознания[142]. Создание человеческих документов видится в этом ключе как эквивалент русского Нюрнберга (если не Страшного суда) и в этом качестве – социальным долгом каждого пережившего советское время:

Суд над КПСС может состояться не в судебных заседаниях, а на типографских страницах – это самоотчет, самоанализ всех тех, кто жил и действовал в советское время, всех, кто окажется к этому способен.

Призывая каждого из своих современников к «самоотчету», Чудакова сама отмечает черты советского подхода (и присутствие старого словаря) в своем проекте:

Да, я уверена: каждый, выступающий нынче в печати, каждый, чувствующий социальную ответственность, должен (не люблю этого слова в применении к другим людям, но никак не выведу из собственного, все еще зависимого от прошлого «бытия» словаря) попробовать написать честную автобиографию, свой очерк пережитого времени. Так мы прорубим окно в собственную историю[143].

Идея о суде истории и пафос свидетеля объединяют многих мемуаристов, особенно тех, кто пишет о сталинском терроре. Вениамин Каверин называет свои мемуары «Эпилог» (1989) – «мои свидетельские показания»; так же поступает Леонид Зорин в предисловии к мемуарному роману «Авансцена» (1997): «Может быть, и мои показания, если их огласят на процессе, окажутся не вполне бесполезными – порой незначительные детали влияют на прения сторон»[144]. Напомним, что дочь Сталина, Светлана Аллилуева, приводит образ «суда истории» на последней странице мемуарной книги «Двадцать писем к другу» (написанной в 1960‐е годы и переизданной в конце 1980‐х). Как мы узнаем из ее новых мемуаров, «Книга для внучек», опубликованных в 1991 году, в недавние годы она обсуждала судьбу и наследие своего отца – в свете Страшного суда – с главой Православной церкви Грузии[145]. Серго Лаврентьевич Берия выражает надежду, что его отца будет судить именно история: «судить истории»[146].

Воображение мемуариста, чувствующего себя свидетелем на суде истории, питается различными источниками – здесь и гегельянское представление о мировой истории как международном трибунале, и воспоминания о сталинских показательных процессах, и надежда (как многие понимают, тщетная) на то, что будет и русский Нюрнберг, и, более того, образ Страшного суда.

Мне кажется, однако, что в России конца ХХ века знакомая метафора «суд истории» (секуляризованный вариант идеи Страшного суда) вновь приобрела отчетливые религиозные коннотации. Характерна позиция историка Бориса Семеновича Илизарова (род. 1944), директора «Народного архива» (в 1990‐е годы эта независимая общественная организация была занята сбором личных документов рядовых людей). Перебирая записи о смерти Сталина из фондов архива, он представляет себе, как Сталин, «смертный, как и все», предстанет перед непрерывным (перманентным) судом истории: «отчет <…> он будет давать бесконечно», ожидая приговора «Бога истории»[147].

Архив в апокалиптической перспективе

Причудливое сочетание исторического мышления с апокалиптической символикой и религиозным чувством отчетливо проявилось в программных публикациях «Народного архива». (Оговоримся, что в ежедневной деятельности сотрудники этого учреждения – в основном добровольцы – преданно работали в трудных условиях 1990‐х годов над сохранением документов, не впадая при этом в пафос, проявившийся в таких публикациях.) Предисловие к справочнику по фондам, изданному в 1998 году, излагает «идею» архива. «Народный архив» продлевает человеческую жизнь посредством памяти, обеспечивая «качественность жизни», или жизнь вечную[148]. Смешивая разнородные понятия – советские бюрократические идиомы (а также американское клише the quality of life), историко-философские концепты и религиозную лексику, директор описывает задачи этого хранилища – сбор документов от «рядовых» людей с целью помочь каждому человеку в его стремлении к «историческому бытию», а именно в желании реализовать исконное право каждого человека – «право на бессмертие». В своей практике, поясняет предисловие, архив исходит именно из такого понимания прав человека: «Провозгласив, что каждый человек имеет право на личное бессмертие, мы тем самым связали себя обязательствами принимать все и от каждого». «Народный архив» занят «тотальным сбором массовых личных документов»[149].

Эти символические (если не мистические) представления излагаются в многочисленных заявлениях о миссии архива, которые появились в периодической печати[150]. В одном из таких манифестов, призывая людей сдавать документы о своей жизни в этот архив, директор поясняет, что таким образом человек достигает цели «прописать себя в истории». (Здесь явно задействован советский административный институт прописки, то есть обязательной регистрации места жительства, но в перспективе вечности он получает новое назначение.) «„Прописать“ себя в истории – значит наделить свою жизнь большим объемом смыслов, чем умещается в сюжете единичной судьбы, продлить эту жизнь за границы физического существования»[151].

Однако при этом возникают технические проблемы. Так, история, или будущая жизнь, оказывается перенаселенной: «все плотнее будущее заселяется образами прошлого, все гуще становится этот рукотворный мир»[152]. (Здесь вспоминается советская практика уплотнения.) Более того, принимая документы от «рядового человека», «Народный архив» допускает массы в будущее и тем теснит особенного человека (с которым обычно связывается идея личного фонда в архиве): «Массовый человек не только укоренился в текущей жизни, но и рвется в будущее, в это последнее прибежище человека уникального»[153].

Заметим, что будущее оказывается чем-то вроде плотно заселенной коммунальной квартиры, в которой теснятся люди разных социальных групп, причем и в этом утопическом пространстве – в вечной жизни – обитатели прописываются, и именно эту функцию («прописать себя») берет на себя постсоветское учреждение «Народный архив».

Мне представляется, что эта утопическая концепция несет в себе следы «философии общего дела» Николая Федорова (1828–1903), оказавшей ощутимое влияние на русскую мысль, особенно в конце XIX и начале XX века. Напомним вкратце, что Федоров и его ученики, мешая религиозные понятия с позитивистскими, мечтали о коллективном «проекте» воскрешения мертвых за счет средств, включавших и достижения науки, и архивное или музейное дело. Архивист по профессии, Федоров представлял себе архивы и музеи не как хранилища следов прошлого, а как платформы для воскрешения мертвых к будущей жизни, смысл которых «в возвращении жизни останкам отжившего, в восстановлении умерших по их произведениям»[154]. Речь при этом шла не о символическом воскрешении, а о физическом акте воссоздания умерших на основе таких останков, как дневники, письменные произведения, фотографии и другие документы, которые можно найти в архивах, в музеях и на помойках. Исследователи русской культуры писали о влиянии идей Федорова на русских модернистов, сформировавшихся на рубеже XIX и XX веков в атмосфере апокалиптических предчувствий, а также об ощутимом присутствии «философии общего дела» в революционной культуре вплоть до 1920‐х годов[155]. Как я стараюсь показать, в конце ХХ века федоровская утопия вновь оказалась актуальной[156].

Присутствие идей Федорова ощутимо и в других начинаниях. Такова серия под названием «Лица: Биографический альманах», посвященная публикации документов из личных архивных фондов (эти издания выполнены на высоком профессиональном уровне). Во вступительной заметке к первому выпуску редактор-составитель Александр Васильевич Лавров (род. 1949) представляет это издание как ответ на «планомерное и беспощадное истребление человеческой личности», которое «преследовала тоталитарная власть на протяжении последних семи десятилетий отечественной истории». Власть практиковала и то, что Лавров называет (по образцу практики нацистских лагерей уничтожения) «посмертной селекции»: одни имена «обрекались на полное забвение», другие приобщались к «ангельскому чину коммунистического пантеона», при этом и те и другие теряли «свою личностную аутентичность». В этой ситуации публикация архивных материалов (воспоминаний, дневников, писем и иных документов) способствует «делу восстановления <…> личности»[157]. В отличие от директора «Народного архива», Лавров не склонен к мистицизму, однако следы федоровских идей очевидны. Так, у альманаха «Лица» имеется подзаголовок: «Биографический институт: Studia Biographica». «Биографический институт» – это проект революционной эпохи, и в одном из дальнейших выпусков альманаха о нем рассказывает историк культуры Александр Эткинд. В 1919 году в Наркомпрос поступил проект создания Биографического института, «ведающего делом собирания и изучения биографий». По замыслу авторов этой заявки:

Институт должен представлять из себя как бы графическую память человечества из поколения в поколение <…>, вместе с тем Институт должен быть международным адресным столом, где будет зафиксирован всякий, так или иначе отметивший свой жизненный путь[158].

Как отмечает Эткинд, вероятно, что Биографический институт был вдохновлен утопическими идеями Федорова о воскрешении всех живших на земле на основе архивных документов, фиксирующих, как это делают дневники, свою и чужую жизнь. (Идея фиксации адреса, то есть своего рода прописки, присутствует и в этом проекте.) В 1919 году идея Биографического института не была реализована за отсутствием денежных средств. В 1991 году альманах, назвавший себя «Биографическим институтом», как бы продолжил это начинание. Примечательно, что редактор альманаха Александр Лавров является исследователем Николая Федорова – именно Лавров (вместе с Сергеем Гречишкиным) в 1970‐е годы ввел забытое к тому времени имя Федорова в обиход истории культуры[159]. Как и в случае с историзмом Герцена (описанным выше), идеи Федорова вошли в публичный обиход позднего ХХ века при посредстве профессиональных историков культуры.

Отдельные авторы и публикаторы также находили вдохновение в федоровских идеях. Так, в предисловии Сергея Шумихина к посмертному изданию (в 2000 году) дневников драматурга Александра Константиновича Гладкова (1912–1976) в качестве эпиграфа значится: «История – всегда воскрешение, а не суд. Н. Ф. Федоров»[160]. В этом случае две метафоры – публикация человеческих документов как суд и как воскрешение – вступают в полемику друг с другом.

Вернемся к программе «Народного архива». Немалое место в ней занимает попытка осмыслить современные технологические ресурсы. Рассуждая о будущем в предисловии к справочнику по фондам, директор «Народного архива» заявляет о плане открыть филиал в интернете (напомним, что предисловие написано в 1998 году, когда такие проекты еще не были привычным делом). Ему представляется, что это окончательно решит проблему перенаселения: «Виртуальное пространство практически безгранично, а новые формы консервации информации позволяют ставить вопрос о долговечном или практически вечном ее хранении»[161]. Директор признает: «Первыми по этому пути двинулись граждане США. Ныне в интернете свои воспоминания и пожелания потомкам может разместить каждый гражданин этой страны». Но американцы ограничены в своих усилиях отсутствием «организующей идеи». Иное дело – проект запуска дигитального «Народного архива» из Москвы, который приведет к далеко идущим результатам:

Очередной шаг решения проблемы воскрешения и бессмертия может быть сделан уже сейчас, и он может быть начат с тотального сбора всей человеческой информации, созданной на планете Земля[162].

Из-за финансовых и административных трудностей Илизарову не удалось приступить к осуществлению этой утопии; более того, за неимением средств вскоре деятельность «Народного архива» была прекращена[163].

Конец интеллигенции

Чувство конца особенно сильно ощущается и обсуждается теми, кто, прежде всего, ощущает себя представителями «русской интеллигенции» (своего рода представителями мирового духа). Приведем несколько разнородных примеров.

В своей «Книге воспоминаний», законченной в 1990‐е годы, ученый-библеист Игорь Михайлович Дьяконов (1915–1999) выступает «как пережиток русской интеллигенции», которая за годы советской власти «страшно поредела», так что настоящей живой интеллигенции (особенно в Петербурге) уже почти нет. Дьяконов заканчивает книгу на трагической ноте: «По законам природы, жизнь человеческая не может длиться вечно. Если жизнь человека имеет трагический конец, то почему человечество в целом не может иметь трагический конец?»[164] Пользуясь языком науки, Дьяконов поясняет, что с этим нужно смириться, так как «с развитием человечества возрастает энтропия – иначе говоря, силы хаоса». Дьяконов перечисляет имена людей (тех, кто назван в его книге), «которые умерли не своей смертью»: «погибли от геноцида (расстреляны или умерли в концентрационных лагерях)» (он имеет в виду сталинские лагеря), «были репрессированы или арестованы, но выжили», «погибли от голода в блокаду», «погибли на фронте». (Озаглавленный «Синодик», этот список отсылает к православному ритуалу: такой список имен умерших и живых оглашается для поминания во время богослужения.) Как ясно и из всей книги, именно катастрофический опыт «тоталитаризма» (нацистского и коммунистического), а не только научная идея возрастающей энтропии, привел его к мысли о трагическом конце.

Другой пример – это мемуары Андрея Андреевича Вознесенского (1933–2010), человека иного круга. Вознесенский пишет в другом тоне, но и он выступает в своих воспоминаниях «На виртуальном ветру» (1998) в первую очередь как представитель русской интеллигенции. И он заканчивает книгу апокалиптическими предчувствиями, и отнюдь не только в метафорическом смысле. Мешая (как и Дьяконов) религиозные понятия с научно-популярными, Вознесенский пишет о том, что «на наших глазах ход истории убыстряется, время как бы сжимается и несется к точке исхода», а точка исхода исчисляется по отношению к годовщине даты рождения Христа. Он полагает, что следует ожидать конца света в ближайшее десятилетие. Но, может быть, есть «надежда избежать механического апокалипсиса»? Вознесенский надеется на современную науку с ее способностью обращать «реальное» в «виртуальное». Но что же будет с жизнью отдельного человека, включая автора этих воспоминаний? Его обнадеживает, что его жизнь неизбежным образом составляет часть целого, а именно интеллигенции: «Стал вспоминать о себе, писать книгу о человеке во времени, а получились наброски, зарисовки русских и иных интеллигентов на переломе». Вознесенский кончает на жизнеутверждающей ноте, говоря о коллективной душе, основой которой является интеллигенция: «На наших глазах происходит рождение всеобщего и всепроникающего сознания, названного „ноосферой“[165] <…>. Как всегда, этот процесс начинается с интеллигенции <…>». Для этого мемуариста надежда на спасение строится на отказе верить в конец интеллигенции: «Сейчас многие грустят, что интеллигенция уходит. Да не уходит она! Просто становится иной». Последние слова книги: «Есть русская интеллигенция, е…»[166].

Евгений Евтушенко (1932–2017) – человек того же поколения и того же круга, что и Вознесенский, хотя он и не склонен к религиозной или наукообразной мистике, также пишет о чувстве конца. Он видит приближение гибели для всей страны в упадке профессии литератора и российской словесности, то есть в упадке носителей «духовности». Настроенный менее оптимистично, чем Вознесенский, Евтушенко заканчивает свои воспоминания «Волчий паспорт», опубликованные в 1998 году (с подзаголовком «Прощание с двадцатым веком»), обращением к правительству президента Ельцина с призывом немедленно принять меры для сохранения литературы в России (включая гранты живым литераторам и установление мемориальных досок умершим писателям, хранившим «наше русское слово»). В этом случае ясно, что чувство конца вызвано не только ужасами прошлого (которые стали очевидны в эпоху гласности), но и опасностями настоящего. Так, Евтушенко поясняет, что в настоящее время русской литературе угрожает новая, «коммерческая», цензура, которая пришла на место советской «политической» цензуре, сломавшей столько талантливых людей в прошлом. «Нормальное, здравомыслящее общество, понимающее необходимость духовности даже для прагматической экономики, должно поддерживать свою литературу <…>». «Если эта профессия станет в России вымирающей, то и наши надежды постепенно вымрут, как наши поэты». Итак, без «серьезной литературы» – и без сообщества литераторов – страна «духовно обречена». (Обращаясь к читателю, Евтушенко добавляет, что ответа от правительства не последовало[167].)

Другой литератор, драматург Виктор Сергеевич Розов (1913–2004), также заканчивает свои мемуары «Удивление перед жизнью», опубликованные в 1999 году, на трагической ноте, вызванной двумя обстоятельствами: мыслью о репрессиях советского прошлого и чувством страшного настоящего. Для Розова угроза уничтожения связана с двумя враждебными силами: «диктатурой КПСС» в прошлом и «диктатурой „демократии“» в настоящем. И ему (как и Евтушенко) в сегодняшнем искусстве не хватает «духовности». И он ужасается «вседозволенностью» и «бульварщиной» сегодняшней, постсоветской литературы. И он (хотя он еще надеется) чувствует себя и своих в опасности[168]. Как и Евтушенко, Розов отвергает и прошлое и настоящее.

***

Подведем итоги. На закате советской эпохи многие из тех, кто взялся за перо, чтобы написать свой очерк пережитого времени, ощущали себя живущими в преддверии конца, будь то конец мировой истории, конец русской интеллигенции или конец света. Идея конца, имеющая явные или скрытые апокалиптические коннотации, стоит и за человеческими документами, и за такими культурными институциями, как «Народный архив» и биографический альманах «Лица». При этом задействованы интеллектуальные парадигмы XIX века – историзм гегельянского извода и утопические идеи Николая Федорова, попавшие в обиход конца XX века при посредничестве профессиональных историков культуры. Старые парадигмы пополняются новыми смыслами. Так, XX век принес и пафос противостояния тоталитарной политике уничтожения личности (об этом пишет редактор альманаха «Лица» Александр Лавров), и следы советской идеологии (идея прописки в истории или утопизм «тотального» сбора информации обо всех живущих, заметные во фразеологии директора «Народного архива» Бориса Илизарова). Глядя в будущее, некоторые думают о современной науке и о технологических возможностях интернета в деле тотального и вечного сохранения памяти. Думаю, что такие проекты несут в себе и особый смысл: это секуляризованные пути к спасению. Воспоминания о прошлых ужасах, неуверенность в будущем и тревоги настоящего слились в чувстве, которое нередко принимает апокалиптическую окраску, будь то в метафорическом, наукообразном или религиозном ключе.

Заканчивая размышления о чувстве конца, мне бы хотелось обратить внимание на ослабление чувства современности, которое происходит в 1990‐е годы ввиду поглощения историческим прошлым и апокалиптического страха перед будущим: многие из тех, кто взялся за описание пережитого, испытывают вакуум настоящего.

Оговорка. В постмодернистском ключе, или Без «претензии на могучее документирование исторических фактов»

С концом ХХ века в русскую словесность вошел постмодернизм, введя в обиход отказ от автобиографической искренности, недоверие к стабильности авторского «я» и солидности исторического факта и острую боязнь быть традиционным или банальным. И тем не менее и такие авторы выступают в автобиографическом или мемуарном модусе. Как же они поступают?

Литературовед и критик Марк Липовецкий, обсуждая в 2007 году постмодернистскую автобиографическую прозу, появившуюся во второй половине 1990‐х годов, описал ситуацию с помощью понятия «новой искренности», которое ввел Дмитрий Александрович Пригов. «Новая искренность» исходит из представления, что все «кажущееся личным и интимным» стало «стереотипным». Современные авторы пытаются преодолеть это «противоположным жестом»: «Да, это мертвые клише, но для меня они обладают личным экзистенциальным смыслом, проживая их, я создаю свой собственный контекст, связывая чужие и чуждые знаки с маркерами только моего опыта». В связи с этим Липовецкий пишет о «„Я“ в кавычках»[169].

Добавим, что такие тексты выражают свое отступничество от прежнего за счет изящества стиля, фрагментарности, игры с жанровыми клише и всепроникающей самоиронии. Трудно себе представить, чтобы такие воспоминания могли быть оглашены как свидетельства на «суде истории». Они были высоко оценены литературными критиками. Приведем несколько разнородных примеров.

Среди таких публикаций – «Записи и выписки» литературоведа Михаила Гаспарова (описанные выше): выписки из записной книжки, заметки, литературные цитаты, сны (расположенные в алфавитном порядке от А до Я), а также разрозненные воспоминания, эссе и автобиографические очерки[170]. Рассуждая об особой форме этого «мозаичного» тома в критической статье, Андрей Зорин заметил:

В контексте записей и выписок текст любой длины и жанровой природы сам становится записью или выпиской – моментальной фиксацией душевного состояния автора, сделанного им наблюдения, мысли, вызвавшей у него интерес.

В этой книге Михаила Гаспарова критик видит радикальный постмодернизм, «круче всех». Однако и такая литература удержала и «рефлексию о себе самой и своем материале», и «свидетельство об опыте ее создателя»[171].

Литературовед Александр Константинович Жолковский (он родился в 1938 г. и живет в Лос-Анджелесе) создал жанр «мемуарных виньеток»: [172]

[Виньетки] – это воспоминания, построенные на каком-то малом, необязательном материале <…> с претензией на изящество и некоторое обобщение <…> в них нет претензии на могучее документирование исторических фактов или хотя бы адекватное отражение моей жизни или профессиональной деятельности <…>. В них отделано каждое слово[173].

Переводчик и поэт Андрей Яковлевич Сергеев (1933–1998) культивировал форму фрагмента и случайность композиции. Он описал свою автобиографическую книгу «Альбом для марок» (впервые опубликованную в 1995 году) как «коллекцию людей, вещей, слов и отношений», но определил жанр как «роман», то есть заявил о фикциональности. При этом книга включает и рассказы о детстве и юности, и портреты знаменитых современников, и подлинные документы (свидетельство о рождении, свидетельство о браке), то есть маркирует документальную и историческую достоверность[174].

Другие авторы используют подлинные семейные фотографии. Такова книга художника Григория Давидовича Брускина (род. 1945) «Прошедшее время несовершенного вида» (2001), которая состоит из семейных фотографий с короткими, тщательно отделанными надписями[175].

Постмодернистские авторы создают картину жизни опознаваемо советскую, пользуясь идиомами, ситуациями и эмблемами советской жизни. И такие авторы отмечают пределы свой жизни историческими вехами. Андрей Сергеев пишет:

Я родился в год прихода Гитлера к власти, завершения Беломора и самого страшного голода на Украине. В Москве тоже с едой было плохо. Картошку мама в рот не брала, жила на одной брюкве:

– Ты у меня брюквенный <…>[176]

Эти исторические обстоятельства хорошо знакомы читателю, так что не надо называть даты рождения, знаком и бытовой опыт дефицита пищевых продуктов. Представившись читателю таким образом, Сергеев, с одной стороны, укореняет себя в советской истории (как поступают и его эстетически неискушенные современники – деревенская женщина Евгения Киселева и актер Родион Нахапетов), а с другой – пытается преодолеть клише противоположным жестом. Так, придерживаясь того, что Пригов назвал «новой искренностью», он утверждает уникальность своего опыта на малом, случайном материале.

Думаю, что сложнее обстоит дело с книгой самого Дмитрия Пригова (1940–2007) «Живите в Москве», с парадоксальным подзаголовком «Рукопись на правах романа» (2000)[177]. Как значится в аннотации, «новое произведение Д. А. Пригова написано в популярном нынче жанре мемуаров, где Москва предстает как мировой центр катастрофических, почти космогонических событий». (Заметим, что заглавие звучит как пародийная отсылка к воспоминаниям Льва Копелева и Раисы Орловой «Мы жили в Москве».) В этой книге проигрываются – в пародийном ключе – опознаваемые топосы мемуаров о советском опыте: «наша коммунальная квартира» – из тех, где очереди в ванную и туалет «растягивались порой на километры и часы» (71), а крыс и тараканов была «тьма несметная, тмутараканья» (73); «умер Сталин», с обязательными слезами (97–105); «отношения власти <…> с известными поэтами», или «перипетии тогдашней жизни великих Пастернака и Ахматовой» («первый обитал в Москве, обмениваясь постоянными телефонными звонками с Кремлем <…> Ахматова же, проживавшая в своем родном Ленинграде, постоянно была запрашиваема. То есть вызывалась в Москву» [255]).

При этом и Пригов расставляет знаки «только моего опыта» (фраза Липовецкого). Описание смерти Сталина ставится в кавычки с помощью конкретной детали: в этот день, как и всегда, нужно было вынести помойное ведро, и эта процедура прервала поминальные слезы юного героя: «Рутина домашнего быта невольно способствовала моей частной переживательности <…>» (105). Пародируя другой топос современных мемуаров, Пригов прерывает описание детства сожалением о том, что он не был знаком со знаменитыми людьми своей эпохи, которых, «как обнаружилось впоследствии», знали многие его друзья: «Господи! Господи! О чем это я?! Ведь в то время жили почти бок о бок со мной в Москве и Ленинграде великие люди: Пастернак, Ахматова, Шостакович, Крученых, Татлин! <…> А ведь жили еще и Заболоцкий, Друскин, Ландау, Капица <…> Рихтер, Нейгауз!» Автобиографический герой Пригова не знал их – но автор отметился противоположным жестом по этим вехам интеллигентского пантеона (90–91).

Как же понимать такие двойственные жесты и знаки: можно ли считать брюквенное «я» Андрея Сергеева вписанным в советскую историю? Принадлежит ли фантасмагорическая квартира Пригова к коммунальному сообществу мемуаристов – свидетелей советской эпохи? Думаю, что в начале 2000‐х годов, когда такие подчеркнуто литературные, постмодернистские тексты заявили о себе, привлекая внимание критиков, этот вопрос ставился и оставался открытым.

Заключение

Итак, на рубеже ХХ века в публичной сфере оказался довольно значительный и пестрый по составу корпус мемуарно-автобиографических публикаций. Начавшись в контексте перестройки и гласности, с их политическим курсом на раскрытие советского прошлого, усилия отдельных людей предать гласности жизненный опыт советского времени приобрели характер широкого культурного течения. Рассматривая эти тексты – при всем их разнообразии – как культурное явление «долгих девяностых годов» (период с конца 1980‐х до начала 2000‐х), я старалась выделить общие структуры и общие смыслы. Думаю, что не будет преувеличением сказать, что в 1990‐е годы разные люди (авторы и публикаторы) и институции (журнальные и книжные серии, архивные хранилища) строили совместный корпус личных свидетельств советского опыта, за которым стоит чувство общности и сообщества. Их объединяет чувство исторической и политической значимости жизни человека, описанной – в зависимости от темперамента, социального положения и художественного мастерства – в воспоминаниях, автобиографическом романе, виньетке, записной книжке или дневнике, который и при жизни не хочется хранить в столе. При всем их различии эти тексты, усилиями авторов или издателей, представляют жизнь и судьбу советского человека как сформированные историей и государством, и при этом катастрофический опыт сталинского террора и/или войны, пережитый непосредственно, на собственном опыте, или опосредовано, на чужом, играет решающую роль (даже для тех, кто не предъявляет претензий к советской власти).

Среди написанного, особенно в конце 1990‐х и начале 2000‐х годов, есть и тексты, движимые желанием порвать со знакомыми ходами интеллигентского сознания и жанровыми клише, переосмыслить в пределах собственной автобиографии позицию интеллигента в постсоветскую, постмодернистскую эпоху. Думаю, что такие авторы писали в сознании своей исключительности на фоне других, доминировавших тогда в публичном пространстве авторов, исполненных пафосом своей исторической роли (а значит, и в зависимости от них).

Нет сомнения, что все эти авторы заняты выяснением сложных отношений с прошлым. Однако для советских людей в 1990‐е годы писать о своей жизни (или читать о жизни другого) – это не только овладение страшным советским прошлым, но и заполнение вакуума постсоветского настоящего. Более того, реконструируя прошлое, некоторые мемуаристы начали и новый утопический проект – заселение будущего. С концом советской эпохи, совпавшим с концом века, время как бы пришло к концу и будущее – будь то обещанное коммунистическое будущее или желанное продолжение культурных традиций досоветского прошлого – закрылось.

В этой ситуации советские люди спешили зафиксировать в дневниках и мемуарах следы своей жизни и своего «я», предавая гласности скрытое и интимное, и воссоздать сообщество – от семьи и дружеского круга до воображаемого сообщества «русской интеллигенции» и, шире, «современников».

Написанные или изданные в основном интеллигентами (некоторые из которых старались предать публичности высказывание рядового человека), многие из этих документов проявляют ходы мышления и модусы переживания, порожденные общим культурным опытом: здесь и обостренное историческое сознание, и склонность к апокалиптическому мышлению, и привычка жить на виду друг у друга и быть объектом слежки, и склонность к самообнажению, и профессиональные навыки восприятия жизни как текста.

Не исключаю, что имеются и автобиографические документы, которые остались мною незамеченными, и что среди них могут быть и совсем другие.

Есть, конечно, и современники, которые промолчали. Что означает их молчание? Может быть, они не разделяли идею Истории с большой буквы? Или больше всего ценили то, для чего в русском языке и слова нет, – privacy (то есть право на конфиденциальность частной жизни)? Или они слишком много знали?

В мыслях о промолчавших позволю себе закончить виньеткой.

В мемуарах (опубликованных в 2006 году) Михаил Викторович Ардов (он вырос в литературной среде) передает эпизод из поздних 1960‐х годов, участниками которого были столпы неконформистской интеллигенции того времени (об этих людях речь еще пойдет в нашей книге).

В Москву приехал Михаил Мейлах[178]. Помнится, мы с ним зашли к Николаю Ивановичу Харджиеву. Там мы застали Герштейн. Хозяин сидел за своим письменным столом, а Эмма Григорьевна на стуле перед ним. В какой-то момент гостья произнесла:

– Вы просто обязаны написать мемуары…

И тут Харджиев, дотоле сидевший в довольно статичной позе, весьма проворно сложил два кукиша и моментально поднес их к самому лицу собеседницы…

Ни Мейлах, ни я не силах забыть эту «немую сцену» до сего дня[179].

Историк литературы и искусства Николай Иванович Харджиев (1903–1996) мог бы немало вспомнить и раскрыть, но он остался верен своему намерению промолчать. Однако его молодые друзья не забыли этой сцены, и один из них придал ее гласности. Есть глубокая ирония в том факте, что эта немая сцена и отказной жест оказалась частью мемуарного корпуса. На этой иронической ноте я и закончу обзор опубликованных мемуарных свидетельств.

***

Обзор опубликованных в девяностые годы мемуарно-автобиографических произведений будет дополнен медленным чтением отдельных текстов. В следующих двух частях книги предложен опыт чтения двух текстов, выбранных из многих. Первый, «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской, принадлежит перу профессионального литератора, редактора и литературоведа. Второй, история жизни Евгении Киселевой, написан едва грамотным автором. К обоим этим текстам я подхожу как к автобиографическим документам, содержащим элементы этнографического описания. Несмотря на явную разницу в литературном качестве, я подхожу к обоим текстам с теми же вопросами. Какую роль играет самый акт письма в жизни автора? Каким образом был создан текст? Что он говорит нам о том, как интимные связи, семья и дом создавались, поддерживались и распадались в конкретных исторических и социальных обстоятельствах? Как история и государство входили в жизнь людей и как они участвовали в создании текстов об их жизни? Надеюсь, что параллельное чтение жизнеописаний двух авторов из разных концов социального и литературного спектра выявит и сходства, и различия в обширном корпусе документов советского опыта, созданных под знаком «интимность и история».

ЧАСТЬ 2. ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ, «ЗАПИСКИ ОБ АННЕ АХМАТОВОЙ»

В годы террора Чуковской казалось невозможным вести дневник, и вместо своей жизни она обратилась к чужой. Начиная с 1938 года Лидия Корнеевна Чуковская (1907–1996) документировала день за днем свои встречи и разговоры с Анной Андреевной Ахматовой (1889–1966). Для поклонников Ахматова – «пророчица Кассандра», «Муза плача» и хранитель великой русской традиции – представляла собой образец, по которому они ориентировались в понимании собственной судьбы. С этой точки зрения записки об Ахматовой представляют собой исторический документ особого значения. Готовя записки к публикации в 1960–1990‐е годы, Чуковская снабдила их обширными комментариями об упоминаемых фактах, людях и книгах, «За сценой». Записки велись в течение многих лет (в 1938–1942 и 1952–1965 годах), и еще тридцать лет прошло в подготовке их к печати в качестве литературно-исторического памятника.

В предисловии к первой публикации записок в 1966 году (на Западе) Чуковская объясняет личный, психологический смысл ведения дневника несобственной жизни:

С каждым днем, с каждым месяцем мои обрывочные записи становились все в меньшей степени воспроизведением моей собственной жизни, превращаясь в эпизоды из жизни Анны Ахматовой. <…> В том душевном состоянии, в котором я находилась в те годы, – оглушенном, омертвелом, – я сама все меньше казалась себе взаправду живою, а моя недожизнь – заслуживающей описания. <…> К 1940 году записей о себе я уже не делала практически никогда, об Анне Андреевне писала все чаще и чаще… Судьба Ахматовой – нечто большее, чем даже ее собственная личность, – лепила тогда у меня на глазах из этой знаменитой и заброшенной, сильной и беспомощной женщины изваяние скорби, сиротства, гордыни, мужества (1: 13–14)[180].

Как нечто надличностное Ахматова, во всей своей парадоксальности, казалась выше и прочнее живого человека. Вписывая свою жизнь в жизнь Ахматовой, Чуковская как бы получила путевку в новую жизнь, обеспечивая долю бессмертия и самой себе.

Многие годы Чуковская служила конфидентом Ахматовой, а также помощником в ее поэтическом труде и бытовой жизни. Профессиональный редактор, она работала с черновиками Ахматовой, расставляя запятые и предлагая стилистические улучшения. Чуткий слушатель, она выслушивала жалобы на жизнь, воспоминания о прошлом, размышления об истории и литературе и многое другое. Один исследователь описал эту ситуацию как отношения между психоаналитиком и анализируемым, в которых аналитик выполняет роль редактора, соучаствуя в создании повествования о жизни (слово «редактор» использовалось в психоаналитической литературе)[181]. Чуковская заучивала наизусть по мере их создания непригодные для печати, политически опасные стихи Ахматовой, выступая таким образом в виде живого архива. Записки документируют, как возникли «Реквием» Ахматовой и ее лирическая история ХХ века, «Поэма без героя», создаваясь на протяжении многих лет как незаписываемый текст, в буквальном смысле «воплощенный» читателем[182]. Записки Чуковской воссоздают образ Ахматовой как культурной фигуры, но кроме мифопоэтической и биографической ценности этот документ имеет и другой смысл: как этнографическое свидетельство. Чуковская осознанно работала в роли антрополога, фиксируя материальную обстановку, разговоры, ритуалы, мифы и прочее. (Она прилагала особые усилия к тому, чтобы восстановить разговоры слово в слово, сохранив навсегда речь Ахматовой.) Записки Чуковской открывают доступ и к жизни двух людей, связанных узами дружбы и интимности, и к культуре сообщества, в котором Ахматова выполняла важную символическую роль, а сама Чуковская была участником-наблюдателем. Именно в этом этнографическом качестве, а также и как своеобразный автобиографический документ (дневник на двоих) этот замечательный текст будет рассмотрен в этой книге.

Люди, чья жизнь документирована в этих записках, остро осознают свою принадлежность к группе «русская интеллигенция» (точнее, литературная интеллигенция), обладающей общим набором ценностей: отчуждение от государственной власти, неуважение к установленным жизненным нормам, валоризация бедности, самоотвержения и страдания, уважение к слову, вера в литературу как источник морального авторитета, а также всепоглощающее чувство исторической значимости собственной жизни. В советском обществе, в ситуациях, когда государство стремилось кооптировать интеллигенцию, принадлежность к этой группе означала и сложные отношения с властью – двойную поруку отчуждения и привилегии.

В записках превалирует тема террора. Начатый в самые страшные времена, этот документ исполнен стремления к выживанию – не только физическому выживанию, но и фиксации посредством документа, который сохранит день за днем следы жизни, поставленной под угрозу, даже в том случае, если и автор и герой погибнут. Парадоксальным образом писание также повышало степень опасности – и для Чуковской и для Ахматовой (которая могла и не знать о записках): наличие этого документа делало арест и обыск особо опасными. (Дневники нередко конфисковывали при аресте и использовали как свидетельство антисоветских настроений.) В предисловии 1966 года Чуковская рассуждала о своих сомнениях: «Записывать наши разговоры? Не значит ли это рисковать ее жизнью? Не писать о ней ничего? Это тоже было бы преступно» (1: 12). Амбивалентность присутствует в самом акте писания.

Записки начинаются 10 ноября 1938 года: «Вчера я была у Анны Андреевны по делу»* (1: 17). Сноска, обозначенная звездочкой, поясняет суть «дела»: ходили слухи, что когда в 1935 году сын Ахматовой, Лев Николаевич Гумилев, и ее муж, Николай Николаевич Пунин, были арестованы, Ахматова написала письмо Сталину и обоих выпустили. Чуковская, чей муж, Матвей Петрович Бронштейн, был арестован в августе 1937 года, хотела узнать, что именно Ахматова написала тогда Сталину (к этому времени Лев был вновь под арестом)[183]. В первой записи Чуковская шаг за шагом описывает, как она вошла к Ахматовой: через двор, вверх по черной лестнице, сквозь ободранную переднюю, вслед за открывшей дверь женщиной с мыльной пеной на руках, через кухню, где на веревках мокрое белье («из Достоевского, может быть»), через коридорчик, после кухни, в дверь налево – к ней[184].

Общий вид комнаты – запустение, развал. У печки кресло без ноги, ободранное, с торчащими пружинами. Пол не метен. Красивая мебель – резной стул, зеркало в гладкой бронзовой раме, лубки на стенах – не красят, наоборот, еще более подчеркивают убожество (1: 17).

Ахматова пояснила: «19 сентября я ушла от Николая Николаевича. Мы шестнадцать лет прожили вместе. Но я даже не заметила на этом фоне» (1: 17). «Этот фон» – это террор. Двадцать седьмого сентября сын Ахматовой был приговорен к десяти годам лагерей и отправлен на строительство Беломорско-Балтийского канала (позже его вернули для новых допросов). Запись о следующей встрече, 22 февраля 1939 года, приводит замечание Ахматовой: «Я не могу видеть этих глаз. Вы заметили? Они как бы отдельно существуют, отдельно от лиц» (1: 22). Обеим ясно, что речь идет о глазах женщин, стоящих в очередях перед тюрьмой или прокуратурой, чтобы узнать о близких, находящихся под арестом. Ахматова затем заговорила о соседях по коммунальной квартире, Смирновых: «Мальчика своего моя соседка не любит. Бьет его. Когда она берет веревку и принимается за него, я ухожу в ванную. Попробовала я один раз с ней говорить – она оттолкнула меня» (1: 22).

Неделю спустя, 3 марта, Чуковская и Ахматова встретились в Москве. «Что у вас? – спросила Анна Андреевна, вскочив с дивана и приблизив к моему лицу расширенные глаза» (1: 22). Обе они приехали в Москву хлопотать об арестованных. Как обычно в своих записках, Чуковская подробно описывает обстановку:

Это в крошечной комнате Харджиева, где-то у черта на куличиках, я ехала туда часа два. <…> У Николая Ивановича холодно. Анна Андреевна сидит на диване, накинув пальто на плечи. Пьем из каких-то кружек чай, а потом из них же вино. Николай Иванович небритый, желтый, прислушивается к шагам за стеной – к шагам соседей (1: 22).

Николай Иванович Харджиев принадлежал к тому же кругу людей. У всех троих – общее ощущение отчуждения и опасности и общий круг чтения. Чуковская затем описывает их разговор о Герцене и его знаменитых мемуарах. Ахматова замечает, что она не любит тех глав «Былого и дум», где Герцен откровенничал о своей семейной жизни. Чуковская пытается спорить: Герцен ощущал «единство революции, морали, эстетики» (1: 22).

Эти виньетки из начала записок Чуковской проявляют несколько организующих принципов: преобладание террора как контекста, который искажает все формы жизни, создавая при этом особую интимность (мгновенное понимание между своими и интенсивный страх чужих); жизнеформирующее влияние жилищных условий (навязанной близости людей друг к другу); бедность и запустение, наделенные символической и моральной значимостью; и всеприсутствие литературы и истории.

Годы террора («застенок»)

У Чуковской было кодовое слово для террора: застенок (буквально, пространство за стеной; основное значение – место пыток). В предисловии 1966 года, пользуясь этим словом, она писала о терроре как о вездесущей ситуации, имени которой нельзя было упоминать:

Застенок, поглотивший материально целые кварталы города, а духовно – наши помыслы во сне и наяву, выкрикивавший собственную ремесленно сработанную ложь с каждой газетной полосы, из каждого репродуктора, требовал от нас в то же время, чтобы мы не поминали имени его всуе, даже в четырех стенах, один на один. <…> Окруженный немотой, застенок желал оставаться и всевластным и несуществующим зараз (1: 12–13).

Застенок устанавливал и условия речи, которые Чуковская описывает в конкретных деталях:

…в очередях женщины стояли молча или, шепчась, употребляли лишь неопределенные формы речи: «пришли», «взяли»; Анна Андреевна, навещая меня, читала мне стихи из «Реквиема» тоже шепотом, а у себя в Фонтанном доме не решалась даже на шепот; внезапно, посреди разговора, она умолкала и, показав мне глазами на потолок и стены, брала клочок бумаги и карандаш; потом громко произносила что-нибудь светское: «хотите чаю?» или «вы очень загорели», потом исписывала клочок быстрым почерком и протягивала мне. Я прочитывала стихи и, запомнив, молча возвращала их ей. «Нынче такая ранняя осень», – громко говорила Анна Андреевна и, чиркнув спичкой, сжигала бумагу над пепельницей (1: 13).

Чуковская добавляет: «Это был обряд: руки, спичка, пепельница, – обряд прекрасный и горестный» (1: 13). В записках отмечаются те ситуации, в которых Ахматова «совершила обряд» (1: 99 и 121). Как указывает выбор слов, Чуковская чувствовала себя этнографом, который описывает экзотические ритуалы[185].

Большую роль в записках играют подробные описания особых форм жизни, свойственных террору. Одна из таких записей, от 28 августа 1939 года, описывает процедуры, с которыми столкнулись многие, причем слова «приговор», «тюрьма» или «высылка» не употребляются ни разу. 14‐го днем раздался телефонный звонок: «„Приходите“. – Я пошла сразу. Анна Андреевна объявила свою новость еще в передней. <…> По телефону мне удалось довольно быстро условиться о шапке, шарфе, свитере. Все, кому я звонила, сразу, без расспросов, понимали все. „Шапка? Шапки нет, но не нужны ли рукавицы?“» (1: 42).

Еще в 1960‐е годы российские читатели понимали, о чем идет речь, но Чуковская (может быть, думая о далеком – иностранном или будущем – читателе) поясняет в сноске: Анна Андреевна получила известие о том, что сына отправляют на север и о свидании с ним, и просила срочно раздобыть для него теплые вещи. С вещами тогда было плохо, и для этого требовалось коллективное усилие. Чуковская описывает долгую поездку вместе с Ахматовой на троллейбусе (в молчании) в отдаленный район города, куда они отправились за сапогами (Левины сапоги находились у его товарища Коли). Их провели в комнату, «мещански убранную» (и в этой ситуации Чуковская описывает жилье в социологических категориях); новая трудность – «оказалось, сапоги в починке». В конце дня Чуковская с приятельницей приехали к Ахматовой и привезли теплые вещи. Приятельница (которая не была знакома с Ахматовой) принялась шить вместе с какой-то незнакомой Чуковской дамой; по тюремным правилам посылка должна была быть зашита в мешок, изготовленный в соответствии со строгими правилами (1: 42–43). (Ни Ахматова, ни Чуковская шить не умели.) На следующее утро Ахматова в сопровождении Чуковской и Коли отправилась на свидание с сыном, заняв место в страшной тюремной очереди, и каждый момент «пытки стоянием» описан Чуковской. Ее описание заканчивается у дверей тюрьмы, но у нас имеется свидетельство о разговоре между матерью и сыном в комнате свиданий – его записала со слов Ахматовой и в 1998 году опубликовала в мемуарах другой член этого круга, Эмма Григорьевна Герштейн. (Ахматова рассказала ей о свидании, потому что Герштейн любила ее сына[186].)

Что касается мужа Чуковской, то о нем долго не было никаких новостей. В декабре 1939 года Чуковская узнала, что Матвей Бронштейн, приговоренный, как ей сообщили, к десяти годам лагерей «без права переписки», был расстрелян. В записках не значится, что именно она узнала, – описано только чувство боли: «Болело все: лицо, ноги, сердце, даже кожа на голове» (1: 63). Описан также короткий разговор с Ахматовой. В этот день Ахматова была озабочена попытками заверить у управдома свою подпись (без которой она не могла получить свою крошечную пенсию инвалида):

Я, наверное, очень плохо поддерживала разговор, потому что минут через десять она спросила:

– Вы, кажется, чем-то расстроены?

Я выговорила – не заплакав.

– Боже мой. Боже мой, – повторяла Анна Андреевна, – а я не знала… Боже мой!

Мне было пора за Люшей <маленькая дочь Чуковской. – И. П.> к учительнице. Я ушла (1: 63).

В примечании, прибавленном гораздо позже, Чуковская описывает, что именно в этот день она узнала о смерти мужа. А лапидарная запись того времени (обусловленная отчасти необходимостью кодировать письмо) передает переживание трагических событий террора в контексте каждодневного быта, который идет своим чередом, с его обычными обязанностями и неизменными трудностями (Ахматова ходила к управдому шестнадцать раз, но так и не застала).

Всепроникающий характер террора проявляется и в том, что люди этого круга постоянно ощущали себя под надзором, и это ощущение пронизывает все записки. Утром 17 августа 1940 года, возвращаясь из магазина, с батоном в одной руке и почтовыми марками в другой, Чуковская встретила Владимира Георгиевича Гаршина, друга, помощника и любовника Ахматовой. Со слезами на глазах он рассказал ей о ситуации, закодированной в записках одним словом: «волосок». Сноска, добавленная позже, проясняет ситуацию: выходя ненадолго из своей комнаты, Ахматова вложила в тетрадь со стихами волосок; когда она вернулась, волосок сдвинулся с места, и она решила, что в ее отсутствие у нее был произведен обыск. Гаршин (врач-патолог по профессии) считал, что она находится на грани безумия. Однако Чуковская спросила: «А может быть <…> это просто у нас не хватает воображения, чтобы понимать ее правоту? Может быть, не у нее психоз, а у нас толстокожесть?» Однако визит к Ахматовой – возбужденной, тревожной, потерянной – убедил ее, что Ахматова была не в себе (1: 177–178).

Как считала Чуковская в 1966 году, тогда, в конце 1930‐х, для Ахматовой и ее близких чувство террора было всеобъемлющим: «В те годы Анна Ахматова жила, завороженная застенком, требующая от себя и от других неотступной памяти о нем, презирающая тех, кто вел себя так, будто его и нету» (1: 12).

Чуковская обратилась к этой теме и в оставшейся незаконченной книге о своем муже, утверждая, в свою очередь, что общество делилось на тех, кто знал и неотступно думал о терроре, и тех, кто вел себя так, как будто его не было, то есть на своих и чужих:

Город жил своей обычной жизнью: работал, учился, влюблялся, читал газеты, отдыхал, слушал радио, ходил в театр, в кино, в гости. Усердно справлял дни рождения друзей и близких. Семьями съезжался на «майские» и «ноябрьские». Весело встречал Новый год. <…> Быть может, это и было самое страшное[187].

Как показывают мемуары, не все современники представляли себе такое разделение между двумя мирами. В ретроспективном мемуарном эссе о 1930‐х годах (написанном в 1980‐е) Лидия Гинзбург (частый гость в комнате Ахматовой, она не раз упоминается на страницах записок Чуковской) описала психологическую ситуацию в сообществе литературной интеллигенции по-другому:

Страшный фон не покидал сознание. Ходили в балет и в гости, играли в покер и отдыхали на даче те именно, кому утро приносило весть о потере близких, кто сами, холодея от каждого вечернего звонка, ждали гостей дорогих… Пока целы, заслонялись, отвлекались: дают – бери.

Отвлечению особенно способствовал летний отдых. <…> Летом 37‐го много знакомых ленинградцев поселилось в чудесном лужском Затуленье. Мы там вкушали прелесть лесных озер и Оредежа с его лугами и берегом красной глины. В прогулках, сухопутных и водных, деятельно участвовала и С., у которой тогда сидела сестра в ожидании приговора. Психологически это было возможно в силу типовой ситуации.

Летом 38‐го года мы с Жирмунскими и Гуковскими жили в деревне на Полтавщине. Там все еще было полно памятью о голоде, за собой в Ленинграде мы оставили разгром. Время мы проводили самым приятным образом. Совершали экскурсии на челнах, высаживаясь на каком-то необитаемом острове. Ездили на несколько дней в Полтаву с разными смешными дорожными происшествиями. Совесть в это времяпровождение нисколько не вмешивалась. Вероятно, потому, что ведь с каждым могло случиться. Вроде как на войне[188].

По мнению Гинзбург, деление на два мира – тех, кто жил в сознании террора, и тех, кто террора не замечал, происходило внутри отдельного человека.

Итак, имеется несоответствие между двумя воспоминаниями членов одного и того же сообщества о том, как «мы» жили тогда. Едва ли возможно сказать, является ли ви́денье Чуковской продуктом ретроспективной коррекции, или же связанные друг с другом люди, находившиеся в одном времени и пространстве – в застенке, – действительно жили по-разному.

Дом и семья: «Помойная яма коммунальной квартиры»

С особой интенсивностью разрабатывается в записках тема жилой площади и жилищных условий – в непосредственной связи с темой советской власти. Чуковская тщательно фиксирует трудности, испытываемые Ахматовой в каждодневной жизни: ресурсы (деньги, еда, вещи) были ограничены, запустение и разложение превалировали; быт (питание, покупки, уборка) был лишен регулярности, и, кроме того, все обитатели квартиры испытывали значительный моральный дискомфорт. Недостаток и ограничения, принесенные новым режимом, экспериментальные формы жизни, сохранившиеся от первых лет революционной эпохи, и богемные привычки предреволюционных лет как бы действовали сообща, создавая странные и трудные ситуации.

Многие из тех, кто вспоминал об Ахматовой, подробно описывают необычную квартиру на Фонтанке и мучительную семейную ситуацию, особенно напирая на бедность и запустение. (Один исследователь полагает, что Ахматова использовала эту трудную ситуацию – жизнь в «помойной яме коммунальной квартиры» (1: 180) – как источник поэтического вдохновения[189].) В конце советской эпохи (в 1989 году) квартира стала музеем, в котором по мере возможности воспроизведено расположение комнат и выставлены мебель и красивые вещи. Описанная современниками в дневниках, мемуарах и эссе, реконструированная музейными работниками, деконструированная исследователями литературы, квартира на Фонтанке не только является памятником великому русскому поэту, но и демонстрирует ситуацию интеллигентного человека, живущего в условиях советского режима.

Семейные обстоятельства и жилищные условия

В конце 1926 года Ахматова въехала в квартиру, расположенную в кухонном флигеле Шереметьевского дворца на Фонтанке, в которой жил Николай Николаевич Пунин (спутник жизни Ахматовой с 1923 года) со своей женой Анной Евгеньевной Аренс, маленькой дочерью Ириной и прислугой, Анной Богдановной Смирновой и ее сыном Евгением Смирновым[190]. (По разным причинам прежнее жилье Ахматовой – две комнаты в Мраморном дворце, где она жила со вторым мужем Владимиром Казимировичем Шилейко, брачные отношения с которым к этому времени уже распались, и бездомным псом, сенбернаром по имени Тап, больше не были пригодны для обитания[191].)

В начале 1920‐х годов искусствовед Николай Пунин (в первые послереволюционные годы – сотрудник отдела изобразительных искусств Народного комиссариата просвещения и комиссар Русского музея и Ленинградского государственного Эрмитажа) получил служебную квартиру в музейном помещении дворца графов Шереметьевых[192]. (Добавим, что его советская административная карьера вскоре закончилась.) Национализированный в 1918 году, Дворец Шереметьевых, или Фонтанный дом, был превращен в Музей дворянского быта, позже переименованный в Музей крепостного быта. (В то же время Владимир Шилейко, ученый-ассиролог, служивший в только что созданной Российской академии истории материальной культуры, получил небольшую квартиру в крыле другого национализированного дворца, в котором разместилась академия и ее музейные экспонаты.)

Между 1920‐ми и 1930‐ми годами жилое пространство в большой квартире Пуниных все сокращалось и сокращалось. В самом начале 1920‐х годов там еще царил старый дореволюционный порядок: комнаты назывались «кабинет», «столовая», «детская». В кухне спала старая прислуга Пуниных, которую по патриархальной привычке называли Аннушкой, а по новой советской – домработницей. К 1925 году в квартире поселился и ее подросший сын Женя. (Еще до революции Пунины покровительствовали мальчику, отец которого, служивший в семье кучером, погиб в Первую мировую войну, и считали его членом семьи[193].)

Когда Ахматова въехала в квартиру, она расположилась на диване в кабинете Пунина. В 1929 году ее шестнадцатилетний сын Лев Гумилев (который долго жил в провинции у бабушки – матери отца) также поселился в квартире; он спал на сундуке в конце коридора, за занавеской (этот уголок назывался «кабинетом Левы»). В трудное время в квартире находили приют и родственники Пунина и Аренс[194].

В начале 1930‐х годов Женя Смирнов женился, и в квартиру вселилась его жена Татьяна, а Аннушку молодые отправили в дом престарелых. Татьяна Ивановна Смирнова потребовала комнату для своей семьи на правах полноправных жильцов. В 1938 году, когда Чуковская начала свою хронику, у Смирновых уже было два маленьких сына, Валя (род. 1932) и Вова (род. 1938). Много позже, в 1990‐е годы, Ирина Пунина описала вселение семьи Смирновых в бывшую столовую Пуниных как решительный момент, когда дореволюционное жилище патриархальной семьи превратилось в советскую коммунальную квартиру. Ирина Пунина связала эту перемену с политической ситуацией в Советской России, сущность которой она усмотрела именно в квартирном вопросе: «С года „великого перелома“, с двадцать девятого года, началось постепенное, так сказать, взламывание всей жизни нашей страны и, конечно, Ленинграда прежде всего. Началось это со стремления к уплотнению квартир. <…> И наша квартира не исключение»[195]. Ирина Пунина (она была ребенком в те годы) вспоминала, что квартира стала коммунальной и холодной, с выходами всех дверей уже не в анфиладу, как было вначале, а в коридор. Чтобы подойти к телефону, который находился в прихожей, Анна Андреевна надевала шубу[196].

Кураторы Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме описали ситуацию Пуниных и Ахматовой, с одной стороны, и Смирновых, с другой, в классовых терминах: «Почти неграмотная женщина, приехавшая из деревни и поступившая работать на завод, Татьяна считала себя принадлежащей к правящему классу – пролетариату. Она учила Пуниных и Ахматову, как надо жить. Могла заявить Анне Андреевне, стоя перед нею руки в боки: „А я на тебя в Большой дом донесу“. Ее боялись»[197].

В самом деле, уплотнение частных квартир было одним из ощутимых обстоятельств коренного изменения жизненного порядка: недостаток жилой площади (увеличившийся в 1930‐е годы, когда насильственная коллективизация сельского хозяйства и интенсивная индустриализация привели массы деревенского населения в города) и политическая стратегия смешения классов в пределах одной квартиры создали особый социальный институт: коммунальную квартиру. Начиная с 1930‐х годов коммунальная квартира – форма жизни, возникшая под влиянием нехватки площади, склонности к социальной инженерии и потребности в политическом контроле, – стала основополагающей институцией советского режима.

Ясно, что экспозиция музея-квартиры никак не может воспроизвести в пространстве всю сложность, амбивалентность и изменчивость той семейной ситуации, которая разворачивалась в течение нескольких десятилетий в пределах этой «нехорошей квартиры». После войны Смирновы выселились из квартиры в Фонтанном доме, и Ахматова переехала в их комнату. В Музее Анны Ахматовой представлены несколько застывших моментов: общая столовая конца 1920‐х годов, комната Ахматовой в бывшей детской между 1938 и 1941 годами, жилище Ахматовой в комнате Смирновых между 1945 и 1952 годами. Как написано в путеводителе Музея, экспозиционное пространство отражает логику sub specie aeternitatis, или, выражаясь языком Ахматовой, принцип «я помню все в одно и то же время»[198].

Квартира в стихах и снах

Квартира в Фонтанном доме фигурирует в поэзии Ахматовой как топос страха и смерти. Чуковская записала стихотворение, которое Ахматова прочитала ей в августе 1940 года:

Соседка – из жалости – два квартала,

Старухи, – как водится, – до ворот,

А тот, чью руку я держала,

До самой ямы со мной пойдет.

Чуковская увидела в этих строках прежде всего коммунальную квартиру: «Тут и Таня, избивающая Валю, и беспомощный В. Г. <Владимир Георгиевич Гаршин>, но в стихах это уже не помойная яма коммунальной квартиры, а торжественный и трогательный час похорон» (1: 180).

Ирина Пунина c готовностью опознала квартиру в трагическом стихотворении из «Реквиема», «Уводили тебя на рассвете…», написанном после ареста Николая Пунина и Левы в 1935 году:

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

Не смущаясь стилизованным образом «в темной горнице», Пунина пишет: «Она описывает бывшую детскую, которая сейчас ее мемориальная комната. „В темной горнице плакали дети“ – это плакали не дети вообще, а это были я и мой двоюродный брат Игорь Аренс, который жил у нас, потому что отец его уже был в лагере»[199].

В своих знаменитых мемуарах Надежда Яковлевна Мандельштам пересказала сон Ахматовой, в котором в перенаселенной квартире появляется ее первый муж Николай Степанович Гумилев (в реальной жизни расстрелянный в 1921 году):

Коридор пунинской квартиры, где стоит обеденный стол, а в конце за занавеской спит Лева, когда его пускают в этот дом. <…> В коридоре «они», ей предъявляют ордер и спрашивают, где Гумилев. Она знает, что Николай Степанович спрятался у нее в комнате – последняя дверь из коридора налево. Она выводит из‐за занавески сонного Леву и толкает его к чекистам: «Вот Гумилев»[200].

Пересказывая этот сон, Надежда Мандельштам недвусмысленно намекает на напряженную семейную ситуацию («за занавеской спит Лева, когда его пускают в этот дом»), но в сценарии самого сна именно террор – угроза ареста и гибели – приводит к эмоциональному конфликту, разыгрывающемуся в сложной топографии квартиры.

Заметим, что в дневниках и мемуарах современники Ахматовой приводят ее стихи и сны в качестве свидетельства реального опыта. А кураторы Музея Анны Ахматовой даже использовали тот же сон в своем описании страшных лет в жизни Ахматовой и всей квартиры[201].

«Обедать за одним столом с женой своего мужа»

Описать отношения между обитателями квартиры современникам было отнюдь не легко. Особенно трудно было определить ролевую структуру в отношениях домочадцев. Те, кто посещал Пуниных и Ахматову в конце 1920‐х и в 1930‐е годы, подходили к этой задаче с помощью описания топографии квартиры. Стремясь представить эмоциональную ситуацию, многие сосредотачивались на описании совместной трапезы. Большинство современников склонны были объяснять ситуацию, апеллируя к социально-историческим обстоятельствам.

Один из коллег Пунина, бывавший в его доме, упомянул в мемуарах «то отчасти ложное положение, в каком оказалась Анна Андреевна по отношению к семье Пунина»: «Он жил в одной квартире с первой женой. Тут же жила их маленькая дочь. Когда мы вечером пили чай, обе дамы сидели за столом вместе». Непосредственно за этим замечанием, основанным на собственном опыте, мемуарист перешел к суждению историческому: «Атмосфера неблагополучия, глубоко свойственная всей эпохе, о которой я рассказываю, может быть, нигде не чувствовалась так остро, как в Фонтанном доме»[202]. Другой гость (художник А. А. Осмеркин), получив приглашение на обед к «Пуниным», вынужден был предупредить жену: «Только, пожалуйста, ничему не удивляйся. В этой же квартире живет прежняя жена Пунина с их общей дочкой. Что ты так на меня смотришь? Там все очень мило, очень семейственно». (Обозначение «Пунины» Осмеркин, как кажется, относит к Пунину и Ахматовой – мемуаристы испытывали явные затруднения в выборе терминов родства.) Вот как Е. К. Гальперина-Осмеркина, которая удивлялась-таки этой ситуации, описала посещение квартиры:

Дверь открыл нам Николай Николаевич, помог раздеться и пригласил в столовую. За столом сидела Анна Андреевна, встретившая нас приветливой улыбкой и веселым взглядом, а напротив сидела, как я поняла, прежняя жена Пунина – Анна Евгеньевна. Она поздоровалась с нами с большим высокомерием. Рядом с ней сидел совсем еще молодой человек, которого Пунин представил нам как «доктора N» (фамилию не помню). Анна Андреевна указала мне на стул рядом с нею и предложила попробовать какую-то закуску. Но хозяином явно был Пунин. Анна Андреевна вела себя как близкий друг дома, часто бывавшая в нем, но отнюдь не как хозяйка.

…Мы просидели за столом довольно долго. Пунин и Осмеркин говорили о делах Академии художеств. В конце концов трапеза завершилась. Анна Евгеньевна со словом «благодарим» вышла из‐за стола со своим доктором. Анна Андреевна пригласила нас к себе.

Как кажется, и Гальперина-Осмеркина видела эту ситуацию (она отнесла ее «к началу тридцатых годов») как историческую[203].

Лидия Гинзбург, которая часто навещала Ахматову в Фонтанном доме, в записной книжке (среди записей 1930‐х годов) проанализировала ситуацию в аналитическом ключе, поставив ее в широкий культурный контекст. Для Гинзбург это была история о бывших декадентах:

Крепкие нервы – самое отличительное свойство декадентов. Они могли не сморгнув выносить ситуации, невозможные для обыкновенного человека.

<Ахматова> могла годами обедать за одним столом с женой своего мужа (Анной Евгеньевной). Причем это отнюдь не был уравновешенный треугольник – обедая, они не разговаривали друг с другом[204].

Гинзбург предложила парадоксальную формулу родства, описывающую отношения между двумя женщинами: Ахматова могла обедать с «женой своего мужа». (Гинзбург полагала, что эта ситуация была бы невозможна для «обыкновенного человека»; в следующей главе, посвященной запискам обыкновенной женщины, мы увидим, была ли она права.)

Хотя некоторые из современников и упоминают о культурных корнях этой ситуации (для Гинзбург – «свойство декадентов»), большинство усматривает в ней прежде всего продукт советских условий 1930‐х годов. Надежда Мандельштам, пользуясь поэтическими формулами из стихов самой Ахматовой, предложила в мемуарах именно такую интерпретацию, уделяя при этом особое внимание жилищному вопросу в условиях террора:

Против чужих мужей я не имею ничего – такое случается на каждом шагу, следовательно, это в порядке вещей. Ведь Ахматова отлично сказала про себя: «Чужих мужей вернейшая подруга и многих безутешная вдова». Худо, что они очутились вместе «под крышей Фонтанного дома». Идиллия была придумана Пуниным, чтобы Ахматовой не пришлось хозяйничать, а ему не надрываться, добывая деньги на два дома. К тому же жилищный кризис осложнял все разводы и любовные дела. Идиллия не состоялась – разводиться надо до конца. Вероятно, и отношения с Пуниным сложились бы гораздо лучше и проще, если бы не общая квартира. Главное в жизни советского гражданина – кусочек жилплощади. Недаром за жилплощадь совершалось столько преступлений[205].

В юности Надежда Мандельштам (как намекают некоторые мемуаристы) не была чужда идее неконвенциональных любовных отношений, однако когда она писала свои мемуары в 1960‐е годы, именно жилищный вопрос казался ей основополагающим принципом, формирующим жизнь советского человека.

Как Ахматова ушла от Пунина

Вспомним, что Чуковская впервые посетила квартиру в Фонтанном доме именно в те дни, когда Ахматова «ушла» от Пунина. Ахматова описала это событие как перемещение в пространстве квартиры:

– И знаете, как это все было, как я ушла? Я сказала Анне Евгеньевне при нем: «давайте обменяемся комнатами». Ее это очень устраивало, и мы сейчас же начали перетаскивать вещички. Николай Николаевич молчал, потом, когда мы с ним оказались на минуту одни, произнес: «Вы бы еще хоть годик со мной побыли» (1: 188).

Ахматова засмеялась, а с ней и Чуковская.

Поясним пространственную ситуацию. Ахматова переехала, со всеми своими пожитками, из кабинета Пунина (где она занимала диван и письменный стол) в бывшую детскую Ирины Пуниной. Кабинет же вскоре был занят Ириной, которой тогда было восемнадцать лет, ее молодым мужем Генрихом Каминским и их новорожденной дочерью Анной (в семье ее звали Малайкой). Остается предположить, что Пунин и Анна Евгеньевна жили вместе в единственной оставшейся комнате, пользуясь ширмами[206].

Что касается легальной ситуации, то она остается неясной. Хотя некоторые мемуаристы называют Ахматову женой Пунина (а другие говорят о разводе Ахматовой с Пуниным), неясно, был ли Пунин разведен с Анной Евгеньевной Аренс и женат на Ахматовой. По всей видимости, таким формальностям придавали мало значения. Однако в соответствии со строгим советским паспортным режимом с августа 1927 года Ахматова была прописана в квартире.

Казалось бы, после того как она «ушла» от Пунина, Ахматова должна была тяготиться еще более усложнившимися жилищными условиями. Когда однажды Чуковская (по ее словам) «принялась излагать ей свою любимую теорию необходимости развода», Анна Андреевна согласилась: «А вот этакие наслоения жен, – она снова легонько постучала в стену Николая Николаевича, – это уже совсем чепуха» (1: 186). (Добавим, что на практике Ахматовой трудно было расторгнуть глубокую эмоциональную связь: она культивировала чувство близости и с Гумилевым, и с Шилейко в течение многих лет после того, как они расстались.)

Вслед за Ахматовой Чуковская описывает продолжавшееся сожительство с Пуниным как неудобство, подобное тому, которое испытывали многие обитатели коммунальных квартир, то есть бóльшая часть советского населения: «Пунины взяли мой чайник, – сказала мне Анна Андреевна, – ушли и заперли свои комнаты. Так я чаю и не пила. Ну Бог с ним» (1: 32). «Шумят у нас. У Пуниных пиршества, патефон до поздней ночи…» (1: 26). Тот факт, что участники этих банальных коммунальных конфликтов были членами русской культурной элиты, придает этим записям особую остроту.

Ахматова поделилась с Чуковской еще более тревожными деталями своей жизненной ситуации:

– Николай Николаевич очень настаивает, чтобы я выехала.

– Обменяли бы комнату?

– Нет, просто выехала… Знаете, за последние два года я стала дурно думать о мужчинах. Вы заметили, там их почти нет (1: 26).

Чуковская пояснила в сноске, что «там» относится к тюремным очередям. (Она возразила, что «в тюрьме гораздо больше мужчин, чем женщин, поэтому в очередях больше женщин, чем мужчин», но Ахматова не слушала [1: 26 сн.].)

Что означает «обменять комнату», Чуковская не объясняет, полагая, что и читателю будущего будет знакома эта ситуация. В отсутствии рынка жилой площади (жилье распределялось государственными учреждениями) обмен комнат и квартир был едва ли не основным способом решения квартирного вопроса, особенно когда речь шла о разъезде членов семьи.

В случае Ахматовой была и еще одна потенциальная возможность – вмешательство Союза советских писателей, который выступал в качестве посредника между государством, пользовавшимся монополией на распределение жилой площади, и гражданином. (Некоторые советские писатели пользовались значительно большими привилегиями, однако и получение комнаты в коммунальной квартире было тогда привилегией.) Обширные примечания к запискам, помещенные в разделе «За сценой», содержат документ – обращение в 1939 году члена правления Союза писателей Александра Фадеева к Андрею Вышинскому, который, среди других должностных постов, возглавлял тогда Комиссию по назначению персональных пенсий при Совнаркоме:

В Ленинграде в исключительно тяжелых материальных и жилищных условиях живет известная поэтесса Ахматова. Вряд ли нужно говорить Вам о том, как несправедливо это по отношению к самой Ахматовой, которая, при всем несоответствии ее поэтического дарования нашему времени, тем не менее была и остается крупнейшим поэтом предреволюционного времени, и какое неблагоприятное впечатление производит это не только на старую поэтическую интеллигенцию, но и на молодежь, немало учившуюся у Ахматовой.

Ахматова до сих пор не имеет ни одного метра собственной жилплощади. Она живет в комнате бывшего своего мужа, с которым она давно разошлась. Не надо доказывать, как это для нее унизительно (1: 326).

Несмотря на то что попытки добиться особых привилегий для Ахматовой были сделаны на самом высоком уровне правительственной бюрократии (напомним, что в другой должности Вышинский сыграл значительную роль в терроре), тогда, в 1939 году, эти заявления не имели успеха.

Не видя никаких других возможностей, Чуковская предложила Ахматовой поселиться с ней, то есть стать ее соседкой по коммунальной квартире. Положение Чуковской было сложным. После ареста мужа одна из двух комнат в их отдельной квартире (отдельная квартира была редкой, но не невозможной) была передана офицеру НКВД, и квартира стала коммунальной (1: 44). (Вознаграждение сотрудников НКВД или доносчиков-добровольцев жилой площадью, ранее принадлежавшей арестованному, было обычной практикой; именно это имела в виду Надежда Мандельштам, когда писала в мемуарах, что «за жилплощадь совершалось столько преступлений».) К концу 1940 года эту комнату уже занимал обыкновенный сосед, с которым, по мысли Чуковской, Ахматова могла бы поменяться комнатами:

Я спросила ее, решилась ли она переехать ко мне.

– Нет. Николай Николаевич сейчас очень определенно напомнил мне мое обещание не передавать комнату людям, ему неизвестным (1: 216).

Более того, оказалось, что Ахматова и Чуковская по-разному понимали – или ощущали – ситуацию.

Я заговорила о квартире. Я так хочу ей человеческого жилья! Без этих шагов и пластинок за стеной, без ежеминутных унижений! Но она, оказывается, совсем по-другому чувствует: она хочет остаться здесь, с тем чтобы Смирновы переехали в новую комнату, а ей отдали бы свою. Хочет жить тут же, но в двух комнатах.

– Право же, известная коммунальная квартира лучше неизвестной. Я тут привыкла. И потом: когда вернется Лева – ему будет комната. Ведь вернется же он когда-нибудь (1: 66).

Разговор затем перешел на детей Смирновых. Ахматова была особенно привязана к маленькому Вове. Полуторагодовалый Вова научился стучать в ее дверь, и он придумал забавное имя для нее: «„Кани“. Понимаете? Направление, куда: „К Ане“» (1: 66). Ахматова и Чуковская разговаривали, как обычно, за чаем – но на этот раз они пили горячую воду, чая у Ахматовой не было уже недели три.

Отношения Ахматовой к Смирновым было сложным. Чуковская приводит противоречивые свидетельства. Она много пишет о любви Ахматовой к детям, особенно младшему Вове (Ахматова называла его Шакаликом.) Ахматова не только старалась приучить его к книгам, но и меняла ему мокрое белье. Чуковская немало писала – в классовых терминах – о поведении матери детей, Татьяны Смирновой, ее грубости и бесцеремонности. «Вошла в комнату – не постучав – Таня, принесла <…> Шакалика. <…> Анна Андреевна, подержите его, – сказала Таня. – Я с утра не жрамши» (1: 91). «Вошла Таня и со свойственной прямой грубостью языка стала рассказывать нам о болезни <пунинской> домашней работницы» (1: 166). (Это желудочно-кишечное заболевание угрожало здоровью Ахматовой, которая пользовалась тем же туалетом и кухней.) Особенно мучили Ахматову Танины крики, когда она наказывала и била старшего мальчика Валю (1: 203). Однако в другой раз Чуковская записала: «Таня, которая собиралась менять свою комнату, остается; Анна Андреевна рада, что не увозят детей» (1: 216).

Но это было не все. Однажды, в июне 1940 года, Ахматова вызвала Чуковскую к себе («Приходите ко мне скорее»). Чуковская описывает, как плохо выглядела Ахматова, объясняя это не болезнью, а ситуацией в квартире:

Часа в два я выбралась к ней. Выглядит она очень плохо, глаза усталые, лицо осунувшееся и словно потерявшее четкость очертаний.

– Что с вами? Вы хворали эти дни?

– Нет.

И рассказала мне свою очередную достоевщину, в самом деле и страшную, и нудную. Хорошенький клубочек – эти дети, которых она нянчит, и этот Двор Чудес (1: 134–135).

Добавленная через много лет сноска объясняет ситуацию:

А. А. подозревала, что Тане Смирновой, ее соседке, матери Вали и Вовы, поручено за нею следить, и обнаружила какие-то признаки этой слежки. «Всегда выходит так, – сказала она мне, – что я сама оплачиваю собственных стукачей». Деятельностью Двора Чудес А. А. называла надзор, который постоянно чувствовала, – надзор за собой и своими рукописями (1: 135 сн.)[207].

Через несколько месяцев Таня, которая время от времени делала домашнюю работу для Ахматовой (за которую Ахматова платила), сообщила, что перестанет кормить ее обедами. Что делать? Ахматова была катастрофически непрактичной. Быть может, Пунины разрешат своей домработнице варить ей обед? Эта ситуация толкнула Чуковскую к сильным выражениям: «Будь проклята эта квартира!» (1: 192).

Не только Чуковская, но и доктор Гаршин (который заботился об Ахматовой) полагал, что квартира играла главную роль в ужасном состоянии Ахматовой: «Прежде всего, ей необходимо уехать отсюда, из этой квартиры. Тут травмы идут с обеих сторон, от обоих соседей» (1: 160–161).

Заметим, что и Чуковская и Гаршин (два свидетеля домашней ситуации Ахматовой) употребляют слово «соседи» и по отношению к Пуниным, и по отношению к Смирновым.

Обобщения: советское государство, домашнее пространство и интимность

В советской коммунальной квартире люди различных социальных классов оказывались в тесном соседстве друг с другом, независимо от родства и семейных отношений. Более того, бывшие супруги могли оказаться соседями по квартире. В такой квартире мог установиться и особый эмоциональный режим. Как мы видели на нашем, без сомнения, необычном примере, новые семейные связи создавались в одном пространстве, не расторгая прежних. Отношения любви и привязанности возникали вопреки классовой вражде. В конце концов путались все установившиеся понятия, призванные описывать порядок вещей в социуме: категории родства, концепции социальной роли, представления о сущности эмоций (привязанности, ревности, солидарности) и самое понимание интимности. Это смешение понятий связывалось в глазах современников с особой социально-политической обстановкой эпохи 1930‐х годов.

В качестве упражнения постараемся изложить ситуацию в этой квартире в этнографических терминах. В 1926 году женщина (назовем ее А) вошла в дом, среди домочадцев которого были муж, жена, ребенок (дочь), а также живущая в доме женская прислуга и ее сын. Образовалась своего рода расширенная семья, в которой А оказалась в двусмысленном положении по отношению к «жене своего мужа». (По всей видимости, брак первоначальных супругов не был расторгнут и союз новой супружеской пары не был оформлен.) Однако домашний обиход был «семейственным»: муж, жена и А (с участием других родных, кровных родственников всех троих) совместно вели хозяйство, сходились на совместные трапезы и совместно принимали гостей, которые вынуждены были воспринимать ситуацию как нормальную. Чтобы охватить эту ситуацию, Лидия Гинзбург создала парадоксальную формулу: «обедать за одним столом с женой своего мужа». Затем, в 1938 году, de facto супружеские отношения между мужем и А были расторгнуты, однако они не разъехались и продолжали жить в одной квартире. После 1938 года домочадцы были связаны двумя недействительными брачными связями. Ситуация А по отношению к главе дома стала двусмысленной: бывшая жена или соседка по коммунальной квартире?

Перейдем к другой группе домочадцев – жившей в доме прислуге. В начале 1930‐х годов сын бывшей прислуги в зажиточном дворянском доме, сохраняя черты прежнего статуса, превратился в классово-чуждого соседа по коммунальной квартире. Эта трансформация социальной роли была усилена его женитьбой на женщине, обладавшей острым сознанием члена нового, победившего класса – пролетариата. После 1938 года между А и детьми ее классово-враждебных соседей возникла эмоциональная связь. (Можно предположить, что насильственная разлука с сыном, находившимся в заключении, способствовала этому.)

Едва ли можно сомневаться, что (вопреки мнению Надежды Мандельштам) не только жилищный кризис 1930‐х годов привел к созданию этой многослойной семьи. Имелись и индивидуальные эмоциональные предрасположения (такие, как неспособность А расторгнуть старые брачные или любовные связи), и культурные предпосылки (Лидия Гинзбург назвала их «декадентством»). В самом деле, главные обитатели квартиры выросли в атмосфере «сексуальной анархии» и сознательного экспериментаторства начала двадцатого века, сменившихся в 1920‐е годы советскими экспериментами с семейными структурами, направленными на подрывание социального института семьи[208]. (Именно в этом контексте получает смысл вызывающий тезис Надежды Мандельштам о чужих мужьях и жилищном вопросе.) В 1930‐е и 1940‐е годы жестокие кампании коллективизации сельского хозяйства и индустриализации, террор, а затем война усилили фрагментацию семей (миграция населения, аресты и гибель в тюрьме и на фронте разлучали мужей и жен, детей и родителей). Начиная с 1930‐х годов сталинское государство более не поддерживало ни экспериментальных семейных форм, ни сексуальной анархии; государство стало стремиться укрепить нуклеарную семью. Однако государство не могло справиться с жилищным кризисом. Мы видели на примере квартиры в Фонтанном доме, как нехватка жилой площади и теснота совместного проживания усугубили запутанные личные отношения, заперев пеструю группу людей, связи которых относились к разным временным пластам («наслоения жен», а также хозяев и прислуги), в одном пространстве.

Как мы видели на этом примере, государство использовало коммунальные квартиры не только как практическую необходимость в условиях нехватки жилья, но и как инструмент социального контроля, помещая людей разных социальных классов и бытовых навыков (от языковых до гигиенических) в одном пространстве и вынуждая их делить с соседями кухню, уборную и ванную, а также используя – или потенциально используя – соседей для доносительства. Нет свидетельств тому, была ли пролетарская соседка А осведомителем НКВД, но и возможности было достаточно. Сама А (невзирая на то, что ее связывали эмоциональные узы с детьми новой соседки) верила, что та доносила на нее, и, более того, чувствовала себя под наблюдением, и это держало ее в постоянном напряжении и страхе. При этом между А и этой соседкой существовали и остаточные отношения иного типа – соседка (жена сына бывшей служанки), хотя и нерегулярно, оказывала услуги, которые прежде поставлялись именно жившей в доме служанкой, а А взяла на себя заботы по образованию ее детей. (Заметим, что, несмотря на бедность, А, не будучи привычной к бытовой самостоятельности, продолжала пользоваться прислугой.) Однако соседка не считала себя прислугой и, более того, утверждала свое превосходство как представителя правящего класса – пролетариата. В результате их отношения были произвольными – так, та могла прекратить кормить А обедами, продолжая жить в той же квартире. В прежние годы у прислуги такой возможности не было.

Обстановка коммунальной квартиры лишала ее обитателей приватности, открывая для глаза, уха и обоняния подробности семейной и индивидуальной жизни. Однако эта обстановка также способствовала созданию интимности, включая и интимность, которая преодолевала классовые разделы и различия в бытовых привычках.

В данном случае мы видели и преднамеренные, и непреднамеренные последствия советской семейной политики и жилищного режима. Так, коммунальная квартира изменила характер отношений между бывшими супругами. В самом деле, было ли их затянувшееся сожительство результатом выбора (подсказанного «декадентскими» брачными практиками) или необходимостью, вызванной нехваткой жилой площади? Мы видели, что и самим участникам, и наблюдателям это не было ясным. Новый жилищный режим создал ситуацию институциализованной амбивалентности. Трудно было определить, кто был членом семьи, а кто домочадцем или соседом по коммунальной квартире, кто кому кем приходился и что члены семьи и домочадцы чувствовали по отношению друг к другу.

Едва ли возможно распутать все эмоциональные нити и бытовые связи, которые держали вместе бывших жен и мужей, бывших хозяев и слуг в этой коммунальной квартире, расположенной в служебном крыле дворца аристократов Шереметьевых, национализированного революционной властью. Был ли этот случай уникальным? Нет сомнения, что сожители квартиры в Фонтанном доме не являются рядовыми советскими людьми. Однако можно предположить, что особый эмоциональный режим воцарялся и в других квартирах, образовавшихся при советской власти – власти, проникавшей в пространственные и психологические глубины жизни, более не являвшейся частной.

Во время войны

Записки Чуковской об Ахматовой в период войны, когда обе женщины были эвакуированы из осажденного Ленинграда в Ташкент (так называемые «Ташкентские тетради»), представляют собой документ другого характера, чем записки конца тридцатых годов. Описывая период в их жизни, закончившийся отчуждением, которое длилось десять лет, «Ташкентские тетради» исполнены противоречивых чувств по отношению к Ахматовой, и они не были ни напечатаны, ни подготовлены к печати при жизни Лидии Корнеевны Чуковской. Опубликованные бесстрашной дочерью автора Еленой Цезаревной Чуковской после смерти матери (в издании 1997 года, в качестве приложения к первому тому), выдержки из военных дневников («Из „Ташкентских тетрадей“») представляют собой оригинальные, неотредактированные записи того времени (повторим, что записи предвоенных тетрадей были тщательно подготовлены к печати самой Лидией Корнеевной Чуковской, которая была профессиональным редактором). В опубликованных текстах расшифрованы некоторые, но (в отличие от тетрадей 1930‐х годов) не все закодированные имена, и сама Ахматова часто фигурирует там под инициалами АА и NN.

Когда (в 1968, 1973, 1979, 1993 годах) Чуковская перечитывала эти записи с мыслью о возможной публикации, она вновь переживала мучительные чувства: память об ужасе и бессилии военных лет, о разочаровании в Ахматовой (а она была для Чуковской больше, чем другом) и о страшной обиде. Публикуя «Ташкентские тетради», Елена Цезаревна процитировала дневниковые записи, в которых Лидия Корнеевна пишет об этих эмоциях: «Продолжаю читать свой Ташкентский Дневник. Еще не вижу, в каком размере надо это давать, в прежней ли форме, и в каком виде коснуться, и коснуться ли ссоры и дурных, некрасивых черт жизни АА» (1: 517; 1968). «С ужасом и отвращением перечитываю свои Дневники 40‐х годов… Какое мое ничтожество, какая постоянная немощь перед жизнью, всегда поражение – денег нет, жилья нет <…> Беспомощно, беззащитно, тщетно, бездарно» (1: 517; 1979). Снова перечитывая военные дневники, она добавила слово «предательство»: «Сколько мучений трудовых, сколько болезней, какая нищета, какая бездомность! Сколько предательств!» (1: 519; 1993).

В 1993 году Чуковской казалось, что мучения военного времени превысили мучения, испытанные в годы террора: «Я с головой погрузилась в Ташкентские Записные книжки. Они такие страшные! Какой Двор Чудес с ними сравнится» (1: 519). Однако, обратившись к самим «Ташкентским тетрадям», мы видим, что в 1941 году она описывала другие (самой Чуковской непонятные) эмоции:

Я пыталась как-то объяснить NN, что чувствую какое-то странное освобождение не только от Двора Чудес, но и от себя, своего прошлого. Если бы я нашла что-то новое – тогда такое чувство было бы объяснимым, но ведь ничего нового я не нашла, только последнее прибежище утрачено (1: 352).

Эти записи были сделаны через несколько недель после прибытия в Ташкент.

Чуковской тогда показалось, что и ее друг, NN, обнаружила в себе новые жизненные силы. Тринадцатого декабря 1941 года Чуковская, как это часто бывало, нашла Ахматову в постели в холодной, запущенной комнате в писательском общежитии:

При мне встала, вымыла посуду, сама затопила печь. Меня заставляла сидеть. Сказала фразу очень злую и, в известной мере, увы! правдивую.

– Я ведь в действительности не такая беспомощная. Это больше зловредство с моей стороны (1: 350).

В этот момент Чуковская проявила горькую проницательность по отношению к своему кумиру: бедность, запущенность и беспомощность были не только навязаны обстоятельствами – в соответствии с этическим кодом русской интеллигенции, такая позиция была если не результатом свободного выбора, то ценностной установкой.

Другие современники также писали о чувстве освобождения, которое они испытали в начале войны, объясняя это изменением своего гражданского статуса: мучения, вызванные террором, – тайная боль, разделенная с узким кругом доверенных друзей, которые тоже были жертвами организованных репрессий со стороны государства, сменилась общенародным страданием.

Более того, и Ахматова и Чуковская были эвакуированы в глубокий тыл при активном содействии со стороны правительственных организаций. (Эвакуация как таковая была делом правительственной политики, причем члены некоторых организаций, включая Союз советских писателей, пользовались привилегиями в этом трудном процессе; даже такие преимущества, как место в особом вагоне переполненных поездов, могли быть делом жизни и смерти[209].) Ахматова, которая покинула осажденный Ленинград в особом самолете, верила, что эта привилегия была делом самого высшего эшелона партийного аппарата, и находила в этом знак официальной оценки своей ценности для страны и народа.

Позади себя, в Ленинграде, они оставили голод, бомбежки и смерть. В разделе книги «За сценой» помещены свидетельства о состоянии Ахматовой в блокадном Ленинграде, до эвакуации. С началом бомбежек Пунины переехали в убежище, устроенное в подвале Эрмитажа (сотрудником которого являлся Николай Пунин), а Ахматова нашла приют в доме Союза писателей на канале Грибоедова, где – полагая, что это безопаснее, – она спала в пустовавшей каморке дворника. Гаршин ежедневно навещал ее, принося еду. Там Ахматова узнала о первой гибели в своем кругу – редактор Татьяна Гуревич (ее особенно уважали за отказ осудить арестованных коллег) была убита бомбой, упавшей на соседнее здание. Двадцать четвертого сентября 1941 года Ольга Берггольц, которая посетила Ахматову в ее импровизированном убежище, записала в дневнике:

Зашла к Ахматовой, она живет у дворника (убитого артснарядом на улице Желябова) в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, – матрасишко, на краю – закутанная в платки, с ввалившимися глазами – Анна Ахматова. <…> Сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич (Таню все сегодня вспоминают и жалеют) и так хорошо сказала: «Я ненавижу. Я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, кто ведет эту войну, позорную, страшную…» (1: 315)[210].

За несколько месяцев до этого, 25 августа, старый друг Павел Лукницкий (в 1920‐е годы он документировал жизнь Ахматовой в своем дневнике) навестил Ахматову в Фонтанном доме:

Заходил к А. А. Ахматовой. Она лежала – болеет. Встретила меня очень приветливо, настроение у нее хорошее, с видимым удовольствием сказала, что приглашена выступить по радио. Она – патриотка, и сознание, что сейчас она душой вместе со всеми, видимо, очень ободряет ее[211].

Несмотря на то, что он пользуется здесь официальной советской идиоматикой, Лукницкий не ошибся, что в это время желание быть со всеми играло положительную роль в сознании Ахматовой, как и других ее современников. Лидия Гинзбург в блокадных записках (во время блокады она, как и Берггольц, работала на ленинградском радио) с одобрением писала «о мужестве, о человеке, делающем общее дело народной войны» и об «общей жизни», со ссылкой на Толстого и «Войну и мир»[212]. Для Ахматовой чувство участия в общем деле усиливалось еще и тем, что ей после долгого перерыва удалось напечататься: стихотворение «Мужество» появилось в газете «Правда» 8 марта 1942 года.

Когда они оказались в Ташкенте, Ленинград присутствовал в сознании эвакуированных главным образом в виде тяжелого молчания. Чуковская, разгневанная тем, что один писатель начал разговор о трудностях жизни в Ленинграде, парировала в записках: «Мы о Ленинграде молчим. Или плачем» (1: 416). Они видели Ленинград во сне, и Чуковская записывала такие сны – исполненные тоски по городу и по оставленным друзьям (1: 424). Снился ей и муж, расстрелянный в 1938 году (1: 390.) Когда эвакуированные говорили о Ленинграде, они обменивались известиями о погибших. В конце марта 1942 года Пунины, которым наконец удалось эвакуироваться из блокадного Ленинграда с Академией художеств, проезжали на поезде через Ташкент по пути в другой эвакуационный пункт, Самарканд. Двадцать третьего марта 1942 года (в день своего рождения) Чуковская сопровождала Ахматову на вокзал, где они пытались проникнуть на перрон, чтобы хотя бы на минуту увидеть Пуниных («Пунин, Анна Евгеньевна, Ирочка с Малайкой»): «Вокзал; эвакопункт. <…> Страшные лица ленинградцев. <…> Меня и ее бьют на вокзале дежурные – не пускают на перрон». Первый вопрос – об умерших:

О Гаршине ничего не знают. NN уверена, что он умер. Умер Женя Смирнов. Таня, Вовочка и Валя при смерти. Умерла Вера Аникиева. В дороге умер Кибрик. Пунин очень плох (1: 417).

Добавленная позже сноска указывает, что художник Кибрик, который ехал с семьей Пуниных, на самом деле был жив. Как и в годы террора, люди не знали, кто жив и кто мертв. В другой день (7 мая 1942 года) Чуковская зафиксировала список умерших, оглашенный отчаявшейся NN: «Лева умер, Вова умер, Вл. Г. <Гаршин> умер» (1: 440). К этому времени Ахматова не имела никаких известий ни о сыне, ни о Вове (младшем сыне соседей Смирновых), ни о своем ближайшем друге Гаршине.

Когда до нее дошло известие о смерти Вовы Смирнова (о Леве и Гаршине по-прежнему ничего не было известно), Ахматова откликнулась стихотворением; прочитав его Чуковской, она заплакала (1: 433):

Постучись кулачком – я открою.

Я тебе открывала всегда.

Я теперь за высокой горою,

За пустыней, за ветром и зноем,

И домой не вернусь никогда…

Через десять дней она изменила последнюю строку: «Но тебя не предам никогда». «Это действительно правда», – сказала она Чуковской (1: 437). В июне стихотворение «Вовочка» было опубликовано с посвящением «Памяти Вовочки Смирнова, погибшего во время бомбардировки Ленинграда» (1: 430). В сентябре Чуковская записала: «Оказалось, что Вовочка Смирнов, памяти которого она посвятила стихи, – жив. А Валя умер. И Женя Смирнов, их отец» (1: 477). В последующих публикациях стихотворение было перепосвящено «памяти моего соседа, ленинградского мальчика Вали Смирнова». Для Чуковской, которая зарегистрировала эту историю в своих записках, это означало, что маленький сосед по коммунальной квартире получил бессмертие в стихах Ахматовой.

***

Что же случилось с обитателями квартиры в Фонтанном доме в будущем? (Эта информация содержится в записках Чуковской в разделе «За сценой».) Сын Ахматовой Лев тогда не умер. В 1944 году из ссылки в Сибири ему удалось добровольцем попасть на фронт, и он закончил войну в Берлине. Гаршин пережил блокаду; его жена умерла (на улице, и тело ее обглодали крысы). Пунины доехали весной 1942 года до Самарканда, где они жили по-прежнему по-семейному, несмотря на то что Пунин был связан многолетними отношениями со своей ученицей Мартой Голубевой (она присоединилась к Пуниным после смерти мужа в блокадном Ленинграде). Николай Пунин, покинув Ленинград в состоянии крайней дистрофии, оправился и пережил войну. Весной 1942 года, находясь в больнице в Самарканде, в преддверии смерти, он написал Ахматовой «покаянное письмо» (фраза Чуковской [1: 518]). (Ахматова хранила это письмо, в последние годы носила с собой в сумочке и многим показывала.) Жена Пунина, Анна Евгеньевна Аренс, умерла в Самарканде в 1943 году. (Ахматова разрыдалась, когда узнала о ее смерти.) Игорь Аренс, племянник, который жил с Пуниными в конце 1930‐х годов, потому что его родители находились под арестом, умер от голода в Ленинграде в 1942 году. Когда Ахматова, которая пережила в Ташкенте тяжелый тиф, возвратилась в Ленинград в конце войны, она думала, что едет к овдовевшему Гаршину, но, встретив ее на вокзале, он (согласно устной истории, бытовавшей в их кругу) спросил ее: «Куда вас отвезти, Анна Андреевна?» (Он отвез ее к друзьям.) В конце концов Ахматова вернулась в квартиру в Фонтанном доме с оставшимися в живых членами семьи Пуниных – Николаем Пуниным, его дочерью Ириной и ее маленькой дочерью Анной (Малайкой) Каминской. Муж Ирины и отец Малайки, Генрих Каминский, считался пропавшим без вести на фронте; в 1990 году семья узнала, что он был арестован в 1941 году и умер в отдаленном лагере в 1943 году в возрасте двадцати трех лет[213]. Пережившие войну члены семьи Смирновых (Татьяна и младший сын Вова) не вернулись в квартиру. При содействии Союза писателей Ахматова получила и их комнату. Когда Лев вернулся из армии в 1945 году, он смог, как и хотела Ахматова, получить свою комнату, но ненадолго. В 1949 году он был снова арестован. Николай Пунин был арестован за несколько дней до этого. Он скончался в лагере от сердечного приступа в августе 1953 года, ожидая освобождения. В 1952 году семья была вынуждена покинуть Фонтанный дом, переехав в квартиру, предоставленную Ахматовой; вплоть до ее смерти в 1966 году Пунины (Ирина Пунина и Анна Каминская) оставались семьей Ахматовой, деля с ней жилищное пространство и помогая ей в быту. Вскоре после того, как Лев был освобожден из лагеря в 1956 году, он практически прекратил отношения с матерью. После смерти Ахматовой состоялась судебная тяжба за наследство (в основном, ахматовский архив) между Львом Гумилевым и Ириной Пуниной.

Добавим, что с 1920‐х годов до 1960‐х, несмотря на «наслоения жен» – на все конфликты, предательства, обиды и эмоциональные осложнения, – члены этой неконвенциональной семьи, сложившейся в 1920‐е годы в квартире в Фонтанном доме, продолжали жить по-семейному и даже в одной квартире.

Бедность, бездомность и беспомощность

В «Ташкентских тетрадях» в 1942 году в центре внимания, как и прежде, жилищные условия. Предоставленное эвакуированным жилье было, разумеется, ограниченным и к тому же лишенным элементарных удобств. В условиях эвакуации существовало и особое обстоятельство: переселенные в организованном порядке под эгидой Союза советских писателей писатели жили вместе, в тесном соседстве друг с другом, и пользовались общими коммунальными услугами. NN получила крошечную сырую комнатку в общежитии писателей на улице Маркса, дом 7. Чуковская и ее дочь поместились в похожей на стенной шкаф комнате в другом общежитии. Населяя дом, в котором не было ни водопровода, ни канализации, и получая еду в особых столовых и продовольственных магазинах, к которым они были прикреплены, писатели вели жизнь, исполненную лишений и неудобств и к тому же открытую взорам друг друга.

Разумеется, имелось и более благоустроенное жилье, и Ахматова (стихи которой теперь печатались в газете) могла бы претендовать на особые привилегии. И для Ахматовой и для Чуковской ситуация была полна амбивалентности. Чуковская описывает, как NN отказалась от Пушкинского общежития Академии наук. (На самом деле, замечает Чуковская, ей отказали, но Ахматова этого не знала [1: 420].) Затем представилась другая возможность – через правительственное учреждение. Чуковская не без иронии описывает эмоциональное состояние Ахматовой, конфронтированной с выбором:

СНК [Совет народных комиссаров] прислал человека, чтобы перевести ее в другую комнату, роскошную и пр. Она была в унынии, смятении, отчаянии, живо напомнившем мне ее состояние духа, когда ей предлагали квартиру в Ленинграде… Мне было немного смешно. Тут, конечно, целая сеть причин сразу: и ее ужас перед бытом, и нелюбовь к переменам, и принципиальное нищенство, и боязнь одиночества (1: 420).

Напомним, что «Ташкентские тетради» были напечатаны в сыром, необработанном виде. Эта часть записок открывает больший доступ не только к противоречивым мотивам Ахматовой (она отвергла привилегированное жилье и осталась в прежнем, жалком общежитии, где она была окружена знакомыми и поклонниками), но и к тому, как хорошо понимала эту парадоксальную ситуацию Чуковская. Она приводит проницательный анализ нежелания Ахматовой покинуть жалкую каморку в писательском общежитии ради «роскошной» комнаты, которую предлагал Совет народных комиссаров. Здесь была «целая сеть причин», но Чуковская предлагает свой анализ в виде списка факторов. Действительно, едва ли возможно распутать целую сеть, состоявшую из мотивов личного характера (нелюбовь к переменам и боязнь одиночества), культурных установок и этических принципов (отрицание быта и принципиальное нищенство), а также психологических факторов, в силу которых автономное существование в относительном комфорте (если не благополучии) было для Ахматовой неприемлемым.

Заметим, что Чуковская упоминает здесь мимоходом одно обстоятельство, о котором ничего не сказано в отредактированных для публикации записках 1938–1941 годов: перед войной Ахматовой предлагали квартиру в Ленинграде. Согласно Ирине Пуниной, это было в 1940 году, по инициативе Союза писателей, но Ахматова не захотела переехать: «Это тоже загадка ее жизни, ее биографии, ее отношения к этому месту и ко всему, что здесь было, – не захотела покинуть Фонтанный дом»[214].

***

Думаю, что Чуковская понимала глубокие культурные формы такого жизнеотношения, хотя сама его и не разделяла. При всем благоговении по отношению к Ахматовой Чуковская признает, что ужас перед бытом и нарочитая беспомощность являются не только психологической необходимостью, но и культурной установкой, и в этом смысле частью намеренно культивируемого образа. В записках за август 1940 года Чуковская цитирует слова Гаршина «о философии нищеты, о безбытности, о том, что она ничего не хочет предпринять…» (1: 178). Самая фразеология помещает домашнюю жизнь в широкий социально-философский контекст. Эта тема хорошо разработана в русской культуре. После революции 1905 года авторы знаменитого издания «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» (1909), и прежде всего Семен Франк в статье «Этика нигилизма», с неодобрением писали о глубоко укоренном «нигилизме» интеллигентского сознания – «монашески-суровом аскетизме», «прославлении бедности», о существовании «вне бытовой жизни», об «аскетической суровости к себе и другим», о «деспотизме», которые царили в особом мире интеллигенции, с ее «строжайшими и крепчайшими традициями, со своим этикетом, со своими нравами». Как мы видим из записок Чуковской об Ахматовой, в 1930‐е и 1940‐е годы те же комплексы интеллигентского сознания – жизнь вне быта и деспотический аскетизм по отношению к себе и другим – продолжали владеть людьми, которые чувствовали себя наследниками русской интеллигенции.

***

Вернемся в военный Ташкент. В это время Ахматова жила в условиях, которые сделали коммунальный (то есть коллективный) характер советского жизненного обихода особенно ощутимым. Живя в тесном соседстве друг с другом, в общежитиях, писатели (сообщество, и без того связанное многими нитями) оказались в особом положении: скученность и теснота, открытость взглядам, необходимость делиться скудными материальными ресурсами, активный обмен услугами, ограниченность информации о внешнем мире и повышенная степень осведомленности друг о друге (включая сплетни) – все это создало ситуацию, в которой совместность жизни и общность быта были доведены до предела, приобретая карикатурные черты.

В своих записках Чуковская, опираясь на реакции Ахматовой, уделяет немало внимания проблеме нездоровой совместности. Однажды, в редкую минуту, когда они остались одни, NN спросила: «Как Вы думаете, почему это здесь все без конца ходят друг к другу?» (1: 431). Этот вопрос повлек за собой дальнейшие размышления: «Мы много говорили о людях. NN была очень резка и откровенна» (1: 431). (Другими словами, они сплетничали.) Однако этот интимный разговор постоянно прерывался: «Иногда входила Раневская, обожающая NN <…> иногда Радзинская» (1: 431). (В оригинале дневника стояли не фамилии, а инициалы, но Елена Чуковская, хотя она и сохранила обозначение АА и NN для Ахматовой, расшифровала при публикации закодированные имена многих других участников.) Ташкентские записи показывают, как работали механизмы совместности – как в пределах каждой отдельной комнаты происходил обмен визитами, товарами, услугами и информацией.

Чуковская описывала происходившее в комнате Ахматовой с обстоятельностью этнографа. Так, она передает, что, как однажды сообщила сама Ахматова, в этот день ее навестили пятнадцать человек (1: 428); в другой раз она записывает, что, по расчетам одной из этих посетительниц, Ахматова «пропускает» четыреста двенадцать человек в месяц (1: 455). Приводя собственные наблюдения, Чуковская отмечает каждого входившего:

пришел старец Басов-Верхоянцев, жена которого считалась вождем антиахматовцев, и предложил вынести ведро. <…> Явилась какая-то девица, справилась о здоровье и принесла десять яиц. Затем явился доктор с плоским лицом домработницы (1: 429).

Судя по выбору слов («старец», «вождь»), Чуковская проводит комическую аналогию между сообществом эвакуированных писателей и примитивным племенем. (В своих записках Чуковская и раньше пользовалась приемами этнографа, сейчас же, в Средней Азии – экзотичность которой поразила и Чуковскую и Ахматову, – позиция этнографа оказалась вдвойне мотивированной.)

Описывая быт и условия жизни в Ташкенте, Чуковская пользовалась и другими приемами и жанровыми рамками. Так, она изображала открытую взорам жизнь Дома писателей как театральные подмостки. В этом театре NN играла главную роль. Некоторые из описаний театральных сцен, разыгрывавшихся в комнате Ахматовой, походят на фрагменты пьесы, со сценическими ремарками и диалогом: «комната понемногу наполнялась: Браганцева, Мур, Хазин, Дроботова. Пили вино» (1: 444). «Все эти дни вижу NN только на людях. „Удар грома; входят все“» (1: 417). Последняя фраза – это слегка измененная цитата из драмы А. Н. Островского «Гроза».

Беспомощность и властность

Культовый статус Ахматовой – ее историческая роль великого русского поэта-женщины, гонимой и беспомощной, – делало ее объектом особого внимания и заботы со стороны поклонников в Доме писателя. В начале ташкентской жизни Чуковская описывала, иронически пользуясь при этом высоким стилем, как «все» были рады участвовать в «общественном деле» (res publica) помощи Ахматовой:

Все рады накормить, снабдить табаком, вытопить печь, принести воду. Это – настоящее «общественное дело»; настоящее потому, что совершенно добровольное (1: 419).

В своих ежедневных отчетах о том, что происходило в комнате Ахматовой, Чуковская отмечала, кого именно она застала топящим печь, моющим пол, выносящим мусор или приносящим паек из столовой[215]. Она с удовлетворением упоминает, что в этой ситуации всеобщей добровольной мобилизации Ахматова находилась в лучшем положении, чем перед войной, когда «Танька варила ей иногда кое-что…» (1: 374). (Судя по употреблению несобственно-прямой речи, Чуковская говорит здесь словами Ахматовой.) Ахматова не только принимала помощь от членов писательского сообщества, но и рассказывала о таких актах Чуковской, которая фиксировала информацию в своих записках, в данном случае от первого лица:

О. Р. выстирала мне полотенце, Ная вымыла мне голову и сделала салат оливье, Мария Михайловна сварила яйца… Утром открылась дверь, и шофер Толстого принес дрова, яблоки и варенье. Это мне совсем не понравилось. Я не хочу быть обязанной <Алексею> Толстому (1: 373).

Последнее замечание Ахматовой особенно значительно. В покровительстве Алексея Толстого заключалась опасность оказаться в сфере влияния государственной власти – Толстой не только пользовался репутацией знатного советского писателя, но и занимал официальные посты (с 1937 года он был депутатом Верховного Совета СССР).

Имелись и другие осложнения. Как это скоро стало ясно Чуковской, некоторые из обитателей Дома писателей вовсе не одобряли особого положения Ахматовой:

Оказывается, что есть целая когорта дам <…> которые возмущены тем, что NN сама не бегает за пирожками, а ей их радостно приносят… Ох, тошно писать обо всем этом (1: 426–427).

Со временем Чуковская заметила тревожившие ее черты и в том, как Ахматова относилась к своему положению.

Чуковская обратилась к этой ситуации много позже, в дневнике 1955 года: в подстрочном примечании к своим воспоминаниям о годах войны она предположила, что соседей Ахматовой, писательских жен, раздражали в Ахматовой «и ее беспомощность, и ее властность» (2: 159). В 1962 году она вновь вернулась к этой теме, размышляя о причинах позиции самой Ахматовой. Принятие своей бедности (рассуждала Чуковская) несло в себе и сознание собственного превосходства. Двойственная роль Ахматовой – ее беспомощность и ее властность – были защитой от унижений со стороны государственной власти:

Сознание, что и в нищете, и в бедствиях, и в горе она – поэзия, она – величие, она, а не власть, унижающая ее, – это сознание давало ей силы переносить нищету, унижение, горе (2: 502).

Нанизывая ролевые определения («она – поэзия, она – величие, она, а не власть…»), Чуковская близко подходит к тому, чтобы произнести «она – власть». Однако вместо этого она описывает защитный механизм, с помощью которого Ахматова взяла на себя позицию власти, унижающей ее.

Заметим, что поводом для этих рассуждений послужили воспоминания об эпизодах, в которых Ахматова унижала Чуковскую, свою верную помощницу, которая была «готова состоять при ней кем угодно, хоть курьером, исполнять любые – не только секретарские обязанности» (2: 501). В эссе об Ахматовой, написанном в 1990‐е годы, Александр Жолковский (а не сама Чуковская) сделал далеко идущие выводы из наблюдений, зарегистрированных Чуковской в «Ташкентских тетрадях», проводя параллель между поведением Ахматовой и действиями унижавшей ее власти: «…Чуковская выдвигает убедительную модель ахматовского поведения в терминах осадного мышления. Реакция на внешнюю угрозу, в данном случае – на репрессии со стороны властей, приводит к аналогичному обращению со своими, в данном случае – к ахматовским репрессиям по отношению к самой Чуковской»[216].

Сплетни

Беспокоил Чуковскую и другой аспект в состоянии Ахматовой. К весне 1942 года, когда эвакуированные устроились в новых обстоятельствах, в их сообществе воцарилась атмосфера «пира во время чумы» (Чуковская употребляет эту пушкинскую фразу), центром которой стала именно Ахматова. Как ясно из записок, этому содействовали различные обстоятельства: теснота сообщества и совместность быта, близость смерти и относительная безопасность эвакуированных, а также временное облегчение, испытанное после страшных лет террора. Карнавальной атмосфере способствовало и случайное обстоятельство: в эвакуации писатели оказались вместе с актерами, и среди последних были поклонники Ахматовой. Великая комическая актриса Фаина Раневская воспользовалась возможностью близко сойтись со своим кумиром. Другая комическая актриса, Рина Зеленая, тоже часто навещала Ахматову. Вместе они привнесли в мрачноватую обстановку общежития раскованность нравов и дерзкую театральность, исполненную рискованных шуток, блестяще разыгранных комических сцен и острых пародий на трудные ситуации, которые эвакуированные переживали в повседневной жизни.

В своих записках Чуковская регистрировала моменты, когда Ахматова (да и она сама) смеялась до слез комическим сценкам и циничным шуткам Раневской. Она также отмечала, с возраставшим неодобрением, что все чаще заставала Ахматову (в присутствии Раневской) опьяневшей, возбужденной, особенно красивой и веселой, «без обычной ее подспудной печали» (1: 485)[217]. Записывала с неодобрением, что Ахматова разрешала Раневской оставаться ночевать (1: 442, 449, 450). Судя по этим записям, Чуковская, которой теперь редко удавалось видеть Ахматову наедине (к тому же та все чаще была с ней сурова и несправедлива), ревновала. (Сама Чуковская не употребляет этого слова.) В новой ситуации связь между двумя женщинами, Чуковской и Ахматовой, возникшая в период террора и скрепленная общим горем и страхом, была нарушена. Новая интимность, сложившаяся в писательском общежитии (как и интимность в горы террора), объединяла именно женщин (мужчины в основном были на фронте), однако это была особая интимность, исполненная безудержного карнавального веселья среди грозившей гибелью катастрофы и не лишенная эротической окраски.

Чуковская фиксировала и свои наблюдения над тем, что NN наслаждалась игривой близостью с поклонницами, фиксируя такие эпизоды в дневнике[218]. Фиксировала она и сплетни, которые начали ходить по писательскому общежитию, где обитатели жили (ели, спали, принимали гостей) на глазах друг у друга. Сплетни еще теснее связывали это сообщество[219]. В своих кратких, осторожных записях Чуковская не поясняла, какой именно характер имели эти «чудовищные» сплетни, которые, как она считала, компрометировали Ахматову (в том числе и в глазах будущих «мемуаристов» [1: 458]), но из контекста вполне ясно: Чуковская опасалась, что молва связывала NN с женщинами, считавшимися лесбиянками. В конце мая 1942 года Чуковская сочла своим долгом доложить Ахматовой, «что уже говорят о ней в доме № 7 и в Союзе» (1: 457). NN немедленно передала этот разговор Раневской, которая и была главной героиней этих сплетен. Чуковская отметила в дневнике, что она обижена (для нее это был акт личного предательства) и, более того, осуждает (не уточняя, что именно), и представила свою позицию в гражданских терминах:

Я обижена и осуждаю. Но я воздержусь сделать оргвыводы: раз Вл. Георг. <Гаршина> нет возле нее, я должна нести свою миссию: NN поручена мне Ленинградцами (1: 458).

В этой поразительной записи советская административная формула («оргвыводы»), использованная иронически, соседствует с апелляцией к торжественной теме Ленинграда. Чуковская переводит здесь болезненные личные чувства в плоскость социально-исторической миссии.

Ахматова тоже видела сложившуюся ситуацию в исторических терминах. Она ответила соседкам по общежитию торжественным стихотворением, вошедшим впоследствии в канон русской гражданской и любовной лирики. Третьего июля 1942 года Ахматова прочла Чуковской этот лирический отпор сплетницам, «Какая есть. Желаю вам другую…», и Чуковская восхищалась еще одним поэтическим шедевром, вдохновленным коммунальным бытом (1: 471):

Какая есть. Желаю вам другую,

Получше. Больше счастьем не торгую,

Как шарлатаны и оптовики…

В этом стихотворении структура лирического субъекта и объекта, «я – вы», передает именно историческую ситуацию. Обращаясь к читательницам-соседкам, «я» утверждает свое право отличаться от «вы» – в том числе и в любовной жизни – благодаря опыту террора:

Пока вы мирно отдыхали в Сочи,

Ко мне уже ползли такие ночи,

И я такие слышала звонки…

Едва ли надо пояснить, что образ ночных звонков отсылает ко вторжению агентов госбезопасности – к ожиданию обыска и ареста. Стихотворение разворачивается за счет новой темы – вторжения «я» в запретные области противоестественного:

Мне зрительницей быть не удавалось,

И почему-то я всегда вклинялась

В запретнейшие зоны естества.

Учитывая биографический подтекст, который прояснен ташкентскими записками Чуковской, у образа «запретнейшие зоны естества» имеются сексуальные коннотации, включая и лесбийскую любовь, однако самая фраза заимствована из советского административного лексикона (в советском быту выражение «запретная зона» обозначало область, предназначенную для военных или иных секретных целей). Стихотворение заканчивается ахматовским определением своего «я», которое станет знаменитым среди ее читателей:

Целительница нежного недуга,

Чужих мужей вернейшая подруга

И многих неутешная вдова…

В этих строчках опыт террора стоит в центре поэтического образа Ахматовой (лирического «я») как партнера в любви.

Много лет спустя в своих мемуарах Надежда Мандельштам – которая жила в Ташкенте в соседстве с Ахматовой и Чуковской – позаимствовала это стихотворение, чтобы описать собственный опыт. Прибегая при этом к риторическим ресурсам как стихов Ахматовой, так и собственной прозы, вдова Мандельштама предложила развернутое описание топоса «такие ночи», то есть ночи террора, реализуя при этом эротический потенциал ситуации:

Ночные звонки «пока вы мирно отдыхали в Сочи, ко мне уже ползли такие ночи, и я такие слышала звонки». <…> Ночью в часы любви я ловила себя на мысли – а вдруг сейчас войдут и прервут? Так и случилось, оставив после себя своеобразный след – смесь двух воспоминаний.

Рассуждая (в одном из вариантов мемуаров) об этой эротико-исторической ситуации, Надежда Мандельштам описала ночные переживания во время террора как общий опыт, разделенный женщинами и навсегда памятный им, наяву и во сне:

Надпись на книге [Ахматовой]: «Другу Наде, чтобы она еще раз вспомнила, что с нами было». Из того, что с нами было, самое основное и сильное это страх и его производное – мерзкое чувство позора и полной беспомощности. Этого и вспоминать не надо, «это» всегда с нами. Мы признались друг другу, что «это» оказалось сильнее любви и ревности, сильнее всех человеческих чувств, доставшихся на нашу долю. С самых первых дней, когда мы были еще храбрыми, до конца пятидесятых годов страх заглушал в нас все, чем обычно живут люди, и за каждую минуту просвета мы платили ночным бредом – наяву и во сне. У страха была физиологическая основа: хорошо вымытые руки с толстыми короткими пальцами шарят по нашим карманам, добродушные лица ночных гостей, их мутные глаза и покрасневшие от бессонницы веки. Ночные звонки – «пока вы мирно отдыхали в Сочи, ко мне уже ползли такие ночи, и я такие слышала звонки…»[220]

«Это» было комплексом эмоций, а именно «страх и его производное – мерзкое чувство позора и полной беспомощности». У этого страха была «физиологическая основа». Надежда Мандельштам эксплицитно связала страх ночного вторжения с толстыми короткими пальцами, которые «шарят по нашим карманам», и с прерванным актом любви. Пережитое и не изжитое, «это» – опыт ночей террора – связало этих женщин сильнее, чем любовь или ревность. (Как предположил один исследователь, Ахматова обсуждала их общий опыт в разговорах с Н. Я. Мандельштам[221].)

В конечном счете сплетни в Доме писателей имели далеко идущие последствия – не столько в писательском общежитии, сколько в более широком сообществе читателей. Поэтические формулы Ахматовой заняли место в анналах русско-советской поэзии и, более того, стали камертоном, по которому другие настраивали собственный эмоциональный опыт. (Вспомним об Ирине Муравьевой, женщине, «десятки раз нарушавшей седьмую заповедь», но не предавшей неверного мужа органам госбезопасности, – и она определила свою морально-эротическую позицию с помощью ахматовской формулы «Чужих мужей вернейшая подруга / И многих неутешная вдова»[222].) Речь здесь идет об особом историко-эротическом опыте; «такие ночи» – это ночи любви в эпоху террора, прерванные звонком НКВД в дверь, оставляя «смесь двух воспоминаний».

Трудности и привилегии

Двойственность положения Ахматовой и Чуковской проявлялась во многих ситуациях военной жизни. Так, в условиях трудностей военного времени особенно очевидным стало действие социальных механизмов привилегии в распределении питания, жилья и лечения. В советском обществе члены Союза писателей пользовались некоторыми из преимуществ, предоставленных властью сотрудникам правительственного и партийного аппарата. В Ташкенте эвакуированные под эгидой Союза писателей имели особый доступ к жизненным ресурсам, однако существовали разные уровни привилегий. Положение Ахматовой было неясным. Как мы видели, попытки добиться для нее привилегированного жилья по разным причинам не имели успеха. Через посредство нескольких людей удалось добиться особого доступа к продуктам питания. В начале этой цепи стояла Чуковская: «Толстая, проинструктированная мной, добыла ей пропуск в дивный магазин» (1: 418). (Жена влиятельного Алексея Толстого, Людмила Толстая, выступала в качестве посредника в получении ресурсов для многих.) Ахматова (NN), как фиксирует в записках Чуковская, щедро делилась плодами этого привилегированного положения с другими (1: 485). Вопрос о доступе к жизненным ресурсам стал особенно драматичным, когда среди эвакуированных началась эпидемия тифа. Чуковская заболела одной из первых. В ее записках за 9–11 июля 1942 года значится лаконично: «Помирала» (1: 476). Чуковская давно уже пыталась убедить Толстую, что надо раздобыть для Ахматовой «лечкарточку в Правительственную клинику» (1: 415). В сложившейся ситуации это могло оказаться делом жизни и смерти.

В начале ноября Ахматова заболела брюшным тифом. В записках Чуковская сетовала на то, что заботы о больной взяли на себя некомпетентные люди, «шумная и неумелая» Раневская (к которой Чуковская испытывала явную неприязнь) и Надежда Мандельштам («преданная, но – неряха») (1: 496). Чуковская бросилась в правительственную поликлинику за лекарствами. Тем временем соседи по Дому писателей беспокоились за себя, заподозрив, что болезнь Ахматовой заразна. (Чуковская зафиксировала их имена в своих записках.) Она также заметила: «Лучше бы уборную вычистили, клоаку эту» (1: 495). (В предвоенных записках Чуковская использовала образ помойной ямы как метафору коммунальной квартиры [1: 180]; теперь же эта метафора получила реализацию.) Условия в общежитии писателей в самом деле были антисанитарными, но Ахматова страшно боялась больницы. Что было делать? Решение не зависело от Чуковской: «Я теперь там только визитер, а не капитан» (1: 497). (В прошлом Ахматова часто называла Чуковскую, свою главную помощницу, «мой капитан».) Чуковская с неодобрением отмечала, что все делалось неправильно. Ее также шокировало поведение Ахматовой – боится смерти, раздражительна, несправедлива к тем, кто старается ей помочь (1: 497).

В этой ситуации Чуковская и другие изо всех сил старались «добиться для NN привилегированной больницы» (1: 498). Добивались и денег. Реакция Ахматовой на эти хлопоты не была однозначной. Так, она негодовала по поводу обращения к Толстому: «Кто смеет бегать и клянчить от моего имени? <…> Неужели я прожила такую страшную жизнь, чтобы потом так кончать?» (1: 498). С помощью коллективных усилий – Чуковская назвала этот акт «хоровое пение перед властью» (1: 512) – удалось поместить Ахматову в особую палату обычной больницы. Всю дорогу в машине Ахматова сердилась. Однако в тот же день Чуковская узнала нечто, что противоречило этой позиции и чего (по ее словам) она не хотела бы слышать. Надежда Яковлевна, очень расстроенная, рассказала ей о разговоре с NN, и Чуковская записала ее слова от первого лица:

«NN объявила мне, что так как она помещена в правительственной палате, то она не считает возможным, чтобы я ее посещала. Не думаете ли Вы, что такая осторожность излишня? Я думаю, Осип на такое способен не был» (1: 499).

(Подразумевается, что как жена «врага народа» Надежда Мандельштам являлась persona non grata в правительственной палате больницы.) Чуковская добавляет к этой записи от себя, обращаясь к Ахматовой, как будто сценическим шепотом: «О бедная моя. Ведь я не сумею „забыть и простить“» (1: 499). (Заключенная в кавычки фраза «забыть и простить», как указано в подстрочном комментарии, отсылает к стихотворению самой Ахматовой.)

Уход за Ахматовой, отмечает Чуковская, был отличный (директор Правительственной поликлиники прислал особую сиделку и звонок) (1: 504). Однако моральное состояние Ахматовой не радовало Чуковскую, и она записывала свои наблюдения. Надежда Яковлевна рвалась в больницу, но NN не хотела допустить ее. Чуковская считала эту предосторожность излишней, и ей казалось, что Ахматова преувеличивает свою известность: «В больнице ни один человек даже ее-то фамилии не знает, а уж фамилии Н. Я. – тем более» (1: 504). Чуковская затем описала состояние Ахматовой в виде замечательной формулы, в которой объект раздвоился: «Очень, очень NN бережет АА. И это мне неприятно» (1: 504). (Напомним, что Ахматову многие, включая и Чуковскую, называли на письме «АА», но в «Ташкентских тетрадях», ради конспирации, Чуковская писала в основном «NN».) Не только в отношениях между двумя женщинами, но в положении самой Ахматовой возникла двойственность, и эта двойственность становилась все нагляднее в записках Чуковской, с их сложной формой.

Чуковская осуждала NN и за жестокость к любившему ее человеку (Гаршину), который к тому же олицетворял «Ленинград»:

Раневская сообщила мне текст телеграммы в Ленинград, Лидии Гинзбург: «Больна брюшным тифом подготовьте Гаршина». Очень безжалостно все-таки. Ведь в Ленинград! (1: 501).

На следующий день NN продиктовала Раневской (которая теперь постоянно находилась при ней) текст письма к Гаршину и затем, через Раневскую, попросила Чуковскую переписать письмо своей рукой (Гаршин хорошо знал Чуковскую, а Раневская была ему незнакома). Чуковская исполнила это поручение, а затем записала текст письма по памяти в свой дневник (1: 502). Даже когда близость между ними рушилась под воздействием обиды и ревности, с одной стороны, и морального осуждения, с другой, Чуковская продолжала свою историческую хронику интимной жизни Ахматовой (не сообщая ей об этом) и приводила документальные свидетельства, такие как письмо к возлюбленному, доверенное ей через посредство соперницы.

Сложившаяся ситуация была исполнена неразрешимых противоречий. Не подготовленные для печати ташкентские записи показывают и историческую ситуацию, и личную драму Чуковской с безжалостной откровенностью. Чуковская регистрирует, но никак не комментирует сложную эмоциональную динамику, возникшую в ее отношениях с Ахматовой. Как она понимала свои чувства к Ахматовой? Об этом мы можем только догадываться. Чуковская называла свои чувства любовью, в полном смысле этого слова (1: 450). Однако в тех замечаниях о разворачивавшейся драме, которые Чуковская делала в записках, тема любви и ревности почти не затрагивается, а доминируют социальные и политические аспекты ситуации, а также моральные суждения. Записки показывают двойственность их социального положения. Во время войны, когда они пользовались относительной передышкой в терроре, члены этого сообщества находились, как и во время террора, в ситуации опасной для жизни, но теперь они жили под защитой советских институций. Это создало особое моральное напряжение. Конфликт ценностей и интересов наиболее ясен в эпизоде с госпитализацией. Ситуация была особенно острой для Чуковской. Страстное желание спасти жизнь Ахматовой столкнулось с отвращением, которое она испытывала к привилегиям, предоставлявшимся писателям советским правительством. Ожидая, что и Ахматова разделит ее чувства, она оказалась в тисках парадоксального желания. То, чего она желала, было недостижимым: она хотела, чтобы Ахматова принимала те практические преимущества, которых Чуковская и другие добились для нее путем «хорового пения перед властью», но отвергала при этом самый принцип привилегии. Записки Чуковской об Ахматовой, дневник на двоих, обнажают эти противоречия помимо интенций самого автора.

Судя по записям, в течение некоторого времени удавалось поддерживать это двусмысленное положение – хлопоты о спасении Ахматовой шли своим чередом, при содействии Чуковской, а Ахматова продолжала настаивать, что не хочет ничем быть обязанной представителям власти. Кризис наступил, когда Надежда Мандельштам пожелала навестить больную Ахматову в правительственной палате. Отказавшись принять вдову Мандельштама, погибшего в лагере, Ахматова нарушила ключевое табу. Ее жест угрожал этосу сообщества, сложившего в условиях катастрофы, в пределах которого не только интимная связь между привилегированными и лишенцами, но и нерушимая связь между живыми и мертвыми была важнейшим принципом. Страдальческая тень «Осипа» стала между ними. Для Чуковской это было еще одним предательством, более страшным, чем личная нелояльность, и ее чувства были сильнее любви и ревности.

***

Много лет спустя, когда Чуковская и Ахматова после десятилетнего перерыва возобновили дружескую связь, они снова столкнулись с противоречивой ситуацией больного интеллигента в привилегированной советской больнице. В феврале 1958 года, во время скандала вокруг «Доктора Живаго», они обсуждали ситуацию Пастернака, который был тогда тяжело болен. Чуковская подробно доложила о коллективных усилиях устроить его в правительственную больницу. Ахматова перебила ее:

– Когда пишешь то, что написал Пастернак, не следует претендовать на отдельную палату в больнице ЦК партии.

Это замечание, логически и нравственно будто бы совершенно обоснованное, сильно задело меня. Своей недобротой. Я бы на ее месте обрадовалась. <…>

– Он и не претендует, – сказала я тихим голосом. – <…> Пастернак даже в Союз <писателей> не велит обращаться, не только выше… Ему больно, он кричит от боли, и все. Но те люди кругом, которые любят его (тут я слегка запнулась), вот они действительно претендуют. Им хочется, чтобы Пастернак лежал в самой лучшей больнице, какая только есть в Москве (2: 276).

В разговоре с Ахматовой Чуковская не напомнила о ее пребывании в правительственной палате в Ташкенте, но в дневнике зафиксировала свою память об этом эпизоде и свое моральное суждение:

В Ташкенте, заболев брюшным тифом, Анна Андреевна <…> была очень довольна, когда, усилиями друзей, ее положили в тамошнюю «кремлевку», в отдельную палату…

Помнит ли она об этом? Забыла?

Нет, я радуюсь сейчас за него, как счастлива была тогда за нее, что она в человеческих – т. е. привилегированных – условиях, а не в «демократических», которые у нас, увы! равны бесчеловечным (2: 277).

Повторение этой ситуации – тяжелобольной поэт в правительственной палате – прояснило для Чуковской трагический парадокс института привилегии, когда речь шла о жизни и смерти. Целью было сохранить жизнь, не уронив при этом морального превосходства интеллигента в конфликте с властью. Этого можно было достичь следующим путем: поэт не должен был ни на что претендовать, а окружающие его люди брали на себя «хоровое пение перед властью», чтобы добиться привилегированных условий (ибо только привилегированные условия были «человеческими»). Это накладывало особые обязательства на отношения дружбы и близости. Для поэта, а тем более для друга, было отнюдь не легким делом сохранять тонкий баланс между одновременным отвержением и принятием привилегии.

***

Вернемся в Ташкент военного времени. Как показывают дневниковые записи, кроме культурно-исторических, существовали и другие, также противоречивые чувства (любовь и ревность), которые способствовали кризису в отношениях, обострившемуся с болезнью Ахматовой. Но для Чуковской как хроникера и бытописателя важно было зафиксировать и отрефлексировать именно социально-культурный смысл сложившейся ситуации. Согласно ее интерпретации, именно нарушение этических принципов, связывавших членов группы перед лицом враждебной власти, привел к невозможности продолжать и близкие отношения с Ахматовой, и ведение исторической хроники жизни великого поэта и друга. Тонкий баланс двойственности и двусмысленности оказался нарушен. Перед разрывом Чуковская зафиксировала в дневнике свое окончательное моральное осуждение NN, спровоцированное именно ее поведением во время болезни:

Последняя моя запись об NN – о человеке. Как человек она мне больше не интересна. [Несколько строк вырезано. – Е. Ч.] Что же осталось? Красота, ум и гений. Немало – но человечески это уже неинтересно мне. Могу читать стихи и любоваться на портреты (1: 514).

Эта запись, сделанная 11 декабря 1942 года (часть первоначальной записи была зачернена или вырезана из дневника), – последняя из того, что напечатано дочерью Чуковской (Еленой Чуковской) после смерти автора. Тогда в Ташкенте, NN, выздоровев от тифа, откровенно избегала Чуковскую, которая еще недавно была ее ближайшим другом и помощником. Они расстались, «не выясняя отношений, не узнавая причин» (2: 21).

Обратим внимание на парадокс. Не сплетни, которых так опасалась Чуковская, а именно ее дневник, «Ташкентские тетради», открыл взорам исполненную противоречий интимную жизнь Ахматовой в военные годы, и не только необузданное веселье и вольность сексуальных нравов (вопреки «естеству»), напоминавшие ее богемную юность, но и трусость перед лицом смерти, капитуляцию перед привилегией (то есть властью) и нелояльность к старым друзьям, включая и погибшего Мандельштама (как это виделось Чуковской).

В конце концов, чувство освобождения, которое овладело ими в начале войны, когда, в отличие от страшных лет террора, страх, лишения и опасность для жизни разделялись со всем народом, не было продолжительным. Судя по дневнику Чуковской, для Ахматовой чувство опасности и ощущение, что она постоянно находится под наблюдением (если не органов госбезопасности, то соседей по общежитию), были неотступны. Во время войны, в эвакуации, Сталин и Гитлер сообща создали ситуацию, не только угрожавшую жизни, но и разъедавшую и сложный баланс амбивалентности, которого требовало социальное положение Ахматовой и Чуковской, и тонкую ткань интимности, которая связывала членов этого сообщества между собой. Присутствие помощника и свидетеля, и притом своего рода «Эккермана», записывавшего ее разговоры (и многое другое), оказалось невыносимым. Записки Чуковской об Ахматовой прервались в декабре 1942 года.

«Началась новая эпоха»: после 1953 года

Чуковская и Ахматова возобновили дружбу в июне 1952 года. Теперь они встречались в основном в Москве. Чуковская, потеряв ленинградскую прописку, вынуждена была уехать из Ленинграда. Ахматова, которая в Ленинграде опять жила с семьей Пунина, часто наезжала в Москву и подолгу жила у друзей. После знаменитого Постановления оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» в августе 1946 года (где Ахматова была названа «типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии») она опять оказалась в немилости. Ее положение стало улучшаться после смерти Сталина, включая и жилищные условия. Так, осенью 1953 года Союз писателей обещал ей комнату в Москве (обсуждался вариант, при котором она бы поселилась в одной, то есть коммунальной, квартире с Надеждой Мандельштам). Но Ахматова колебалась. Она привела старый аргумент: «если она переедет <…> – в ее комнату в ленинградской квартире кого-нибудь непременно поселят и, таким образом, Ирина <Пунина> окажется в коммунальной квартире» (2: 75). Но Чуковская думала, что дело не только в этом: «Анна Андреевна жить одна не в состоянии» (2: 75). У Ахматовой было другое объяснение: «Я потеряла оседлость. <…> Я в Питере не дома и здесь не дома» (2: 362). Бездомность стала и привычным для нее состоянием, и сознательной позицией.

Главная тема нового дневника – исторический слом и память пережитого прошлого. Со смертью Сталина наступили перемены, которые Чуковская и Ахматова остро переживали. Одна из первых записей, от 19 апреля 1953 года, цитирует слова Ахматовой: «Ночью я несколько раз просыпалась от счастья» (2: 58). Чуковская напоминает читателю, что со времени ее последней записи, в январе, случилось многое: 5 марта умер Сталин; 4 апреля газеты объявили об освобождении жертв последней крупной кампании, «еврейских врачей». Именно это имела в виду Ахматова, говоря о счастье, которое прерывало ее сон.

Через несколько месяцев в дневнике возникла новая тема: память. Общими усилиями Чуковская и Ахматова приступили к реконструкции неопубликованных, опасных стихов Ахматовой, которые Чуковская когда-то выучила наизусть, включая «Реквием», посвященный жертвам террора. Как хорошо понимала Чуковская, это было важной частью их близости: «<нас> связал „Реквием“ и другие непечатаемые стихи, доверенные ею моей памяти» (2: 21).

Однажды забытые самой Ахматовой стихи, некогда доверенные ею другу и конфиденту Чуковской, всплыли в ее памяти неожиданно, за чаем:

Жара, в горле пересохло. Когда Анна Андреевна предложила мне чаю, я обрадовалась. Ответила строкой:

– «И я прошу как милости…» <…>

– О чем же тут уж так просить? – сказала Анна Андреевна недовольно.

Только в этот миг меня осенило, что она принимает собственные стихи за мою просьбу (2: 67).

Чуковская прочла еще одну строчку, и все лицо Ахматовой осветилось: она узнала свое забытое стихотворение и страшно обрадовалась «вернувшемуся из небытия». Поразительным образом, это было стихотворение на тему о вспоминании, написанное в январе 1940 года: «Подвал памяти». В центре стихотворения – опасный спуск по лестнице, с фонарем в руке, в подвал – хранилище памяти прошлого:

Когда спускаюсь с фонарем в подвал,

Мне кажется – опять глухой обвал

За мной по узкой лестнице грохочет.

Чадит фонарь, вернуться не могу,

А знаю, что иду туда – к врагу.

И я прошу как милости… Но там

Темно и тихо. Мой окончен праздник!

Уж тридцать лет, как проводили дам.

От старости скончался тот проказник…

Я опоздала. Экая беда!

Нельзя мне показаться никуда.

Но я касаюсь живописи стен

И у камина греюсь. Что за чудо!

Сквозь эту плесень, этот чад и тлен

Сверкнули два зеленых изумруда.

И кот мяукнул. Ну, идем домой!

Но где мой дом и где рассудок мой?

Метафора подвала памяти относится и к реальному месту – кабаре «Бродячая собака» в подвале на Михайловской площади в Петербурге, где Ахматова бывала в годы своей богемной юности, незадолго до Первой мировой войны. В 1941 году, как она рассказала Чуковской, во время бомбежки она в поисках убежища случайно оказалась в этом подвале (2: 298, 704). Ахматовский «Подвал памяти» дошел до читателя только в 1966 году, когда это стихотворение, полностью восстановленное в 1955‐м, было наконец напечатано. Но в тот день ни Чуковская, ни Ахматова не могли припомнить ничего, кроме нескольких фрагментов: «…ни начала, ни конца. Анна Андреевна уверяла меня, что я должна вспомнить все, а я надеялась на нее» (2: 67).

Этот парадоксальный опыт – внезапно всплывший в памяти текст, посвященный теме памяти (и теме бездомности), – привел их к разговору о прошлом и к страшным годам террора, которые они пережили вместе:

Быть может, именно по случаю воскрешения «Подвала памяти» мы многое вспомнили в этот вечер из ленинградских вместе пережитых времен (2: 68).

Разговор закончился вопросом о «будущем прошлого» – о будущем, каким оно представлялось им в прошлом:

И она задала мне тот вопрос, который все сейчас задают друг другу: надеялась ли я дожить до смерти Сталина?

– Нет, – ответила я. – Как-то про это не думалось. Я жила в сознании, что он придан нам навсегда. А вы? Надеялись дожить до его смерти?

Она покачала головой.

Я спросила, как она думает: предполагал ли сам он когда-нибудь умереть?

– Нет, – ответила она. – Наверное, нет. Смерть – это было только для других, и он сам ею ведал (2: 68).

Многие современники описывали переживание смерти Сталина как ницшеанский момент смерти Бога. (Вспоминая об этом дне в мемуарах, многие описали неудержимые слезы[223].) Вопреки разуму, Чуковская и Ахматова, как им теперь казалось, не верили, что Сталин смертен. (В этом разговоре они, сами того не зная, задействовали понятия политической теологии, наделявшей государственную власть божественной силой.) С его смертью они испытали слом в ощущении времени. В годы террора они тщательно сберегали в памяти тексты для будущего употребления, не веря при этом, что это будущее наступит (по крайней мере, при их жизни). И вот, казалось бы, будущее наступило.

Как показывает эпизод с «Подвалом памяти», произошла перемена сознания (и подсознания – в памяти всплывало давно забытое). Но в каждодневной жизни не многое изменилось. Так, 4 мая 1953 года, когда Чуковская пришла навестить Ахматову (в доме ее московских друзей Ардовых), они провели вечер, обсуждая шепотом новые проделки «Двора Чудес» (так они в 1930‐е годы называли органы государственной безопасности): «А я-то воображала – это уже позади!» (2: 64). Кроме того, их эмоции были окрашены прошлым. Уже осенью Ахматовой обещали публикацию книги стихов (первую после Постановления 1946 года). Записывая эту новость в дневнике, Чуковская отметила (в клинических терминах) странное свойство «нашей» радости (она приписывала такие переживания и другим членам сообщества): «Почему-то это радость отравленная, как странным образом отравлены все наши теперешние радости. Наверное, интоксикация прошлым» (17 октября 1953; 2: 74).

В марте 1956 года, после секретной речи Хрущева, Чуковская вновь испытала смешанные чувства: радость, исполненную отравой. Отчего? Она обратилась к Ахматовой, и Ахматова предложила целую теорию, объясняющую эмоциональное состояние после конца террора. Это была теория о бессознательном переживании категории времени:

От того, что бессознательно, того не ведая сами, вы хотите, чтобы этих лет будто и не было, а они были. Их нельзя стереть. Время не стоит, оно движется. Арестованных можно из лагерей воротить домой, но ни вас, ни их нельзя воротить в тот день, когда вас разлучили. <…> <Вы> хотите, чтобы не только люди, но и день вернулся, и чтобы жизнь, насильно прерванная, благополучно началась с того места, где ее прервали. Склеилась там, где ее разрубили топором. Но так не бывает. Нет такого клея. Категория времени вообще гораздо сложнее, чем категория пространства (2: 199).

Вскоре стало ясно, что даже арестованных не так легко было воротить домой из лагерей. Николай Пунин, ожидая освобождения, умер в лагере от сердечного приступа 21 августа 1953 года. Семья узнала подробности из письма его товарища по заключению, украинского крестьянина Ивана Прокофьевича Горбатенко (он адресовал письмо Марте Голубевой, подруге Пунина с 1940‐х годов, которую считал его женой и почему-то называл Марией). Это письмо – в оригинальном виде, с многочисленными орфографическими и грамматическими ошибками – было опубликовано в 2000 году в издании дневников и писем Пунина:

Тетя Мария сообщаю Вам про вашего мужа Николая Николаевича. 21 августа 11 часов 45 минут умер неболев ничем. 20 он получиль деньги и приходить комне отдать дольг я нанево посмотрел и говорю Куда вы уежаете. Что вы принесли дольг он мне ответиль я некак немогу тебя отдать всегда ты находиш ответ потом он ушоль. Я утром и шоль наработу он стояль около общежития. Я с ним поздоровалься и говорю почему вы рана так устали он мне ответил чтото неспится думаю что такое обишчали что я дольжен поехать дамой писали мне что уже отдали касьтюм в чистку подгатовляют жена комнату и чтото нет посылки наверно ажидают затем говорит я кода браль у тебя денги то купиль у посылочника аднаво украенца яблок 20 штук и вчера взяль банку молока литрову нужно ити позавтракат и ушоль. Через часа два с половиною один приходит и расказовает что сейчась понесли наносилках Неколая Неколаевича Пунина у больницу. Я бросиль все и побежал в больницу и как я зашоль к нему он говорит мне вот видеш как утром стояли с тобой а сейчас я убольницы он мне ответель приди комне в 12 часов будет врач я внево спрошу. Что мне можно купиць и так ушол от нево это было ровно 11 часов я пришов 12 часов мне расказывают что Неколай Неколаевич умер без петнацатий 12[224].

Этот документ сам по себе обладает такой силой, что любые разъяснения могут показаться фривольными, однако предложу минимальный комментарий. Смерть в лагере представлена в этом письме в контексте ежедневной жизни (улучшившейся после смерти Сталина), с ее бытовыми заботами. Письмо рисует размеренную жизнь, с ожиданием продовольственных посылок и денежных переводов с воли, и отношения между людьми, связанными операциями обмена и солидарности. Точно описаны конкретные обстоятельства таких операций, с указанием количества («я кода браль у тебя денги то купиль у посылочника аднаво украенца яблок 20 штук и вчера взяль банку молока литрову»). Передает письмо и особую интимность, установившуюся между петербургским интеллигентом и малограмотным украинским крестьянином, которые едва ли бы встретились и подружились, если бы террор не свел их вместе в лагере. Их связала интимность, основанная на общих проблемах и общих надеждах – в первую очередь, надежде на освобождение, которую Пунин выразил, поделившись с товарищем деталями семейного обихода на воле («писали мне что уже отдали касьтюм в чистку подгатовляют жена комнату»). Замечательно, что Пунин, который говорил «вы» и друзьям, и возлюбленным (Ахматовой и Голубевой), обращается к товарищу по лагерю на «ты». Из тщательного и тактичного описания финансового обмена между ними и других деталей совместного быта ясно, что Горбатенко помогал Пунину и заботился о нем. Пунин явно посвятил его в некоторые подробности своей семейной ситуации. В последних строках письма Горбатенко пишет, что они читали вместе письма Голубевой, и упоминает других членов этой сложной семьи:

читали мы писма что вы неехали отдохнут в деревню ожидали кода приедет Неколай Неколаевич. Затем Досвидания привет Ане и маме ее[225].

Для русскоязычного читателя это свидетельство получает дополнительную силу благодаря языку. Сегодняшнего читателя трогает и то, что понимает сам автор этого письма (трагедию смерти в лагере накануне освобождения), и то, что он не понимает (пафос свидетельства о смерти интеллигента, предоставленного едва грамотным крестьянином). Это напоминает о знаменитой ситуации в «Войне и мире», ставшей в русской культуре парадигматической, – встреча Пьера Безухова в плену с Платоном Каратаевым, да только роли поменялись: крестьянин пережил и рассказал[226].

После ХХ съезда партии усилия Ахматовой добиться освобождения сына стали приносить результаты. Четвертого марта 1956 года Ахматова рассказала Чуковской, что она обратилась с мольбой к влиятельному главе Союза писателей, Александру Фадееву, и обещан ответ (2: 192). Пятнадцатого мая Чуковская записала:

Вернулся Лева.

Застрелился Фадеев (2: 205).

При следующей встрече они обсуждали слухи о самоубийстве Фадеева: официальной версией был алкоголизм, но многие хотели видеть в этом поступке признание вины за участие в преследовании писателей и акт искупления (2: 210).

Чуковская хлопотала о посмертной реабилитации мужа, Матвея Бронштейна, приговоренного в 1938 году к «десяти годам без права переписки». Первым шагом было признание факта его смерти. В феврале 1957 года ее вызвали в контору ЗАГСа (записей актов гражданского состояния) для получения свидетельства о смерти, и она записала, что «эта жалкая, лживая, казенная бумажонка потрясла меня заново» (2: 245). Во дворе ЗАГСа, читая «бумажонку», она вновь пережила событие девятнадцатилетней давности: «…и это уже не ЗАГСовский двор, а очередь перед окошечком тюрьмы на Шпалерной. Не память, а явь. Не девятнадцать лет назад, а сейчас. Человек за окошечком, с одутловатым белым лицом ночного палача, отвечает мне: „выбыл!“ (вместо „расстрелян“, согласно инструкции, чтобы бабьего визга поменьше)» (2: 245). В дневнике Чуковская рассказала историю получения свидетельства о смерти дважды. Во второй раз она описала, как она рассказывала об этом Ахматовой, и привела дополнительные детали. Дата смерти: 18 февраля 1938 года. Причина: прочерк. Место: прочерк. По просьбе Ахматовой, она сообщила ей – а с ней и будущим читателям записок – детали церемонии, страшной в своей незначительности: уютное помещение, в котором также регистрируют браки; «круглый стол, покрытый бархатной скатертью с кисточками»; болтовня служащих; неумолкающее радио и портрет Сталина во весь рост, от пола до потолка. Чуковская определила эту потрясшую ее процедуру в этнографических терминах: «Этот обряд входит в ритуал реабилитации. Ведь она посмертная; стало быть, сначала надо засвидетельствовать смерть. Все правильно» (2: 247). Позже она описала и получение справки о посмертной реабилитации «за отсутствием состава преступления» (2: 254). Ей было нелегко передавать такие события в дневнике. Через несколько месяцев она подвела итог этому времени: «„слово плохо берет“, как сказано у Герцена»; «недневниковое время» (2: 254–255).

«…но я сама – понимаю ли?»

Слухи о «секретной речи» Хрущева о «культе личности Сталина», признавшей «массовые репрессии и грубые нарушения социалистической законности», произнесенной на закрытом заседании Двадцатого съезда КПСС 25 февраля 1956 года, дошли до Чуковской и Ахматовой 29 февраля (2: 185). (Лев еще был в лагере.) Через несколько дней, накануне годовщины смерти Сталина, они встретились, чтобы отпраздновать (они еще не читали речи): «Праздновали мы так: Анна Андреевна велела смочить полотенце холодной водой, легла и положила его себе на лоб» (2: 189). С этой позиции она произнесла свою историческую речь о конце сталинской эпохи. Сидя у ее изголовья, Чуковская слушала и запоминала (и в тот же день записала слова Ахматовой в дневнике):

– Того, что мы пережили, – говорила с подушки Анна Андреевна, – да, да, мы все, потому что застенок грозил каждому! – не запечатлела ни одна литература. Шекспировские драмы – все эти эффектные злодейства, страсти, дуэли – мелочь, детские игры по сравнению с жизнью каждого из нас. О том, что пережили казненные и лагерники, я говорить не смею. Это не называемо словом (2: 189).

Чуковская перебила, уточняя понятие «мы»:

Я сказала, что многие, в особенности из молодых, смущены и ушиблены разоблачением Сталина <…> Пустяки это, – спокойно ответила Анна Андреевна. – «Наркоз отходит», как говорят врачи (2: 190).

За клинической метафорой наркоза стоит представление о том, что в эпоху Сталина люди жили в искусственно вызванном состоянии бессознательности; теперь, когда сознание возвращается, люди испытывают болезненные побочные эффекты. Однако в следующем предложении Ахматова изменила свое суждение, усомнившись в том, что кто-то мог не осознавать происходящее. Чуковская не согласилась; последовал эмоциональный диалог:

– Да и не верю я, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не понимал раньше.

Я с ней не согласилась. На своем пути мне довелось встречать людей чистых, искренних, бескорыстных, которые и мысли не допускали, что их обманывают.

– Неправда! – закричала Анна Андреевна с такой энергией гнева, что я испугалась за ее сердце. – <…> Они притворялись. Им выгодно было притворяться перед другими и самими собой. Вы еще тогда понимали все до конца – не давайте же обманывать себя теперь (2: 190).

Вопрос, который их сейчас занимал, был вопросом об общности исторического опыта. Ахматовой приятно было думать, что есть «две России»:

Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили. Началась новая эпоха. Мы с вами до нее дожили (2: 190).

Ахматовой нужно было не только чувство отчетливого исторического перелома («началась новая эпоха»), но и представление об отчетливом делении внутри общества.

Когда Чуковская (вместе с Фридой Вигдоровой) услышала «секретную речь» Хрущева, оглашенную в Союзе писателей 20 марта 1956 года (в комнате, запертой на ключ, в которую им удалось проникнуть вместе с партийными писателями), она тоже подумала о делении в обществе. Женщины в зале плакали: «Все плакали, кроме нас с Фридой». Чуковская «испытывала к плачущим злобу: уж слезы ронять они могли бы и раньше» (2: 196). Она также задумалась над тем, о чем именно они плакали: «О замученных? О своем преступном молчании?» Фрида предположила, что женщины оплакивали свою «утраченную веру» в товарища Сталина (2: 196). Когда Чуковская рассказала Ахматовой, что женщины плакали, ей показалось, что у той «гневно дрогнули ноздри» (но Ахматова не сказала ни слова)» (2: 197). Это был момент, когда фундаментальная разница между современницами, пережившими, казалось бы, тот же исторический опыт, стала очевидной, отразившись в эмоциях, которые одолели их, когда тайное стало явным.

Для Ахматовой было важно подчеркнуть, что, в отличие от этих женщин-писательниц, «мы» знали (а потому и не плакали). Дотошная Чуковская упомянула, что кое-что новое она все-таки узнала из «секретной речи»: что пытка официально считалась допустимой в советских следственных органах. (Хрущев процитировал телеграмму о «применении физических методов воздействия», подписанную Сталиным.) Ахматова не согласилась с ней:

– Для вас это ново? Что он был прям? Для меня нисколько! <…> Кого же ему было стесняться? Мне даже кажется, я эту телеграмму собственными глазами читала. <…> Быть может, читала во сне. Жаль, в те годы мы не записывали своих снов. Это был бы богатейший материал для истории (2: 198).

Знаменательно, что в качестве источника своего знания Ахматова обратилась к снам. (Как кажется, она не знала, что ее подруга Чуковская записывала-таки свои сны в годы террора, и именно как материал для истории – об этом речь пойдет ниже.)

Проблема того, кто что знал и каким образом (из личного опыта, на основании здравого суждения или интуитивно, во сне), продолжала преследовать Ахматову и Чуковскую. В 1960‐е годы в их жизни открылось новое измерение – некоторые люди из среды литературной интеллигенции встретились с иностранцами (в рамках ограниченного академического обмена), то есть с людьми из внешнего мира, от которого они были отделены всю сталинскую эпоху. Одним из первых таких посетителей, в июне 1962 года, был Мартин Малиа (Martin Malia), американский историк из Университета Калифорнии в Беркли, занимавшийся Герценом. Он посещал Чуковскую (которая также писала о Герцене) и встретился с Ахматовой. Иностранный гость был загадкой для Ахматовой: «Как вы думаете, он совсем умный? – спросила она. – Понимает здешнюю жизнь?» (2: 504). (Именно в этом состоял критерий ума – в способности понимать специфику советской жизни.) Чуковская со свойственной ей прямотой затруднилась ответить на этот вопрос:

Гм. Судить об иностранцах, о степени их ума и интеллигентности мне вообще трудно. Слишком разный у нас с ними жизненный опыт, да и все разное. Да и скольких видела я на своем веку? одного-двух и обчелся (2: 504).

Она решила, что Малиа умен и тонок и русский XIX век знает отлично, а Герцена понимает лучше, чем современный русский интеллигент, – «тут он совсем „умный“, а понимает ли нашу теперешнюю жизнь? Не знаю» (2: 504). Этот вопрос заставил Чуковскую серьезно задуматься. Ее далеко идущие размышления о пределах и ограничениях общего знания адресованы уже не Ахматовой, а самой себе (и будущим читателям ее дневника):

Я разговариваю с ним, не скрываясь и не осторожничая, но я сама – понимаю ли? По возрасту моему, по опыту уж давненько пора бы понимать, но ведь наша жизнь, при отсутствии честной прессы, так разъединена, что каждый из нас близорук: различает ясно только тех, кто рядом, и только то, что рядом. В стране, лишенной общей памяти, объединяющей людей, – в стране, у которой украдены литература и история, опыт у каждого человека, у каждого круга, у каждого слоя – свой, ограниченный, отдельный. А страна огромна, и опыт всей страны не подытожен, не соединен, не собран; хуже – оболган… (2: 504–505).

Эти замечательные рассуждения содержат несколько социологических обобщений. В первую очередь, говоря о себе самой, Чуковская утверждает, что «каждый из нас» – «близорук» (эта метафора имела личные коннотации – Чуковская была чрезвычайно близорука). Она объясняет ограниченность ви́денья разъединением людей на отдельные слои и круги, а разъединение – отсутствием честной прессы. Разъединение в стране связывается с отсутствием «общей памяти», а именно литературы и истории. В результате Чуковская приходит к выводу, что страна лишена «общего опыта», а следовательно, и общего понимания.

В конечном счете, вместо того чтобы оценить степень понимания у иностранца (в котором сомневалась Ахматова), Чуковская подвергла сомнению собственное понимание (а с ним каждого из «нас»), поставив себя в положение иностранца в своей стране.

Вещи Ахматовой

Пришел день (23 декабря 1959 года), когда Чуковская – впервые после войны – посетила Ахматову в Ленинграде. (Ахматова давно уже жила не в Шереметьевском дворце-музее, а в скромной квартире на улице Красной Конницы, по-прежнему вместе с семьей Пуниных.) Вид знакомых вещей вызвал у Чуковской сильные чувства:

Я вдруг оказалась среди давным-давно забытых мною вещей и в другом времени: та же забытая мною гладкая рама туманного зеркала, то же кресло со сломанной ножкой. И тот же маленький столик красного дерева, что стоял двадцать лет назад в комнате Фонтанного дома, куда я так любила приходить. Тогда, до войны; в том, еще моем, Ленинграде (2: 365).

Узнавание давно забытых вещей вызвало в памяти прошедшее. В своих записках Чуковская старается и описать свои эмоции, и определить функцию домашних вещей как хранителей индивидуальной памяти:

Вещи, они ведь как губки, впитывают в себя время и вдруг окатывают им человека с головы до ног, если он внезапно встречается с ними после долгой разлуки.

Для Анны Андреевны вещи ее комнаты полны, наверное, 13‐м годом; а для меня 37‐м… Увидела я их только в 38‐м, но они, как и я, свидетели создания «Реквиема», величайшего памятника той эпохи, эпохи 30‐х годов, которая вся вместе именуется «тридцать седьмым»… (2: 365).

Однако это были не личные вещи обыкновенного человека. Как заметила одна исследовательница, в этот момент Чуковская как бы вошла в музей-квартиру Ахматовой[227].

Антропологи наделяют предметы домашнего быта различными культурными функциями; вещи это и проекция своего «я», и знак протяженности жизни, и индекс семейной или групповой принадлежности, и статус, и символ, и проч. Не так для Чуковской и (как ей кажется) Ахматовой. Специфические коннотации тех же вещей могли различаться (для Чуковской – «свидетели» 1937 года; для Ахматовой – 1913-го), но общий принцип был ясен: исторический смысл домашних вещей. (К тому же практический смысл вещей был проблематичен: «туманное» зеркало, кресло со сломанной ножкой.)

Ханна Арендт писала в труде по философской антропологии «Ситуация человека», что важнейшая функция домашних предметов – это стабилизация жизни за счет укрепления ее в домашнем быту («люди утверждают тождество самому себе, т. е. свою идентичность, соотнося себя с тем же стулом, тем же столом»)[228]. (Заметим, что сама Арендт дважды была беженцем и едва ли сохранила тот же стул и тот же стол.) В советских условиях интимная жизнь человека была лишена стабильности, будь то стабильность брака или устойчивость дома и быта. Как следует из замечания Чуковской, тем не менее домашние вещи несли в себе залог тождества («та же» рама, «то же» кресло), но не за счет отсылки к домашнему быту, а за счет отсылки к истории. Та же рама (затуманенного) зеркала, то же кресло (без ножки) укореняли интимную жизнь человека в историческом времени, индексом которого они являлись. Вне исторического времени домашняя жизнь не несла в себе чувства идентичности или протяженности жизни – по крайней мере, в жизни таких людей, как Чуковская и Ахматова.

У домашних вещей в комнате Ахматовой была и дополнительная функция – зеркальная рама, стул, стол были (как и люди) «свидетелями» не только пережитого исторического опыта, но и «создания „Реквиема“, величайшего памятника <…> эпохи 30‐х годов». Мир, в котором жили Чуковская и Ахматова, был миром текстов, и именно тексты служили самым надежным хранилищем времени и памятником эпохи.

В этой ситуации неудивительно, что после войны главной вещью для Ахматовой – проекцией своего «я» и символом дома – был старый чемодан, в котором она хранила рукописи. (Этот чемодан выставлен в качестве экспоната в музее-квартире Ахматовой в Фонтанном доме.)

Двадцать первого июня 1961 года Ахматова появилась у Чуковской в Переделкине (в сарайчике, который та занимала на дачном участке отца, Корнея Ивановича Чуковского) в сопровождении нового друга, Наташи. Идя позади Ахматовой, Наташа несла «ветхий, перевязанный веревкой чемоданчик»: «Видимо, Анна Андреевна с чемоданчиком не расстается: там рукописи» (2: 461). Как пояснила Ахматова, чемоданчик заключал в себе все оставшееся ей имущество: «– Все мои книги, вещи, платья – все утоплено, – сказала Анна Андреевна» (из‐за ремонта в квартире на улице Красной Конницы ее с Пуниными временно перевели в другую квартиру, в писательском доме, которую залило водой). Ахматова отнеслась к потопу со свойственным ей пафосом мученичества: «– У меня теперь ничего нет. Мне это все равно, это очень идет моей судьбе. Я не огорчаюсь» (2: 462). В добавленной позже сноске Чуковская заметила, что, как выяснилось впоследствии, размер бедствия был не так велик и что, кроме того, квартиру в писательском доме на улице Ленина Ахматовой предоставили в постоянное пользование. Чуковская оставила без комментария тот факт, что эпизод с появлением вновь бездомной и обездоленной Ахматовой у нее на даче произошел накануне двадцатой годовщины начала войны.

Несмотря на трезвую поправку, эта дневниковая запись подтвердила символическую ценность чемодана Ахматовой. Перевязанный веревкой ветхий чемоданчик означал бездомность поэта: «Бездомная старость, – заметила Чуковская. – А ведь ничего так не нужно старости, как дом» (2: 462). Независимо от конкретных обстоятельств, образ Ахматовой был образом изгнанника.

Хранение рукописей в чемоданчике, с которым Ахматова никогда не расставалась, обозначало также другой аспект жизни советского человека: присутствие слежки. Как постоянный спутник Ахматовой, чемоданчик с рукописями как бы заменил собой носителя ее стихов, Чуковскую (которая в 1930‐е годы заучила опасные стихотворения наизусть). Однако, по мнению Ахматовой, даже после смерти Сталина чемоданчик с рукописями был плохой заменой живому архиву. Однажды, в июне 1960 года, Чуковская осведомилась, собраны ли наконец и записаны ли все стихи. Последовал «взрыв»:

– Записываю ли я свои стихи? И это спрашиваете вы – вы!

Она подошла к табуретке, на которой стоял чемоданчик, и с яростью принялась выкидывать оттуда на тахту рукописи, книги, тетради, папки, блокноты.

– Как я могу записывать? Как я могу хранить свои стихи? Бритвой взрезают переплеты тетрадей, книг! Вот, вот, поглядите! У папок обрывают тесемки! Я уже в состоянии представить коллекцию оборванных тесемок и выкорчеванных корешков! И здесь так, и в Ленинграде так! Вот, вот! (2: 419).

Эта демонстрация призвана была доказать, что дома рукописи не были в безопасности. Ахматовой казалось, что она обнаружила следы тайного просмотра своих рукописей органами госбезопасности (неназванными здесь). Как и в случае с волоском в 1940 году (вложив в рукопись волосок, Ахматова проверяла, просматриваются ли в ее отсутствие стихи), Чуковская не только не возражала на эти подозрения, но и согласилась с выводом: «Что я могла ей ответить? По-видимому, хранение стихов и в наше новое время возможно только одним-единственным, давно испытанным способом…» (2: 420). (Старый способ состоял в хранении стихов в памяти живого человека.) В этом отношении Чуковская разделяла ощущение континуальности прежней жизни и в новую, постсталинскую эпоху.

В «новую эпоху» «Реквием» по-прежнему существовал как текст, сохраненный в памяти, но не записанный. В конце мая 1962 года Ахматова решила проверить сохранность текста (как шутливо выразилась Чуковская, «проверила наличность в кассе»):

Она давно уже собиралась уйти со мною куда-нибудь из-под потолка и проверить, все ли я помню. По ее внезапному вызову я к ней явилась, и мы отправились в ближайший сквер. Почти все скамейки в этот час рабочего дня пусты, мы сели подальше от двух теток, пасущих детей, от пенсионера, читающего газету, подальше от улицы. <…> Она слушала, а я читала вслух стихи, которые столько раз твердила про себя. <…> Я прочитала все до единого. Я спросила, собирается ли она теперь записать их. «Не знаю», – ответила она, из чего я поняла, что и я пока еще не вправе записывать. «Кроме вас, их должны помнить еще семеро» (2: 491).

Чуковская не знала имен семерых людей, которые, как и она, должны были помнить «Реквием» наизусть. (В другой раз, в ноябре, Ахматова упомянула одиннадцать человек [2: 536].)

Девятого декабря 1962 года Ахматова вызвала Чуковскую, чтобы сообщить, что «Реквием» теперь перепечатан на машинке (в нескольких копиях). Чуковская записала: «Итак, чудо закреплено, „Реквием“ не пропадет, даже если враз помрут те семь или одиннадцать человек, которые, как и я, обязаны знать его наизусть» (2: 560). В это время Ахматова и Чуковская надеялись, что «Реквием» удастся опубликовать. Однако история доказала, что времена не так уж изменились: в России «Реквием» Ахматовой был опубликован только в 1987 году.

Экскурс: воспоминания как историческое свидетельство

Напомним, что ветхий чемоданчик с рукописями несла за Ахматовой ее новый друг и помощница, Наташа – Наталья Иосифовна Ильина (1914–1994). Появление этой фигуры вносит в записки особую проблему. В своих записках Чуковская пишет о «Наташе» в нейтральном тоне, но она не могла не знать о сомнениях и подозрениях, которые окружали Ильину в их среде. Существовало мнение, что Ильина – выходец из дворянской, белогвардейской семьи, которая эмигрировала с семьей в Харбин в 1920 году и в 1948‐м вернулась в Советский Союз, где ей удалось сделать карьеру в качестве журналиста и писателя, – не могла обойтись при этом без значительных компромиссов с властью. Чуковская об этом не упоминает, но из других мемуарных источников известно, что и Ахматова, поддерживая отношения с очаровательной, дружелюбной и услужливой Наташей, считала при этом, что Ильина была приставлена к ней из органов для слежки за каждым ее словом.

Оставляя в стороне неразрешимый вопрос о том, была или не была Ильина осведомителем, рассмотрим некоторые мемуарные свидетельства – с целью проиллюстрировать статус мемуаров как исторического свидетельства.

Одно из таких свидетельств – воспоминания Михаила Викторовича Ардова (род. 1937), опубликованные дважды, в 2000 и 2006 годах. Приезжая в Москву, Ахматова часто останавливалась у его родителей, актрисы Нины Антоновны Ольшевской и писателя-сатирика Виктора Ефимовича Ардова, и он знал Ахматову с детства (во время ее дружбы с Ильиной Михаил Ардов был студентом факультета журналистики, а когда опубликовал воспоминания – православным священником). Ардов передает рассказ Марии Петровых:

Мария Сергеевна мне рассказала:

– Наташа [Ильина] принесла мне свои воспоминания об Ахматовой, но она сама не понимает, что написала. Ведь она не подозревает о том, что Анна Андреевна считала ее осведомительницей. Там есть такой эпизод: в тот день, когда разразился скандал с «Доктором Живаго», утром, едва прочтя газеты, Ильина помчалась к Ахматовой спросить, что она по этому поводу думает… Разумеется, Анна Андреевна не могла воспринимать этот визит иначе, как исполнение служебного долга. И тем не менее она сказала: «Поэт всегда прав». То есть Ахматова не побоялась передать такое на Лубянку…[229]

Попытаемся расчленить эту многослойную ситуацию. Итак, в воспоминаниях Ильина описала свой разговор с Ахматовой в знаменательный день, когда советские газеты атаковали Пастернака, превратив его в persona non grata. Однако перед нами не воспоминания Ильиной, а прочтение этого эпизода Марией Петровых, которой Ильина показала свои воспоминания, причем прочтение, дошедшее до нас через еще одного посредника, Михаила Ардова. И Петровых, и Ардов полагали, что они понимают то, что произошло между Ахматовой и Ильиной, лучше, чем сама Ильина. Они полагали, что Ахматова считала, что через Наташу она говорит со всесильными органами государственной безопасности. А через органы она говорила с Историей, а потому приняла патетический, жертвенный тон – «Поэт всегда прав», ведь потенциально она брала на себя венец мученичества, подобного тому, которое ждало Пастернака. Передавая эту историю потомству, Ардов нисколько не сомневается в правоте Ахматовой относительно роли Ильиной (он полагал, что Ахматова отличалась особой способностью опознавать стукачей). С этой позиции, говоря и за себя и за Петровых, Ардов прочитал эпизод из воспоминаний Ильиной как историю о мужестве Ахматовой перед лицом карательных органов, проникших к ней в дом.

Но что если интуиция обманула Ахматову? Что если, вопреки подозрениям, Ильина не была осведомителем? В этом случае торжественная фраза «Поэт всегда прав» вовсе не была тем подвигом готового на мученичество поэта, каким он казался если не самой Ахматовой (об этом мы ничего не знаем), то Петровых и Ардову, потому что эти слова были адресованы вовсе не страшной власти, а всего лишь другу Наташе, политически несознательной и наивной. Если это так, то полный смысл того, что он описал в своих мемуарах, не был ясен Михаилу Ардову.

Возникает также вопрос: если Ахматова считала Ильину осведомителем, почему в течение многих лет она поддерживала с ней дружеские отношения? В мемуарах Ардов приводит три возможные причины. Во-первых, Ахматова считала, что удобно иметь в окружении умного, интеллигентного стукача, чтобы осведомитель, записывая, не искажал ее речь. Во-вторых, Ильина была талантливая, веселая, умевшая наслаждаться жизнью женщина. Получив большие деньги за роман «Возвращение» (весьма сомнительный для таких людей, как Ахматова и Ардовы, в своем критическом отношении к эмиграции и восторженном к возвращению в СССР), Ильина приобрела автомобиль, а «Анна Андреевна любила покататься»[230].

Мемуары Ардова заключают в себе далеко идущие инсинуации. Согласно логике его рассказа, именно статус Ильиной как бывшего эмигранта вызвал и подозрения, и интерес Ахматовой, ценившей ее общество как умного, интеллигентного стукача с savoir-vivre и собственной машиной (большая редкость в советских условиях того времени). Ардов таким образом поставляет читателям виньетку из морально нечистоплотной советской жизни. Но и он не понимает всего значения того, что написал: дело в том, что некоторые из его читателей могут счесть и его инсинуации морально нечистыми.

В самом деле, поступок Ардова, поместившего в своих воспоминаниях об Ахматовой и свое суждение об Ильиной, и рассказ Петровых, встретил публичный отпор со стороны по крайней мере одного читателя-современника. В эссе, появившемся в интернете, критик и редактор Алла Латынина (род. 1940) упрекнула Ардова в том, что он публично назвал покойную Ильину осведомителем, не имея этому никаких доказательств. Эссе Латыниной посвящено моральной проблеме мемуарного свидетельства, но оно написано в личном ключе, от лица члена раздробленного сообщества тех, кто знал Наталью Ильину лично. Латынина проницательно замечает, что обвинение Ардова, основанное на слухах, является лишь свидетельством о существовании такого слуха. Но на этом она не останавливается:

Михаил Ардов и не утруждает себя доказательствами, он выступает как свидетель того, что это мнение существовало. Но ведь бытовало и другое мнение, чрезвычайно распространенное, – в связях с КГБ многие обвиняли Ардова-старшего. Если мемуарист излагает слухи, касаясь столь щекотливой темы, то почему бы не остановиться прежде всего на слухах, касающихся собственной семьи?

Латынина, кажется, не замечает, что, в свою очередь, обнародовала слух о сотрудничестве современника (отца Ардова) с органами.

Латынина заканчивает важными выводами о сомнительном статусе мемуаров как исторического свидетельства. Мемуарист, рассуждает она, свидетельствует не о факте, а о ходившем мнении – или о факте того, что определенное мнение или слух имело хождение в сообществе. На следующем этапе такое мемуарное свидетельство становится авторитетным «источником» и именно в этом качестве цитируется другими:

Хуже всего то, что свидетельство авторитетного мемуариста становится тем «источником», на который опираются уже другие (ссылка на свидетельство М. Ардова мне попалась как-то в «Московском комсомольце»).

Проблема разграничения свидетельства и лжесвидетельства – это очень больная проблема. Я не вижу простых способов ее решения[231].

С этим суждением трудно не согласиться.

Торжественные слова Ахматовой, оторванные от первоначального источника, прошли через несколько рук, приобретая при этом все более сомнительный статус. В конечном счете оказывается, что ни поэт (в данном случае Ахматова), ни мемуарист вовсе не всегда прав. Как ясно из этого примера, перед советскими мемуаристами стоит серьезная этическая и эпистемологическая проблема.

«Конечно, шестьдесят четвертый отнюдь не тридцать седьмой, но…»

Чуковская и Ахматова не раз сравнивали «новую эпоху», после Сталина, и тридцатые годы и прежде всего сравнивали свои реакции и переживания.

В 1958 году политическая кампания против Пастернака была для них страшным напоминанием не только о продолжавшейся опасности, но и о прежнем страхе. Парадоксальным образом, в записках за 1938–1942 годы Чуковская прямо не пишет о страхе. Но в 1958‐м Ахматова и Чуковская заговорили о возвращении страха. Чуковская описывает страх, который она чувствовала, подходя к даче Пастернака, ее соседа по Переделкину, 28 октября 1958 года, в день, когда газеты объявили о его исключении из Союза писателей (она думала, что дача находится под наблюдением):

Я шла мимо глухих заборов, по пустой дороге, мимо канавы и поля. Кругом – никого. Но, к стыду моему, страх уже тронул меня своей лапой. <…> Так, наверное, ходят люди по дорогам оккупированной местности: все свое, родное, знакомое и в сущности ничем не измененное, оно вдруг становится источником страха (2: 316).

Чуковская писала о документе об отказе Пастернака от Нобелевской премии, опубликованном в «Правде» 2 ноября: «Письмо это продиктовано страхом». Она добавила: «Страх благородный – не за себя, за судьбы близких – страх высокий, но все-таки страх, и потому читать это письмо тяжело» (2: 332).

В сентябре 1962 года Чуковская описала разговор с Ахматовой, главной темой которого был страх, испытанный в дни террора:

– Мне один человек в 38‐м сказал, – припомнила Анна Андреевна. – «Вы бесстрашная. Вы ничего не боитесь». Я ему: «Что вы! Я только и делаю, что боюсь». Правда, разве можно было не бояться? Тебя возьмут и, прежде чем убить, заставят предавать других (2: 513).

Они вспомнили террор, прочитав повесть Солженицына «Один день з/к», которая в это время ходила по рукам (она будет опубликована в ноябре под названием «Один день Ивана Денисовича»). Разговор затем зашел «о России». Чуковская рассказала анекдот о Чаадаеве: после выхода за границей брошюры Герцена «Развитие революционных идей в России», услышав, будто он там числился среди революционеров (чего не было), Чаадаев спешно написал «не философское», а «холопское», «верноподданическое» письмо шефу жандармов. Ахматова поправила Чуковскую: это не о России, а «история общечеловеческая». Это о том, о чем они говорили: «Страх. В крови остается страх. Чаадаев испугался повторения. Осип [Мандельштам] после первой ссылки воспел Сталина. Потом он сам говорил мне: „Это была болезнь“» (2: 515).

В декабре 1963 года Чуковская записала другой разговор о страхе: «повторился диалог, повторявшийся уже не раз»:

«Какое же бесстрашие, когда я только и делала, что боялась? Я боялась больше всех». – «Да вы боялись больше всех, потому что понимали больше всех. Но, одолев страх, написали „Реквием“ и многое другое» (3: 132).

Воспоминания о пережитом тогда страхе продолжали беспокоить и Ахматову и Чуковскую, и еще более их беспокоило возвращение страха: «В крови остается страх». Самый факт, что они снова и снова говорили о страхе, свидетельствует о том, что террор ощутимо присутствовал в их жизни двадцать лет спустя.

В 1964 году дело Бродского – арестованного, судимого и сосланного по обвинению в тунеядстве, – заставило их вновь пережить когда-то испытанные эмоции. Новости о приговоре застали Ахматову и Чуковскую в квартире Ардовых в Москве, где они были окружены молодыми друзьями, но чувство, которое их охватило, было знакомо по годам террора: «А мне все казалось, что я опять в Ленинграде, на дворе тридцать седьмой, то же чувство приниженности и несмываемой обиды» (3: 179). Чуковская понимала, что обстоятельства были другими (да и приговор, пять лет ссылки, казался мягким по сравнению с тридцатыми годами), но ощущение оставалось тем же:

Конечно, шестьдесят четвертый отнюдь не тридцать седьмой, тут тебе не ОСО [Особое совещание] и не Военное Судилище, осуждающее каждый день на мгновенную смерть или медленное умирание тысячи тысяч людей, – но <…> та же непробиваемая стена (3: 179).

Чуковская воспринимала случившееся как проявление ненависти к интеллигенции со стороны власти: «И та же, привычная, вечно насаждаемая сверху, как и антисемитизм, садистская ненависть к интеллигенции» (3: 179). Так же думала и Ахматова и, как и Чуковская, осмысляла конфликт в классовых терминах: «Только бы плюнуть в душу интеллигенции. Большего удовольствия у них нет. Слаще водки» (3: 180). Обстоятельства могли быть другими, но чувства (как им казалось, с обеих сторон) были те же.

И тем не менее существовало и различие, и Чуковская комментировала появление новых форм. Ее поразило, что суд над Бродским был документирован одним из членов их круга: журналист и писатель Фрида Вигдорова, находясь в зале суда, вела протокол процесса. Чуковская размышляла об особом жанре: «Фридина запись – это нечто уникальное. Точна, как стенограмма, выразительна, как художественное произведение. Жанр? Совершенно новый: документальная драматургия» (3: 182). Но вместе с тем чувство обыденности, похожести ситуации на советский опыт во всех его периодах преобладало, и Чуковская стремилась выразить именно это чувство:

Кроме возмущения, «дело Бродского» вызывает во мне постылую скуку. Наша обыденность. Словно в поезде едешь по бескрайней степи. Когда ни выглянешь в окошко, все одно, одно и одно. Нет, на двадцатые годы не похоже. И на тридцать седьмой не похоже. На «после войны» не похоже. Однако похоже на все (3: 201).

Похожими были и эмоциональные реакции жертв, несмотря на значительные различия в обстоятельствах. В апреле 1964 года Ахматова, со слов Михаила Мейлаха, посетившего Бродского в ссылке, сообщила Чуковской, что «наш герой ведет себя не совсем хорошо»: «– Вообразите, Иосиф говорит: „Никто для меня пальцем о палец не хочет ударить. Если б они хотели, они освободили бы меня в два дня“. („Они“ – это мы!)» (3: 207). Ахматова «задыхалась от гнева»:

За него хлопочут так, как не хлопотали ни за одного человека изо всех восемнадцати миллионов репрессированных! <…> А у него типичный лагерный психоз – это мне знакомо – Лева говорил, что я не хочу его возвращения и нарочно держу в лагере… (3: 207).

Для Ахматовой психологическая динамика была до боли знакома из прошлого – из реакций ее сына Льва[232]. Чуковская ничего не сказала, но про себя подумала: «Лева пробыл в тюрьмах и лагерях лет двадцать без малого, а Иосиф – без малого три недели…» (3: 207).

В постсталинские годы размышления о том, похоже или не похоже на сталинские – проблема переживания исторического опыта, – является важной темой записок. Как мы видели, дело Пастернака в 1958 году и дело Бродского в 1964‐м вызвали сильные чувства, которые напомнили о 1937 годе. Привычный страх, смешанный со стыдом, посетил Чуковскую в дни травли Пастернака. Ситуация в дни дела Бродского была сложнее: было и похоже, и не похоже. Наблюдая за собой и за другими, Чуковская сосредоточилась на связи между событием и эмоцией. Обстоятельства были другими, но чувства казались теми же: у Чуковской и Ахматовой – тот же страх, «то же чувство приниженности и несмываемой обиды»; у Бродского (рожденный в 1940 году, он не был свидетелем сталинского террора), – то же чувство заброшенности и покинутости («типичный лагерный психоз»). Шестидесятые и тридцатые годы были связаны общими эмоциями.

«То же время, те же факты – а память разная»

Оглядываясь назад, Чуковская и Ахматова рассуждали и о другой проблеме: «кто, когда и в какой мере понимал, что творилось вокруг?» (3: 103). Повторявшийся неоднократно, это был разговор о сходстве и различии в восприятии террора разными людьми. В декабре 1963 года, как записала Чуковская, разговор опять впал в обычную колею (так говорили они и в 1953 году):

Я, как всегда, сказала: «Разные люди понимали в разное время».

– Ах, они не понимали? – закричала она. – Ложь. Вздор. Не хотели понимать – дело другое (3: 103).

Но Чуковской казалось, что дело обстоит сложнее: она сомневалась, что и опыт, и воспоминания могут быть общими. В своих записках она отмечала те моменты, когда сталкивалась с расхождениями между тем, что помнила Ахматова, и тем, что помнила она. Однажды в разговоре Ахматова вспомнила, как в последний раз видела Александра Блока – 25 апреля 1921 года на литературном вечере в Большом Драматическом театре. Чуковская тоже присутствовала на этом ставшем историческим выступлении. (После смерти Блока в августе 1921 года и вскоре за тем расстрела Гумилева этот «последний вечер» стал в литературной среде символом конца старого мира.) Но когда она слушала рассказ Ахматовой, ей стало ясно, что они тогда испытали разные чувства и помнили это событие по-разному:

Загадочное понятие «время», она не раз говорила об этом, и она права. И память. Последний вечер Блока в Петрограде – это из моего, из моего подвала памяти – странно, что два подвала, столь разные, могут оказаться бок о бок. В 1921 году мне четырнадцать лет, я – никто, а она уже давно Ахматова, он уже давно – Блок. Он говорит ей свои последние слова. И я тоже где-то тут неподалеку одновременно. Сейчас у нас 62‐й. Я не я, она не она, его нет. Как это понять? Наше существование? То же время, те же факты – а память разная. Путаюсь (3: 108).

Чуковская путалась в проблемах, которые занимали поколения писателей, философов, психологов: проблемы общности и различия в опыте и памяти. Для нее и ее современников в Советском Союзе это был вопрос с серьезными социальными и этическими последствиями. Отказ Ахматовой и готовность Чуковской принять, что разные люди могли переживать и помнить годы террора по-разному, отмечали фундаментальное различие между ними: различие в понимании того, что является сообществом. Позиция Ахматовой заключала в себе и моральное осуждение тех из современников, кто как бы не заметили террора, и попытку исключить их из числа членов сообщества, голосом которого она считала себя. Не соглашаясь с этим категоричным суждением, Чуковская пыталась переформулировать эти вопросы в более широком контексте – и как проблему связи между фактами и памятью (а ранее она говорила о связи между обстоятельствами и чувствами), и как проблему общности и различия (или разъединения) между людьми.

Замечательно, что она пользовалась при этом метафорой из области домашнего пространства, «два подвала памяти» (заимствованная из стихотворения Ахматовой, эта метафора уже присутствовала в их разговорах). Для Чуковской загадка «то же время, те же факты – а память разная» имела значение и как проблема свидетельства – ведь ее записки были дневником на двоих. Если, живя бок о бок, они с Ахматовой могли помнить разное – каков же был статус ее записей?

«Сейчас Лидия Корнеевна расскажет вам, что такое тридцать седьмой»

Закончим эту главу не обобщениями, а виньеткой.

Весной 1964 года Ахматову посетила ее первый биограф, британская исследовательница Аманда Хейт (Amanda Haight). Ожидая ее визита, Ахматова просила прийти и Чуковскую. Совместная беседа приняла неожиданный характер. В записках Чуковская описала эту поразительную сцену. (Эта сцена уже была предметом проницательного анализа[233].)

– Я посплю, – объявила Анна Андреевна, – а вы, обе, отойдите туда, к окну, и сядьте возле столика. Аманда! Сейчас Лидия Корнеевна расскажет вам, что такое тридцать седьмой… (3: 219).

Чуковская оказалась в затруднительном положении. Как рассказать про «тридцать седьмой»? При этом она должна была рассказать и от себя, и от лица Ахматовой, молчаливое присутствие которой доминировало над ситуацией:

Мы сели. Анна Андреевна повернулась на бок, спиной к нам. Рассказать про тридцать седьмой! <…> Дело не только в том, что Аманда – иностранка. То есть знает одно: в Советском Союзе при Сталине был террор <…> или, как нынче принято это называть: «массовые нарушения социалистической законности», «последствия культа личности Сталина». <…> Да ведь террор начался и длится с 1917 года по сей день. Но каждый год у него иная степень массовости, иная направленность. <…> Что знает англичанка о ночах террора, о днях и ночах террора? Кроме самого слова? <…> Да и не англичанка, не иностранка, а любой наш соотечественник младшего поколения? <…> Все разъединены, и у большинства память уворована. <…> Человек деревенский? Человек городской? Интеллигентный? Неинтеллигентный? Все знают и помнят разное. Если вообще помнят (3: 220).

Этот диалог с самой собой перебирает разные причины, по которым рассказать о самом главном опыте жизни советских людей едва ли было возможно. Прежде всего, не было надежного слова: «террор», или «массовые нарушения социалистической законности», или «последствия культа личности Сталина». Кроме того, датировка не была ясна: «тридцать седьмой… Да ведь террор начался и длится с 1917 года по сей день». Наконец, существовала проблема слушателя: «Что знает англичанка о ночах террора, о днях и ночах террора? Кроме самого слова?» (Как мы видели, фраза «ночи террора» имела глубокое значение для современниц.) Но трудности не ограничивались проблемой иностранца: «Да и не англичанка, не иностранка, а любой наш соотечественник младшего поколения?» Впрочем, дело было не только в поколении, а в атомизации советского общества, а также в повальном лишении людей памяти: «Все разъединены, и у большинства память уворована». Она продолжала в классовых категориях: «Человек деревенский? Человек городской? Интеллигентный? Неинтеллигентный? Все знают и помнят разное». Наконец, проблематичным было и наличие памяти как таковой: «Если вообще помнят».

Несмотря на такие сомнения, Лидия Чуковская создала в «Записках об Анне Ахматовой» документ огромной силы, исполненный этнографической точности, саморефлексии и морального пафоса. Этот документ открывает доступ, как он ни был ограничен, в мир интеллигентного человека – на примере двух женщин, связанных общим опытом (но различными в некоторых своих реакциях), показывая, как советская власть, сталинский террор и война сформировали их интимную жизнь и их самоощущение.

***

А что же мы знаем о другом человеке – неинтеллигентном, деревенском, о котором думала Чуковская? Что испытал, знал и помнил такой человек? Среди опубликованных после конца советской эпохи человеческих документов имеется и история жизни, написанная деревенской женщиной. Эта история – предмет следующей части.

ЧАСТЬ 3. ЗАПИСКИ ЕВГЕНИИ КИСЕЛЕВОЙ–КИШМАРЕВОЙ–ТЮРИЧЕВОЙ

Евгения Григорьевна Киселева (1916–1990), пенсионерка из небольшого шахтерского городка в Украине, написала историю своей жизни в надежде, что на ее основе снимут кино. Придумала она и название: «Киселева Кишмарева Тюричева» (sic!). (Кишмарева – ее девичья фамилия, Киселева – по первому, а Тюричева – по второму мужу.) В 1976 году она послала тетрадь с рукописью на Киностудию имени М. Горького. Рукопись Киселевой попала к редактору киностудии Елене Ольшанской, которая приложила много усилий, чтобы ее напечатать, но добилась публикации только в 1991 году, когда история жизни Киселевой в отредактированном виде появилась в журнале «Новый мир» (c предисловием поэта Олега Чухонцева)[234]. Оказавшись в «Народном архиве», рукопись Киселевой (с годами она исписала еще две тетради) привлекла внимание двух исследователей – социолога Наталии Никитичны Козловой и лингвиста Ирины Ильиничны Сандомирской. Они расшифровали трудночитаемую рукопись и подготовили ее к печати, сохранив особенности правописания и грамматики, далекие от нормативного языка. (В публикации «Нового мира» язык был приближен к норме.) В 1996 году Козлова и Сандомирская опубликовали текст Киселевой, а также свою исследовательскую интерпретацию («чтение») этого текста (превышающую его по объему) в виде небольшой книги под названием: «„Я так хочу назвать кино“. „Наивное письмо“: опыт лингво-социологического чтения». История публикации записок Киселевой представляет интерес сама по себе, и мы к ней еще вернемся. Но прежде предложу свое прочтение этого текста – оно отличается от прочтения Козловой и Сандомирской. Их труду я обязана возможностью ознакомиться с этим замечательным текстом. Текст цитируется здесь и далее по их изданию[235].

Как читатель узнает из ее повествования, Киселева родилась и выросла в крестьянской семье в деревне Новозвановка Луганской области. Она считала себя русской, но посещала украинскую школу. В пятом классе ее образование закончилось. В 1932 году, во время голода, от которого погибли многие в этой области, она переехала в соседний городок Первомайск, где ей удалось устроиться официанткой в шахтерской столовой, благодаря чему (как она замечает в своих записках) ей удалось выжить (227). Записки Киселевой открываются описанием начала войны 22 июня 1941 года. Война проходит через всю историю ее жизни, и эта тема преобладает во всех трех тетрадях. Сталинский террор там не упомянут (как кажется, Киселева не заметила террора).

Язык записок Киселевой, которая плохо владела грамотой, идиосинкратичен. Она непоследовательна в делении речи на отдельные единицы и часто сливает слова и предложения. В тексте почти нет деления на абзацы, знаки препинания часто отсутствуют. Правописание также ненормативное, с элементами фонетической транскрипции. Использование заглавных букв нерегулярно, причем Киселева часто пишет важные для нее понятия с заглавной буквы («Война», «Водочный мир»). В некоторых случаях она смешивает русскую речь с украинской; имеются и черты южнорусского диалекта (что является обычным для этой области). Бросаются в глаза особенности синтаксиса: эллиптические конструкции и слияние синтаксических единиц в полипредикативные конструкции. Часты случаи перехода от настоящего к прошедшему времени и наоборот, а также конструкции, сливающие прямую и косвенную речь. Эти особенности языка (описанные здесь без претензии на научный лингвистический анализ) говорят о важном качестве текста: записки Киселевой являются продуктом устной культуры и носят в себе явные черты устности[236]. Как отмечают и опубликовавшие записки исследователи, Киселева пишет по слуху, и ее записи напоминают транскрипцию устной речи, причем речи человека, не получившего образования. Тем не менее, как я надеюсь показать, записки Киселевой – это повествование компетентного и талантливого рассказчика, и они производят огромное впечатление на читателя.

Этот замечательный документ создает особую ситуацию рецепции: автор и читатель, включая и редактора или издателя, принадлежат к разным социальным группам и говорят на разных языках[237]. При первой публикации, в «Новом мире» в 1991 году, записки, «выхваченные из самой гущи народной жизни», были представлены как нечто подлинное, или «настоящее», и в этом качестве – как художественная литература: «это документальное, к концу почти склеротическое письмо аутентично, потому художественно…»[238] (Напомним, что именно в «Новом мире» в 1962 году была опубликована повесть «Один день Ивана Денисовича», в которой Солженицын, используя сложные повествовательные формы для передачи чужой речи, говорит от лица русского крестьянина, заключенного в лагере.) При повторном издании в 1996 году записки Киселевой, тщательно транскрибированные, обратились в предмет научного исследования и подверглись социологическому анализу и лингвистическому комментарию. Козлова и Сандомирская подошли к этому тексту в двойной перспективе – как к особой языковой практике, которую они назвали «наивное письмо» (по аналогии с «наивной живописью»), и как к самоописанию особого этноса – крестьянской культуры, насильственно модернизованной в годы советской власти. Для ее издателей жизнеописание Киселевой – это история о трансформации старых крестьянских ценностей и обычаев в процессе взаимодействия с новыми, советскими. Как часть деревенской культуры – это мир, «где все друг друга знают»[239]. Как часть советского строя – это существование в условиях исторических катастроф, недостатка ресурсов и социального разложения, в котором выживание становится главной проблемой и главной целью[240].

В свою очередь, я также вижу этнографическую ценность этого текста, богатого описанием культурных практик и каждодневного быта[241]. Однако я постараюсь прочитать его и в соответствии с авторскими интенциями – как автобиографические записки, которые стремятся представить историю жизни автора, предназначенную для экранизации, на фоне истории страны. Как автобиографическое произведение записки Киселевой открывают доступ (пусть и ограниченный) к жизни автора, показывая, как советская власть повлияла и на жизнь этой крестьянской женщины, и на создание истории ее жизни.

Тетрадь 1: «когда началася война в 1941 году…»

Первая тетрадь, посланная на киностудию в качестве материала для сценария, рассказывает более или менее последовательную историю, охватывающую период с 22 июня 1941 года (первый день войны) по настоящее время, когда Киселева завершила свою рукопись, 24 февраля 1976 года, в дни Двадцать пятого съезда партии[242]. Начинает она с предыстории:

В детстве я жила невесьма матерялно хорошо, семя моя была большая. Отец, мать, систра Нюся, Вера и два брата – Ваня, Витя и я. 17 лет я вышла замуж. Это в 1933 году. Был у меня муж Киселев Гаврил Дмитриевич. Жыли мы с ним 9 лет было у нас два сына Витя и Толя, рожденые в 1935 году 5.IV, а Анатолий с 1941 г. 22 июня. Жили мы с мужом очень хорошо, но когда началася война в 1941 году она нас розлучила навсегда. и началися мои страдания (89).

Так, в эпическом стиле, напоминающем русскую сказку («был у меня <…> жили мы <…> было у нас»), но с календарными датами, начинается история жизни, исполненной страдания, которое укоренено в войне. Киселева вновь и вновь повторяет, как заклинание, историческую дату рождения сына: «1941 года 22 июня Анатолий родился в день Войны») (210). В продолжение всей тетради (а также и в последующих) она связывает свою жизнь со страданием, страдание – с разлукой с мужем, а разлуку – с войной. С точки зрения автора, именно совпадение личного и общего в точке страдания делает ее жизнь достойной внимания.

Когда муж Киселевой ушел на войну, она с детьми переехала к родителям в деревню, и вскоре ее оккупировала немецкая армия. Артиллерийский снаряд попал в их дом (в тот самый момент, когда мать Киселевой поднялась из погреба, где семья пряталась во время обстрела, чтобы завести стенные часы). Повествование замедляет темп, как будто при замедленной проекции на экране, останавливаясь на образах разрушения, смерти и разложения. Тело матери, непохороненное, лежит в развалинах дома, раны отца, которому раздробило ногу, кишат червями, а «рибенок чуть несгнил в пиленках, не высушить, не погреть, не скупать…» (92). Киселева описывает, как она везет раненого отца на тачке в немецкий полевой госпиталь: «я его везу а он кончается, положили на пол а он, скончался» (91). Шаг за шагом она описывает бой в селе Новозвановка:

сидим в окопе, идет бой, слишно, немецкие офицеры кричать айн, цвайн, айн, цвайн руководят ну а остальное непонимаю что кричит немец и в друг откривает блинтаж немецкий офицер, меня так жаром и обдало. Я уже приготовилася к смерти прижала детей к сибе и закрыла глаза. Но он залез на третюю ступенку в окопе и кричал кричал на войска, что-то, а потом закрил окоп и побижал. а я некогда не знала молитву «отченаш» а у окопе выучила, меня Ефросиния тетя учила дай бог ей здоровья, может ето и спасло нас от смерти идет бой, сидим не куска хлеба не води, а рибенок тянет грудь, а у ние нет ничиво да еще и страсть какая, Самолети Снаряди кидают, Танки, менометы, автоматы, страсть господняя. идет бой целый день… (91–92).

Эта сцена тщательно организована во времени и пространстве («он залез на третюю ступенку в окопе и кричал кричал на войска <…> а потом закрил окоп и побижал») и сопровождается звуком и речью («айн, цвайн, айн, цвайн»), и обладает кинематографическим качеством. При этом за картиной стоит апокалиптическая символика. Киселева, выросшая при советской власти и не знавшая молитв (как она замечает, только в окопе она выучила от «тети Ефросинии» слова «Отче наш»), неоднократно сравнивает бой со Страшным судом: «Снаряды рвутся танки гудут, такое стрелбище что самолеты бомбят страшный суд» (94). Ее язык сливает личное, историческое и апокалиптическое.

«война в 1941 году она нас розлучила навсегда»

Слова «но когда началася война в 1941 году она нас розлучила навсегда» создают впечатление, что муж Киселевой был убит на войне. Однако, как читатель вскоре понимает, дело обстояло иначе:

Война окончилася, и люди приходили из фронта калеки мущины, а моего домой нету. Поехала искать моего мужа Гавриила (96).

Киселева сообщает, что она отправилась на розыски мужа, с эпической торжественностью, но результат лишен всякого героизма: «<когда> розискала то у ниво оказалося три жены. Вера у которой родилася доч, и Валя у которой родился сын да у миня двое, три брачных что мне делать» (96). Во время войны, разлученный с семьей, «у чужой стороне» (101), Гавриил Киселев женился (не заботясь о разводе) еще два раза. Объяснение такого поведения ясно для Евгении Киселевой: это его новое высокое социальное положение: «он-же офицер ему можно и три жены иметь дураку» (99). Она поясняет, что Киселева, который был бригадиром пожарной команды в их городке и членом партии, во время войны произвели в офицеры.

Киселева в больших подробностях описывает свое состояние во время первого в жизни путешествия за пределы своего района: первое столкновение с многоквартирным городским домом, первая попытка воспользоваться телефоном, помощь добрых людей и наконец свидание с мужем. Она описывает ключевую сцену их встречи в настоящем времени эпического повествования, называя при этом историческую дату: «Сичас идет, тисяча девятсот сорок шестой год» (100). Пространственное расположение и диалог достойны киносценария:

Приехала машына вылез из машины мой муж и неподходит ко мне я стою поотдали, и смотрим друг на друга, иди сюда! я говорю иди ты сюда он подошол комне говорить чиво ты приехала я-же женился (99).

В ответ Киселева говорит об алиментах, но она дает читателю понять глубину своих чувств. Она также воображает, что думают и шепчут свидетели этой драматической сцены – простые солдаты, окружившие машину, и ей кажется, что они тоже фиксируют ситуацию в терминах социального ранга и статуса:

а сама за слезамы нечиво не вижу собралися салдаты до машыны смотрят на нас как на дураков, все подмигуют да подшенчуют вотето да офицер надел пагоны да да все женится… (99).

После некоторого замешательства Гавриил Киселев привел первую жену домой, и, поужинав, они легли спать в одной комнате барака для военнослужащих, где он жил с новой женой и ребенком:

Покушали и так довечера а положилися спать ну конечно Гавриил лег из женой молодой, и миня придложили леч одной на кровате рядом, ну какой мне сон, когда мой муж лежить из любовницой а я рядом, мне конечно была всюношная я не сомкнула глаз, мне так было обидно но я молчала… (100).

(Заметим, что Киселева не знает, как назвать другую женщину, «женой» или «любовницей».) Рано утром неверный муж, провожая ее на станцию железной дороги, предлагает вернуться к ней, но она отказывается, мотивируя отказ сложной юридической и финансовой ситуацией многоженца:

идем по дороге он мине взял подруку говорить давай сойдемся и будим жить у нас двое детей но я не вижу дороги плачу, говорю ему как-ж мы будим жить, ты будиш работать на незаконных детей, кормить их, а я буду тибя и своих детей кормить. ты запутался как павук у павутинне с этыми брачными листамы, зачем ты росписывался гулял-бе так без росписи, а война кончилася домой приехал и все (101).

В течение всех своих записок Киселева вновь и вновь возвращается к этому исполненному острой боли эпизоду и вновь и вновь оплакивает своего мужа как пропавшего на войне.

«прыходил чут не каждий день пяный»

За этим следует история второго замужества, также расположенная на пересечении биографического («мне было <…> двадцать семь»[243]) и исторического («после войны»), причем и в этом случае точкой отсчета является война: ее второй муж – инвалид Отечественной войны.

Мне было двадцать сем лет я выхожу замуж <…> за Инвалида Отечественой войни <…> Тюричев Дмитрий Иванович, работал после войны в шахте имени Крупской Десятником водочку любил попивать и женщин чужих любил откоторых у миня волнувалося серце от ревности, прыходил чут не каждий день пяный, и подымал дыбеш в комнате… (103).

Семейная жизнь со вторым мужем – это история ежедневных конфликтов, насилия и страдания. Мешая плохо понятые юридические понятия с разговорными, Киселева пытается определить статус своего второго замужества (оно длилось двадцать один год и сопровождалось периодическими расставаниями), причем для нее ясно, что такая жизнь была «ненормальная»:

Я с ним была росписана был меня брачный сним но он был фективный, потому что я не розвелася из Киселевым и у меня два брачных из Киселевым и из Тюричевым ну посколько такая жизьн мне была из Дмитрием Ивановичем ненормальная, я тирялася взять розвод из Киселевым, сиводня завтра и так дотянулося что ни тово ни другого бракы недействительные, Прожила я из Тюричевым двадцать один год и из них росходилася семнадцать раз а на восемнадцатый раз розошлися навсигда (105).

Киселева старается соотнести свое представление о ненормальности брачной жизни, в которой муж почти каждый день приходил пьяный и скандалил, а также любил других («чужих») женщин, с юридическим статусом своего второго брака. Она объясняет, что зарегистрировала брак с Тюричевым, не оформив развода с Киселевым, при этом ошибочно называет такой брак «фиктивным». (Она также полагает, что ситуация Киселева, женившегося во второй и третий раз, не получив развода с первой женой, породила «недействительность» ее второго брака.) В другом случае она называет Тюричева «неродной муж» (по аналогии с «неродной отец») и этим объясняет отсутствие у него чувства по отношению к ней и ее детям:

У меня муж Тюричев неродной он у меня как любовник ему меня нежалко было потому, что я ему неродная жена и мои дети ему неродные… (140).

Хотя Киселева и не смогла найти точное определение своих отношений с Тюричевым, ненормальность такой семьи кажется ей вполне очевидной. Не остается никакого сомнения в этом и у читателя, понимающего всю сложность, и бытовую и юридическую, ее ситуации.

Киселева последовательно описывает длинную серию семейных конфликтов, при которых муж уходил от нее к другой женщине, и каждый такой эпизод сопровождался пьянством, а некоторые и насилием. Первое расставание, датированное 1947 годом, включало и раздел имущества:

В тисячу девятсот сорок седьмом году муж приходит из работы были у нас два поросенка я буду уходить от тибя, вот я нашол сибе женщину и давай делится, конечно корову куры я небуду делить. это было моей мамы, корова, а Куры я купила сама без ниво а потом нажили поросят двоих, ну что-ж давай делится пяный нецензурными словами узивает меня… (107).

Через пять дней, сообщает Киселева, муж пришел к ней, умоляя разрешить ему вернуться домой, и еще через четыре дня она пустила его в дом. (Поросенок, бывший его долей совместного имущества, был за это время пропит.)

Второе расставание описано по той же модели, причем на этот раз уход к другой называется женитьбой:

Прошло немалое время он женился на Зинке Кузминовой <…> через четире месяцов он скрутился из Зинкой ушол обратно пожил четире дня с ней розкидал вещи пропил и прышол плачит я больше не буду прийми меня дорогая я обратно простила и прыняла (107).

Обратим внимание на повествовательную структуру этого пассажа. Начальная формула, маркирующая ход времени («Прошло немалое время»), последовательность событийных глаголов («скрутился <…> пожил <…> розкидал <…> пропил и прышол»), а также конструкция, сливающая прямую и косвенную речь («плачит я больше не буду прийми меня дорогая»), – эти черты имеют сходство с повествованием русского фольклора.

Прощая и принимая мужа назад, Киселева не лишена ревнивого чувства и жажды мести по отношению к сопернице, и она, в свою очередь, прибегает к насилию. Описание пятого по счету расставания снабжено наглядной картиной такой мести. Киселева врывается в комнату, в которой ее муж пирует с другой:

Я хватаю из тачки дрын, ударила дверь ногой она розтворилася, и там уже стол накритый, и бутылка на столе я как ударю постолу дрыном так и розбила все что было на столе <…> схватила эту любовницу за волоса и ногой б’ю в живот и в грешное место, вырвала волосы да еще тащу что-бы вырвать волосы <…> знаю что я неправильно делаю, на я сама-собой невладаю… (109).

Временные формы глаголов создают визуальную сцену с комментарием: глаголы несовершенного вида настоящего времени, «я хватаю <…> я как ударю <…> бью <…> тащу», создают на мгновение застывший образ страшной сцены, а серия глаголов совершенного вида прошедшего времени, «розбила <…> схватила <…> вырвала», – драматическое действие в быстром темпе; серия глаголов несовершенного вида, «знаю <…> делаю <…> сама-собой невладаю», открывают пространство саморефлексии. Повествовательная сила этого описания значительна, несмотря на нарушение норм грамматики, орфографии и пунктуации.

Жизнь со вторым, «неродным», мужем предстает как череда расставаний для разгульной жизни с другой женщиной, длившихся от пяти дней до двух недель (все это – в тесном соседстве поселка, где все друг друга знают), каждое из которых Киселева называет «женитьбой» (она использует и особый термин «от меня жениться» – об этом ниже). История ее второго брака с инвалидом Отечественной войны Тюричевым – это картина насилия: череда предательств, побоев, дебошей и уничтожения семейной собственности. Снова и снова Киселева указывает на то, что коренной причиной ее страданий – разрушения первого брака и несчастья второго – является война. (Она часто пишет это слово с заглавной буквы: «Война».) Она проклинает Тюричева, бывшего злым отцом для ее детей, и, в той же фразе, Гитлера: «будь он проклят такой отец тот гитлер, что затеял Войну на Советский Союз» (113). (В этом случае грамматическая конструкция сливает оба субъекта, опуская союз «и», и тождество между «отец» и «гитлер» подчеркивается здесь тем, что Киселева пишет имя нацистского диктатора с маленькой буквы.)

Описывая свою «ненормальную» семейную жизнь с Тюричевым, Киселева спонтанно создала несколько понятий. Одно из них (отмеченное выше) – «неродной муж». Другое – «жениться от меня». Киселева пользуется этой красноречивой фразой для описания уходов Тюричева к другой женщине, обычно заканчивавшихся возвращением (один из таких эпизодов привел к рождению у Тюричева близнецов от другой женщины <115>): «до каких пор будиш женится от меня идиот проклятый»; «он от меня женится нещетно» (109, 111). (По ее расчету, за двадцать один год брака таких «женитьб от меня» было восемнадцать.) Существующие категории брачных отношений явно не были пригодны для описания тех ситуаций, в которых она не раз оказывалась в своей жизни. Нет никакой ясности о том, какие отношения являются браком, кто может считаться мужем или женой, а также какой союз является действительным, а какой недействительным.

Заметим, что история жизни Анны Ахматовой также указывает на то, что в советских условиях понятия о норме семейных отношений и совместного быта могли быть неясными и что советские люди связывали неопределенность и ненормальность ситуации с условиями жизни в тени исторической катастрофы, будь то война или террор.

«После росход из мужем»

Первая тетрадь, предназначенная для киносценария, доводит историю жизни Киселевой до расставания со вторым мужем (после восемнадцатого расхода) в 1966 году. Чтобы выжить, она держала жильцов, иногда троих сразу, отдавая предпочтение мужчинам, которые делали «усю работу мужскую» в доме и во дворе. (В это время она жила с детьми в двух комнатах деревенского дома, со двором и подсобным хозяйством.) Жильцы пили, но, как она рассуждает, «нохто сичас не пет, как сичас водочный век» (122).

В продолжение всей своей истории Киселева описывает пьянство в своей семье и поселке и повторяет фразы «водочный век» и «Водочный мир» (122, 166, 189).

В первой тетради Киселева описывает и конфликты с семьями выросших сыновей, их женами и детьми (самих сыновей она ни в чем не обвиняет): разочарования, взаимные обвинения, ругань и оскорбления (в детальной словесной передаче), физические драки. Однажды она попросила сына помочь собрать картошку на огороде и в ожидании прихода всей его семьи зарезала курицу и сварила суп, но невестка, затеявшая ремонт собственного жилища, задержала мужа дома, а когда Киселева появилась на пороге, настаивая на своем праве на помощь сына, бесцеремонно потребовала, чтобы свекровь покинула помещение. Развернувшаяся затем (на глазах у соседей) сцена описана в деталях:

…а она мне говорить выйди схаты меня так и сорвало ах ты идиотка, ты миня будиш выгонять их хаты, когда я тибе все в квартиру придбала крала от Тюрича, и тибе давала <…> а ты меня из сыновой хаты выганяеш? сволоч ты схватила Я щетку да ёё по очкам ахты сволоч неблагодарная иш ты как низко опало отношение у ния до меня, а она начала бить меня за мою доброту сильная молодая, да хто я чужая женщина свекров’я <…> она мене волочила за волосы аж надвор как хотела беммтижая сволоч и суседи видили… (126).

Ожидания Киселевой были сформированы традиционными структурами крестьянской семьи, со стабильными ролями (авторитетом старших) и домашней экономикой взаимной помощи в сельскохозяйственных работах и обмена подарками (дары, которыми она оделяла невестку и сына, были украдены ею у «неродного мужа» Тюричева), однако эта система больше не работает.

Из рассказов Киселевой ясно, что старые структуры соседствуют с новыми. Так, после расставания с Тюричевым она стремится быть независимой от сыновей в старости (она поясняет, что, несмотря на пьянство и уходы, он содержал семью в течение двадцати лет, а ее вкладом был труд на подсобном хозяйстве, картошка, соленья, поросята, куры). Думая о старости, Киселева надеялась на новый порядок и искала работу с правом на пенсию по выслуге лет, и в этом советское государство не подвело ее. Она проработала больше десяти лет в качестве охранника, а потом уборщицы в администрации шахты, и ее верная служба стала источником гордости (122). Описывая свое участие в обществе, в общем труде и в системе социального обеспечения, Киселева обращается со словами благодарности к отделу охраны, в который ее приняли на работу («Я бы в отдел охраны всех цилувала-б…»), а также к «Советской власти», «Великой Партии» и лично к «товарищу Брежневу». Она смешивает разговорные идиомы, которые описывают ее собственную ситуацию – старой, больной, одинокой и бедной женщины, – с фрагментами формул официального дискурса о достижениях советской власти, схваченными на слух:

Я бы в отдел охраны всех цилувала-б что оны меня приняли наработу что я не побираюся я-же нищая, больная кому я нужна я это хорошо знаю, детям своим мешать в жизни нехочу у них свои нужди в сем’и.

хочу заработать свою пенсию, хоть сколько нибуть что-бы не побыратся, спасиба Советской власти Великой Партии, и во главе товарищу Брежневу за законы, чтомы работаем инвалиди а не побираемся. Спасибо, за унимания кнам старцам: мне сичас сижу и выжается из листка кажится человек как ни будит увыжается вглазах вот один пример… (123).

Язык выходит из-под ее контроля в тот момент, когда она пытается выразить свою признательность за чувство уважения, которым пользуется со стороны советской власти старый человек («выжается из листка кажится человек как ни будит увыжается вглазах…»): на основе какого-то «листка» ей кажется, что человек «выжается <…> увыжается» – слово не дается ей, и текст становится совершенно непонятным. От этой словесной попытки она переходит (в той же фразе) к примеру из собственной жизни, призванному проиллюстрировать то исполненное уважения положение, которое занимают работающие старики при советской власти. В качестве иллюстрации она приводит рассказ о том, как скопила тридцать рублей из своей зарплаты, чтобы купить в подарок шестнадцатилетнему внуку Юре модные туфли на платформе (123). Она хочет показать, что не только не является обузой для детей, но способна дарить подарки (и современные подарки) внукам. Однако эта попытка приводит к болезненному для Киселевой провалу: внук не приходит на назначенное для покупки туфель свидание, и после целого часа напрасного ожидания Киселева возвращается домой в слезах. Она объясняет это «отчуждением» (Киселева знает это книжное слово, бытовавшее в марксистском дискурсе об общественных отношениях), которое нельзя преодолеть подарками: «за свои денги думаю набиваюся своим добром, а оны отчуждаются мне так обидно» (123). В этом случае она понимает, что эмоционально-денежная экономика семьи (обмен материальных даров на внимание и уважение младших) не работает. Она не заметила, что провалом оказалась и ее попытка привести в своей автобиографии пример того, как старый человек «увыжается» («вот один пример…»). Однако ее положение в советском обществе кажется ей более прочным, чем в собственной семье.

«слишу по телевидению, одобрение на с’езде 24 февраля 25 с’езд»

История жизни Киселевой, как она рассказана в первой тетради, началась с эпизода, в котором личное слито с общим и историческим, – рождение сына «в день Войны». Тетрадь заканчивается также на исторической ноте – повествование переключается в настоящий момент, с указанием даты, и показывает героиню в момент заседания 25 Съезда Коммунистической партии, которое она смотрит «по телевидению» (Киселева употребляет это книжное слово):

…идет тисяча девятсот семдесят шестой год, слишу по телевидению, одобрение на с,езде 24 февраля 25 с’езд каждый по своему отрастлю и одобрение Лионида Илича Брежнева, как я понимаю Брежнев достойный всему миру своим отношением к людям не только к нам в нашей стране многонациональной а и за рубежними странамы, я горжуся своим руководствам в нашей стране (127).

Из своей комнаты, где она пишет историю собственной жизни, надеясь, что и ее жизнь окажется на экране, Киселева добавляет свой голос ко всеобщему одобрению, которое она наблюдает. Глядя на Брежнева, человека своего возраста, она обращается со страниц своей «книги» прямо к нему, как к дорогому ей человеку; их связывает общее знание – опыт войны:

Дорогой наш Лионид Илич Брежнев я пишу эту книгу, и знаю что Гитлер попил моря слез и окианы крови, знаю в тисячу девятсот сорок фтором году, в г. Первомайске в клуб имени Коволенко загнали неизвесное количество наших солдат пленних замкнули и поставили охрану, забили окна и эти солдаты померли из голода, там и оправлялися и умирали не сразу, и жывые нухали мертвых смрад и все как один погыбли <…> а нас ганяли копать ямы для дохлых солдат… (127).

Ее рассказ переходит от общих фраз о преступлениях Гитлера к эпизоду из собственной жизни – событию, случившемуся в 1942 году в Первомайске, в клубе им. Коваленко, когда советские военнопленные были заморены голодом в запертом клубе, и жители, и она в том числе, были принуждены хоронить мертвых (конкретная деталь – смрад экскрементов и мертвых тел – делает ее присутствие особенно ощутимым). Надежда на мир связывает ее «я» и ее страдание во время войны со всей страной и лично с руководителем. Именно память о войне, при посредничестве телевидения, помещает эту обыкновенную женщину из Первомайска в непосредственный контакт с правителем.

На последней странице тетради Киселева обращается к молодому поколению, от которого она чувствует себя отчужденной:

Наши люди особо молодеж недоволна, что нашы правители дают за границу помогают, как Кубе, Ветнаму, Румунии, Венгрии и многим странам, не могу вспомнить я часто ругаюся с ними тов. Молодежь у нас такая политика как говорил и писал тов Ленин нада поделятся из любой страной и дружыть, что-бы был мир и не было Войны проклятой. У нас страна богатая, наша Россия всем зависна нашими богатствами, лучше давать, да плохо просить, путь будит мир на земле да будут сонце что-бы было небо чистое и у нас на душе радость у каждого человека (127–128).

Здесь конфликт Киселевой с молодыми представлен в политических терминах. При внимательном чтении становится ясным, что ее описание государственной политики – стремление обеспечить мир тем, что даешь другим (и не просишь ничего), – построено по тому же принципу, которого она придерживалась в своей собственной семье. В самом деле, на предыдущих страницах описаны несколько эпизодов, в которых она предлагала дары (невестке, внуку), однако в семейной сфере ее политика не принесла желаемых результатов (а в случае с невесткой привела к конфликту с применением физического насилия). Этот призыв к мирному сосуществованию, выраженный собственными словами («я часто ругаюся с ними», «чтобы <…> не было Войны проклятой»), заканчивается торжественной формулой, заимствованной из официального советского дискурса: «путь будит мир на земле да будут сонце» (формулой, которую власть заимствовала из библейского языка). Заклинанием мира заканчивается история жизни этой советской женщины. Следует подпись: «Киселева Евгения Григоровна».

Подведем итоги. В первой тетради Киселева предлагает искусно построенное автобиографическое повествование, предназначенное как материал для сценария фильма. Она выстраивает эпизоды своей жизни в хронологической последовательности, используя при этом как эпическую временную перспективу («прошло немалое время»), так и историческую датировку. Хронологическая последовательность истории ее жизни прерывается воспоминаниями и размышлениями о будущем (как в случае с призывом избегать войны) – как это свойственно автобиографическому жанру. Киселева строит историю своей жизни как укорененную и обусловленную войной, а именно событием общенационального, исторического и апокалиптического значения. Пользуясь разными приемами – обрамляя всю историю своей жизни историческими событиями (началом Великой Отечественной войны и началом XXV съезда КПСС); помещая свое «я» в телевизионное пространство, в присутствии руководителя страны; описывая семью народов в тех же терминах, что и собственную семью (под знаком постоянных конфликтов и борьбы за мир), – всеми этими средствами автор этого текста связывает личное и общее.

Полагаю, что Киселева, несмотря на отсутствие образования, вполне сознательно стремится к историзации своей жизни. Совершенно ясно (хотя и нарушая при этом правила грамоты) она утверждает, что авторство (описание своей жизни) оправдано страданием, страдание связано с разлукой с первым, любимым мужем, а разлука вызвана войной:

…но еслиб я когда улибнулася мне бы нечиво былоб писать я так думаю. я тогда улыбалася, когда жила из Гаврилом Киселевым 9 лет. сичас только слезы да болезнь как не то так другое из 1941 г. (142).

Дата, представленная здесь в форме, используемой в официальных документах («1941 г.»), помещает ее личную потерю на оси истории. Четко отмеченная оппозиция между «тогда» и «сейчас» («сичас») создает дистанцию во взгляде автобиографа на свою жизнь. Исходя из всего этого, я называю повествование Киселевой историческим.

Как мне кажется, текст Киселевой показывает также ее ориентацию на жанр фильма. Так, она организует ключевые эпизоды автобиографии в пространстве (иногда планируя действие шаг за шагом) и использует яркие визуальные образы и звуковые эффекты. (Заметим также, что визуализация свойственна устным повествованиям.)

Идея описать свою жизнь для кино (как отмечалось ее редакторами) могла быть инспирирована знакомством Киселевой с популярным жанром советского кинематографа – фильмами о многострадальной советской женщине, изображенной на трагическом фоне Великой Отечественной войны. Таков, например, фильм «Бабье царство» (1967) режиссера Алексея Салтыкова по сценарию Юрия Нагибина – трогательная история о деревенской женщине, которая приобрела авторитет в родном селе в годы войны, лишившись мужа, сына и родного дома. Другой фильм Салтыкова и Нагибина, «Председатель» (1964), повествует о судьбе вдов и сирот в разоренной послевоенной деревне, которую председатель колхоза старается вернуть к нормальной жизни. Вдова солдата, ставшая председателем колхоза, ее трудная жизнь и непростая любовь фигурируют и в фильме «Простая история» (1960) Юрия Егорова и Будимира Метальникова, причем эта история основана на подлинной жизни исполнительницы главной роли Нонны Мордюковой, выросшей в деревне в распавшейся во время войны семье. (Список таких фильмов можно продолжить.)

Как показывают вторая и третья тетради, Киселева проводила много времени перед телевизором и с особым чувством смотрела фильмы о войне, отождествляя себя с их многострадальными героинями. В качестве телезрителя она могла усвоить сюжетную схему, повествовательные ходы и мифологию советского биографического фильма. В конечном счете и культурные источники (кинофильмы), и медиум (устное повествование) могли повлиять на организацию ее текста[244].

Думаю, что не будет преувеличением сказать, что в первой тетради, посланной на киностудию, Киселевой удалось рассказать историю своей жизни в форме, в общем и целом пригодной для сценария такого советского кинофильма, вплоть до оптимистического финала, устремленного в будущее: «путь будит мир на земле».

В ожидании выхода фильма она продолжала писать, и продолжение ее истории уже не укладывается в установленную схему.

Тетради 2 и 3: «что-бы небыло Войнов…»

Отослав свою тетрадь, Киселева четырнадцать лет ждала и надеялась, что ее история может быть опубликована и что из ее жизни сделают фильм, и продолжала писать. Все эти годы она состояла в переписке с редактором Еленой Ольшанской, которая взяла на себя хлопоты о публикации. В Тетрадях 2 и 3 Киселева и пишет для себя, и обращается к редактору и к воображаемому читателю. Она пишет о том, что случилось после конца Тетради 1, то есть после 1976 года, а также вновь и вновь возвращается к уже описанному. Не раз она комментирует свое желание писать: «Я пишу потому, что свободно льется из моей души эта рукопис о моей жизьни» (148). «Пишу свои гористи потому что у меня наболело за сколько лет, но нехто невспомнить переживание мое после моей жизьни <…> Сиводня семнадцатое апреля 1982 год. Коммунестический субботник…» (183). Ее повествование связывает прошлое (пережитое), настоящее («сиводня») и будущее («после моей жизьни»), а слова «Коммунестический субботник» и дата отмечают момент писания в историческом контексте.

Если первая тетрадь рассказывает связную историю, двигаясь в хронологическом порядке, от 1941 к 1976 году (с отдельными экскурсами в довоенное прошлое), вторая и третья тетради представляют собой нечто вроде дневника. Многие записи датированы:

24/XI 1979 г. справляли 40 дней Нюси (137).

19/XII 1979 г. Я заболела кашель наверно грип (139).

30/I 1988. Прышол мой любимый дотошнотый Внук Юра сослезами пяный… (221).

Хотя Киселева и непоследовательна в датировке записей, схема дневника организует Тетради 2 и 3, закрепляя письмо во времени и пространстве писания: здесь и сейчас.

Вторая тетрадь, описывающая период между 1979 и 1982 годом, начинается с (датированного) факта личной истории: «Мне 63 года будит в 1979 г. в ноябре 1 ноября» (129). Заканчивается тетрадь событием историческим, включенным в каждодневную жизнь: «Среда 10/XI 1982 года Слишу по радиво печальную весть умер Брежнев Лионид И…» (185).

Третья тетрадь, в основном составленная из отрывочных записей, охватывает период от 1983 до 1989 года, обрываясь незадолго до смерти Киселевой, скончавшейся в 1990 году.

В эти годы Киселева описывает жизнь, отягощенную болезнями и постоянными конфликтами в семье. Она описывает конфликты с женой сына Виктора, Марией (она рано умерла), всё возрастающие проблемы с двумя внуками-алкоголиками, Юрием и Виталием (сыновьями Виктора), вражду с сестрой Верой вокруг имущества, унаследованного от сестры Анны (Нюси), военной вдовы, и драматические стычки с местными властями по поводу жилой площади. Мы узнаем, что Киселева унаследовала после смерти сестры пятьдесят выпусков роман-газеты (популярных изданий романов в формате журнальной книжки), но она не одобряла привычки Анны к чтению, которая, по ее мнению, вела к бессоннице, головным болям и в конечном счете – к семейным ссорам (131, 142). Третья тетрадь описывает также ее визиты к младшему сыну Анатолию (он женился во время службы в армии и поселился далеко от дома, в городе Муроме), и перечисляет обиды на его жену Нину и сына Сергея (в возрасте двадцати лет внук разведен после года брака). Одинокая, обиженная жизнью женщина, Киселева ищет облегчения в процессе писания, часто обращаясь со страниц тетради с жалкими и жестокими словами к членам своей разваливающейся семьи. Обращаясь к читателям своей «рукописи», она приглашает их быть судьями семейных конфликтов и свидетелями ее страдания: «Читающие люди эту рукопись определять хто виноват а хто прав» (142); «хто будет читать эту рукопись тот поймет какая она тварь несознательная, сколько я горя пережила…» (203).

«Вот сижу и вспоминаю»

Во второй и третьей тетрадях дневниковое повествование о настоящем постоянно прерывается воспоминаниями прошлого. Киселева снова и снова упоминает о рождении сына в день начала войны, битве за родную деревню, смерти матери и отца и разлуке с мужем; она не раз упоминает голод, который пережила в 1932–1933 годах (134, 162, 227, 229). Несколько раз она возвращается к одному знаменательному послевоенному событию: корова провалилась сквозь гнилой пол сарая и застряла в погребе, и ее вытащили с помощью немецких военнопленных; они пожалели ее голодных детей и дали им кусок хлеба (105, 226, 228). В этой ситуации она встретила человека, который стал ее вторым мужем, Тюричева – председателя местного жилищного комитета, он руководил спасательной операцией. Киселева не помнит конкретных обстоятельств другого воспоминания о голоде, из своего детства, но, не сомневаясь, объясняет его исторически («толи революция толи Война»):

…толи революция толи Война немогу описать была маленькая нас у родителей было четверо <…> сидели на печки замерзали ни топить ни варить нечиво было чуть не подохли с голоду была зима суровая сидим ждем смерти… (225).

Во многих случаях ужасные картины прошлого вторгаются в повествование о сиюминутном безо всякой мотивировки, как будто бы ею овладело непроизвольное воспоминание. Так, гневный монолог, адресованный сестре Вере, с которой Киселева находилась в жестоком конфликте из-за дележа наследства, внезапно прерывается картиной рождения сына 22 июня 1942 года:

…я ночамы несплю нервничаю что ты ганяеш шоб ты подавилася этыми денгами, тогда ключи задерживали, а типерь ты гадюка кровожадная. не будеш же отдавать в государство. <…> ну черт сней буду ждать. Там тех денег и на помены нехватит зделать годовые помены. В молодости я уже была замужем за Гавриилом, и ходила беременая фторым… <…> и я родила уже утром 22 июня тысяча девятсот сорок первого года в пять часов утра родила сына Толю, когда миня привезли в палату из родильного стола положили в постель, я смотрю санитарки плачуть… <…> Война Германия напала на Советский Союз… (154–155).

Другое военное воспоминание – образ расплющенной головы матери в развалинах дома – вторгается в ругань по адресу сестры:

…потаскуха московская я говорю пусть не меряет по сибе, передай ей ясно. У меня невысыхают глаза, я вспоминаю как моя мама лежала в завалиных стенках сплющеная голова и как это забыть, да и сколько таких случаев потрясений на мою больную голову (173).

Психологи считают такие образы непроизвольными воспоминаниями, являющимися клиническими последствиями травмы. О травме думает и Киселева: и здесь, и далее она пишет о «потрясениях» военного времени, которые повлияли на ее «больную голову» (позже она упомянет и диагноз – эпилепсия).

В других случаях такие навязчивые воспоминания интегрированы в повествование. Так, во второй тетради Киселева вспоминает, как незадолго до момента писания она узнала о смерти первого мужа и вспомнила юность и их разлуку:

в 1978 г. в июне месяце умер мой муж в Осетии там Киселев Гавриил Дмитрович хотя и не живу с ним с 1941 года прошло много лет, а когда сын Витя сказал, что умер наш родной отец Гавриил то мне стало жалко его вспомнила его юнность и свою первою любов и взвесила прожившую жисть плачу какой он был красивый и не плохой характером он меня любил а война нас розлучила навсигда еслиб не война этого-б небыло (145).

В третьей тетради, в 1985 году, она возвращается к тому дню, когда она узнала о смерти мужа, и включает этот момент во всю историю своей жизни, а также в ситуацию писания:

Пишу эту рукопис и горько плачу, прошло 37 лет как я не живу сним с мужом от которого у меня двое деток двое сынов. Почему я немогла ему простить тогда. Когда он умер 1978 году мне стало его жалко, когда он меня просил в 1947 г. вспомнила свою молодость как мы жили сним как мы любили друг друга а нас розлучила Война… (215).

Эта многослойная запись соединяет несколько важных моментов в жизни Киселевой и в ее повествовании: настоящее, когда, горько плача, она пишет свою рукопись; чувство, которое она испытала в 1978 году, когда узнала о смерти мужа; последнюю встречу, в 1947 году (описанную в первой тетради); разлуку в начале войны и счастливую жизнь до войны. Она приводит даты, создавая историческую хронологию своей эмоциональной жизни. Даты не сходятся – так, ранее она писала о разлуке в 1946 году, а также датировала второй брак 1945 годом (100; 105), но самый принцип датировки важен для автора. Приводит Киселева и конкретные обстоятельства, при которых воспоминание овладело ей: она смотрела по телевизору кинофильм «Фиалка»[245]. Описывает она и самое переживание, с его непосредственным визуальным опытом («он у меня все время перед глазамы стоить»), и находит это состояние примечательным («такое-же бывает»): «Пишу эту рукопис и горько плачу <…> вспоминаю и он у меня все время перед глазамы стоить, такое-же бывает») (215). Эпизод заканчивается обращением к читателю, с надеждой на понимание – читатель свяжет ее опыт и с обстоятельствами ее страдальческого прошлого, и с нервной болезнью, вызванной пережитой травмой: «Читатель поймет меня и кудатам незаболеет Епелепсией приступами… <…> нервная система росшаталася дальше некуда…» (215). Таким образом Киселева осмысляет значение ключевого события в своей жизни – разлуки с мужем во время войны – в нескольких пересекающихся рамках (и исторической, и клинической), а также помещает его в пространстве своей нынешней жизни и в процессе писания о своей жизни (включая и физические обстоятельства – слезы и ощущение присутствия мужа).

«телевизор лучшей друг в комнате»

Как ясно из Тетрадей 2 и 3, в 1980‐е годы телевизор играл все большую роль в ее жизни. Живя одна («сижу в четирех стенах сама и жду смерти», 151), она воспринимает телевидение (и радио) как средство социализации и источник эмоций:

Одиночество страшное дело <…> да спасибо человеку который выдумал Телевизор, радиво. Я включила радиво этого мало, я включила и Телевизор говорить на всю комнату кричит и там и там как бутто-бы, у меня в комнате много людей да еще по Телевиденю передавали концерт песни и танци хоровые я стала подпивать, ох лехка лехка коробушка «коробейники» и мне стало весело на душа… (166–167).

Постоянно присутствуя в ее жизни, телевизор становится лучшим другом: «телевизор лучшей друг в комнате» (188).

Однако, как ясно из повествования, телевизор не всегда улучшает ее настроение и не всегда действует в ее интересах. Она описывает и ситуации, когда телевизор вызывает болезненные чувства, возвращая к военным травмам. В одном таком случае просмотр фильма о войне привел к серьезным последствиям:

Смотрю кино. Отряд (специального назначения) исильно заболела как увидила из машины гнали людей в нательном белье, и все кричать люди плачуть разнымы голосамы, а палачи гонят выдать на убийство ростреливать, вспомнила 1941 год Войну Немецкую с Союзом. Все мои муки роскрилися, Павель Зиберт офицер Кузницев работал в Германии и его соучасница Валя как оны дрожали я сочуствую им, но оны знали хорошо немецкий язык, но мне соседи вызывали скорую помощь я лежала в постели четире дня, была потрясена нервная система но я стараюся выключать Телевизор когда передают такие передачи и несмотрю их (231).

Эта надпись показывает, как шаг за шагом Киселева вступает в пространство войны, изображенное на экране. Она сочувствует героям фильма, испуг которых ощутим для нее («все кричать люди плачуть разнымы голосамы <…> как оны дрожали»). Соединение двух местоимений и двух глаголов в одной синтаксической конструкции («как оны дрожали я сочуствую им»), характерное для устного повествования, выражает и слияние эмоций двух субъектов – героев фильма и зрителя. Художественный фильм о Великой Отечественной войне, который она смотрит, «Отряд специального назначения» (1987), показывает, как «офицер Кузницев» (Кузнецов), работающий на оккупированной территории под именем «Павель Зиберт» (Пауль Зиберт), и его сотрудница «Валя» преодолевают опасности, но сама Киселева испытала такое нервное потрясение, глядя на экран, что соседи вызвали ей скорую помощь и она четыре дня пролежала в постели.

В той же записи Киселева описывает, как она смотрит политическую передачу о переговорах между Советским Союзом и Соединенными Штатами о ядерном разоружении; и в этом случае она интенсивно сопереживает людям на экране. Телевизор – источник эмоций – связывает пережитое военное прошлое с настоящим, включая одинокую женщину в историко-политическое пространство.

«спасите страшный суд»

Как и для многих ее современников, для Киселевой память о пережитых во время войны ужасах проецировалась в будущее, как страх новой, атомной, войны. Мысль о том, что пережитое может повториться (поощряемая советской политической пропагандой), и притом повториться в еще более интенсивном страдании, создает постоянный экзистенциальный фон ее жизни. В дневниковой тетради, думая о предстоящей смерти, Киселева пишет об этих страхах в прямой связи с просмотром телепередач, причем она переживает страх и боль как вскрытие старых военных ран:

Проходят дни и неоглянешся а вже скоро умирать, но нет умирать нехочится, а тут по Телевизору говорят что Картер подтянул свое ядерное оружие поближе до наших рубежей, вот другой Гитлер проклятый, розкриваются раны аж у серце колить… (159).

Она возлагает надежду на спасение на нынешнего советского руководителя, Леонида Ильича Брежнева, и высказывает желание, чтобы он (уже старик) был бессмертным:

Мне так нехочится что-бы Лионид Илич умирал, он уже старинкой мне хочится чтобы он был бесмертной… (156–157).

В конце второй тетради (как и в конце первой) Киселева помещает себя перед телевизором. Воспроизводя официальный советский дискурс угрозы ядерной войны со стороны США и отождествляя президента Картера с Гитлером, она вновь вспоминает бой за свою деревню и рисует поле после боя в символических образах – как картину Страшного суда, заканчивая на апокалиптической ноте:

…сколько после боя набитых людей было, што овцы лежать после пасбища отдыхают, хлопцы радисты Немецкии и Наши хто еще живой а раненые кричать спасите страшный суд (184).

Вторая тетрадь завершается сообщением о смерти Леонида Ильича Брежнева (которого она мечтала видеть бессмертным) 10 ноября 1982 года, переданным по телевидению, что вызывает у нее острый страх и ужасные предчувствия:

как у меня заболело серце охватил меня страх. забилося серце невольно полилися слезы, что типерь будит, пуганая Ворона каждого Куста боится, мне кажится будит страшное (185).

Но вскоре Киселева понимает, что жизнь продолжается. Когда в третьей тетради она описывает нового руководителя, Михаила Сергеевича Горбачева, то вновь проявляет тенденцию приписывать главе советского государства – с которым благодаря телевизору она делит пространство своей комнаты – ответственность за свою семью, и все это – в рамках постоянного страха новой войны, которая отправит мужчин (сыновей и внуков) на фронт:

Я когда умер Брежнев, плакала и говорила что мы будим делать без такого Руководителя как Брежнев. А оно еще лучшие есть люди <…> какой умница М. С. Горбачев дай ему бог здоровя всигда молюся Николай угоднику святому и прошу прощения у него и здоровя хотя у Церкву и не хожу. у меня 5 мущин два сына и три Внука недайбог Войны сколько слез, непереживу я больше чем уверена, пойдут назащиту родины все пять, и старие и малые, желательноб что-бы не было Войны (218).

Высказывает она и упрек прежнему вождю, Сталину, за доверчивость и благосклонность («Сталин был доверчив и милостив»), в силу которых он не верил, что Гитлер может напасть на нашу страну вплоть до рокового дня 22 июня 1941 года (136). Вновь и вновь нынешний руководитель страны выступает в роли спасителя семьи и народа перед лицом угрозы новой тотальной войны.

Тон политического апокалипсиса доминирует в ее записи, когда Киселева смотрит по телевизору визит Горбачева в США 8 декабря 1987 года. (Эта запись занимает важное место в третьей тетради.) Самый вид президента Рейгана (по выражению его лица она решает, что он считает себя и своих людей бессмертными) вызывает у нее мысль о будущей войне:

…немогу смотреть на него рожу он думает что он останитца вернея его люди жывы, нет, если пойдет на нас Войной, всярамно погибнут все, увесь земной шар. Говорят что у нас в СССР, 45 атомных станций будим дратца до последнего мы тожет умеем воювать мы уже ученые Хотя он думает что у него в стране есть подземные города а я так слухала долго оны <не> прожывут, вопервых земля не будет родить 10 лет, чем люди будит питатся жить будут просить смерти которие останутся жить больше ничиво а жизни небудит какие руководитель С. Ш. А. глупие подумалиб свей умной головой, зачем Войны но наш руководитель Горбачев борится совсей силы что-бы небыло Войнов… (230).

В этой картине библейские апокалиптические образы («вопервых земля не будет родить 10 лет <…> люди <…> будит просить смерти которие останутся жить») соединяются с политическими прогнозами, известными и из телевизора, и по слухам («Говорят что у нас в СССР, 45 атомных станций <…> а я так слухала долго оны <не> прожывут»). Традиционная крестьянская культура, продолжающая действовать в быту, сливается здесь с советской политической культурой, поступающей по медийным каналам.

Эта дневниковая запись – отчет о борьбе представителя добра, советского руководителя Горбачева, с представителем зла, президентом США Рейганом, – включает в себя пересказ речи Рейгана, услышанной по телевизору:

…в Телевизоре я видила когда Горбачев М. С. был на переговорах в США 8/XII 1987 г. но Рейген Р. говорил подробно <подобно?> Звезде зажженой на верхушки нашой национальной рождественой Елке в день Вашего прибытия, эта встреча озорила надеждой небо для всех людей доброй воли, когда мы ростанимся обе стороны должны следить за тем что-бы этот свет не погас и должны выполнять святые на сибе обязаности по мере как мы будим продвигатся в перед совершая новые шаги в целях улучшению между нашимы странамы и народамы как он хорошо говорить на переговорах. Дверь открылася и она останится открытой для серезного обсуждения путей Прикращения этых Войн огня на земле Придумали соревнуватся в небе соревнуватся черт их туда понес, а еще богу молятся божественые господа, недопусти господи их соружием на гибель людей недопустим (230–231).

Мы имеем здесь дело со спонтанным использованием повествовательной стратегии, которую нарратологи называют несобственно-прямой речью. Передавая речь Рейгана, Киселева сливает собственный голос с голосом своего героя («подробно Звезде зажженой на верхушки нашой <эмфазис мой. – И. П.> национальной рождественой Елке»). (Заметим, что между речевыми привычками Рейгана и речевыми привычками Киселевой имеется сходство: оба склонны использовать апокалиптическую символику.) В конце длинного пассажа голос Киселевой постепенно берет верх над голосом Рейгана: сначала она добавляет свой комментарий – слова одобрения («как он хорошо говорить на переговорах»); затем возвращается к передачи речи Рейгана («Дверь открылася и она останится открытой для серезного обсуждения…»); наконец, дойдя до тревожащей ее темы борьбы в небесном (космическом) пространстве («в небе соревнуватся черт их туда понес»), она начинает говорить от себя. Она обращается к Богу с мольбой о божественной интервенции («недопусти господи»), а затем (в пределах той же синтаксической конструкции) переходит к заявлению от первого лица множественного числа: «недопустим» (это распространенная формула агрессивного советского дискурса борьбы за мир).

Обобщения: советское государство и домашнее пространство

Дневниковые записи Киселевой наглядно демонстрируют, как сорок лет спустя Великая Отечественная война остается источником интенсивного страха; как телевизор, передавая и трогательные художественные фильмы на военные темы, и концерты народно-патриотической песни, и политические новости об угрозе будущей войны, служит активным проводником этого страха. Мы видим также, как телевидение, выступающее в роли агента советского государства, использует страх для поддержания лояльности к нынешнему режиму и нынешнему руководителю в простом человеке, более всего боящемся войны («наш руководитель Горбачев борится совсей силы что-бы небыло Войнов»). Реакция Киселевой едва ли является уникальной: в последние десятилетия советской власти страх атомной войны, мобилизованный с помощью травматических воспоминаний о прошлой войне, активно использовался для легитимации режима.

Записи Киселевой показывают, как именно происходит этот процесс: как в каждодневной жизни политическое вторгается в интимное, домашнее пространство, и какое влияние это оказывает на человека. Через телевизор государство входит в комнату старой, одинокой и больной женщины, пользуясь ее слабостью. (Мы видели, как по мере разложения семьи Киселевой телевизор, за счет постоянного присутствия, стал ее «лучшим другом», что она хорошо сознает.) Через телевизор государство обращается к этой женщине и политическим языком (через хронику новостей), и художественным (через фильмы и песни), воздействуя на эмоции, обостренные клинической травмой (роль травмы также не укрылась от сознания самой Киселевой). Дискурс современного государства нашел эхо и в реликтах традиционных народных верований, в частности в апокалиптических представлениях, которые оказались созвучными и пережитому прошлому, и политическим страхам настоящего – угрозе ядерной войны. Когда болезненные воспоминания прошлой войны, поддерживаемые художественно-политической пропагандой, встретились с мобилизованным властью страхом будущей войны, от которой (как казалось Киселевой) спасти ее может только «руководитель» (и, желательно, бессмертный руководитель), в каждодневной жизни этой простой женщины открылось широкое пространство – область политических, исторических и апокалиптических смыслов.

Дневниковые записи показывают, что простая женщина Евгения Киселева вошла в это пространство охотно, осознанно и с теплым чувством соучастия в общей жизни – несмотря на страх и боль (вплоть до ущерба для здоровья). Она восприняла и усвоила официальный дискурс угрозы ядерной войны, мешая его с апокалиптическими образами крестьянской культуры. (Как мы видели, народная религиозная культура не утратила своего влияния, несмотря на то, что Киселева выросла в атеистической атмосфере советского времени и, по ее словам, до войны не знала молитвы «Отче наш», а после войны, по всей видимости, не посещала церкви.) В записях о своей жизни Киселева использует этот смешанный язык для выражения реальных и сильных эмоций: страха войны, угрожавшей ей, ее семье, народу и всему миру. Сидя в своей комнате перед телевизором, она открыла тетрадь и не только описала свою жизнь, но и записала язык своей эпохи. Пересказывая политические речи, она использовала нарративную тактику, которая сливает ее собственный голос с голосами мировых лидеров – Брежнева, Горбачева, Рейгана. В такие моменты она как бы говорит на языках (позволим себе воспользоваться здесь библейской метафорой глоссолалии), пророчествуя о будущей катастрофе и заклиная мир.

«хотим что-бы нас приписали в эту квартиру»

Отношения советского человека с государством принимали особую остроту, когда дело шло о жилой площади. В течение всей советской истории жилое пространство было ограниченным, а распределение жилья было прерогативой государственных учреждений, что делало государство важнейшей силой в организации домашней жизни гражданина. Проблема жилья и связанные с ней переговоры с властью занимают важнейшее место в жизни Киселевой и в ее записках (как это было и в жизни Ахматовой, и в записках Чуковской об Ахматовой).

Вскоре после войны Киселева и ее семья жили уже не в деревенском доме, а сначала в домах полугородского типа, где квартиры были снабжены подсобным хозяйством (дровяным сараем, погребом и грядкой во дворе), а затем, в 1980‐е годы, в многоэтажных домах с центральным отоплением, в квартирах, оснащенных холодильником и стиральной машиной. Недостаток жилой площади стал острым, когда два внука Киселевой, которые жили в трехкомнатной квартире с родителями (Виктором и Марией), выросли и женились (193). Когда семья попыталась разрешить эту проблему и получить новое жилье для молодоженов, возник конфликт с местными властями. В конце 1970‐х годов в дневниковых записях Киселевой тема квартиры становится предметом такого же острого беспокойства, как и угроза ядерной войны, причем в обоих случаях она возлагала надежды на спасительное вмешательство представителей власти.

Заметим, что положение этой семьи в структурах местной власти было двойственным. С одной стороны, как и другие люди их социальной среды, они не доверяли местным властям и избегали контактов с ними[246]. Однако, как спешит заметить Киселева, некоторые из членов семьи занимали ответственные посты: перед войной ее муж Гавриил Киселев был «авторитетный командир», а именно заведовал пожарной командой в поселке (89); во время войны он выслужился до ранга офицера, а в последние годы жизни (по-видимому, на основании военной карьеры) работал в военкомате в Осетии. Младший сын Анатолий после обязательной военной службы поступил в милицию в городе Муроме; он вскоре получил звание старшего лейтенанта и стал заведующим паспортным столом (239). Его сын, решила семья, пойдет по стопам деда, и его устроили в учебное заведение для подготовки пожарных, чтобы он стал «начальником» («устроили в училеще Пожарной Команды будит Начальником», 214). Даже никуда не годный Тюричев, как упоминает Киселева, был главой жилищного комитета (ЖКО или ЖКК), когда Киселева встретилась с ним. Когда Киселева начала трудовую деятельность в возрасте пятидесяти лет, она работала ночным сторожем в отделе охраны шахтерского управления[247]. Как бы ни были незначительны эти посты, семья участвовала в местном управлении, и автор явно гордится достигнутым положением.

В 1979 году Юра, двадцатилетний внук Киселевой (сын Виктора), его жена Анна и их трехнедельный ребенок вселились в квартиру сестры Киселевой Анны (Нюси), пустовавшую после ее смерти. С самого начала Киселева понимала, что положение Юры ненадежно, так как он не был прописан в этой квартире, но она также полагала, что у семьи есть право на квартиру, потому что они ухаживали за покойной родственницей (она называла ее «бабушкой») и заплатили за похороны. Две системы норм и ценностей столкнулись в этой ситуации: официальный порядок, в рамках которого жилье распределялось государственными организациями в соответствии с установленной очередью, и традиционный крестьянский порядок, согласно которому жилье передавалось из рук в руки в семье с учетом таких факторов, как уход за стариками и выполнение похоронных обязанностей. (Киселева явно владела обоими этими кодами.) Сочувствуя внуку, жившему в занятой квартире нелегально, под постоянной угрозой выселения, Киселева взяла на себя активную роль в развернувшейся административной борьбе.

Владея навыками обращения во власть, Киселева добилась приема у заместителя главы горисполкома (организации, ответственной за распределение жилой площади). В ее записях имеется пересказ разговора с начальником. Добиваясь его покровительства, она сначала апеллирует к традиционным семейным ценностям: внук вселился не в чужую квартиру, а в «бабушкину», а бабушку он похоронил. Затем она меняет тактику и апеллирует (довольно неловко) к «сознательности» начальника (эта марксистская категория имела хождение в бытовой речи). При этом она пытается пробудить в «несознательном» официальном лице политическую солидарность со своим внуком перед лицом угрозы войны: «Какой вы несознательной, вы партейный а он комсомолец если чуть в стране стрясется вы-же вместе, в переди сражатся пойдете, в него пришло сознание…» (146). Однако вскоре после этого начальник прекратил разговор, и она ушла ни с чем.

Киселева также надеялась на вмешательство более высокого авторитета. Она адресовала два письма женщине-космонавту Валентине Терешковой как защитнице «мира, женщин и Дидей». Обращаясь к Терешковой по поводу и от лица жены внука Юры, Анны Федоровны Киселевой («Анна Ф.»), Киселева потеряла контроль над грамматическими формами субъективности. Ее письмо (как оно приводится в тетради) смешивает «я» реального автора (самой Евгении Киселевой) и «я» молодой женщины, от лица которой она пишет: «это пишу я на имя Анны Ф что у миня маленкой рибенок родился 1979 г. 5 сентября») (144). (Она употребляет непривычную бюрократическую фразу «на имя» вместо «от имени».) Киселева к тому же смешивает идиомы народного языка («помогите пожалуйста нашему горю»), обычной разговорной речи («нем негде жить») и официальных советских дискурсов, бюрократического («стоим на очереди на квартиру») и идеологического («в трудное время в стране мы всегда будим в переди»). В конце концов она ясно описывает ситуацию: «с припиской очень трудно и мы хотим что-бы нас приписали в эту квартиру Крупская 9 кв.6» (144). Кажется, как будто несколько человек и несколько языков говорят здесь через Киселеву, все это – в целях добиться волшебного вмешательства женщины-космонавта в жилищные трудности внука. (Но все это было напрасно.)

«жыву одна»

Двенадцатого января 1980 года в квартиру явились милиционер, представитель жилищного комитета и четверо рабочих, вооруженных топором, и семья внука Юры выехала из незаконно занятой ими квартиры «бабушки». Они поселились с семьей жены Юры, Анны, восемь человек (четыре поколения) в трех комнатах (140, 154). В октябре 1981 года они получили квартиру в соответствии с очередью: «квартира шикарная получили, а жить некому» (179). Внук Юра больше не жил с женой и ребенком, не ходил на работу и даже не отвечал на повестки из военкомата: он пил.

Прошло еще восемь лет, пока члены этой семьи сумели окончательно разойтись, получив отдельную жилплощадь, и Киселева принимала в этом активное участие. В феврале 1989 года Киселева (она жила тогда в однокомнатной квартире) поменялась квартирами с бывшей женой Юры, которая жила в двухкомнатной квартире, предоставленной молодой семье в конце 1981 года (238). После обмена Киселева оказалась в одной квартире (в девятиэтажном доме) с внуком, который целыми днями пил, скандалил и смотрел телевизор. Он сломал ее стиральную машину и уничтожал заготовленные на зиму консервы. Она записала в тетрадке: «живем как чужие» (238). Ситуация вскоре стала невыносимой. В августе младший сын Киселевой Анатолий, приехав навестить семью из Мурома (где он занимал пост главы паспортного отдела в городской милиции), помог разменять квартиру на две отдельные комнаты. (Киселева хотела бы также, чтобы Анатолий использовал служебное положение, чтобы поместить племянника на принудительное лечение от алкоголизма, но от этого шага он уклонился.) Киселева отметила, что сейчас, в старости, она поменяла место жительства три раза за один год. Она была растеряна и дезориентирована и понимала это: «забываю от нервов, чиво и пришла в туалет, когда мне нада в спальню, зачем я прышла я не знаю забываю стою думаю <…> сума сошла» (239). Но она продолжала писать, хотя и не верила больше, что на основе ее жизни снимут кино.

В отличие от первой и второй тетрадей, третья не заканчивается на исторической ноте. Последнее предложение начинается: «живу одна» (244). Киселева умерла в сентябре 1990 года, незадолго до того, как в феврале 1991 года ее история в отредактированном виде появилась в журнале «Новый мир».

История публикации и интерпретаторы

История жизни Евгении Киселевой дошла до читателя через посредничество многих людей. Редакторы, подготовившие публикацию второго, научного, издания, Н. Н. Козлова и И. И. Сандомирская, подробно описывают этот путь в предисловии:

Е. Г. Киселева посылает свою первую тетрадку на «Мосфильм». <…>

Женщина высокой культуры, всю жизнь отдающая служению духовности и искусству, тратит свое время на то, чтобы сначала перепечатать рукопись Е. Г. Киселевой, а потом опубликовать ее. <…> Мы имеем в виду Е. Н. Ольшанскую, которая опубликовала в 1991 г. в «Новом мире» отрывки из записок. Это была публикация текста в вычищенном от присутствия самого автора, т. е. отредактированном виде, зато с комплементарным предисловием маститого литератора О. Чухонцева. <…> Мы должны выразить глубокую благодарность Е. Н. Ольшанской за сохранение данной рукописи, за предание ее гласности. Затем эти записки та же Е. Н. Ольшанская передает в центр документации «Народный архив».

Г. И. Попова, хранитель личных фондов, энтузиаст дела, которому она служит, относясь к запискам Е. Г. Киселевой как к ценности – свидетельской и исторической, – передала эти записки исследователю, а именно Н. Н. Козловой.

Н. Н. Козлова, которая проработала 20 лет в Институте философии РАН, что по определению, казалось бы, должно было отвращать ее от предметов такого рода, собственноручно переписала эти записки. Она задыхалась и мерзла в вышеупомянутом Архиве, от руки тщательно переписывая труд пенсионерки. Затем она набрала его на компьютере с сохранением орфографии, прилагая все усилия к тому, чтобы никоим образом не нарушить ход оригинального письма, не поставить, например, по дурной интеллигентской привычке запятую там, где ею пренебрег загадочный автор.

Еще одна женщина-исследователь, лингвист И. И. Сандомирская, вроде бы из чистого любопытства соглашается покопаться в языке пресловутой рукописи, зная за собой большое умение отыскивать тот шурупчик, выкрутив который, можно посмотреть, как устроена вся машинка.

Наконец, еще одна женщина, самая молодая из нас, – издатель О. Назарова.

<…> Совмещая защиту кандидатской диссертации по философии с работой в нарождающейся рыночной экономике <…> сталкивается со всеми вышеперечисленными лицами, а также с упомянутыми тетрадочками. И у нее возникло желание напечатать это… (11–12)[248]

Мы узнаем о целой цепи посредников, все они – интеллигенты-профессионалы (литератор-редактор, архивист, ученый-социолог, ученый-лингвист, издатель), все они – женщины (традиционные хранители памяти). Все действовали под влиянием сильных эмоций: «зачарованность текстом»; «томительное желание понять, непонимание»; «стремление похвастаться любимым текстом»; «ревность и страх, что вырвут из рук и уведут» (12). Этот рассказ исполнен пафоса: здесь и служение «духовности и искусству», и героическое преодоление трудностей («задыхалась и мерзла в вышеупомянутом Архиве»), и большое умение, а с ним и борьба с дурной интеллигентской привычкой, и сотрудничество, и соперничество, и подлинная страсть (любовь, гордость, ревность, страх, желание). Отмечены и институции, с которыми связаны участники этого процесса: либеральный советский журнал «Новый мир»; общественная организация времен перестройки «Народный архив»; официальное советское академическое учреждение Институт философии РАН; и, наконец, зарождающаяся рыночная экономика постсоветского периода. Все это, и эмоциональный накал, и социологическая информация, указывают на то, что история этого текста – часть большого сюжета российской истории: интеллигенция и народ. В конце советской эпохи отношения между интеллигентом и человеком из народа, занимавшие образованных людей на протяжении двух столетий, приобрели новые черты. В этом отношении предисловие к публикации тетрадей Киселевой само по себе является значительным текстом и, в свою очередь, нуждается в комментарии и критическом анализе, что я и позволю себе сделать[249].

Понятие «наивного письма»

Публикуя в 1996 году записки Киселевой, редакторы преследуют цель представить «культурному читателю» (кавычки в оригинале) целый класс до того малоизвестных текстов – «наивное письмо» (10). Созданные едва грамотными авторами, такие тексты не следуют нормативным конвенциям советской публичной сферы. Издатели записок Киселевой полагают, что «интерес к „наивному письму“ – симптоматика отхода от советской культуры» (39). Более того, они выводят такое письмо за пределы культуры, в некую сферу «жизни», утверждая, что «наивные тексты пребывают за пределами политического, эстетического и даже морального суждения, потому что жизненны»[250]. Письмо Киселевой, по их словам, – это слово, не скованное никакими условностями: «что сказалось само» (61). Сама Киселева стремилась к тому, чтобы ее записки легли в основу фильма, и приветствовала редакторскую правку Ольшанской, старавшейся опубликовать ее историю в журнале, но авторы научной публикации не хотят пустить ее в свое «поле» во имя сохранения первоначальной жизненности «наивного письма» и его автора: «Наша героиня пытается играть в чужом для нее поле Письма, Литературы. Точно так же она играет в поле Социальной жизни, она же просто Жизнь» (58)[251].

Едва ли можно сомневаться, что такие суждения со стороны высококвалифицированных исследователей – утверждения, что текст и автор находятся в своего рода естественном состоянии, не подлежащем языковым, литературным и социальным конвенциям, – являются не профессиональной наивностью, а сознательным приемом. Этот ход создает образ другого мира, не похожего «на тот, в котором живем мы сами» (8), территории, населенной «другим», который живет и работает в «поле», фундаментально отличном от того, где обитает интеллигент или интеллектуал. Нет нужды напоминать, что после Руссо и Толстого многие российские интеллектуалы мечтали заглянуть в этот другой мир и возлагали надежды на крестьян. Как кажется, эта утопия еще имела силу в конце советской эпохи. Заметим, что после публикации записок Киселевой понятие «наивное письмо» появлялось в печати и в исследовательском обиходе еще не раз[252].

Соперничество между публикаторами: «Законодатели и Толкователи»

Исследователи, подготовившие издание 1996 года, Н. Н. Козлова и И. И. Сандомирская, претендуют на приоритет в публикации «наивного письма» в его аутентичном виде: «У нас это – первая публикация подобного текста в соответствии с оригиналом, без правки и редактирования» (10). Однако записки Киселевой уже были опубликованы – в исправленном виде – в 1991 году в литературном журнале «Новый мир» под редакцией Елены Ольшанской. В задачу научной публикации входили не только тщательное транскрибирование текста с сохранением орфографии и пунктуации оригинала (что было нелегко, особенно учитывая плохое состояние помещения «Народного архива»), но и полемика с подходом предшественников. Пафос этой полемики, оговариваются Козлова и Сандомирская, направлен не на конкретного человека, а на собирательное лицо – символическую функцию (посредника между «наивным текстом» и читательской публикой) под названием «Редактор».

Редактор (с большой буквы) это не Е. Н. Ольшанская. Е. Н. Ольшанская – первый читатель и почитатель. Она лишь открыла этот бесконечный ряд. Затем в него встали и редактор «Нового мира», которая, кстати, провела значительно более жесткую правку, чем Е. Н. Ольшанская. Персона Редактора имеет множество воплощений – подобно восточному божеству <…> точку ставит только наборщик – пусть даже и не совсем трезвый (42)[253].

Таким образом, дело здесь идет не о простом соперничестве за любимый текст, а о принципиальном идеологическом вопросе.

Редакторы издания 1996 года (ученые-публикаторы) представили редакторскую правку, выполненную их предшественниками, как документ, иллюстрирующий интеллигентскую идею о том, что составляет «голос из народа» (14) (кавычки в оригинале). Аппендикс к изданию содержит лингвистический анализ публикации 1991 года в «Новом мире», целью которого является прояснить тактику овладения текстом, а именно стремление к стандартизации орфографии, пунктуации и синтаксиса при сохранении (а иногда и добавлении) тех черт письма, которые соответствуют принятым представлениям о «народном тексте». Как обобщают ученые-публикаторы, литературная публикация трансформировала текст, подгоняя его под стереотипы народной культуры, сложившиеся под влиянием художественной литературы[254].

Рассуждая об отношениях «Редактора» к «наивному письму», ученые-публикаторы много пишут о воле первых публикаторов к нормализации, прибегая при этом к идиоматике современной социальной науки, с ее вниманием к механизмам господства/подчинения и нормативно-дисциплинарным практикам:

«Конфликт» между Е. Г. Киселевой и ее Редактором, продуктом которого и стала публикация в «Новом мире», – результат столкновения двух взаимно непереводимых идиом. Одна из них наделена нормативной силой, а другая этой силы не имеет. Отсюда – процесс интерпретации наивной идиомы неизбежно сопровождается возникновением отношений господства/подчинения. Правка и редактирование принимают репрессивный характер. Редактор явно выступает как властный субъект, выполняющий дисциплинарные функции. Нет, однако, здесь никакой злонамеренности. Просто публикатор не может себе позволить опубликовать исходный текст в его «естественном состоянии». Рука не поднимается, т. е. в тело Редактора встроена норма, которую нарушить нельзя (22)[255].

Ученые-публикаторы сформулировали свою роль по отношения к «наивному письму» в противопоставлении такой позиции. С их точки зрения, первая публикация была «публикацией-нормализацией», а вторая, их собственная, – «публикацией-интерпретацией» (15).

Полагаю, что эта оппозиция заимствована из современной западной социологии, а именно популярного исследования Зигмунта Баумана «Легислаторы и Интерпретаторы» («Законодатели и Толкователи»), посвященного анализу идеологии и социальной роли интеллектуалов.

Бауман (ученый польского происхождения, бывший марксист, эмигрировавший в Англию и ставший там последователем постмодернизма) различает две стратегии интеллектуальной деятельности. Первая стратегия, возникшая в эпоху Просвещения (то есть в начале эпохи модерна), представлена метафорой «Легислатор» («Законодатель»). Интеллектуалы, прибегающие к этой стратегии, присваивают себе право диктовать правила и нормы, которым должен подчиняться социум, и тем самым – своего рода «законодательную» власть. Эта власть легитимируется с помощью авторитета «знания», которое остается недоступным обыкновенным людям, озабоченным в обыденной жизни исключительно выживанием. Другая стратегия интеллектуальной деятельности возникает в эпоху постмодерна и представлена метафорой «Интерпретатор» («Толкователь») или «Переводчик». В этом случае интеллектуал видит себя не в роли носителя нормы и законодателя, а в роли медиатора между различными системами знания, занятого интерпретацией-переводом, в ситуациях, когда без чужой помощи коммуникация между людьми, в особенности между представителями различных социальных классов, оказывается невозможной[256].

Полагаю, что парадигма Баумана – трансформация интеллектуалов из законодателей в толкователи, которая отмечает переход от провалившегося проекта модерна к постмодерну, – вдохновляла авторов издания «Наивное письмо»[257]. В самом деле, у издателей Киселевой имеется сверхзадача: определить новую роль интеллигенции в постсоветскую эпоху. Редакторам публикации в «Новом мире» в 1991 году отводится роль Законодателей, одержимых стремлением утвердить господство нормы. Редакторы же издания 1996 года, действовавшие после конца советской эпохи, взяли на себя роль интеллектуала, который не редактирует, не исправляет, не нормирует, а «читает» и интерпретирует – роль Толкователей. Их позиция подается как отражение перемен, происшедших в сообществе интеллектуалов в переломный момент истории.

Сделаем оговорку. Критикуя предшественников, я следую установленной ими самими процедуре. И в моем случае пафос полемики направлен не на конкретных людей, а на собирательное лицо (здесь я пользуюсь формулировками Козловой и Сандомирской) – на социальную роль, а именно посредника между «наивным текстом» и читательской публикой постсоветской эпохи, роль, которую я назову «Интерпретатор». Интерпретатор представляет тех постсоветских интеллигентов, которые взяли на себя задачу вывести «простого человека» (Киселеву) на публичную арену.

Стратегия Интерпретатора прежде всего заключается в попытке присоединиться к современным западным философам и социологам постмодернистского направления. Имена, которые едва ли можно было упоминать (и категории, которыми никак нельзя было пользоваться) в годы советской власти, когда общественные науки работали в рамках марксистско-ленинской методологии, заметным образом присутствуют в речи Интерпретатора: Фуко, Бурдье и де Серто, Делёз и Гваттари, Рикёр, Бодрийяр, Бауман и многие другие. Интерпретатора особенно привлекают представления о «смерти субъекта» и «исчезновении автора» (они подробно обсуждаются в секции Предисловия под названием «Бессубъектный человек»).

«Исчезновение автора»

На обложке второй тетради Киселева обратилась к редактору, который готовил тогда ее историю к публикации:

Умница Вы Елена Ольшанская!

Я пишу не очень грамотно а вы все делаете вернея пишите по свойму. оформляете (129).

Автор приветствует редактуру своего текста. Для Киселевой переписать ее историю грамотно вовсе не значит, что ее текст станет неаутентичным (как это кажется образованному читателю), а значит, что он станет более правильным (вернее). Надеясь на публикацию, она радовалась, что ее текст принимает под пером редактора общепринятую форму[258].

Думая также и о фильме, который будет сделан на основе этого текста, она сообщает редактору, что выбрала название:

Кишмарева

Киселева

Тюричева,

я так такхочу назвать кино[259].

В качестве названия фильма она выбрала три свои фамилии: девичью (она стоит первой), по первому мужу и по второму.

В публикации в «Новом мире» 1991 года Ольшанская использовала (добавив запятые) выбранное автором название: «Кишмарева, Киселева, Тюричева». В издании 1996 года имени автора нет на титульном листе, где значится: «Н. Н. Козлова И. И. Сандомирская. Я тактак хочу назвать кино. „Наивное письмо“: опыт лингво-социологического чтения». (Запись Киселевой о ее выборе – включая и три имени – воспроизведена в виде рисунка на контртитуле.) В предисловии в нескольких случаях имя автора написано неправильно – то порядок трех имен изменен и добавлена пунктуация («Киселева. Кишмарева. Тюричева»), то допущена ошибка в правописании («Кисилева») и т. п.[260] Может показаться фривольным говорить здесь об опечатках, особенно если учесть большой объем текстологической работы, проделанной в трудных условиях. Однако сам Интерпретатор с особой силой нападает на своего предшественника, Редактора, указывая в предисловии на его тенденцию очистить текст от присутствия автора, включая и изменение авторского правописания и пунктуации (245; 250). Интерпретатор замечает, что у публикатора «рука не поднимается» опубликовать текст в его «естественном состоянии», и спрашивает: «Нарратив Е. Г. Киселевой носит подзаголовок „я так хочу назвать кино“, публикатор его вычеркивает. Отчего?» (41). В свою очередь, позволю себе заметить: Интерпретатор испытывает трудности при воспроизведении имени автора, как будто рука не поднимается. Кроме того, Интерпретатор принял сознательное решение не помещать в книге фотографию автора (16). Отчего?

Объяснение можно найти в тех методологических и философских принципах, которые Интерпретатор позаимствовал у современных западных мыслителей.

«Бессубъектный человек»

Интерпретатор спрашивает: можно ли говорить о «наивных авторах» как субъектах? В самом деле (рассуждает Интерпретатор), философское понятие субъективности традиционно ассоциируется с рациональностью, свободой выбора, рефлексивным сознанием. «Субъект мыслится хозяином истории, который берет ответственность за прошлое, настоящее и будущее…» (53). В этой перспективе такие авторы, как Киселева, не тянут на «субъекта» (54). Интерпретатор полагает, что записки Киселевой лишены знаков исторической принадлежности, которые отличают мемуары ее образованных современников:

Имена довоенных вождей практически отсутствуют. <…> 22 июня 1941 – единственная историческая дата, которую Е. Г. Киселева упоминает. <…> Большой Истории, с которой постоянно соотносятся записки «культурных», у Е. Г. Киселевой нет (83).

Более того, Интерпретатор полагает также, что в записках «отсутствуют способы вербального представления любовного чувства» (75). Незамеченными остались и признаки повествовательной прозы в записках Киселевой:

Рукопись свидетельствует, что Е. Г. Киселева не в состоянии выстроить нарратив в соответствии с линейным временем, в то время как биография пишется во временной последовательности (67).

В конечном счете, публикуя ее записки, Интерпретатор пришел к следующему заключению: ввиду этого Киселева не стала, вопреки желанию, «субъектом» своего письма (в традиционном понимании этого термина). Однако Интерпретатор отказывается осудить таких людей (как поступают интеллектуалы-легислаторы) и вместо этого сдвигает парадигму:

…человек этот – не историческое извращение, не монстр, каким он кажется порой производителю нормы. Но он не действует в истории как автономный субъект, и это как раз то его свойство, которое так не нравится политикам и интеллектуалам. <…> Не удается обнаружить у пишущих черт активных субъектов, «хозяев» истории, которые бы желали и могли взять на себя ответственность за настоящее, прошлое и будущее. <…> Наивное «ручное» письмо словно подтверждает и иллюстрирует мысль приверженцев постмодернистских методологий о смерти субъекта, об исчезновении автора, о существовании бессубъектных форм культуры (54).

Одним словом, вооруженный понятиями современных западных общественных наук (включая упомянутого в этой связи Фуко) Интерпретатор, констатируя, что простой человек (даже когда он пишет историю своей жизни) остается лишенным свободной воли, саморефлексии и исторического сознания, при этом, безусловно, принимает «наивного писателя» как «Другого», во всей его инаковости, – а именно как бессубъектного человека.

(Заметим, что после появления издания Козловой и Сандомирской неологизм «бессубъектный человек» вошел в оборот и у других авторов. Так, А. В. Захаров, специалист по социальной философии, приветствовал эту фразу как новое наименование для «маленького человека», известного из литературы XIX века. Этот исследователь замечает, что вовсе не случайно идея о людях без субъективности была выдвинута не западным, а российским ученым, и полагает, что способ толковать таких авторов, как Киселева, в качестве людей без субъективности продолжает «демократическую традицию в русской литературе», начало которой восходит к Пушкину, Гоголю, Достоевскому»[261].)

***

Подведем итоги. Мне хотелось проинтерпретировать исторический смысл одного из проектов ранней постсоветской эпохи – публикации записок «простой женщины» Евгении Киселевой, рассматривая этот проект как попытку переориентировать традиционные отношения между «интеллигенцией» и «народом». В отличие от предшественников, интеллектуалов советского прошлого, постсоветские интеллектуалы в своей новой роли не «законодателей», а «толкователей» не преследуют цели донести культуру и сознательность до народа. Они также не замечают попыток Киселевой историзировать свою жизнь и ее навыков нарративного письма. Им трудно выполнить ее желание: назвать историю ее жизни именем автора. Они сожалеют, что она пытается «играть не на своем поле» (в письме, в литературе, в обществе), предпочитая, чтобы она оставалась «самой жизнью». Они отвергают желание Киселевой видеть ее письмо откорректированным с помощью редактора в соответствии с языковыми нормами. В результате они отказывают крестьянскому автору в ее желании играть на одном поле с интеллигентами, предлагая ей роль «бессубъектного человека», а ее запискам – статус «наивного письма», который определяется с помощью аппарата западной социологической мысли. Эта вторая история – история публикации записок Киселевой – иллюстрирует один из способов, которым русский интеллигент старается сделать себя релевантным в новое постсоветское время.

Читая два текста параллельно: заключительные замечания

В частях 2 и 3 этой книги мы последовательно прочли два текста – один принадлежит перу женщины-интеллигента, другой – перу едва грамотной женщины. Оба они вошли в общий корпус личных документов советского опыта. Между двумя текстами имеется разительное сходство, несмотря на все отличия. Прежде всего, оба автора одержимы непреодолимым желанием проецировать свою жизнь в публичное пространство, открытое взорам современников, которые узнают, поймут и запомнят. Оба автора пишут из глубины домашней сферы о жизни, находящейся под угрозой. Эти тексты сходны и по форме, приспособленной к общей цели фиксирования и сохранения интимной жизни. Так, оба текста имеют этнографическое качество. Оба соединяют временную перспективу дневника (здесь и сейчас) с ретроспективным взглядом мемуаров. Оба текста стараются буквально воспроизвести речь, а также заключают в себе элементы представления, или перформанса (у Чуковской – театра, у Киселевой – кино), – они как бы стремятся не только рассказать, но и показать. В результате эти тексты воссоздают для читателя картину интимной домашней жизни с особой наглядностью, как бы приглашая читателя к соучастию. Оба текста нуждались в медиаторах и редакторах, чтобы дойти до читателя, и они опубликованы в сложном обрамлении. (По этой причине оба эти текста – продукты интеллигентской культуры.)

Эти тексты выбраны мной благодаря их исключительному качеству и сильному впечатлению, которое они оказывают на читателя. Эти исключительные документы созданы женщинами, что подтверждает известный тезис о том, что женщины являются главными хранителями памяти, особенно когда речь идет об интимной сфере.

Различия также бросаются в глаза. В некоторых отношениях эти две женщины как будто жили в разных странах. Так, для Киселевой сталинский террор, сыгравший формообразующую роль в жизни и тексте Чуковской, не играл никакой роли, как будто его и не было. Как и подозревала Чуковская, человек деревенский и человек городской, интеллигентный и неинтеллигентный знают и помнят разное. Пользуясь ее метафорой, два подвала памяти, Чуковской и Киселевой, находятся в разных зданиях.

Но так ли это? В конце концов в жизни Киселевой война играла роль, сходную с той, что террор играл в жизни как Чуковской, так и Ахматовой. Заметим также, что эти тексты устанавливают непрерывность и глубинную связь между периодом тридцатых – сороковых и шестидесятых – восьмидесятых годов: страх (Чуковская и Ахматова боятся нового террора, Киселева – новой войны). В конечном счете оба текста описывают интимную жизнь, сформированную и деформированную под давлением исторических и политических факторов, и оба показывают, как в домашнее пространство вторгается советское государство, а с ним – катастрофическая история ХХ века.

Мне кажется, что главное сходство между этими двумя текстами состоит в том, как авторы соотносят свою жизнь с советским государством, а через государство – с историей. Нет сомнения, что имеется огромная разница в отношении двух авторов к советской власти. Мы видели, что Киселева благодарит Брежнева и Горбачева не только за их руководство в борьбе за мир, но и за благополучие своих близких и за свою пенсию. Ее желание соучастия в советской власти, хотя бы в форме обращения к телеэкрану в ее комнате или со страниц тетрадок, посланных на киностудию, кажется диаметрально противоположным отвержению власти у Чуковской и Ахматовой, которые считали именно советское государство виновным в своем страдании и в гибели близких. И тем не менее переживание, которое заставило Киселеву взяться за перо, имеет много общего с чувством, которое подвигло Чуковскую принять на себя роль автора-свидетеля своей и чужой жизни. В обоих случаях автор говорит с позиции человека, который, хотя и с противоположной оценкой, считает себя субъектом советского государства, и в обоих случаях автор потому вписывает себя в историческую и политическую рамку, что она обещает знаменательное место в истории (даже если автору так и не удастся получить собственную квартиру, а не комнату в коммуналке).

ЧАСТЬ 4. СНЫ ТЕРРОРА

В предисловии к изданию «Записок об Анне Ахматовой» (в 1966 году) Лидия Чуковская писала о трудностях ведения дневника в годы террора:

Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того – в дневнике я и не делала попыток ее описывать. Дневником ее было не взять, да мыслимо ли было в ту пору вести настоящий дневник? <…> реальная жизнь, моя ежедневность, в моих записях опущена, или почти опущена; так, мерцает кое-где еле-еле[262].

Дневники Чуковской и ее сны не сохранились. (Сохранились записи Чуковской об Анне Ахматовой, описанные в предыдущей главе, – дневник чужой жизни, который ей давался легче, чем записи о жизни собственной.) В эпоху террора многие современники записывали свои сны, и эти сны дошли до нас. Дневники и воспоминания советского времени содержат в себе множество снов, главным образом политических по содержанию, и в большей части речь идет именно о терроре. Эта глава посвящена записям таких сновидений.

Методологические замечания: сны как исторический источник

Речь здесь пойдет не о психологическом толковании сновидений, к какому прибегает психоаналитик (в диалогической ситуации терапевтического сеанса), а об интерпретации повествований о снах, включенных в дневники и мемуары. Именно записи снов представляют собой исторические свидетельства. И тем не менее думаю, что основополагающие идеи Фрейда о снах применимы и в этом случае. Как многие из тех, кто анализирует сны как тексты, я кое-что заимствую у Фрейда, а кое-что отбрасываю. Заимствую герменевтический подход к сновидению, рассматриваемому как символический язык индивидуальной психики, а также конкретный анализ того, что Фрейд назвал «работой сновидения», то есть стратегий смыслообразования во сне. Разумеется, работая со снами далеких эпох, приходится отказаться от сбора свободных ассоциаций, вызываемых у субъекта элементами сновидения, однако в распоряжении читателя дневников и мемуаров имеется иная стратегия: поиск ассоциаций, в которые образы сна вступают в контексте всего повествования. Отбрасываю я и принцип предпочтения скрытого содержания сна явному (поверхностному), которого придерживался Фрейд, а также его настойчивое стремление свести функцию снов к исполнению желания. От этих положений отказались многие современные психоаналитики[263]. В некоторых современных исследованиях психоаналитического направления сновидения, независимо от их психогенеза и психологических функций, рассматриваются как символическая репрезентация жизненной ситуации и эмоционального состояния субъекта[264]. Психоаналитики герменевтического толка видят в снах «субъективность в чистом виде», то есть манифестацию тех «принципов организации и тех доминантных лейтмотивов, которые бессознательно моделируют и тематизируют психологическую жизнь человека»[265]. При этом исследователи исходят не из того, что сны являются символами, а из того, что сны могут субъективно переживаться как значимые и символические.

В последние десятилетия и психоаналитики, и когнитивные психологи, и историки, и литературоведы писали о том, что сновидения можно рассматривать как естественный эквивалент художественного текста. В самом деле, сновидения могут служить моделью фундаментальной операции эстетической деятельности человека: использования образов для символического обозначения мыслей, чувств, ситуаций. Сновидение, как описал этот процесс Фрейд, использует образ (словесный или зрительный) в качестве заместителя другого образа (метафору). В терминах Фрейда конкретные ходы работы сновидений включают «сдвиг», «перенос», «сгущение» (концентрацию огромного содержания в ограниченных, «многосмысленных» образах), создание повествования за счет ассоциативных цепей и проч. Кроме того, сон активно пользуется избыточной мотивировкой – многократным и противоречивым объяснением причинности. Заслугой сна можно считать и эффект остранения: ощущение, что «жизнь есть сон»[266]. Заметим, что все эти операции и приемы известны нам и из художественных текстов.

Одним словом, сновидение можно рассматривать как эквивалент произведения искусства, повествовательного, драматического или визуального. Как известно, под влиянием психоанализа мысль об изначальной близости между искусством и сновидениями была использована в 1920–1930‐е годы сюрреалистами, причем их особенно привлекала абсурдность сновидений – в этом они видели пути для освобождения от ига реализма[267]. Вальтер Беньямин полагал, что пересечение сна и искусства, которое он наблюдал в практике сюрреализма, есть явление историческое (а не дело естественного сродства)[268]. Однако сегодня можно услышать и гипотезу, что сновидение – это прообраз или даже первоначальный источник искусства как такового. При этом сновидение – это не только законченное произведение или текст, но и форма «живого опыта», то есть психической деятельности[269].

Важный вопрос: что такое субъект сновидения?[270] Субъект сновидения – это не тот, кто говорит «я», а все сновидение в целом[271]. И в этом смысле сновидение функционирует как произведение искусства: мы переживаем собственный сон так же, как читаем рассказ, отождествляясь не с одним персонажем, а со всем текстом[272]. Юнг в свое время назвал сны «театром, в котором сновидец есть сцена, актер, суфлер, режиссер, автор, публика и критик»[273].

Заметим, что метафора театра указывает на визуальное качество и перформативный характер сновидения: сон не столько рассказывает, сколько показывает, представляет, разыгрывает, инсценирует свое содержание.

Для наших целей – для исторической герменевтики снов – важен вопрос о статусе сновидений как формы знания, в особенности знания о самом себе (саморефлексии и самоописания). (Сон – уникальная форма самонаблюдения – саморассказа или самоинсценировки.) Фрейд описал парадокс: сновидение является результатом нашей душевной деятельности, и тем не менее готовое сновидение представляется нам чем-то чуждым[274]. Юрген Хабермас, интерпретируя Фрейда, отметил уникальный эпистемологический статус сновидений как текстов, которые представляются самому автору отчужденными и непонятными: после пробуждения субъект сна, который в определенном смысле еще является его автором, не понимает своего создания[275]. В этом смысле сновидение, рассказанное после пробуждения, переживается как конфронтация со скрытыми глубинами своего «я» – с тем, что человек знает и чувствует, полностью того не сознавая. Видеть сны – значит оказаться лицом к лицу с тем в себе, что не подлежит контролю. Рассказ о сне – это отрефлектированная форма конфронтации с собой, конфронтации между «я» знающим и «я» не знающим самого себя и своего положения в мире.

Во многих отношениях сны являются благодатным материалом для анализа живого опыта субъекта террора. Вспомним, что Фрейд не только использовал слово «репрессия» в качестве метафоры основного защитного механизма сознания, но и воспользовался словом «цензура» и примером из российской жизни, чтобы метафорически описать процесс смыслообразования во сне, а именно «насилие, которое совершается во сне над смыслом»[276]. Об этом – в знаменитом письме Фрейда к Вильгельму Флиссу о смысле сновидений: «Видели ли Вы когда-нибудь иностранную газету, прошедшую через российскую цензуру на границе? Слова, целые фразы, предложения зачернены, так что то, что остается, оказывается недоступным пониманию»[277]. Напрашивается вывод: сны в самой своей структуре являются подходящим средством для самовыражения человека, живущего в условиях политической репрессии, мобилизующей человеческую способность к самообману и двоемыслию.

И в отношении чувств сон оказывается подходящим средством для самовыражения в условиях террора. Во-первых, переживание сна, как известно из клинической практики, отличается амбивалентностью не только смысла, но и эмоциональных состояний и волевых импульсов: сосуществованием двух противоположных побуждений. Во-вторых, вспомним, что наши сны полны тревоги и страха. (Фрейд кое-что недодумал, приписывая сну исключительную функцию выражения желания.) Психологи описали клиническую феноменологию ночных кошмаров: ощущение потенциальной опасности, угроза насилия, чувство пассивности и беспомощности[278].

Существуют, конечно, и другие теории о природе снов: так, древнее представление об их пророческом характере остается в силе до сего дня[279]. Такие представления влияют на то, как сон переживается и осмысляется субъектом. Даже те, кто не верит в вещие сны, порой ощущают сон как предвестие – за счет того, что сон разыгрывает возможности дальнейшего развития своего «я» и своей жизненной ситуации, то есть представляет потенциальную реальность. Согласно современному психоаналитику Кристоферу Болласу, таким образом сны играют ключевую роль в воображении, а следовательно, и в создании будущего[280]. (Вспомним, что, согласно поэтике Аристотеля, дело поэта – говорить не о совершившемся, но о том, что могло бы совершиться, и о возможном, так что и в этом смысле сновидения подобны произведениям искусства.)

Смысл сновидений всегда является продуктом интерпретации. От античной «Онейрокритики» Артемидора до «Толкования сновидений» Фрейда сны – воспринимаются ли они как пророчества, поступающие извне, или как произведения своего «я» – это нечто, что нуждается в толковании. Интерпретация является неотъемлемой частью текста сна, неотъемлемой частью самого опыта сновидения. Однако тот, кто рассказывает свои сны, редко верит в возможность полной и исчерпывающей интерпретации. В записях сновидений часто слышится нота недоумения: откуда приходят эти сны? Что значит мой сон? В дневниках записи снов часто вызывают заминку: неужели это я? И в этом смысле рассказ о своем сновидении представляет собой уникальную форму отношения к самому себе: максимальную интимность и в то же время отсутствие прозрачности, несовпадение между понятиями «я», «мое произведение» и «моя авторская интенция»[281].

Историки уже давно используют сны как ценный материал[282]. Особой привлекательностью сны обладают для исследователей террора. Ален Корбен обратился к снам французской революции в своей истории частной жизни. Согласно его наблюдениям, в эпоху революционного террора изменилось содержание снов: политическая тематика глубоко проникла в сновидения частного человека, даже эротические сны оказались политизированными[283]. Райнхарт Козеллек, который много писал о методологии исследования исторического опыта, назвал сны непревзойденным источником для истории Третьего рейха, открывающим антропологическое измерение в понимании террора. Козеллек рассматривал пережитые и рассказанные сны именно как «фикциональные тексты», которые, как и поэтические тексты, свидетельствуют, более или менее опосредованным образом, о фактах исторического опыта человека. Именно это «поэтическое качество» позволяет снам выразить то, что невозможно «охватить путем фактических репортажей»[284]. Согласно Козеллеку, сны прокладывают дорогу в те «глубинные, частные пространства повседневного опыта», которые не получают отражения «даже в дневниковых записях»[285].

При этом для Козеллека сны – это не только свидетельства, но и орудия террора. В самом деле, сны влияют на субъекта – на чувства страха и опасения, на представления о том, что еще может произойти (то есть на прогнозирование будущего). В этом качестве сны служили психологическим механизмом, с помощью которого человек гитлеровского общества сам себя терроризировал[286]. Для того чтобы прояснить этот далеко идущий вывод, следует обратиться к записям сновидений, которые послужили основным материалом для Козеллека: это коллекция снов Третьего рейха, собранная Шарлотте Берадт.

***

Между 1933 и 1939 годом в гитлеровской Германии Шарлотте Берадт (еврейка по происхождению и коммунистка по убеждениям), рискуя собой, собирала информацию о жизни при нацистском режиме для эмигрантской печати. Среди прочего она просила информантов рассказывать свои сны. В 1939 году Берадт покинула Германию и эмигрировала в Соединенные Штаты, где жила до самой смерти. Сборник снов эпохи гитлеровского террора впервые увидел свет в 1966 году под названием Das Dritte Reich des Traumes («Третий рейх снов») в мюнхенском издательстве Nymphenburger Verlag (известном среди прочего изданием документов Нюрнбергского процесса). Отзыв о научном значении такой публикации предоставила издательству Ханна Арендт (автор «Истоков тоталитаризма»). (В эмиграции они стали близкими друзьями, и Берадт помогла Арендт перевести на немецкий язык ее книгу The Human Condition [«Ситуация человека»].) К тому времени Берадт уже не была коммунисткой, и одним из ее побуждений к публикации было желание продемонстрировать влияние тоталитаризма на экзистенциальную ситуацию и психологическое состояние человека[287]. В 1968 году вышел английский перевод этой книги, снабженный послесловием Бруно Беттельгейма. (Австрийский психолог, эмигрировавший в США во время войны, он известен психологическим анализом поведения человека в экстремальной ситуации, проделанным на основании собственного опыта и наблюдений в Дахау и Бухенвальде, а также эссе о психологической привлекательности тоталитаризма[288].) В 1981 году в Германии вышло второе издание, с послесловием Рейнхарта Козеллека. Имеются также итальянский и французский переводы[289].

Подготовив свои старые записи снов к печати, Берадт сопроводила их краткими интерпретациями, причем она не придерживалась определенной методологии анализа сновидений (и вовсе не прибегала к психоанализу). Для Берадт записанные ею сны отражали попытки их «авторов» выразить невыразимое, и она трактовала образы этих снов как эмблемы «condicio humana при тоталитарном режиме». Об авторах снов она почти ничего не пишет (указывает только возраст и профессию).

В этой замечательной коллекции приведены сны, в которых человек видит собственное тело (руку, поднимающуюся в гитлеровском салюте) отчужденным. Имеются там и сны, прямо говорящие о необходимости молчать. Описаны сны, говорящие о бытовых проявлениях стремления к конформизму, например желании быть блондинкой. В одном из снов (процитированном Козеллеком) спящая видит, что говорит по-русски (на языке, которым наяву не владеет) – для того чтобы не понять саму себя, если она скажет что-нибудь запретное о государстве. Во многих снах фигурируют реальные и воображаемые технологические приспособления – радио, громкоговоритель, телефон, через которые власть обращается к частному человеку и которые фиксируют его слова и мысли. Такие образы, напоминающие о поэтике сюрреализма, как бы представляли собой метафоры странной реальности гитлеровского режима (79). Гитлер часто является в снах своих подданных. Кажется, что в годы Третьего рейха многие люди видели похожие сны (12). Снились им и кошмары, но кошмарных снов о насилии Берадт решила не публиковать, полагая, что страх физического насилия есть явление универсальное, а не историческое.

Особое внимание Берадт уделяет снам, в которых она усмотрела образы депортации евреев и лагерей уничтожения, возникшие до того, как депортации и лагеря стали реальностью. Ретроспективно такие сны кажутся пророческими, но Берадт предлагает психологическое объяснение: уже в первые годы нацистского режима люди, сами того не осознавая, предчувствовали, к чему этот режим может привести. Более того, видя в сновидениях, что они находятся под постоянным наблюдением и в постоянной опасности, люди «терроризировали сами себя, невольно обращая себя в соучастников системы террора» (48). Предвосхищая в своих снах то, что могло случиться, подданные Третьего рейха не только признавали, хотя и бессознательно, что понимали принципы и цели режима, но и внутренне готовились к принятию этих целей, включая депортации евреев и лагеря уничтожения (137). Таков моральный пафос этого замечательного собрания сновидений.

Для Козеллека, немца военного поколения (бывшего на Восточном фронте и в советском плену), как и для Берадт, интерес к снам Третьего рейха имел нравственный смысл. Им двигало не только стремление к методологическому новаторству, но и сознание долга историка «запечатлеть и дневной, и ночной мир страждущего человечества»[290].

***

И сны сталинской эпохи открывают дорогу в интимные пространства жизненного опыта эпохи террора. Эти сны имеют и сходства, и различия со снами Третьего рейха. (Насколько это возможно, я постараюсь отмечать сходства и различия, но систематическое сравнение не представляется возможным ввиду разнородности и ограниченности материала.) В нашем случае сны будут анализироваться в густом контексте тех повествований (дневников и мемуаров), в которых они опубликованы, а также в биографическом контексте, известном из других источников. Моя задача – проанализировать и самые записи сновидений (их повествовательную и символическую структуру), и то, как авторы переживают свои сновидения, как они их истолковывают и как встраивают записи снов в свои дневники или мемуары, создавая при этом столкновение между осознанным и неосознанным, выразимым и невыразимым. Надеюсь, что такое толкование сновидений поможет нам понять, как люди этого времени относились к себе, к миру и к самой задаче самовыражения в исторических условиях, не располагавших к ясности и прозрачности. Записывая сны, они стремились по мере возможности быть адекватными той реальности, которую (по словам Чуковской) даже дневником было не взять.

Сны Андрея Аржиловского: крестьянин, изнасилованный Сталиным

Андрей Степанович Аржиловский (1885–1937), крестьянин Тюменской области, получивший только начальное образование, находил возможным, мыслимым и даже необходимым вести подробные дневниковые записи в годы террора. Всю свою жизнь он стремился к активному участию в жизни общества. Он мечтал стать писателем. Во время Гражданской войны, при Колчаке, Аржиловский стал членом крестьянского комитета; в 1919 году, когда пришли красные, был приговорен к тюремному заключению. Освободившись в 1923 году, он вступил в сельский Совет и редактировал стенную газету. В 1929 году Аржиловский был вновь арестован – по обвинению в агитации против коллективизации. В лагере он писал сатирические статьи в малотиражную газету, издававшуюся с целью «перековки» заключенных. Выйдя на волю в 1936 году и поступив рабочим на Тюменскую деревообрабатывающую фабрику «Красный Октябрь», Аржиловский, хотя и сознавал опасность такой деятельности, писал сатирические статьи для фабричной стенгазеты. Кроме того, он вел дневник. В дневнике Аржиловский открыто писал о насилии, нищете, лицемерии и несправедливости, порожденных советской властью. Записи снов (около двадцати в течение девяти месяцев) занимают в дневнике заметное место. Когда в июле 1937 года Аржиловский вновь оказался под арестом, его дневник был конфискован и приобщен к делу в качестве документального свидетельства его антисоветских настроений. Дневник сохранился в архивах НКВД–КГБ. Некоторые записи, включая записи снов, подчеркнуты красным карандашом рукой следователя. На последней странице рукой Аржиловского написано: «Этот дневник изъят у меня при обыске. В нем сорок листов (40 л.)». Подпись: «Аржиловский». Дата: «29 августа 1937 г.». Через неделю Андрей Степанович Аржиловский был расстрелян. В начале 1990‐х годов сотрудник КГБ передал дневник тюменскому писателю Константину Лагунову, который опубликовал его в журнале «Урал»[291].

Следующий сон был записан вскоре после освобождения из лагеря.

18 XII [1936]. Назовите чепухой, но тем не менее и сны есть факт. Хочется записать интересный сон. Кто-то сказал мне, что я могу увидеть Сталина. Фигура историческая, увидеть любопытно. И вот… Небольшая комната, простая, мещанская. Сталин пьяный «в дрезину», как говорят. В комнате одни мужчины: из мужиков – я и еще один чернобородый. Не говоря ни слова Виссарионович повалил чернобородого мужика, закрыл простыней и яростно изнасиловал… «И мне то же будет!» – в отчаянии подумал я, припоминая тифлисские обычаи, и хотел бежать; но после сеанса Сталин как будто несколько отрезвел и вступил в разговор:

– Почему вы интересуетесь видеть меня лично?

– Ну, как же: портреты портретами, а живой человек, да еще великий, – совсем другое дело, – сказал я.

В общем, для меня дело кончилось более благополучно и меня даже угощали… Снится мне Сталин второй раз: пред освобождением снился и вот сегодня. <…> Полагаю, что Сталин снится не зря. <…> Во всяком случае, я не выдумал, а фиксирую факты, хотя и бредовые (148).

Как и историк Козеллек, крестьянин Аржиловский настаивает, что, несмотря на их «бредовый» характер, сны – это факты, а точнее – исторические факты. Действительно, субъект сна («я», которому любопытно увидеть «фигуру историческую») и субъект дневника («я», фиксирующее сон) мыслят исторически. Обстановка сна заимствована из стандартного репертуара культа Сталина: встреча рядового советского человека с исторической фигурой Сталина изображается в кино, живописи, газетах и литературе. Мотив изнасилования человека властью встречается в идиомах разговорной речи (обычно оформленный ненормативной лексикой) и легко поддается интерпретации. Как бы Аржиловский ни истолковывал этот сон (он считает его неслучайным, но от толкования воздерживается), записывая его, он следует историческому импульсу: «фиксирую факты».

Добавлю: это видение позволяет Аржиловскому ощутить себя участником исторической драмы, играющим роль на той же сцене, что и жестокий властитель. Более того, с помощью сотрудников сталинского аппарата, изъявших, изучивших и сохранивших дневник Аржиловского, его сон приобрел-таки статус исторического факта.

Дневник наглядно демонстрирует, что сам Аржиловский переживал и толковал сны как метафоры своей жизненной ситуации. Двадцать третьего декабря 1936 года он записал сон: «Снился поезд, мчащийся по узкоколейке в гору» (149). А 21 января он размышлял в дневнике: «Думал о быстро проходящей жизни, о том, что не удастся купить билеты. Что такое, например, литература? Своего рода станция, курортный пункт. Многие могли бы ехать, но не все успели купить билеты. Подошел Горький – взял билет. И покатил… А десятки и сотни таких же Горьких остались у билетных касс с запасом слов и мысли только потому, что нет билетов. Жизнь – быстро мчащийся поезд» (151). Он думает о своей жизни (и о неосуществленной мечте стать писателем) в образах из недавно виденного сна. Сон как бы выступает для Аржиловского в виде художественного изображения его жизни, которое он интерпретирует и комментирует.

Символика другого сна опирается на обстоятельства быта, тяготы которого он связывал с режимом. Приведу всю запись (Лиза – жена Аржиловского, Геня – один из его пятерых детей):

28-I [1937]. В 4 просыпаюсь. К пяти Лиза уходит на молоканку, я растопляю печь. Сходил за водой на салазках. До ворот ехал благополучно, в воротах высокие салазки повалились, и кадочка – набок. Хорошо, что в руках ведерко с водой: за труды все-таки осталось. Геня ушел в очередь за хлебом: опять волынка с хлебом, огромные очереди, давка. Хлеб дорогих сортов, что для пролетариата весьма невыгодно. Бок заживает, почти все в порядке; но случилась другая беда: купил себе тесные, твердые валенки, стер палец, который теперь болит. «К худу – худо и вяжется…» Но я сел записать мудреный сон. Еще с вечера приснился, только прилег. Я где-то на новостройках. Почему-то топлю печи и боюсь пожара: как бы не вспыхнули строения. Вдруг слышу шум аэроплана. Появляется низколетящий огромный корабль, нагруженный огромными связками сухих дров, которые, по моему предположению, должны вот-вот вспыхнуть. Думаю: «Как только аэроплан коснется построек, то все вдруг загорится и сам он сгорит». Но столкновения не было: я проснулся в то время, когда корабль пролетал надо мной, почти касаясь хвостом крыш. Это странный сон. Второй немного забыл, но в основном какая-то газетная статья, в которой последние три строчки ярко говорили о насмешке над русским гражданином. Как будто даже была фраза: «Вот и вытрись!» Сонные мысли, появляющиеся без воли человека… Стоит тихая твердая погода (151).

И описание дня, и запись сна начинаются с нелегкой задачи топки печи (в других записях описаны трудности добывания дров), но во сне Аржиловский топит печь не в убогом жилище своей семьи, а на «новостройке». Новостройка – распространенная эмблема советской жизни. Сон соединяет иконические образы новой жизни в сюжет, движимый тревогой: огромный аэроплан, доставляющий дрова для печи, которую Аржиловский топит на «новостройке», грозит катастрофой: «столкновением». Катастрофа предотвращена только тем, что спящий просыпается, но ненадолго. Заснув, он видит другую эмблему советской жизни, также отмеченную угрозой: оскорбительную газетную статью, направленную против «русского гражданина».

И этот сон связан с обстоятельствами жизни Аржиловского: в недалеком прошлом на него напала лагерная газета; этот эпизод положил конец его надеждам вернуться в общество. Аржиловский вспомнил об этом 31 октября 1936 года:

та же лагерная газета, печатавшая мои заметки и выплачивавшая гонорар (правда, махонький), пошла против меня. <…> Печатная кампания против меня сильно ударила морально, я понял одно: мы прокляты до конца жизни и как бы ты ни перековался – тебе не поверят и при первой возможности заклюют и заплюют (141).

И в записи сна, и в дневниковой записи возникает мотив плевания в лицо («Вот и вытрись!», «заплюют»), что укрепляет ассоциативную связь между двумя моментами. Думаю, что контекст дневника позволяет интерпретировать и символический и эмоциональный смысл обоих снов (об угрозе пожара на новостройке и о плевке в лицо в газете): сны разыгрывают сценарии потенциального участия в обществе, но преподносят их спящему как опасные и унизительные.

Другой сон, записанный 3 февраля 1937 года, следует той же схеме:

Снилось, что я с кем-то несусь на аэросанях и спрашиваю: «Скорость автомобиля еще сильнее?» – «Немного да», – отвечает мне неизвестный спутник. Не скатила бы меня Тойба с заводской катушки: не выносит она моего духу. Читал обвинительную речь прокурора по делу троцкистского центра… (152)

В сонном образе «аэросаней» атрибуты волшебной сказки сливаются с эмблемами советской власти, известными Аржиловскому (в другой дневниковой записи он пишет о советской власти как «оседлавшей технику») (142). В целом ситуация этого сна соответствует иконографии и культурной мифологии сталинской эпохи. Вспомним фильм «Светлый путь» (1940) о крестьянской девушке, добившейся высокого положения в советском обществе: после визита в Кремль, где она видит Сталина, ей снится, что она парит над Москвой в летающем автомобиле. Сны Аржиловского посредством скоростной техники переносят его в желанное пространство новой жизни. Однако запись сна соседствует в дневнике с опасениями, что он может по воле власть имущих потерять свое место на фабрике: «скатиться». (Как явствует из других записей, Тойба – враждебная Аржиловскому начальница нового советского типа; 150.) А в следующем предложении Аржиловский безо всякого перехода упоминает о процессе против троцкистов, за которым он следил по газетам.

Во всех трех случаях дневниковая запись сна выстраивает цепь ассоциаций, подкрепленную эмоцией: привлекательный символ новой советской жизни (Сталин; огромный аэроплан; быстрые аэросани); чувство опасности и непрочности своего положения; напоминание о репрессиях (изнасилование; газетная кампания против русского гражданина; возможность увольнения и дело троцкистского центра).

В этих снах Аржиловский как бы смотрит фильм, который овладел его жизнью. Помещая субъекта в ключевые места нового советского мира, эти сны одновременно посылают ему сигналы опасности – чувство страха. В контексте дневника Аржиловского (и того, что мы знаем о его жизни) эти сны прочитываются как эмблемы сложного положения автора по отношению к советской власти: страстное желание участвовать в новой жизни (в качестве строителя или писателя), отвращение к насилию и лицемерию, страх уничтожения.

Любопытно, что приведенные выше сны не были отмечены рукой следователя, изучавшего дневник Аржиловского. Внимание следователя привлек следующий сон, часть записи которого отчеркнута красным карандашом:

19-IV [1937]. Снились горы, река и движение. Едем. Остановка. Направо прекраснейшая церковь. Не тюрьма ли? Боюсь я ее (159).

Согласно сонникам, видеть во сне церковь предвещало арест и тюрьму. Исходя из этого, Аржиловский принял практические меры:

1-V [1937]. Эти сны так напугали меня, что всю свою литературу я спрятал и держался до Первого мая. Будто нет ничего особенного, и все оказалось ночной фантазией (159).

Как мы знаем, Аржиловский заблуждался насчет того, что «все оказалось ночной фантазией». Когда его вновь арестовали, запись этого сна была использована как свидетельство его неблагонадежности. Очевидно, что и сам сон, и толкование Аржиловского, и предосторожности были прочитаны следователем как знаки виновности.

Для нас, читателей, этот эпизод исполнен трагической иронии. Налицо пересечение двух, казалось бы, далековатых эпистемологических систем. С одной стороны, народное сознание, которое читает образы сна как значимые, расшифровывает их по соннику и толкует как предсказание будущего. С другой – сталинская система правосудия, которая судит людей на основании их снов. Столкновение этих стратегий чтения (своего рода «герменевтики подозрения») привело к тому, что сон сбылся: Аржиловский оказался в тюрьме.

***

Сны Аржиловского следуют общей для того времени поэтике, иконографии и эпистемологии. В качестве иллюстрации приведу сходные сны из других текстов.

Человек из другого класса общества, ученый-фольклорист Елеазар Моисеевич Мелетинский (1918–2005), описал похожую ситуацию в своих воспоминаниях (написанных в 1971–1975 годах). В 1949 году, через шесть лет после первого ареста, его еще мучили сны о тюрьме:

Днем я был занят делами и с большим увлечением занимался научной работой, а ночью видел травматические сны, видел себя в тюрьме. Хотя я нисколько не суеверен, но при сильно натянутых нервах было неприятно узреть однажды во сне церковь, что по народному поверью предвещает тюрьму[292].

Вскоре Мелетинский был арестован вторично. От него не укрылась ирония этой ситуации: ученый-фольклорист, доведенный террором до состояния, в котором он верит в пророческий характер собственных снов.

Много лет спустя другой советский гражданин записал такой сон:

Мне снилось: страшный Сталин приказал мне зажечь костер в комнате, я зажег костер, он разгорелся, но я подбросил сырые дрова, все потухло, и Сталин сейчас прикажет меня казнить[293].

Эта запись сделана 4 января 1971 года художником Михаилом Гробманом, участником московского подпольного авангарда. Как и Аржиловский, он тоже жил с женой и детьми в холодном домике (возле Москвы) и тоже жаловался в дневнике на тяготы примитивного советского быта, начиная с утренней топки печи. Гробман, родившийся в 1939 году, не был ни жертвой, ни даже свидетелем сталинского террора. По социальному положению Гробман и Аржиловский принадлежали к разным мирам, и тем не менее они видели общие сны. Такие иконические знаки тревоги, как пожар, свойствены снам многих людей во всем мире; но некоторые образы («страшный Сталин») свойственны лишь людям определенного исторического опыта. Сталин вторгся в сны крестьянина Аржиловского в 1937 году и художника Гробмана в 1971‐м, угрожая страшной карой – смертью – за бытовую неудачу. Общим для этих сновидцев является политизация страха и персонификация этого чувства в лице властителя. Как мы видим, подсознание советского субъекта обвиняло Сталина в ежедневных бытовых невзгодах не только в 1937 году, но и в 1971‐м. В этом смысле такие сновидения являются историческим материалом: свидетельством о свойствах советской субъективности – эмоциональных ходах, выразительных средствах и связях между эмоциями и образами.

Сон Бухарина о Сталине: Авраам и Исаак

Что снилось узникам в камере или лагере? До нас дошли и такие сны. В 1937 году в тюремной камере, ожидая суда (на котором он будет приговорен к расстрелу), Николай Иванович Бухарин (1888–1938) видел в кошмарных снах Сталина. В отличие от Аржиловского, этот сновидец знал властителя лично и был с ним на «ты»; он изложил свой сон в письме к Сталину (по приказу которого был арестован). Это письмо, сохранившееся в архивах НКВД, увидело свет в 1993 году:

Когда у меня были галлюцинации, я видел несколько раз тебя и один раз Надежду Сергеевну. Она подошла ко мне и говорит: «Что же это такое сделали с Вами, Н. И.? Я Иосифу скажу, чтобы он Вас взял на поруки». Это было так реально, что я чуть было не вскочил и не стал писать тебе, чтоб… ты взял меня на поруки! Так у меня реальность была перетасована с бредом. Я знаю, что Н. С. не поверила бы ни за что, что я злоумышлял против тебя, и недаром подсознательное моего несчастного «я» вызвало этот бред. Я с тобой часами разговариваю… Господи, если бы был такой инструмент, чтобы ты видел всю мою расклеванную и истерзанную душу! Если бы ты видел, как я внутренне к тебе привязан, совсем по-другому, чем Стецкие и Тали. Ну, да то «психология» – прости. Теперь нет ангела, который отвел бы меч Аврамов, и роковые судьбы осуществятся! [294]

В отсутствие «инструмента», который мог бы раскрыть всю его душу, растерзанную допросами, Бухарин сообщил Сталину свой сон. Будучи человеком образованным, он назвал свой сон продуктом подсознательного своего «я»; тем не менее, мешая фрейдистские понятия с христианскими, Бухарин истолковывает его как свидетельство своей невиновности.

Почему подсознание обреченного Бухарина вызвало образ жены Сталина, Надежды Сергеевны Аллилуевой? После самоубийства жены в 1932 году Сталин просил Бухарина поменяться с ним квартирами в Кремле – как если бы его преследовала тень самоубийцы. В 1937 году, ожидая неминуемого ареста, Бухарин провел несколько мучительных месяцев, сидя почти безвыходно в той самой комнате, где Надежда Сергеевна застрелилась после ссоры с мужем[295].

Бухарин знал, что Сталин не примет ни ясновидения, ни психологии сна как свидетельства невиновности. В том же письме Бухарин поместил вопрос о своей неминуемой казни в контекст гегельянской философии истории (главным теоретиком которой он был в партии большевиков): «Было бы мелочным ставить вопрос о своей собственной персоне наряду с всемирно-историческими задачами, лежащими прежде всего на твоих плечах»[296]. В этой перспективе не было места не только личной лояльности, но и библейской истории: ситуация Исаака и Авраама, которую Бухарин тем не менее упомянул, не могла повториться в среде большевистских патриархов, не знавших ничего выше Сталина. Готовясь к смерти, Бухарин перевел вопрос в гегельянское пространство всемирно-исторического.

В это время супруга Бухарина, Анна Михайловна Ларина (1914–1996), арестованная как жена «врага народа», тоже видела кошмарные сны. Через много лет она описала эти видения в мемуарах, опубликованных на закате советской эпохи: «в верхнем углу камеры, под потолком, словно на Голгофе, мне виделся распятый на кресте, замученный Бухарин. <…> Черный ворон клевал окровавленное, безжизненное тело мученика»[297]. В своих кошмарах она видела ситуацию в мифологических образах. И Бухарин, и его юная жена были проникнуты сознанием – и подсознанием – мифологической и исторической значимости своей жизни. Как следует из мемуаров, и в тюрьме Анна Ларина знала, что «Бухарина история оправдает»[298]. К тому времени, когда она опубликовала мемуары, она знала, что это пророчество сбылось.

Острое чувство исторической значимости своей жизни и смерти объединяет чету Бухариных с крестьянином Аржиловским. И для таких людей, как Бухарин, живший в непосредственном контакте с властью, и для таких, как Аржиловский, который жил далеко от Кремля, историко-мифологическое сознание персонализировалось в образе личной, интимной близости со Сталиным. Разные люди – и власть имущие, и безвластные, и образованные, и необразованные – переживали и использовали сны как инструмент для отображения своего страшного жизненного опыта и специфического мировоззрения. И те и другие оставили записи своих снов, и в обоих случаях через много лет, в ходе публичного обсуждения и осмысления террора в постсоветскую эпоху, их сны дошли до читателя – как свидетельства об интимном, глубинном и плохо выразимом в их опыте и о его историческом качестве.

Дневник писателя Михаила Пришвина и его сны

Писатель Михаил Пришвин (1873–1954) в течение всей сознательной жизни вел дневник; незадолго до смерти он заметил, что «главные силы свои писателя тратил на писание дневников», целью которых было «самопознание» и «разговор с собой»[299]. Как и многие его современники, Пришвин был исполнен сознанием исторической значимости своей жизни и автобиографических писаний: «Надо писать дневник так, чтобы личное являлось на фоне великого исторического события, в этом и есть интерес мемуаров. А события исторические есть всегда, если же нет сейчас видимого, то нужно найти невидимое»[300].

Дневники Пришвина, особенно в 1930‐е годы, изобилуют записями снов; сны говорят о положении писателя в обществе. Отношения Пришвина, прославившегося еще до революции как певец русской природы, с советской властью носили болезненный, изменчивый, часто амбивалентный и всегда эмоциональный характер. Распутать этот клубок ужаса и влечения, отвращения и жажды соучастия, самопонимания и самообмана едва ли представляется возможным. Записи снов – столкновение бдящего, сознающего «я» и спящего, бессознательного «я» – представляются ценным материалом. Предложим толкования избранных сновидений, а именно тех, которые были записаны в ключевые моменты взаимоотношений Пришвина с властью.

Дневник за 1930 год наполнен болью и ужасом перед «злодейством» и «ужасающими преступлениями» коллективизации[301]. В этой ситуации Пришвин описывает в дневнике свой жизненный идеал: «жизнь в интимном мире, в творчестве, в семье и просто среди частных людей…»[302] На фоне этого идеала он формулирует, в чем заключается ужас «большевистского социализма»: «Личное уничтожается», и «новый раб(очий) уже не может ускользнуть от хозяина, как раньше, в сокровенную личную жизнь. <…> Теперь он весь на виду, как бы просвечен рентгеновскими лучами»[303]. Пришвину казалось, что сны дают возможность ускользнуть в глубинные, подлинные пласты своего «я».

Сон – проявление общей среди интеллигенции мании преследования

В течение 1930 года Пришвин оказался мишенью агрессивных нападок со стороны Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП), обвинявшей его в «бегстве от действительности» в сказочный мир собственного сочинения. Он опасался практических последствий – невозможности печататься. Пришвин провел лето и осень в местах, которые он называл (по названию своего романа) Журавлиной родиной, стараясь (безуспешно) избавиться от «болезненного чувства, похожего на манию преследования»[304]. Вскоре по возращении Пришвин записал следующий сон:

18 октября [1930]. Вчера в «Новом мире» был объявлен рекламный список напечатанных в прошлом году авторов, и вот что меня забыли упомянуть или нарочно пропустили – этот величайший пустяк! – меня расстроило. На ночь я прочитал потрясающий, ужасный рассказ Новикова-Прибоя «Цусима», и всю ночь в кошмарном сне преследовал меня убийца, и я всю ночь держал наготове в кармане револьвер, все время опасаясь, что он сам выстрелит в кармане.

Пришвин дает объяснение собственному сну: сон – это индивидуальное проявление коллективного опыта своего класса, «интеллигенции», а именно «мании преследования». Он описывает страх («бояться») в клинических терминах, как «общее заболевание», которое у него проходит в «острой форме»:

И это расстройство, и сон есть индивидуальное проявление господствующей ныне среди интеллигенции мании преследования. У меня доходит до того, что боюсь развертывать новый журнал, все кажется, что меня чем-то заденут и расстроят. (Острой формы при общем заболевании бояться.)

Спасение, конечно, одно – надо решительно отдаться работе, для чего надо создать хорошие условия[305].

Пришвин не заметил, что сон также выражает ощущение того, что даже скрытые попытки самозащиты могут быть опасны (страх, что револьвер, спрятанный в кармане, выстрелит; вспомним о выражении «кукиш в кармане»). Но он извлекает из сна руководство к действию: надо отдаться работе.

***

Проясним исторический и биографический контекст. В течение 1930‐х годов положение и состояние Пришвина быстро менялось. Его гонитель РАПП был расформирован, наряду с другими литературными ассоциациями, согласно постановлению ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года «О перестройке литературно-художественных организаций», и заменен централизованной организацией – Союзом писателей СССР. В 1933 году Пришвин издал успешную книгу «Женьшень».

Летом 1933 года он отправился в отдаленный северный край, который вдохновил его первую книгу, «В краю непуганых птиц» (1907): там шло строительство Беломорско-Балтийского канала имени тов. Сталина – грандиозного проекта «преобразования природы» и «перековки человека».

История канала и литературы, ему посвященной, хорошо изучена[306]. Канал, как известно, строился с помощью принудительного труда заключенных (это был концентрационный лагерь, входивший в администрацию ГУЛАГа), подлежавших «перековке», то есть перевоспитанию. Как заметил современный исследователь, в психологической перспективе процесс «перековки» строился на трансформации насилия в желание[307]. Советские писатели принимали активное участие в проекте, воспевая Беломор и идею «перековки» в произведениях документальной и художественной литературы.

Тем же летом 1933 года, незадолго до торжественного открытия канала, на строительство направилась бригада писателей, призванная создать своего рода литературный аналог строительства – посвященный ему коллективный труд. Пришвин в этой поездке не участвовал, но поехал в знакомые ему места один, намереваясь самостоятельно осмотреть и описать совершавшееся. Певец русской природы и защитник окружающей среды, Пришвин относился к идее переделки природы с подозрением. Но идея преобразования человека казалась ему привлекательной. Странствуя по местам, которые он называл своей родиной как писателя, где прошел теперь Беломорский канал, он старался примириться с этим проектом. Он оправдывал его тем, что «бездомные» люди в процессе творчества новой жизни возродились и, «пересоздав географию края, нашли себе в нем новую родину»[308]. Он искал и свою новую родину: «Родина – это участок моего личного труда в общем деле»[309]. Пришвин сочинил два очерка о строительстве для коллективной истории Беломорканала, однако, когда издание появилось в печати в 1934 году, этих очерков в нем не оказалось[310].

Сон Пришвина о небесной лестнице

В те годы, стремясь ускользнуть в интимный мир, Пришвин жил в Загорске (Сергиевом Посаде) возле Москвы, с женой, Ефросиньей Павловной Смогалевой (крестьянкой, которую он научил читать и писать), и жил по-деревенски. Летом он на недели и месяцы исчезал с охотничьим ружьем в окрестных лесах и болотах на Журавлиной родине. Однако бежать от действительности в край непуганых птиц было не так легко: возникали технические трудности. Пришвин вплотную столкнулся с задачей создать хорошие условия для работы. В начале 1934 года Пришвин обратился к этой задаче во сне:

20 февраля [1934]. Два последних лета я не жил на Журавлиной родине из‐за трудности переезда от меня из Загорска туда, хотя весь переезд сорок верст! <…> прошло два года, я стал тосковать по болотам, как будто действительно, как журавль, заблудился и потерял свою родину.

Однажды ночью и даже прямо во сне мне пришла в голову мысль о том, что выходом в моем положении будет машина: сорок верст для машины какой-нибудь час, – один час – и я на Журавлиной родине. Эта мысль, как бывает во сне у охотников, растворилась в особенно остро-радостном чувстве природы, где уже не журавли летали и не обыкновенные синицы, а какие-то прелестные птиницы. Утром, сохранив в себе одно лишь чувство приятности сна, я мало-помалу от птиницы до птиницы, как по лестнице, добрался до мысли о машине, и мне показалось, что ведь это возможно: теперь их делают у нас и, если я теперь заявлю, меня запишут в очередь и рано или поздно дадут[311].

Во сне мало-помалу Пришвин скользил по лестнице компромисса. Из сонных видений каких-то «прелестных птиниц», приведших к мысли о машине, возникает нечто вроде образа летающего автомобиля. Во сне этот сказочный предмет – недоступный в советских условиях обыкновенному человеку – представляется достижимым. Заметим, что Пришвин мастерски пользуется формулами нового советского языка и алгоритмами нового быта: «заявлю, запишут в очередь, дадут». В конце концов мысль о машине привела его, живописателя природы, живущего далеко от Москвы и в разладе с советской властью, к мысли вдвойне противоречивой: искать убежища в дикой природе с помощью автомобиля, полученного в качестве привилегии из рук власти.

Наяву Пришвин написал-таки заявление, и притом в самую высокую инстанцию («Недолго думая, написал я Молотову»); результат был сказочным и превзошел все ожидания: «уже через три дня пришла бумага от Совнаркома с распоряжением Молотова дать мне машину». С большой проницательностью Пришвин замечает в себе волшебную перемену:

Одновременно с получением письма от Совнаркома я, вообще по природе своей бесконечно далекий от машин, стал понимать себя в положении земледельца, или кустаря, которому достался по билету лотереи автодора автомобиль: это может быть отличным сюжетом рассказа, в котором можно будет изобразить психологию земледельца и нового для нашей страны человека, водителя машины. Много раз я к этой теме старался подойти и с этой целью осматривал большие заводы. И нет! я не мог найти случая, чтобы не одной головой, а всей личностью, цельно соприкоснуться с машиной. <…> Теперь же так выходило, что машина, как волшебная сила, могущая в любой момент переносить меня к птицам на Журавлиную родину, входила в состав моей творческой личности[312].

Сон произвел перемену личностной ориентации. Пришвин отмечает, что в тот момент, когда сон его сбылся и ему дали машину, он преодолел эмоциональную дистанцию, которая прежде отделяла его от «нового человека»: земледельца, перековавшегося в «нашей стране» в человека машины. Как и крестьянин Аржиловский (которому приснились летающие сани), Пришвин видел во сне волшебный образ из русской сказки. Летающий автомобиль выступает в его снах как эмблема новой советской цивилизации – символ технического прогресса и социальной мобильности. Во сне он дивился также быстрой перемене в своей личности.

Советские писатели призваны были воспевать нового человека и его участие в строительстве нового мира, им предписывались поездки на заводы и строительные площадки, чего не избежал и Пришвин, певец природы. В сознательных усилиях постичь этот новый для него образ Пришвин, как он признается, не преуспел. Но момент личного участия в новой цивилизации – момент, в который он стал адресатом «дадут», привел к преображению: машина вошла в его творческую личность. Одновременно Пришвин перешел с властью «на мы»: машины «делают у нас», «в нашей стране».

Заметим, что тот факт, что именно сон послужил катализатором перемены в личности, не уникален: этот психологический механизм описан Хайнцем Кохутом, австрийским психологом, эмигрировавшим в начале Второй мировой войны в Америку[313].

Сон тревоги о теле родины-матери

Во время террора, начиная с 1936 года, Пришвин делал в дневнике краткие записи о публичных процессах против так называемых «террористических центров»; он фиксировал факты. Так, 26 августа 1936 года он вклеил в дневник газетную вырезку с объявлением о смертном приговоре «по делу объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра»; в конце сообщалось, что приговор был приведен в исполнение в тот же день. Пришвин оставил эту вырезку без комментария. Через два дня он записал свой кошмарный сон:

28 августа [1936]. Снилось, будто я в телеге вместе с мужиками везу гроб своей матери, и как раз против Хрущевской усадьбы колесо телеги попало в колдобину и гроб полетел на ту сторону. – А тело, скажите, как тело? – в ужасе повторял я, не смея глянуть в ту сторону. – Тело выехало! – ответили мне. Я решился посмотреть и увидел, что ноги матери моей задраны вверх и медленно, как будто тело оттаивает, опускаются.

Есть ли это безобразное сновидение независимо-случайная игра сонной фантазии, или оно является выражением моей внутренней нескладицы, а может быть, моей сейчас особенно сильной тревоги за существо моей родины-матери[314].

Краткий комментарий, которым Пришвин снабдил свой сон, подсказывает интерпретацию (от которой сам автор воздержался): крушение гроба с телом матери напротив семейной усадьбы Пришвиных, Хрущёво, читается как эмблема состояния родины – родина-мать вышла из колеи. Безобразно эротический элемент образа матери (ноги задраны и медленно опускаются) также напрашивается на интерпретацию в этом ключе: акт насилия. В дневнике Пришвина образ полового акта не раз используется как символ политического насилия. Так, размышляя об истории Адама и Евы, Пришвин сравнивает необходимое «насилие» и пролитую при первом соитии кровь («„Так надо, Ева!“ – говорил Адам, и Ева терпела боль») с насильственными мерами советского режима по созданию нового человека и новой жизни (он упоминает индустриализацию, военизацию, народное образование и проч.)[315]. В другом месте Пришвин пишет о том, что «акт насилия после минувшей необходимости в нас должен скрыться», и тут же записывает сон о комсомолке, которая спрашивает врача, можно ли оперативным путем вернуть девственность. Доктор отвечает, что для этого надо полюбить[316]. Добавлю: насилие должно трансформироваться в желание.

***

В 1937 году, на пике террора, Пришвин вернулся к идее написать о строительстве Беломорканала как о глубоком историческом и философском проекте переделки природы и человека: «12 июля. Петров день. Начал работу над книгой „Канал“, надеюсь выжать из нее все соки, какие в ней есть»[317]. Он понимал, что такая книга будет актом насилия над собой: «С этим каналом я как писатель, в сущности, сам попал на канал, и мне надо преодолеть „свою волю“…» Он добавил: «А я попал невинно…»[318] Книга «Канал» была его личным трудовым лагерем, в котором Пришвин работал над «перековкой» себя.

В течение всего 1937 года дневниковые записи о ходе работы над «Каналом» соседствуют с хроникой другого проекта: Союз писателей строил в центре Москвы кооперативный дом, оснащенный по последнему слову бытовой техники. Многие писатели добивались привилегии получить квартиру в Доме писателей (считалось, что он строился по указу самого Сталина). Пришвин вступил в эту борьбу, несмотря на отвращение. Он понимал, что место в Доме писателей прямо зависит от места писателя в сталинской иерархии («Тренев пишет пьесу по личному поручению Сталина и Вишневский тоже, отчего и вселились»)[319]. Пришвин все еще жил с женой в Загорске, в деревенском домике, без водопровода и канализации, однако с годами такие условия стали для него физически тяжелы. Кроме того, Пришвин начал переоценивать идею убежища: «Квартира в Лаврушинском против Третьяковки начинает казаться безумной мечтой о тихом убежище в горле вулкана. И тем не менее расчет совершенно правильный: убежище возможно только в самом горле…»[320] В течение всего года в дневнике записи о строительстве «моего канала» (понятие, совмещавшее книгу «Канал» и проект перековки себя в процессе писания книги) и строительстве квартиры были параллельными. В августе 1937 года квартира была готова. Вопреки первоначальному плану, Ефросинья Павловна осталась в Загорске: их брак не пережил перемен. Шестого августа Пришвин записал в дневнике: «Вот наконец желанная квартира, а жить не с кем»[321].

Эти события развивались в обстановке усиливавшегося террора, которую Пришвин фиксирует в дневнике: 25 октября 1937 года он записал, что все «активные» люди в Загорске арестованы; 25 декабря – слух о том, что арестован он сам[322]. Однако вопреки его ожиданиям он оставался на свободе.

Положение свидетеля террора в сценической обработке сна

В сентябре 1938 года, после месяца, проведенного в лесу, на охоте, Пришвин записал еще один ужасный сон:

22 сентября [1938]. Охота мне дорога из-того, что я работаю ногами и не думаю, но все, что пропущено, в голове потом является сразу с такой силой, какой не добьешься в правильной жизни. <…> Кошмарный сон, – будто бы среди множества людей я как в лесу, заваленном сучьями в три яруса: люди вплотную везде вокруг и даже подо мной. Я плюнул туда вниз и, взглянув туда, в направлении плевка, увидел, что два доктора режут кому-то толстую ногу. Я вздрогнул и ахнул от ужаса. «Вот барчонок какой, – раздался голос снизу, – неужели еще не привык?» И я, сконфуженный, поправился очень ловко: «Я не тому ужаснулся, что человека режут, а что я, недоглядев, плюнул туда». И тут я заметил, что всюду по серым, лежащим на земле людям перебегают большие крысы. Одна и по мне поперек прошла по животу, другая ближе, и я даже отпихнул рукой. И вдруг она остановилась и глянула на меня страшно, готовая броситься, и я понял, что она сейчас находится в своих крысиных правах, имеющих силу перед правами человека, и я смертельно обидел ее, и обиженная крыса может сделать со мной что только ей захочется…[323]

На этот раз Пришвин никак не комментирует сон. Ключевые символы этого сна можно расшифровать на основании дневника и биографического контекста. Один такой образ – ярусы леса. Летом 1937 года Пришвин предпринял экспедицию с целью изучения лесной жизни, завершившуюся публикацией рассказа «Этажи леса». Для описания природного устройства он использовал образ многоквартирного дома: «Мне пришлось однажды наблюдать в лесу, что у них, зверушек и птиц, с этажами не как у нас в небоскребах: у нас всегда можно с кем-нибудь перемениться этажами, у них каждая порода живет непременно в своем этаже». Сон представляет картину этажей, или ярусов, леса, составленных из человеческих тел: это этажи насилия, которые «я» просматривает сверху. Другой ключевой образ сна – ампутация, разъятие тела на части – также имеет ассоциативные соответствия. В дни очередного показательного процесса, 28 января 1937 года, Пришвин писал, с ужасом и сарказмом, что с утра до ночи «дикторы народного гнева вещают по радио: псы, гадюки, подлецы» и что на одной фабрике «постановили, чтобы не расстреливать, а четвертовать». (Замечу, что 29 января он записал: «удачно набросал несколько главок книги о „новом человеке“».) Тридцатого января, когда был объявлен приговор – расстрел, Пришвин записал, что для его сына Пети расстрел был неожиданностью – они с подругой так «втравились», что ждали, когда «псам и гадам» будут «отнимать члены, рубить пальцы и т. п.»[324]. Записанный много позже сон об ампутации выражает эмоциональную реакцию на насилие в образах, предполагающих синтез противоречивых чувств: животный ужас, вызываемый насилием, с которым сталкивается каждый гражданин (образ «я» как невольного наблюдателя того, как кому-то режут члены); надежда, что акт насилия – необходимая лечебная мера (человека режут доктора); смущение и опасение, когда обнаруживается, что «я» в ужасе от насилия (лишь «барчонок», незрелый человек прежнего времени, еще не привык смотреть, как режут человека); умение скрыть свой ужас («я, сконфуженный, поправился очень ловко: „Я не тому ужаснулся, что человека режут…“»). Наконец, в образе страшной крысы, «имеющей права на человека», сон выражает понимание субъектом того, что даже ничтожные жесты сохранения себя от соучастия в насилии могут спровоцировать страшную месть. Действие сна происходит в сокровенном для Пришвина пространстве леса: сон фиксирует факт проникновения террора в самые глубинные пространства частной жизни, которые Пришвин изо всех сил стремился защитить.

Пришвин предварил запись этого сна замечанием о том, что на охоте «все, что пропущено, в голове потом является сразу с такой силой, какой не добьешься в правильной жизни». В этом сне то, что было опущено им в дневниковых записях о событиях террора, явилось сразу с особой силой и в форме, какой не добьешься в правильно построенном повествовании. Запись этого сна является важным моментом в разговоре с собой, которым Пришвин считал дневник: сон говорит ему на своем суггестивном языке о его положении свидетеля террора, неустойчивом и в практическом, и в психологическом, и в моральном отношении. Записав этот сон и уклонившись от его толкования, Пришвин остался наблюдателем своих иными средствами не выраженных, может быть невыразимых, эмоций.

***

До конца жизни Пришвин продолжал работать над книгой о канале (или работать «на канале»): она стоила ему огромных усилий. Когда после войны он возобновил свой труд, то описал в дневнике его смысл так:

24 февраля [1946]. Мне надо как автору подчинить себя, свое мнение, свое «хочется» единству мнений, называемому у меня в «Канале» именем «Надо». Словом, я сделаю с собой то самое, что сделают с собой мои герои – строители канала. И вообще «Канал» надо писать так, что мы, находящиеся на свободе, в сравнении с каналоармейцами, только очень относительно свободны, и что мы освещены одним светом этого Надо, и что это Надо несет нам ветер истории[325].

История оказалась инструментом, который просветил всего человека насквозь, вплоть до снов.

В 1948 году Пришвин наконец сдал свой «великий труд» в печать как «свидетельство личного участия автора в современной жизни»[326]. Роман о канале, писал Пришвин в дневнике, это «окончательное решение этого вопроса в моем опыте»[327]. Однако рукопись Пришвина была отвергнута по идеологическим соображениям; потребовались обширные переделки. Пришвин записал в дневнике, что это был «такой удар по голове», что он заболел[328]. Однако он приступил к переделкам. Годом позже он записал, что бóльшую часть жизни был «в плену» у своего романа[329]. Еще через несколько лет восьмидесятилетний писатель (который все еще работал над «Каналом») описал этот многолетний проект как часть своей жизненной задачи: «Моя задача во все советское время была приспособиться к новой среде и остаться самим собой…»[330] Пришвин умер в январе 1954 года. Его книга о канале была опубликована посмертно, в 1957 году, под названием «Осударева дорога».

***

Мы, далекие потомки, не можем судить Пришвина, но один из его современников не воздержался от осуждения. Олег Волков (1900–1992) был, как и Пришвин, любителем и живописателем природы. Бóльшую часть жизни он провел на далеком Севере, в лагерях и ссылке. Когда в конце 1970‐х годов он писал воспоминания о пережитом, то думал о Пришвине. Одна из глав его книги, рассказывающая о лагере в Соловках (который Пришвин также посетил в 1934 году), называется «В краю пуганых птиц». Волков уважал Пришвина, но осудил его от лица всех заключенных безо всякого снисхождения:

Думаю, что никто из перемалываемых тогда в жерновах ГУЛАГа не вспомнит без омерзения книги, брошюры и статьи, славившие «перековку трудом». И тот же Пришвин, опубликовавший «Государеву дорогу», одной этой лакейской стряпней перечеркнул свою репутацию честного писателя-гуманиста, славившего жизнь![331]

Онирическая автобиография писателя Вениамина Каверина

Сны играют организующую роль в автобиографии, или мемуарах, еще одного советского писателя, стремившегося и приспособиться к новой жизни, и остаться самим собой, – Вениамина Каверина (1902–1989). Начиная с 1960‐х годов он опубликовал целую серию мемуаров. В год его смерти вышел в свет последний их вариант под названием «Эпилог» (1989). В этом итоговом документе, не предназначенном для печати при жизни автора, Каверин старался показать читателю, что, хотя ему и посчастливилось пережить все советское время в роли успешного писателя, позиция его по отношению к власти не была однозначной. В аннотации от издательства «Эпилог» описан как книга, исполненная психологизма, и «не просто воспоминания», а «глубоко личная книга о теневой стороне нашей литературы», «о деформации таланта», о компромиссе с властью и о стремлении этому компромиссу противостоять. Выразить эту «теневую» сторону было нелегко, и сны занимают в этой автобиографии ключевое место.

Записью сна завершается важнейшая глава, «Один день 1937 года». Это своего рода ретроспективно написанный дневник: попытка реконструировать один день самого страшного времени. Но как передать «ощущение того, как мы жили в годы террора»: унизительный страх, выработавшуюся привычку «железной осторожности», «всепроникающее чувство неуверенности», «замок на губах»? Столкнувшись с этой проблемой, Каверин повторяет слова Лидии Чуковской: «Мои записи эпохи террора примечательны, между прочим, тем, что в них воспроизводятся полностью одни только сны. Реальность моему описанию не поддавалась; больше того – в дневнике я и не делала попыток ее описывать. Дневником ее было не взять…»[332] Глава кончается так: «Это был ничем не замечательный, обыкновенный день. Зато ночь была совсем другая. Мне приснился сон, который я записал, – и вот теперь, перелистывая старые черновые тетради, я наткнулся на эту запись. Вот она:

19 февраля 1937 года. Начала не помню. Я скрываюсь. Приходят люди, которые не знают, что мне нужно скрываться, я свободно говорю с ними. Но один из них как будто догадывается. Но в комнате полутемно, он плохо видит меня. Я думаю, что один в квартире, и иду из своей комнаты (с дверью прямо на улицу) в другую. Но там кто-то маленький, с большим лицом из милиции. Он спрашивает что-то, как на суде, я, не отвечая, возвращаюсь в свою комнату, открываю дверь прямо на улицу и бегу. Много народу, прямо косяком, десятки автомобилей на повороте. Я бегу во всю мочь, и со мной уже какой-то бедный мальчик. Мы с ним вверх по дороге, за нами гонятся, но вот вся в снегу боковая тропинка в сторону и наверх, в горы. Мы туда. Снег, снег, и какой-то человек, проваливаясь, гонит баранов. Я кричу ему: далеко ли до деревни? Не отвечает. Но мы бежим за ним. Небо розовеет все больше, я догадываюсь, что это от света внизу. И вот открывается «устроенная пропасть». Это колония каких-то бегунов, которые здесь живут очень давно. Мы по уступам спускаемся вниз – встречают так себе, не особенно приветливо. Со мной уже Юрий. Его уводят куда-то. Я говорю с этими людьми, вокруг дети – веселые, кричат, играют. Это поселок, построенный в крепости. Мне говорят, где моя койка, но я раньше хочу найти Юрия. По деревянной, с толстыми дубовыми перилами лестнице иду наверх, ищу 42-й номер, не нахожу. <…> Иду дальше, по другой лестнице, спрашиваю у старой служанки, где 42-й номер, она говорит: «Да ведь это валютный!» Я говорю, что мне все равно, и меня наконец проводят. Вхожу без стука. За длинным столом – человек восемь, у всех неприятные, квадратные, деревянные лица. Юрий спит, они говорят, что он устал и заснул. Я жду. Они сидят и молчат. Надо заговорить, но лучше молчать. Может быть, они тогда разойдутся. И они расходятся. Юрий просыпается, я спрашиваю его, почему они так переглядывались, когда я вошел. Он успокаивает: ерунда, обойдется. Потом я записываю все, что видел в «устроенной пропасти», и зачем-то кладу листки на дорогу. Они толстые, как картон. Прибегает мальчишка, другой, не тот, с которым я бежал, и поддает листок ногой. Я бегу и подбираю листки[333].

Как отмечает сам Каверин, это был «сон преследования». Эмоциональная доминанта этого типа сна – чувство преследования. Логика такого сна – это создание все новых путей спасения и все новых опасностей из подручного материала образов и обстоятельств.

Предложим реально-исторический комментарий. Образ колонии, спрятанной в овраге («устроенная пропасть»), восходит к старообрядческому сообществу бегунов, скрывавшихся от «антихристовой власти». «Юрий» – это Юрий Тынянов, ближайший друг Каверина (в то время уже тяжело больной). «Валютный номер, – объясняет сам автор, – без сомнения, отзвук арестов „за валюту“. Об этом в „Мастере и Маргарите“ – большая глава». Добавим, что в 1937 году Каверин едва ли мог знать о том, что Булгаков в своем романе (написанном в 1930‐е годы, но опубликованном только в 1960‐е) представил ситуацию из юридического обихода первых лет советской власти в виде кошмарного, фантасмагорического сна героя. Здесь налицо общее для современников ощущение нереальности и абсурдности событий и обстоятельств террора; Булгаков выразил его в сознательном литературном приеме; Каверин – в спонтанных образах сна. В финале сна субъект видит себя свидетелем, записывающим все, что видел, хотя и без надежды на сохранность записей. (Заметим, что, проснувшись, Каверин записал свой сон.)

В своих мемуарах Каверин от толкования сновидения уклонился, предлагая эту запись читателю в качестве эмблемы «ощущения того, как мы жили в годы террора». Обратим внимание на фразу «надо заговорить, но лучше молчать». Эта модальная конструкция описывает состояние субъекта сна, который колеблется между императивом речи и желательностью молчания. Такая модальность адекватно выражает нравственное положение человека, живущего при терроре.

Сложная модальность, выражающая отношение субъекта к возможности или невозможности действия, находится в центре и другого сна. С него начинается вторая часть мемуаров Каверина – глава «Леонид Добычин». Это рассказ о товарище-писателе, который покончил жизнь самоубийством в марте 1936 года, после собрания в Союзе писателей, на котором подвергся идеологической проработке. «Почему никто – и я в том числе – не выступил в защиту Добычина, – пишет Каверин, – объяснить легко и в то же время трудно». Сон почему-то связался в его памяти с гибелью Добычина: «[тогда] я тоже промолчал, потому что тоже было „ничего нельзя“». Запись этого сновидения призвана показать читателю то, что объяснить трудно:

Мне снилось, что я куда-то вызван, и надо идти туда, где со мной будут разговаривать и требовать, чтобы я все рассказал. На улице провинциального старого города навстречу мне движется колымага – или старинный автомобиль с высокими колесами, напоминающий тяжелую, высокую, неуклюжую колымагу. В ней сидят люди со странными лицами: низкие лбы, бледные, с приплюснутыми носами, громко, уверенно разговаривающие о чем-то, связанном с тем делом, по которому я вызван. Дорогой я спускаюсь в уборную, грязную, в подвале, по скользким ступеням, а когда выхожу, за мной высовывается горбун и кричит с бешенством: «Надо гасить свет!»

Я стою на одном колене у подъезда дома, в который приглашен не только я, но и другие, такие, как Тихонов, начальство. Он кивает мне и поднимается по ступеням, озабоченный, серьезный. Он кидает мне какую-то шутку, и я отвечаю полушутя, но думаю, что нас обоих ждут неприятности, но у него обойдется. Наконец вхожу. Это – приемная, но одновременно – парикмахерская. Стригут, бреют. На столе лежат затрепанные журналы, старые газеты. Сидят молча. Сажусь и я. Можно уйти, но нельзя. Можно вздохнуть, но нельзя. Я уже в кресле, и меня начинают стричь. Пожилой парикмахер, серый, спокойный, аккуратно делает свое дело. В это время из кабинета, куда я должен войти после того, как меня подстригут, появляется один из ехавших в колымаге. Он говорит парикмахеру: «А верно, майор Лыков, этого в Переделкине взяли». Оба смеются. Мне страшно, но я молчу. Я в кресле, и майор с ножницами. Сейчас нагнется и начнет давить на глаза, и ничего нельзя сделать. Сижу и жду[334].

Этот сон был увиден и записан 8 августа 1964 года, через много лет после конца террора. Как заметил сам Каверин, это «отзвук душевного трепета, настороженности, обреченности, донесшийся из грустного и страшного далека тридцатых годов». Добавлю, что статус сна двойственен. С одной стороны, сон свидетельствует об эмоциональном присутствии террора тридцать лет спустя: во сне события и эмоции тридцатых годов переживаются непосредственно, как совершающиеся «сейчас». Но это не все. Каверин ассоциативно связал этот сон с гибелью Добычина, когда он «промолчал». В этом контексте сон говорит и о другом: об ответственности за происшедшее в страшном прошлом.

Предложим толкование отдельных образов. Как и в сновидении об «устроенной пропасти», сон о предстоящей казни в парикмахерской воплощает доминантную эмоцию – парализующий всякое действие страх – в серии типичных для снов причудливых и абсурдных образов. Некоторые из них можно прочесть как эмблемы специфически советского бытового ужаса. Таков бешеный крик из грязного коммунального туалета: «Надо гасить свет!» Таков и образ группы сидящих людей: как и во сне о побеге в «устроенную пропасть», угроза персонифицирована в образе небольшой группы сидящих людей со странными, неприятными лицами. Обстановка указывает сновидцу, что готовится политическое мероприятие, так называемая чистка в Союзе писателей (присутствует представитель начальства, поэт Николай Тихонов). Однако это мероприятие переходит в «операцию» НКВД (появляется «майор Лыков»). Такая метаморфоза образов и ситуаций типична для сновидений, но она типична и для сталинского террора. Таким образом, сновидение как бы представляет собой реалистическое отображение террора; реалистическое в том смысле, что абсурдные образы адекватно передают фантасмагорический характер реальности.

Нет сомнения, что Каверин, начавший карьеру в 1920‐е годы как писатель-модернист, хорошо представлял себе эстетические возможности сновидений и искусно использовал их в своих воспоминаниях, что не отменяет психологической ценности этого материала.

Помня об этом, остановимся на тропе, который встречается во всех трех сновидениях, включенных Кавериным в автобиографию: это двойной императив речи и молчания, действия и недействия. Пользуясь богатыми грамматическими ресурсами русского языка, который располагает особыми способами для выражения модальности (совмещения в модальных словах «можно» и «нельзя» значения возможности/позволительности и невозможности/непозволительности) и для выражения субъективности (безличность в синтаксисе, то есть отсутствие отнесенности глагола к грамматическому субъекту действия), Каверин создал фразы, выражающие парадоксальные состояния, где возможность или позволительность (которое из двух – неясно) сталкивается с невозможностью или непозволительностью в глагольных конструкциях, не допускающих активного субъекта действия («можно уйти, но нельзя», «можно вдохнуть, но нельзя»), увенчав их утверждением окончательной невозможности/непозволительности всякого действия, опять же без указания на субъект этого абсолютного недействия («ничего нельзя сделать»). Эти фразы выражают состояния, которые знакомы каждому из личного опыта: это то, что мы испытываем во сне, когда, как бы мы ни хотели и ни старались, мы не можем говорить или двигаться. В записях снов Каверина такие состояния олицетворяют ситуации объекта террора.

Каверин завершил свои мемуары именно сном: последняя глава так и называется «Сон». Этот сон тоже о том, что «надо молчать». Действие происходит в 1930‐е годы, опять же в парикмахерской. (Человек, которого бреет и стрижет парикмахер, – это символ террора из индивидуального репертуара Каверина.) «Надо молчать», но «я» тем не менее говорит и говорит: «все равно говорю, хотя меня не слушают. <…> Голоса уже не хватает, а я все говорю…» Каверин видел и записал этот сон в ночь на 10 ноября 1968 года, вскоре после подавления советскими войсками реформ в Чехословакии. Через десять лет (последняя глава «Эпилога» датирована 1979 годом) смысл этого сновидения становится Каверину-мемуаристу ясен: «Это сон о том, что могло свершиться и не свершилось, о напрасно потерянном…» Сон реализует то, что осталось нереализованным в жизни, однако и во сне субъект знает, что этого не произошло (он промолчал). В конечном счете, как понимает Каверин, это сон о нереализованных нравственных возможностях. Именно в этом качестве он был опубликован в 1989 году, когда говорить стало уже можно.

Сны, помещенные в ключевых моментах автобиографии Каверина, говорят об одном: о терроре. С одной стороны, сон позволяет ему описать то, что «дневником было не взять» – как мы жили в годы террора. С другой, сны предоставляют ему возможность конфронтации с самим собой, со своим страхом, стыдом, сожалением о несделанном, притом такой конфронтации, которая не требует последней прямоты или морального суждения.

***

В истории литературы у такого использования сновидений имеются прецеденты. Георг Миш (Georg Misch) в классическом исследовании античной и средневековой автобиографии пишет об «онирической автобиографии» – поджанре, в котором рассказ о сновидении (обыкновенном сне или мистическом видении) представляет собой ключевое событие в повествовании о жизни пишущего. В качестве примера приводится «Исповедь» Августина, но, как заметил другой исследователь, Жак ле Гофф, этот жанр впоследствии практиковался романтиками и сюрреалистами[335]. Предлагаю считать такие повествования, как воспоминания Каверина (а также дневники Пришвина), онирическими автобиографиями в советском варианте. Правда, сны отмечают в них не моменты просветления, исцеления или соединения с божеством, как в раннем Средневековье, а моменты неприятной конфронтации с собой, со своим страхом, с деформацией своей личности, со своими компромиссами.

Кафка в России: «Ведет обратно в ваши дурные сны»

Литература знает множество примеров использования выразительных возможностей сновидений в эстетических целях, которые, в свою очередь, оказывают воздействие и на записи, и на самое переживание снов в реальной жизни. Присмотримся к некоторым образам снов Каверина взглядом литературоведа: «Я думаю, что один в квартире, и иду из своей комнаты… в другую. Но там кто-то маленький, с большим лицом из милиции. Он спрашивает что-то, как на суде. <…> За длинным столом – человек восемь, у всех неприятные, квадратные, деревянные лица. <…> Они сидят и молчат. Надо заговорить, но лучше молчать».

Сравним эти образы с другими: «Из соседней комнаты послышался короткий смешок; по звуку трудно было угадать, один там человек или их несколько. <…> незнакомец… заявил К. официальным тоном: „Это не положено!“ „Вот еще новости!“ – сказал К. <…> Правда, он тут же подумал, что не стоило высказывать свои мысли вслух…» Перед нами начало романа Кафки «Процесс» (в переводе Риты Райт-Ковалевой, опубликованного в 1965 году).

В Советском Союзе до середины 1960‐х годов Кафка был мало кому доступен и известен, разве что понаслышке[336]. Лидия Чуковская впервые познакомилась с «Процессом» в пересказе Ахматовой. Тридцать первого октября 1959 года она записала в дневнике:

[Анна Ахматова] пересказала нам весь роман Кафки «Процесс» от начала до конца. Отозвалась о романе так: – Когда читаешь, кажется, словно вас кто-то берет за руку и ведет обратно в ваши дурные сны. Рассказала тут же и биографию Кафки. На Западе он гремит, а у нас не издается[337].

У Ахматовой есть и стихотворение «Подражание Кафке» (1960), в котором образы террора – скамья подсудимых, прокурор, конвой – помещаются в пространстве сна («И в тех пререканиях важных, / Как в цепких объятиях сна, / Все три поколенья присяжных / Решили: виновна она»). Ощущение сна не было случайностью: Кафка использовал в литературных произведениях свои страшные сны, которые он записывал в дневниках, – сны, наполненные ситуациями преследования, бегства, пыток, столкновений с деспотической фигурой отца; сны, полные образов разъятого человеческого тела, грязи, экскрементов и проч. Как принято считать, из своих снов Кафка заимствовал не только образы и положения, но и структурные принципы, такие как причудливая трансформация образов и ситуаций, отсутствие мотивировки и ощущение дереализации. По словам исследователя, поэтика Кафки основана на сенсорном знании сновидений, приобретенном на собственном опыте[338]. Образная и эмоциональная динамика сна особенно ощутимы в конструкции именно «Процесса» (написанного в 1914–1915 годах и опубликованного в 1925 году, уже после смерти автора) – истории о человеке, которого арестовывают и судят в соответствии с абсурдными законами и процедурами, которые все участники необъяснимым образом принимают как должное.

Думаю, что именно поэтому «Процесс» показался Ахматовой и ее сотоварищам по террору возвращением «обратно» в их страшные сны. Начиная с 1930‐х годов читатели Кафки в разных частях света приписывали ему способность предсказать формы переживания тоталитарного террора задолго до того, как они стали исторической реальностью. Для советского читателя (как и для немецкого) это ощущение было особенно острым. Но дело не только в этом. Полагаю, что Чуковская и люди ее круга воспринимали роман Кафки, объявленного писателем-пророком, как подтверждение адекватности своих собственных снов. Читая Кафку (или слушая, как о нем рассказывает знаменитая современница), человек (особенно писатель) сталинской и послесталинской эпох чувствовал себя вправе считать свои сновидения повествованиями о терроре.

Рассказы о снах Анны Ахматовой

Учитывая тот культ, который окружал Ахматову в среде советской интеллигенции, и ее символический статус пророчицы Кассандры, неудивительно, что ее образ можно найти даже во снах ее читателей. На материале таких рассказов в этой главке речь пойдет о циркуляции снов как механизме мифотворчества, связующего членов сообщества новыми нитями под знаком истории и литературы.

Сама Ахматова серьезно относилась к своим снам. В опубликованных в 1996 году записных книжках за 1958–1966 годы имеются записи снов, исполненных как личного, так и исторического значения. Николай Гумилев (расстрелянный в августе 1921 года) явился ей во сне в ночь на 20 ноября 1958 года, «он дал мне белый носовой платок <…> чтобы вытирать слезы, и бродил со мной в темноте по переулку»[339]. В другой раз (7 сентября 1965 года) она записала «страшный сон»: «Меня выселяли откуда-то, и это делал кто-то, кого я когда-то любила. Адрес, конечно, Фонт<анка> 34, но там все по-другому. И человек, и он и не он, и какие-то чудовищные подробности»[340]. (В этом сне нетрудно узнать чудовищную реальность жилищной ситуации Ахматовой в Фонтанном доме с Пуниным.) Исайя Берлин явился ей в торжественном сне (31 декабря 1964 года), «на вершине острой горы», чтобы сделать важное сообщение, но ее разбудили[341].

(Как вспоминал Берлин, Ахматова при встрече в 1965 году в Оксфорде сказала ему, что «мы – то есть она и я – неумышленно, простым фактом нашей встречи [в 1946 году] начали холодную войну и тем самым изменили историю человечества. <…> Я не смел возразить ей <…> потому что она восприняла бы это как оскорбление ее собственного трагического образа Кассандры – и стоящего за ним исторически-метафизического видения, которое так сильно питало ее поэзию. Я молчал»[342].)

В другом сне – последнем в ее записной книжке, записанном в больнице после инфаркта, в декабре 1956 года, незадолго до смерти, – Ахматовой виделось, что за ней гонится (по улицам Парижа) чудовищный, взбесившийся «Джерринаут» (в мемуарах этого круга Джаггернаут выступает как символ истории)[343]. Большинство снов, зафиксированных в записных книжках в 1958–1965 годах, относят к трагическому видению истории. (Напомним, что в годы террора Ахматова не записывала свои сны, о чем позже пожалела, заметив, что «это был бы богатейший материал для истории»[344].)

Одна из записей (в августе 1964 года) фиксирует эсхатологическое видение. В этот день Ахматова в сопровождении друзей ехала через залитый водой Ленинград к себе на дачу в Комарово (она называла крошечный домик, который ей предоставил Союз писателей, Будкой):

30-е августа день отъезда в Будку. О[льга] А[лександровна] и Толя [Найман]. Едем небывалой дорогой (парками) через очень странное, очень красивое наводнение. Вода (без ветра) совсем как жидкое серебро или ртуть. Она тяжело и медленно выливается из берегов, образуя неожиданные островки и грозя бедой. Я в первый раз видела дуб, посаженный Петром Первым. Эсхатологические небеса, почти с грозной надписьюю.

На другой стороне листа Ахматова описала свой страшный сон:

Мой сон накануне превосходил все, что в том роде было со мной в жизни. Я видела планету Земля, какой она была через некоторое время (какое?) после ее окончательного уничтожения. Кажется, все бы отдала, чтобы забыть этот сон!

В следующей записи она вернулась к впечатлениям этих дней:

Сон на 30 авг[уста] продолжает угнетать меня, и с каждым днем все страшнее.

Зато отъезд по таинственному безветряному наводнению все хорошеет. Бесполезно спрашивать о нем моих спутников[345].

Несмотря на это замечание, Ахматова говорила-таки о своем сне. Много лет спустя Анатолий Найман (молодой поэт, которому она тогда покровительствовала) опубликовал сон Ахматовой в мемуарах. Его «Рассказы об Анне Ахматовой», появившиеся в печати в 1989 году, свидетельствуют о том, что поэты рассказывали друг другу сны. Найман начинает со своего сна:

Мне приснился сон: белый, высокий, ленинградский потолок надо мной мгновенно набухает кровью, и алый ее поток обрушивается на меня. Через несколько часов я встретился с Ахматовой: память о сновидении была неотвязчива, я рассказал его.

– Нехудо, – отозвалась она. – Вообще, самое скучное на свете – чужие сны и чужой блуд. Но вы заслужили. Мой сон я видела в ночь на первое октября.

После мировой катастрофы я, одна-одинешенька, стою на земле, на слякоти, на грязи, скольжу, не могу удержаться на ногах, почву размывает. И откуда-то сверху, расширяясь по мере приближенья и поэтому все более мне угрожая, низвергается поток, в который соединились все великие реки мира: Нил, Ганг, Волга, Миссисипи… Только этого не хватало…[346]

Это ли видела Ахматова во сне или нет (и было ли это в ночь на 30 августа или, как свидетельствует Найман, 30 сентября), пересказанный мемуаристом, вместе с его собственным, сон Ахматовой стал социальным фактом, исполненным исторического значения. Замечательное совпадение двух снов придало видению о конце света, состоявшемуся в 1965 году в Ленинграде, особую убедительность. Если верить Найману, оба поэта приняли свои сны за отражение современной им действительности: преддверие мировой катастрофы.

Разумеется, апокалиптические сны снились людям разных культур и разных эпох, нередко воспроизводя библейский сюжет о потопе. Так, Альбрехт Дюрер в 1525 году видел во сне, как с великой силой и чрезвычайным шумом хлынуло с неба множество вод и затопило всю землю. Проснувшись от ужаса (прежде, чем хлынул еще поток) и дрожа всем телом, он нарисовал все это и записал свой сон[347].

Для Ахматовой и Наймана пережитый во сне ужас был исполнен универсальной значимости (на них низвергались «все великие реки мира»); неудивительно, что, проснувшись, они интерпретировали сны в апокалиптических терминах («сон о конце мира», «после мировой катастрофы»). При этом для людей советской эпохи общие для человечества чувства и символы получали вторичную мотивировку в конкретных реалиях их исторического опыта; так, потоп имел особое значение для жителей Петербурга и читателей Пушкина, а образ «ленинградского» потолка, набухающего кровью, переживался в разговоре Ахматовой и Наймана как эхо ленинградского террора. Общая символика снов объединяла спящих и в огромное сообщество страждущего человечества, связанное библейскими ассоциациями, и в исторические сообщества локального характера, для членов которого общие символы имели и местное значение.

***

История Анатолия Наймана и Анны Ахматовой – не единственный случай обмена апокалиптическими снами в сообществе русских писателей. Другой пример также связан с Ахматовой. В ее записных книжках находится сжатая запись о сне другого человека: «Письмо. (Сон В<севолода> Иванова. 28 июня 1963. Перед смертью)»[348]. (На той же странице записано стихотворение «Из Кафки», известное под названием «Подражание Кафке».) Эту запись можно пояснить, обратившись к другим документам этого круга. Ахматова узнала о сне писателя Всеволода Вячеславовича Иванова (1895–1963) из письма (в августе 1963 года) его сына, известного ученого Вячеслава Всеволодовича Иванова (1929–2017). В своих воспоминаниях «Беседы с Анной Ахматовой» (1991) Вяч. Вс. Иванов изложил эту историю:

В <…> письме я пересказал Анне Андреевне сон – или видение? – моего отца перед смертью. В этом сне переплетались Греция и Китай, но главной героиней сна была Ахматова.

28 июня, когда я пришел к отцу в больницу утром, он был в ясном сознании и рассказал мне сон (сказав сначала: «Последние дни мне много чепухи рассказывают, и сны снятся дикие»): «Я видел во сне всемирный съезд писателей в Греции, на котором, представь себе, была Ахматова. Как раз в это время в Пирее нашли домик Сократа. Ее в нем поселили: там его стол, его кресло. А я поселился в верхнем этаже. Утром я спускаюсь вниз и вижу: женщина сидит за столом и плачет. Я спрашиваю ее: «Анна Андреевна, что с вами?» Она отвечает, что она видела в этом столе своего ребенка – только он был розовым, а стол черного мрамора. Так было странно ей увидеть свое дитя среди этих клубящихся плит у моря. Я говорю ей: «Ведь даже Гомера – и того не изображают на каждой вещи, а что же нам, простым людям, ждать». И я сказал ей: «Когда-нибудь у нас, как в Китае, поэзия будет на каждом шагу, на каждой вещи». Она ответила: «Может быть».

При встрече Ахматова мне сказала, что видит в этом сне отзвуки двух своих стихотворений на античные темы. А Китай, добавлю от себя, – это и отблеск того чтения переводов, о котором говорилось выше. Так Ахматова нас, ее окружавших, с собой вместе погружала в зазеркалье сновидений и пророческих образов, по сравнению с которыми меркли другие восприятия[349].

Прокомментируем те образы этого сна, которые имеют социальное и политическое значение. Обстановка напоминает об институциях советской литературы, прежде всего Союза писателей, с его съездами, дачными домиками (распределявшимися в соответствии с общественным статусом писателя) и домами творчества у моря (включая Дом творчества писателей в Коктебеле, преобразованный из Дома поэта Максимилиана Волошина). Во сне значение происходящего в этой привычной для видного советского писателя обстановке повышено до мифических пропорций – речь идет о «всемирном» (а не всесоюзном) съезде писателей, и притом в Греции (то есть вблизи горы Парнас). Имевшая место в действительности иерархия нарушена, и Ахматову, которой в реальной жизни доставались лишь небольшие привилегии (такие, как дача-будка в Комарове), поселяют в домике Сократа, в то время как сам сновидец занимает там верхний этаж. Образ Ахматовой, плачущей о своем ребенке, которого она находит в ящике письменного стола, напрашивается на символическую интерпретацию – вспомним, что сын Ахматовой долгие годы находился в лагере, а другие ее детища – стихи – не печатались, то есть писались «в стол». Сон умирающего писателя завершается надеждой на лучшее будущее (или лучший мир?), в котором писатели оставят свой отпечаток на каждой вещи бытового употребления.

Рассмотрим и подтекст, на который указала сама Ахматова (она увидела в этом сне отзвуки своих стихотворений на античные темы). Речь идет о цикле «Античная страничка» (1961), «Смерть Софокла» и «Александр у Фив» – стихотворение с подзаголовком «Дом поэта» (под текстом указано время и место написания: «Октябрь 1961, Ленинград, больница в Гавани»). В этих двух стихотворениях на материале легенд Древней Греции и с участием Александра Македонского варьируется пресловутая тема «поэт и царь», причем в обеих ситуациях перед лицом смерти грозный царь преклоняется перед поэтом. В первом стихотворении в торжественный день похорон бессмертного гения (Софокла) царь – под влиянием вещего сна – велит снять осаду с города Афин, «чтоб шумом не мешать обряду похорон». Во втором (написанном в больнице) Александр, повелев уничтожить Фивы, беспокоится о жилище Пиндара: «Ты только присмотри, чтоб цел был Дом Поэта». Ахматова однажды сказала Лидии Чуковской, что эти стихи «существенны для понимания отношений между искусством и властью. Должных отношений», добавив: «Это урок». (Чуковская промолчала, а в записках заметила: «Насчет темы – поэт и власть и преподанного здесь власти урока – это я, конечно, уловила», но по форме стихотворения ей не понравились[350].)

С учетом этого подтекста сна, авторизованного Ахматовой, сон писателя Всеволода Иванова несет в себе социальный смысл: надежда на лучший мир, в котором поэт или писатель будут пользоваться личным покровительством грозного властителя. (Кажется, сын писателя понял сон именно таким образом.)

История этого сна включает целую серию коммуникативных актов, имевших место в тесном сообществе советских писателей. Проясним траекторию: Всеволод Иванов видел сон об Ахматовой перед смертью, 28 июня 1963 года; сын Всеволода Иванова, Вячеслав, пересказал сон отца в письме к его героине Ахматовой, что она отметила в записной книжке (опубликованной в 1996 году), а при встрече указала ему на подтекст сна в двух своих стихотворениях. Вся история сна и его циркуляции оказалась доступной публике, будучи пересказанной в опубликованных в 1991 году воспоминаниях Вячеслава Всеволодовича Иванова об Ахматовой. Но, по всей видимости, еще до публикации, последовавшей после крушения советской власти, история сна стала известна в кругу писателей. Так, 16 августа 1963 года поэт Давид Самойлович Самойлов (1920–1990) записал в дневнике:

Кома [интимное прозвище Вяч. Вс. Иванова] много рассказывал о последних днях Всеволода. Он умирал долго и сознательно. Подводил итоги. Ему снились сны, где он разговаривал с Богом. Трагическая судьба писателя заканчивалась оправданием перед Богом. Один из последних снов – трогательная фантазия о конгрессе писателей в Афинах и об Ахматовой. Сны Всеволода и последние разговоры с ним Кома записал[351].

Дневник Самойлова, опубликованный в 2002 году, показывает, что означал этот сон для членов тесного сообщества советских писателей: он подтверждал чувство общности их трагической судьбы, а именно положение русского писателя-интеллигента в условиях сталинского режима. По крайней мере, об этом говорит другой сон Самойлова, записанный им в дневнике 11 марта 1981 года: «Сон. Я долго разговаривал с молодым Эренбургом. Он упрекает наше поколение за то, что ни из кого ничего не получилось. Я оправдываюсь: „Мы еще отдыхаем от сталинизма“. Студеные мартовские дни. Острый ветер. Свет». (Рецензент дневника Самойлова обратил внимание на эту запись и заметил, что пейзаж сна заимствован из знаменитого романа Ильи Эренбурга «Оттепель»[352].)

Читая эти истории, дивишься и интенсивности связей между членами сообщества советских писателей, и склонности писателей к мифологизации, и тому историческому значению, которое они придавали интимному опыту, превращая его в опыт коллективный, и повышенному чувству собственной важности. Они видели одни и те же сны. Сон Ахматовой о всемирном потопе и сон Всеволода Иванова об Ахматовой на всемирном съезде писателей принадлежат к жанру эсхатологических видений. Оба эти сна говорят о конце собственной жизни и о конце света, в первом случае в катастрофическом, а во втором – в утопическом ключе. Как в повседневной жизни, так и во сне члены этого сообщества думали друг о друге. Они делились своими снами с другими, и все участники этого символического обмена записывали свои и чужие сны для памяти и для истории. В мире разделенных снов советские писатели еще сильнее, чем в реальной жизни, приобщались к сообществу, столпами которого являлись такие люди, как Ахматова, и к чувству общей судьбы и общего опыта.

Эти сны свидетельствуют также об апокалиптических настроениях в этой среде и о политических и исторических коннотациях эсхатологических ожиданий. Возьмем сон о всемирном съезде писателей. Своего рода платоновская утопия, это видение, разыгрывающееся в обстановке, напоминающей о Союзе советских писателей, рисует общество, в котором поэты и писатели занимают центральное место. Общность ночного опыта подтверждала надежду на будущее, лелеемую людьми, которые наяву еще не оправились от опыта сталинизма – страшного опыта, при котором для писателя играть значительную роль в обществе было сопряжено и с риском для жизни, и с моральным риском. В конечном счете это была надежда на жизнь вечную. Проследив возникновение, источники и трансмиссию этого текста, мы наблюдаем механизм создания коллективной фантазии. Для русских писателей в советское время такие фантазии подкрепляли повышенное чувство социальной, исторической и эсхатологической значимости и важности их общей жизни.

***

Символический статус Ахматовой среди писательской интеллигенции был таков, что более молодые члены этого сообщества также видели ее во сне и также свидетельствовали о своих ахматовских снах. Ольга Александровна Седакова (род. 1949) регулярно видела во сне русских поэтов, отмеченных статусом мученичества. Она поделилась своими снами с литературоведом Михаилом Леоновичем Гаспаровым (1935–2005), который фиксировал их в своей записной книжке, записи из которой были опубликованы еще при его жизни, в 2000 году. Один из этих снов, «Как болела Ахматова» (эта ситуация могла быть подсказана записками Чуковской), также имеет дело с символическим образом Ахматовой:

«Как болела Ахматова». Ахматова лежала посреди комнаты и болела. Другая Ахматова, молодая, ухаживала за ней. Обе были не настоящие и старались это скрыть, то есть не оказаться в каком-то повороте, – поэтому двигались очень странно. Появился Ю. М. Лотман, началась конференция, и было решено: «Всем плыть в будущее, кроме Н., у которого бумажное здоровье»[353].

В отличие от старшего современника, Всеволода Иванова, Седакова в пределах самого сна как будто сомневается в подлинности этого видения (Ахматова была не настоящая), понимая его литературное или литературоведческое, «бумажное», качество («началась конференция»).

Другой знаменательный сон соединяет спящего и грезящего поэта с Осипом Мандельштамом, который также был культовой фигурой. Это сон о терроре, смерти и бессмертии и об отношении поэта и власти (действие происходит на Красной площади), в котором (как и во сне Всеволода Иванова об Ахматовой в Доме Сократа) поэт одерживает верх над властителем:

«Как убили Мандельштама». Мы идем по Манежной площади – очевидно, с Н. Як. [Надежда Яковлевна Мандельштам]. Впереди, за три шага О. Э. [Осип Эмильевич Мандельштам]. Подойти к нему нельзя. При этом мы знаем условие, при котором его заберут, а он нет. Условие – если он остановится у ларька. Ларьков очень много: сладости, сигареты, открытки. Он все время заглядывается, а мы внушаем на расстоянии: иди, иди, иди. Но напрасно. Он остановился, и его увели. Мы выходим на Красную площадь. Там парад. Генерал разводит войска. Войска исчезают, как дым, во все четыре стороны. Тогда по пустой площади очень громко он подходит к Н. Я., отдает честь и вручает «Рапорт»: «1) Удостоверяю, что Ваш муж бессмертен. 2) Он не придумал новых слов, но придумал новые вещи. 3) Поэтому не кляните меня. – Генерал»…[354]

Оба эти сна устанавливают интимность (невозможную уже по причине временной дистанции) между спящим и культурным героем, будь то Ахматова или Мандельштам. Оба сна связывают поколения под знаком литературы и истории. В конечном счете через свои сны, опубликованные при посредстве литературоведа М. Л. Гаспарова, поэт Ольга Седакова присоединилась к расширенному сообществу русской литературной интеллигенции в рамках общего исторического опыта – ожидания гибели, чувства опасности и обещания бессмертия, а также в контексте повышенного внимания к теме отношений между поэтом и властью.

Пророческие сны ученого

Под давлением исторических обстоятельств и общих трудностей жизни советские интеллигенты готовы были считать свои сны пророческими. Одиннадцатого февраля 1943 года Всеволод Иванов записал в дневнике (опубликованном в 2001 году) сон о рыбалке, который показался ему знаменательным (клевало хорошо, и он поймал огромную рыбу). Он объяснял свой интерес к этому сну чрезвычайными обстоятельствами: «Так как сны, да еще такой резкой отчетливости, вижу редко, и так как в голове пустой шум, мешающий сосредоточению и работе, и так как несчастья приучают к суеверию, и так как нет для семьи денег и не знаю, где их достать, словом – достал „сонник“, едва ли не в первый раз в жизни, и прочел». (Напомним, что крестьянин Аржиловский также прибегал к соннику.) Однако Иванова сонник (источник, более принятый в народном быте) не удовлетворил, отвечая «с двойственностью, обычной для оракула»[355]. Тем не менее когда через месяц он видел во сне, как он роет узкую яму с Алексеем Толстым и уже увидел в яме клад, он «по обычаю предков, взглянул в „Сонник“», но и в этот раз толкование оказалось неубедительным своей двойственностью («Предстоит какое-то великое счастье, а затем такое же великое несчастье…»[356]).

***

Сын писателя, Вячеслав Всеволодович Иванов, тоже видел «вещие сны» на политические темы и обсуждал их с друзьями, особенно в эпохи исторических перемен. Об этом он поведал в воспоминаниях (написанных в 1989–1994 годах и опубликованных в 1995‐м): «За четыре года от 1953 до 1957, когда я был внутренне сосредоточен на новостях о наступающих переменах, я видел три вещих сна, каждый раз для меня неожиданных. Они сбывались вскоре после того, как я их видел». (В этих снах речь шла о политическом падении Берии, Молотова и Жукова.) Позже ему приснился пророческий сон о конце советского режима:

Весной 1977 г. просыпаясь я услышал: «Этот режим должен погибнуть!» Я стал про себя ругаться: эти интеллигенты всегда хотят, чтобы было так, как им бы казалось нужным. Потом я спохватился: а с кем я, собственно, спорю? Я в комнате один, Светлана давно ушла на работу.

В 1980‐е годы, в самую эпоху крушения режима, Иванов предсказывал будущее не только во сне, причем он делился своими пророчествами с аккредитованным в Москве известным американским журналистом:

Дальнейшие верные предсказания уже в новую пору можно было делать более надежно не во сне или в полусне. Своему другу Роберту Кайзеру, когда-то работавшему корреспондентом «Вашингтон пост» в Москве, а теперь одному из редакторов этой газеты, я сказал в 1984 г., что Горбачев придет к власти и начнет реформы. Ему же и многим другим я заранее говорил о вероятности августовского провалившегося путча…[357]

Ученый, занятый в том числе кибернетикой, семиотикой и теорией информации, Вячеслав Иванов выдвинул в воспоминаниях гипотезу о природе такого провидения как во сне, так и наяву, причем он пишет не только о «механизм[е] бессознательной переработки информации, накопленной днем», но (со ссылкой на Карла Поппера) и о способах познания, при котором человек «считывает» информацию как бы из другого мира – мира «платоновских идей». (Этим он объяснял и то, что двое ученых в одной области могут прийти к тем же результатам: они «осуществляют это считывание почти одновременно. Так было у меня с Якобсоном»[358].) Иванов с доверием и даже надеждой пишет и об учении Николая Федорова о воскрешении мертвых, находя, что его идеи «близко подходят к новейшим представлениям генетиков, занятых геномом человека» (он добавил, что «от морального состояния будущего общества и ученых зависит, согласятся ли они на программу, подобную федоровской»). На способность к провидению повлиял, по воспоминаниям Иванова, и жизненный опыт советского человека, воспитанного в особом информационном режиме: «Я с детства изучал технику чтения между строк, сопоставления кусков из разных обрывков газетных сообщений». Уже в детские годы Иванов (он родился в 1929 году) делился со взрослыми своими провидениями, но ему не верили. Он пишет о том, как в 1941 году, за несколько дней до начала войны, на даче в Переделкине «с мальчишеской запальчивостью и важностью, делавшей смешными мои разговоры со старшими, убеждал их, что война вот-вот начнется», но взрослые не верили. А между тем, как казалось Иванову и позже, если не прятаться от правды, узнать будущее «в сущности не так трудно»[359]. При этом проблема будущего была насущной и острой. В воспоминаниях Вячеслав Иванов размышлял не только о будущем своей родины, но и о необходимости работать для «спасения человечества как вида» во всемирном масштабе.

Этот пример, хотя он и может показаться смешным, важен тем, что он демонстрирует отношение к провидению и в этом ключе и к вещим снам в культурном и политическом контексте советского общества. В этом случае не народные верования, а квазирелигиозные, квазинаучные теории (склонность к которым мы наблюдали и у другого последователя Федорова, директора «Народного архива»), получив подкрепление в современной науке (кибернетике, генетике, семиотике, информатике), участвовали в создании особого мироощущения. Здесь налицо и знакомое интеллигенту советского времени ощущение, что информацию надо читать между строк, и свойственная ученым-семиотикам картина мира, пронизанного тотальным смыслом, и представление об особой роли ученого и поэта (Иванов писал стихи, которые обильно цитировал в воспоминаниях), оснащенного методами понимания будущего в обществе, которое неминуемо обречено на гибель. Такие люди, полагал Иванов, необходимы для понимания смысла жизни. «Для дешифровки» (таково последнее слово воспоминаний Вяч. Вс. Иванова)[360].

Сны философа Якова Друскина

Положение Якова Семеновича Друскина (1902–1980) было очень своеобразным, и в двух словах его не определить. Профессиональный философ, он всю жизнь избегал контактов с официальными академическими учреждениями. Получив еще и музыкальное образование, он не стремился стать исполнителем. На жизнь он зарабатывал преподаванием математики (предпочитая вечерние школы). В отличие от других сновидцев, описанных в этой статье, Друскин сознательно стремился к неучастию в обществе. В 1920–1930‐е годы он был близок к неформальному сообществу поэтов и философов, называвших себя «чинарями», с которыми его связывала интенсивная дружба и осознанная духовная близость (их интимный кружок включал Александра Введенского, Леонида Липавского, Николая Олейникова и Даниила Хармса). В условиях советского режима Друскин старался воплотить классические идеалы жизни философа – переживание внутреннего, саморефлексия, аскетизм. Жизнь Друскина документирована в его дневнике, который он вел с 1933 года до самой смерти. Внешние события, повседневность в дневнике почти полностью отсутствуют. Зато он изобилует записями снов. Сны Друскина пронизаны одной темой: смерть. Все его друзья-чинари погибли во время террора и войны. В сновидениях мертвые посещали Друскина непрестанно, и он тщательно фиксировал эти посещения. В ряде трактатов, написанных в 1920–1930‐е годы, Друскин создал своего рода философскую концепцию о «вестниках», посланцах из другого мира, лежащего вне времени и пространства, которые являются человеку в том числе во снах[361]. В 1963 году он составил книгу, основанную на своих дневниках и сновидениях, «Сон и явь» (она была напечатана после его смерти)[362]. Отдельная глава была посвящена ночным посещениям убиенных друзей.

Такие сны начались в тот день, когда Друскин услышал, что Хармс, арестованный в блокадном Ленинграде в августе 1941 года, умер в тюрьме:

10 февраля [1942]. 3‐го или 4‐го умер Д. И. Так мне сказали вчера, и если это правда, то ушла часть жизни, часть мира. Ночью несколько раз снилось. Сны ищут оправдания смерти, и этой ночью смерть Д. И. была как-то объяснена, но я не помню как, помню только переломленный пучок прутьев[363].

Образ переломленного пучка прутьев относится к кружку чинарей. К этому времени в живых из них остался один Друскин. Олейников был расстрелян осенью 1937 года. Введенский, арестованный в сентябре 1941 года, умер в тюрьме. Липавский был убит на фронте осенью 1941 года. До конца жизни Друскин будет в своих снах искать и не находить объяснения их гибели.

Сновидения интересовали Друскина с философской точки зрения, и он много писал – и в дневниковых записях, и в философских эссе – о сравнительной онтологии сна и яви как двух состояний сознания. Что реально – жизнь или сон? К этому вопросу, известному с Античности, обращались Декарт, Паскаль, Шопенгауэр и другие, но Друскин, отличавшийся огромной эрудицией, не ссылался на прецеденты. Он тщательно присматривался к динамике собственных сновидений. В сновидениях Друскин как бы подвергал экспериментальной проверке реальность смерти друзей.

Следующая запись сна (1955 года) – одна из многих, разрабатывающих эту тему (Л. – Липавский):

Меня в чем-то обвинили, я возражал очень резко. Вдруг вижу – в дверях Л. Уж то не сон, – думаю я. Но присутствующие стали уверять меня, что и это сон: сколько раз являлся, и всё был сон. Я рассердился: «Все вы несуществующие, все вы мой сон, кроме Л.». Они предложили испытать, сон ли Л. Для этого положили его на стол и стали резать грудь, а он усилием воли стал заживлять раны. Я ему помогал, тоже усилием воли. Кровь остановилась, раны высохли, остались только шрамы. «Но что это доказывает?» – подумал я, и все присутствующие и Л. стали медленно испаряться[364].

Внутри сновидения «я» пытается придать снам – области, в которой мертвые живы и раны залечиваются усилием воли, – онтологический статус сущего («это уже не сон»). Но и во сне он испытывает философские сомнения («что это доказывает?»), и еще внутри сновидения явившиеся ему мертвые исчезают.

Друскин снова и снова записывает сны, которые подвергают реальность смерти сомнению. Приведу один из них (В. – Введенский; Т. – Тамара Липавская, жена Липавского):

[без даты] Приехал В., оказывается еще вчера. Сейчас проходил мимо, поклонился, даже не подошел, а завтра утром уезжает.

Я пошел к Липавским, Л. сидел за столом, Т. лежала на столе. Когда я вошел, она сошла со стола, села. Я говорю: «Как В. изменился, он стал похожим на профессионального советского писателя. Вначале я его даже принял за Свиридова». Поговорили. Просыпаясь подумал: но ведь Введенского нет. Но почему я так давно не встречался с Хармсом, позвоню ему, и вспомнил: его тоже нет. Тогда позвоню Олейникову, да ведь и его нет. Остался один Леня, и, окончательно проснувшись, вспомнил: и он погиб. Wir sind tot. Alles ist tot[365].

Сон wir sind tot отличается тем, что «я» вспоминает, что друзья его умерли, еще в пределах сновидения. Но этим дело не ограничивается. Этот сон разыгрывает воображаемое продолжение жизни погибших друзей Друскина в советском обществе. В этом заключается смысл образа Введенского, который так изменился за время отсутствия, что стал похожим на «профессионального советского писателя». (В соответствии с логикой сна, часто замещающего один знак другим, здесь фигурирует официальный советский композитор, а не писатель, Г. В. Свиридов.) Окончательно проснувшись, Друскин делает заключение: Wir sind tot. Пользуясь риторическим оксюмороном, Друскин причисляет и себя к числу мертвых.

Целый ряд записанных Друскиным снов сосредотачивается на поисках объяснения причины смерти друзей. В таких снах сновидец конфронтирован с реалиями советского общества и логикой сталинского террора.

Одиннадцатого января 1943 года Друскин записал следующий сон:

Пришел Л. Я спросил его: как ты думаешь, Д. И. жив? – Он расстрелян. – Почему? – Было дело преподавателей. – Но он же не преподаватель? – Да, но он неодобрительно относился к Конституции. Потом я намеками старался узнать у него, почему он так давно не появлялся. Он ответил, что бывал. – Тогда отчего же Тамара так огорчается? – Он привел какой-то убедительный довод. Я стал думать, как совместить все эти противоречия, и настолько сосредоточился, что внезапно проснулся, причем снова не было перехода от сна к бодрствованию[366].

Рассуждая о работе сна в книге «Сон и явь», Друскин писал о том, что сновидения раскрывают недостатки логического познания и причинно-следственных категорий мышления[367]. Образы приведенного выше сна демонстрируют абсурдность логических, причинно-следственных объяснений сталинского террора.

Чувство абсурдности в ситуации ареста и казни, как и в случае Каверина, напоминает о «Процессе» Кафки. Из воспоминаний брата Якова Друскина, Михаила, известно, что Кафка, произвел на философа сильное впечатление, но гораздо позже: «В шестидесятые годы открытием для нас обоих явился Кафка. Мы основательно потрудились, составив и переведя (не для печати – для себя) выборку из его дневниковых записей»[368]. Думаю, что и в этом случае (как и в случае Лидии Чуковской) открытие Кафки подтвердило то, что Друскину было интуитивно понятно из его собственных сновидений.

Запись 11 февраля 1943 года содержит и другие сновидения:

Сон о милиционерах, учивших переходить улицу, о розовом и черном дыме. Проезжали три повозки: с лондонцами, поляками и евреями. Евреи, хоть и битые, но все же довольны. Я поднял воротник повыше: на всякий случай. Сон о конце мира. Конец мира должен был произойти на каком-то озере. Там уже все было готово для этого и стоял пустой дом. Я думал, может, в нем можно спастись? Но потом понял: и он погибнет. Я стал искать надежное место и нашел, но как описать его, не знаю. Я помню это озеро, но не знаю, как назвать координаты этого места, может быть, оно не было в пространстве. Но, находясь в этом месте, я не погиб бы при светопреставлении, но стал бы тучей или цветом тучи[369].

Сон о трех повозках представляет в визуальных образах процессию жертв Второй мировой войны (лондонцы, поляки, евреи), но главное в этом сне – позиция субъекта: «я» находится в положении постороннего, но непосредственного наблюдателя исторической катастрофы, защищаясь характерным жестом неучастия («Я поднял воротник повыше: на всякий случай»). Во сне о конце мира «я» ищет спасения в попытке оказаться вне времени и пространства.

Замечательно, что другой современник террора, Анна Ахматова (с которой Друскин знаком не был и стихи которой не любил), также записала сон о конце света (описанный выше) – и она видела, как после мировой катастрофы стоит среди пустынных вод, «одна-одинешенька, на земле, на слякоти, на грязи»[370]. Как и Друскин, она чувствовала, что «одна» из своего круга и поколения пережила катастрофы ХХ века.

Вскоре после конца войны, 21 августа 1945 года, в шесть часов утра Друскин записал в дневнике – безо всякого комментария – длинный, страшный, детальный сон, образы которого говорят о творческой катастрофе, угрозе смерти от руки убийц, чувстве, что «меня ничто не касается», и грозящем соучастии в убийстве:

Мама вынула мои вещи [сочинения] из стола и положила их на диван на берегу реки, и они скатились в реку. Я сказал: «Что ты сделала, ведь это моя жизнь». Потом мама ушла. Мы с Мишей тоже возвращаемся домой. По дороге нас останавливают несколько человек, должно быть, убийцы. Я ухожу дальше: меня ничто не касается, а перед М. препятствие: веревки. Он их умело обходит, последнюю надо разрубить, он разрубает ее. Но затем для чего-то рубит и другую веревку, которая ему уже не мешает. Я забыл сказать, что веревки соединены узлами, в узлах стоят убийцы, главный убийца – вне узлов. Как только М. разрубил веревку, которая ему не мешала, я подумал: он совершил лишнее, он погиб. И действительно, главный выхватывает пистолет и стреляет в одного из убийц, говоря: ты, в другого: ты, в Мишу: ты совершил лишнее. Я хочу незаметно удалиться. Главный оборачивается ко мне: тебя ничто не касается, умри. Я увертываюсь, оправдываюсь, бросаюсь к реке, он стреляет, и я умираю[371].

(На этом сон не заканчивается, и мы еще обратимся к его дальнейшему развитию.) В контексте дневника и в биографическом контексте образы этого сна допускают аллегорическое истолкование. Как и в других записях, Друскин уделяет большое внимание позиции субъекта: «я» этого сна – это тот, кто хочет «незаметно удалиться», кого «ничто не касается». Эта позиция отличает «я» от «Миши», который не только преодолевает «препятствия», но и совершает «лишнее», и это делает его мишенью для убийц. «Миша» в этом сне – это, по-видимому, брат автора; наяву он был музыковедом, сумевшим занять заметное место среди советских деятелей искусств. Якова Друскина связывали с братом и эмоциональная близость, и музыкальные интересы. В отличие от Михаила, Яков Друскин, как уже было сказано, построил свою жизнь на неучастии в обществе, отказавшись и от профессиональной реализации своих творческих возможностей. В свете этого биографического обстоятельства напрашивается толкование: сон как бы говорит Друскину, что он тоже попал в общую сеть. Подлежит аллегорическому прочтению и «организация» убийц, тщательно описанная Друскиным: убийцы связаны в одну сеть, в которой сами оказываются жертвами, а за пределами сети стоит «главный». (Трудно удержаться от того, чтобы интерпретировать эти образы как аллегорию структуры сталинского террора.)

Сновидение длится долго, субъект снова и снова умирает, но кошмар продолжается, приводя его в конце концов к искушению убивать самому:

Мне сказали, что я сам себя убил четырьмя ударами ножа в живот, в промежутке между первой и второй смертью, увидя главного и не вынеся мерзости. <…> Я понял, что эта смерть в счет не идет. Снова появился главный и убивал других. Я же, искушенный, пройдя через три смерти, давал советы и помогал спастись другим. Потом появилась жертва главного – убитая им женщина. Она была отвратительна и получила способность убивать. Но я уже знал, что делать. Тогда она, видя, что прямо меня не убить, подает мне топор. Я знаю, ударив ее топором, я не убью ее, но она получит новую силу убить меня. Я вонзаю топор в пол и говорю – исчезни[372].

В образе убитой женщины, жертвы «главного», которая получила способность убивать, соединяются в одно целое миф о вампирах и исторические обстоятельства сталинского террора (при котором жертвы нередко были принуждены давать показания на других, подчас губя людей). Но во сне «я» уже знает, что делать и чего не делать: вонзая топор в землю, отказывается стать убийцей.

«Убиваю во сне ужасных старух»

Другой советский человек, оказавшийся в сетях террора, тоже видел во сне, что убивает старуху. Об этом пишет в своем дневнике 12 июля 1942 года поэтесса Ольга Федоровна Берггольц (1910–1975): «Снились мучительные, томящие сны: война, бомбежки, я убила какую-то страшную старуху (я иногда убиваю во сне ужасных старух)»[373].

Положение Берггольц в советской жизни отличалось от положения Друскина. Страстная сторонница революции, Берггольц в 1938 году оказалась под арестом, но вскоре была освобождена и вновь заняла заметное место в литературной жизни. Ее состояние после ареста с трудом поддается описанию: Берггольц фиксирует свои чувства, но не пытается разрешить противоречия. В ее глазах скомпрометирован сам дневник (он был изъят при аресте и возвращен ей с пометами). Теперь ей кажется, что всё, что бы она ни записала, будет подчеркнуто красным карандашом следователя.

В связи с этим она вспоминает Герцена, который, как кажется, значил для нее то же, что для многих современников, – символ связи между интимностью и историей[374].

Читаю Герцена с томящей завистью к людям его типа и XIX веку. О, как они были свободны. Как широки и чисты! А я даже здесь, в дневнике (стыдно признаться), не записываю моих размышлений только потому, что мысль: «Это будет читать следователь» преследует меня. Тайна записанного сердца нарушена. Даже в эту область, в мысли, в душу ворвались, нагадили, взломали, подобрали отмычки и фомки[375].

Выйдя на свободу, она, «уважаемый человек на заводе, пропагандист», описывала в дневнике, как читала на собрании в честь шестидесятилетия вождя свое стихотворение о Сталине, и спрашивала себя: «Где, когда, почему мы выскочили из колеи?»[376] Через год после ареста, после пяти месяцев на воле почти каждую ночь ей снились тюрьма, арест, допросы. В этих снах она продолжала испытывать ощущение тюрьмы: «именно ощущение, т. е. не только реально чувствую, обоняю этот тяжкий запах коридора из тюрьмы в Б<ольшой> дом, запах рыбы, сырости, лука, стук шагов по лестнице, но и то смешанное состояние посторонней заинтересованности, страха, неестественного спокойствия и обреченности, безвыходности, с которыми шла на допросы»[377]. До ареста Берггольц интересовалась специфической советской субъективностью: планировала написать роман о своем поколении – «о субъекте его сознания» (она пользовалась философской терминологией субъективности). Выйдя на волю, она описывала в дневнике свое психологическое состояние, пользуясь другим понятием – души: «вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: „живи“». В этом душевном состоянии идея романа казалась неосуществимой:

Действительно, как же я буду писать роман о нашем поколении, о становлении его сознания к моменту его зрелости, роман о субъекте эпохи, о субъекте его сознания, когда это сознание после тюрьмы потерпело такие погромы, вышло из дотюремного равновесия?[378]

Роман о субъекте сознания человека ее поколения остался ненаписанным.

В годы войны Берггольц стала официальным лирическим рупором блокадного Ленинграда. Видным советским деятелем искусств она оставалась до конца жизни, хотя и страдала от алкоголизма. Отрывки из ее дневников периоды террора и войны были напечатаны в начале 1990‐х годов и затем неоднократно перепечатывались.

***

Итак, двое современников, Друскин и Берггольц, жили в разных мирах. Общим для них был эмоциональный опыт страха, чувство опасности и постоянной угрозы, связанное со сталинским террором. Связывал их также общий литературный багаж. Друскин и Берггольц видели «сон своей культуры»: кошмар Раскольникова[379].

Кошмарный сон Раскольникова после убийства памятен каждому русскому читателю: во сне Раскольников бьет старуху по темени топором, раз и другой, изо всех сил, но старушонка только смеется. Для Друскина этот образ имел особое значение: Даниил Хармс развил его в абсурдистской повести «Старуха», написанной летом 1939 года: страшная старуха вторгается в комнату героя в коммунальной квартире, заставляет его встать на колени, а потом мучает его тем, что умирает, – или это сон? (думает герой); до самого конца повести герой пытается избавится от трупа старухи и ждет, что его схватят, – «ну кто поверит, что я не убивал старуху?»[380]

В своих снах Друскин и Берггольц видят себя в ситуации Раскольникова – сон вводит обоих в искушение убить старуху. Берггольц убивает в своих снах «ужасных старух». Но позиция «я» во сне Друскина иная. Старуха, сама – жертва убийцы, отвратительна: «Я знаю, ударив ее топором, я не убью ее, но она получит новую силу убить меня. Я вонзаю топор в пол и говорю – исчезни». И как читатель Достоевского и Хармса, и как субъект сталинского террора, Друскин знает, чего не надо делать: насилие недопустимо даже по отношению к убийце, и оно бесполезно – мертвая старуха получит новую силу убивать.

Сны Сталина

Рассуждая о снах гитлеровского террора, собранных Шарлотте Берадт, Рейнхарт Козеллек заметил, что мы не знаем снов энтузиастов и победителей – и они видели сны, но никто не знает, как содержание их снов соотносится с видениями тех, кто был раздавлен победителями[381]. В случае сталинского террора мы кое-что знаем о снах энтузиастов[382]. И в нашем распоряжении имеется по крайней мере один сон победителя, который непосредственно соотнесен с видениями тех, кто был им раздавлен: сон Сталина. Историю о сне Сталина можно реконструировать из дневника Елены Сергеевны Булгаковой (1893–1970), последней жены Михаила Афанасьевича Булгакова (1891–1940).

Третьего июля 1939 года Елена Булгакова записала в своем дневнике:

3 июля [1939]. Вчера утром телефонный звонок Хмелева – просит послушать пьесу. Тон повышенный, радостный, наконец опять пьеса М. А. в Театре! и так далее.

Вечером у нас Хмелев, Калишьян, Ольга. Миша читал несколько картин. Потом ужин с долгим сидением после. Разговоры о пьесе, о МХТ, о системе. Разошлись, когда уж совсем солнце вставало. Рассказ Хмелева. Сталин раз сказал ему: хорошо играете Алексея. Мне даже снятся ваши черные усики (турбинские). Забыть не могу[383].

Речь идет о пьесе «Батум», написанной для МХАТа: ее героем был молодой Сталин. Актер Николай Хмелев, хорошо известный в роли Алексея Турбина в популярной пьесе Булгакова «Дни Турбиных», должен был играть Сталина. Написав пьесу о Сталине (к 60-летнему юбилею вождя), Булгаков, по-видимому, надеялся не только обеспечить публикации своих произведений, но и получить защиту от репрессий. В дневнике Елена Булгакова регулярно фиксировала новости и слухи об арестах друзей и врагов в театральном мире. Булгаковы постоянно чувствовали себя под угрозой.

Что бы ни думал о своем предприятии сам Булгаков, Хмелев испытывал сильные эмоции. После чтения он написал жене:

Был у Булгакова – слушал пьесу о Сталине – грандиозно! Это может перевернуть все вверх дном! Я до сих пор нахожусь под впечатлением и под обаянием этого произведения.

25 августа Булгаков пьесу сдает МХАТу в законченном виде. Утверждают, что Сталина должен играть я. Поживем – увидим. Заманчиво, необычайно интересно, сложно, дьявольски трудно, очень ответственно, радостно, страшно![384]

Эмоции, описанные Хмелевым – от искушения до страха, – испытывали многие, включая и Булгакова, когда речь шла о возможности интимного контакта со Сталиным. (А что могло быть интимнее, чем играть Сталина на сцене?) Неизвестно, понимал ли Хмелев символические проекции и подтексты пьесы, но употребление им слова «дьявольски» знаменательно. Как показали исследователи, образ молодого Сталина, студента духовной семинарии, был спроецирован на образ Христа (первоначально пьеса называлась «Пастырь»), причем, как и в других произведениях Булгакова, речь здесь идет об амбивалентном образе Спасителя, о котором не ясно, является ли он Христом или Антихристом[385].

Однако в конце концов эта затея – получить убежище от террора за счет личного покровительства Сталина – полностью провалилась. Пьеса была принята в МХАТе с энтузиазмом, но затем неожиданно отменена по указанию самого прототипа. Провал ожиданий был большим ударом для Булгакова, и принято считать, что вся эта история способствовала внезапному началу болезни, приведшей к смерти писателя 10 марта 1940 года. Однако Елена Булгакова долго надеялась, что личное вмешательство Сталина приведет к улучшению шаткого положения мужа в театре, литературе и обществе. Четырнадцатого марта 1936 года она записала в дневнике: «Я все время думала о Сталине и мечтала о том, чтобы он подумал о Мише и чтобы судьба наша переменилась»[386]. (Эта запись не вошла в текст дневника, который она подготовила для архива в 1950–1960‐е годы[387].) Ее желание вовсе не было нереальным. Личное вмешательство Сталина уже не раз приводило к волшебным переменам в судьбе Булгакова и его произведений. Так, постановка «Дней Турбиных» – рискованной пьесы о Гражданской войне – вопреки ожиданиям была разрешена, потому что пьеса понравилась Сталину. Булгаков не раз обращался к Сталину с письмами, прося о заступничестве. За одним из таких писем, в 1930 году, последовал телефонный звонок Сталина, после которого положение Булгакова внезапно изменилось к лучшему. Благодаря вмешательству Сталина было разрешено возобновить «Дни Турбиных» после перерыва в 1932 году.

Итак, почему же Сталину снился Алексей Турбин? Известно, что Сталин посетил представление «Дней Турбиных» по крайней мере пятнадцать раз[388]. Казалось, он испытывает особое влечение к герою пьесы – блестящему белому офицеру, смирившемуся с исторической необходимостью победы красных, которого играл Хмелев. Усики, которые Хмелев носил в роли Турбина, напоминали (судя по сохранившейся фотографии) усы самого Сталина – важнейший атрибут его визуального образа[389]. Когда Хмелев был выбран для роли Сталина в пьесе Булгакова «Батум», связь между Хмелевым – Турбиным и Сталиным стала еще теснее. Может быть, поэтому Сталину снились турбинские усики Хмелева?

В свою очередь, жена Булгакова, описавшая этот эпизод в своем дневнике, когда она мечтала, что Сталин подумает о «Мише», была очарована этой картиной – Сталин рассказал Хмелеву: мне снятся ваши турбинские усики.

Для нас, далеких читателей этих документов, сон Сталина представляется эмблемой отношений писателя и власти: зачарованные друг другом, они смотрели друг на друга как в зеркале. Немудрено, что они видели друг друга во сне.

Заключение

Что же означают сны, дошедшие до нас из далекой эпохи сталинского террора? Что они значили для самих сновидцев? О чем они вещают нам, читателям-потомкам?

Как всякие сны, сны советских людей выражают тревоги, желания и фантазии каждого дня и глубинные смыслы, недоступные наяву. Однако советские люди приписывали своим сновидениям историческую значимость, о чем говорят и образы снов, и тот факт, что сновидцы предавали их бумаге для сохранения и возможного будущего употребления. Сны свидетельствуют, как это было и со снами жителей Третьего рейха, о проникновении сталинского террора в самые интимные пространства частной жизни. Для самих сновидцев эти сны нередко означали, что деться некуда. В этом ограниченном смысле сны советского человека можно считать инструментами террора. На такой функции сна настаивала, в применении к гитлеровскому террору, Шарлотте Берадт. Но это не всё. Советскому человеку сны также позволяли видеть и чувствовать себя – хотя и не без ужаса – действующими лицами на социально-исторической сцене наряду с властителем; вспомним сны Аржиловского и Бухарина. Среди снов Третьего рейха таких не встречается. Желание участвовать в новой жизни выражали образы советской техники, принимавшие очертания чудесных атрибутов волшебной сказки (вспомним аэроплан и аэросани из снов Аржиловского и волшебных птиц из сна Пришвина об автомобиле). В известных нам снах жителей Третьего рейха чудеса техники выступали в другой роли – как орудия слежки и контроля. Такие сны подавали и сигналы внутренней готовности к интеграции (сон Пришвина об автомобиле, который ему «дадут»), и сигналы об опасности такой интеграции (сон Аржиловского об аэроплане, грозящем пожаром на новостройке). Сны советских людей (как и сны из собрания Берадт) показывали, что человек мог бы сделать, чтобы приспособиться (все тот же сон Пришвина) или чего он не мог сделать (сон Друскина о старухе).

Сны разыгрывали потенциальные возможности развития событий – вспомним сны Друскина, в которых погибшие друзья живы, включая сон, в котором Введенский становится похожим на официального советского писателя; вспомним сон Каверина, в котором он не молчит. При этом одни сны предлагали альтернативную действительность, а другие ставили под сомнение реальность сталинской жизни, развивая мысль, что жизнь – это сон (такое бывало и в снах Друскина).

Сны искали объяснения тому, что рациональным путем объяснить было трудно (таков сон Друскина о том, почему расстрелян Хармс).

Сны из нашей подборки активно исследовали позицию субъекта в контексте террора; так, и Пришвин, и Каверин, и Друскин видели себя в сложном положении, которое наяву осознавать не хотелось.

Сны были полны страха и ужаса, и советские люди тщательно фиксировали свои кошмары. Как и следовало ожидать (на основании клинических исследований посттравматических состояний), страх держал людей в плену и после конца террора, в том числе тех, кто испытал террор только опосредованно (вспомним сон Гробмана). Через много лет после смерти Сталина сны отравляли жизнь не только фантомным чувством страха и опасности, но и чувством сожаления и вины о прошлом (сны Каверина).

Внося записи снов в свои дневники и воспоминания, люди советской эпохи надеялись, что эти записи выразят то, что оказалось невыразимым иными средствами. В составе автобиографических повествований сны фиксировали тот опыт, который для самого рассказчика остался непонятным или необъяснимым; Чуковская, а вслед за ней Каверин, выразили это ясно и прямо, но думаю, что и другие использовали сны таким образом. Следует оговориться, что в нашем корпусе преобладают сны литераторов, театральных деятелей, художников, ученых-гуманитариев, а крестьянин Аржиловский мечтал стать писателем. Думаю, что тем не менее описанное выше – это свойства снов террора как таковых, проявившиеся с особой ясностью в записях людей, искушенных в литературе и искусстве. Записи снов, которые они нам оставили, – это как бы произведения, в которых (пользуясь словами Юнга) сновидец является и автором, и героем, и постановщиком, и суфлером, и публикой, и критиком. Метафора театра соответствует визуальному и перформативному характеру многих из рассмотренных здесь сновидений. Добавлю, что современному человеку еще более точной кажется метафора кино: некоторые наши сны имеют отчетливое кинематографическое качество.

Для самого сновидца переживание, записывание, хранение и даже распространение снов не сводились, как мы могли убедиться, к своего рода художественному творчеству и к желанию выступить в качестве свидетеля, но имели и другую, психологическую, функцию. Рассказчик остро переживает и объективирует конфронтацию с самим собой, как бы оказывается в положении зрителя, наблюдая за овладевшими им противоречивыми эмоциями и импульсами; и сны Каверина, помещенные в его автобиографии, и сны Пришвина, записанные в его дневнике (особенно «этажи леса»), имеют это качество.

Бросается в глаза склонность советского человека, даже образованного, приписывать своим снам пророческий характер – вспомним, что и крестьянин Аржиловский, и фольклорист Мелетинский думали о том, что сон мог предвещать новый арест. Заметим, что сны действительно сбывались (Аржиловский вновь оказался в тюрьме), но не потому, что сны имеют-таки пророческую силу.

При советской власти видеть сон нередко было социальным актом с особыми экзистенциальными, практическими и политическими последствиями – и не только потому, что органы госбезопасности присматривались к снам.

Так, едва ли будет преувеличением сказать, что для жителей тоталитарных режимов сны несут дополнительный груз знаменательности. (Это свойственно, как по аналогичным, так и по другим причинам, и жителям примитивных обществ.) Думаю, что для советского человека склонность осмыслять сны объясняется не только повышенной степенью тревоги и неуверенности в будущем, отсутствием надежной информации и подозрительностью, но и склонностью к повышенной семиотизации – к приписыванию смысла и значения тому, в чем человек другой культуры и другого общества не усмотрел бы ничего знаменательного. Семиотизация всей жизни страны[390] есть фактор исторического сознания. А историзм гегельянско-марксистского толка включает тотальное телеологическое осмысление и мира, и своей роли в мире.

В любом сообществе пересказывание своих снов другому играет роль в создании общности и интимности. Когда советские люди обнаруживали при этом, что видели схожие сны, это убеждало их в общественно-исторической и мифологической значимости своего интимного опыта.

С конца 1980‐х годов, когда в российской печати появился поток дневников и мемуаров, сны советской эпохи в массовом порядке становились достоянием общественности. Для сообщества, разорванного революцией, террором, войной и крушением советской власти, обмен снами стал одним из культурных механизмов, соединяющих людей, которые жили, страдали и погибали в одиночестве и молчании. Обнародование снов связывало людей разных социальных групп и поколений, причастных и непричастных власти, живых и мертвых. В советском контексте сны служили и связью между людьми, и связующей тканью между прошлым, настоящим и будущим в их историческом качестве.

***

В первые годы двадцать первого века в российской печати начали появляться критические высказывания о всепроникающем историческом сознании советского человека – о пользе и вреде истории для жизни.

Один из таких комментариев относится к снам. В 2001 году Александр Пятигорский (1929–2009), востоковед, семиотик и философ, живший с середины 1970‐х годов в Лондоне, опубликовал книгу «Рассказы и сны», составленную из рассказанных снов, подлинных (он настаивает, что это записи реальных снов), но таких, которые «могли бы присниться другому». Главная тема снов (заявленная уже в первом предложении первого рассказа) – страх «быть оставленным на произвол судьбы»: «Оставленность стала кошмаром родившихся между 1910‐м и 1930‐м и была страшнее допросов и лагерей»[391]. В рецензии на эту книгу Илья Калинин (критик, историк культуры и журналист, родившийся в 1975 году) истолковал эти ночные кошмары как страх остаться вне истории. Для Калинина рассказы-сны Пятигорского – это и симптом травмы, и средство к исцелению. Критику ясен анамнез страшных снов своего старшего современника: это «кошмар, субстантивировавшийся в сознании тех, для кого допросы, лагеря и война прошли под знаком уверенности в том, что они были активными участниками или жертвами общего и объективного исторического процесса». Прибегая к популярной идиоматике травмы, Калинин описывает «историческое сознание», стоящее за такими переживаниями, как посттравматическое состояние: «Само мышление об истории как о „месте“, в котором мы все (в)месте находимся, и есть тот посттравматический фантазм, который преследует автора, переходя из сна в сон, из рассказа в рассказ, из романа в жизнь, из жизни в философию и обратно». Калинин диагностирует и новую травму – травму конца советской истории, а именно потерю чувства исторической значимости своего жизненного опыта. Еще более болезненной, чем «актуальность этого предельно травматичного исторического опыта», оказалась «утрата его актуальности, перемещение его из исторической в биографическую сферу». Примечательно, что для молодого критика «Рассказы и сны» Пятигорского, обнажающие эту ситуацию, «служат скорее пробуждению от кошмара Истории»[392].

В 2001 году советские люди – и те, кто родился между 1910‐м и 1930‐м годами (от их лица писал Пятигорский), и те, кто родился после Сталина, – испытывали в страшных снах, да и наяву, страх потерять историческое сознание, которое определило их самоощущение. Возникает вопрос: сейчас, в XXI веке, когда они переделывают себя, проснутся ли российские интеллигенты от того, что Илья Калинин назвал «кошмаром Истории»?[393]

2009

ПОСТСКРИПТУМ: ГЛЯДЯ ИЗ 2020 ГОДА

Эта книга посвящена дневникам и мемуарам советского опыта, появившимся в публичном пространстве в 1990‐е годы, и впервые опубликована в 2009 году.

С тех пор многое изменилось. Как сложились в дальнейшем отношения человека и истории? Изменился ли характер автобиографической и семейной прозы? Не претендуя на систематический обзор, отмечу несколько вех. (При этом я опираюсь на критические отзывы из российской печати и сети; не столько на саму мемуарную прозу, сколько на отзывы критиков и читателей – показатели культурной атмосферы и читательского мнения.)

В 2009 году я закончила последнюю главу репликой Ильи Калинина 2001 года на «Рассказы и сны» Пятигорского. Калинин увидел в этой основанной на кошмарных снах прозе и следы травмы, и надежду на исцеление от синдрома, который стал очевидным после крушения советской власти. В 2001 году советские люди еще испытывали и в кошмарных снах, и наяву страх оказаться вне того, что на протяжении всей советской эпохи виделось им как общий и объективный исторический процесс, активными участниками или жертвами которого они являлись. (Именно о таком историческом сознании речь шла в моей книге.) Калинин диагностировал тогда и новую травму – это потеря чувства исторической значимости своего жизненного опыта, «утрата его актуальности, перемещение его из исторической в биографическую сферу». Но то, что было травматичным для людей, родившихся при Сталине, виделось как исцеление для молодого критика (родившегося в 1975 году). Тогда, в 2001 году, ему казалось и желательным, и возможным проснуться от «кошмара Истории»[394].

Поставим следующую веху – пусть это будет статья Ильи Калинина, опубликованная в 2010 году, «Ностальгическая модернизация: советское прошлое как исторический горизонт», в которой он вновь обратился к теме травматического советского прошлого. К этому моменту исторический горизонт сместился, но вопрос о советском прошлом продолжал беспокоить современников. Тема Калинина – «парадоксальность присутствия советского прошлого в современном общественном сознании и массовой культуре». Он пишет и о травматических эффектах, связанных с «непрекращающимся переживанием (и проживанием) этого прошлого», и о противостоянии «между различными способами его восприятия и описания», и о ностальгии по советскому – о разрыве между «ностальгическим отождествлением с былым советским величием и болезненным ощущением его утраты…» (Заметим, что ностальгия по советскому прошлому стала в 2010‐е годы предметом обширных социально-гуманитарных исследований.) Однако основной тезис Калинина – это диагностирование политической ситуации, четко обозначившейся к этому времени: взятый в перестройку политический курс на разоблачение советского прошлого сменился официальной политикой, «направленной на позитивное перекодирование ностальгии по советскому прошлому в новый российский патриотизм, для которого советское практически полностью лишено какой-либо исторической специфики…»[395] Калинин разрабатывает свой тезис на материале памятников, которые появились на улицах Москвы. У меня же возник вопрос: в этой новой ситуации, в 2010 году, являлось ли желание проснуться от «кошмара Истории» (высказанное в 2001 году при обсуждении мемуарной литературы) – желание перестать видеть себя активными участниками или жертвами истории (как это было в девяностые) – по-прежнему острым?

Наша следующая веха – это появление в 2017 году книги Марии Степановой «Памяти памяти»[396], ставшей значительным культурным событием, и последовавшие за этим дискуссии. Здесь речь пойдет не столько о самой этой замечательной книге («[п]ройдет пара десятилетий, прежде чем станет понятно, какому ряду и порядку вещей принадлежит эта книга»[397]), сколько о ее рецепции – дискуссиях о семье и памяти, в которых, по мнению участников, отразились существенные процессы сегодняшней культуры.

Прежде всего критикам бросилась в глаза парадоксальность задачи, которую поставила себе Мария Степанова (род. 1972): написать историю своей семьи, не вписывая ее при этом в «большую историю». Как пишет Варвара Бабицкая, Степанова «не ищет занимательных или громких сюжетов на фоне событий большой истории». Опираясь на самого автора, критик полагает, что отчасти дело здесь в материале – в семейном архиве, да и в самой семье: «Отчасти такое решение диктует сам материал – архив семьи, почти намеренно и, можно сказать, удачно в истории не наследившей: „Существенная часть усилий моих бабушек и дедушек была направлена как раз на то, чтобы оставаться невидимыми. Достичь искомой неприметности, затеряться в домашней тьме, продержаться в стороне от большой истории с ее экстракрупными нарративами и погрешностями в миллионы человеческих жизней“»[398]. Другой критик, Лев Оборин, замечает парадоксальность желания, которое стоит за этой книгой («желания, пронесенного через всю жизнь»): «спасти и сохранить, рассказать о своих родных, неприметных на фоне большой истории» (то есть вывести в пространство публичности, из «тьмы малой истории», жизнь людей, которые стремились оставаться невидимыми). При этом критик полагает, что дело не столько в самой семье, сколько в процессе писания книги – в выстраивании своих отношений с семьей и с прошлым (как пишет и сама Степанова, книга получилась больше про нее, чем про семью): «„Памяти памяти“ по методу – исследование, а не семейная хроника»[399].

Добавим, что книга Степановой – это не только отслеживание процесса работы автора над историей семьи, но и исследование отношений с прошлым, сложившихся в XX и XXI веках, включая и культурную традицию (в литературе, фотографии и другом), и современную академическую литературу о природе памяти, свойствах архива и мемориальной культуре.

Но это не все. Думаю, что критики восприняли книгу и на фоне мемуаров 1990‐х годов, которые стремились спасти и сохранить следы жизни своей семьи и себя самих по-другому, а именно связать даже и неприметную жизнь рядового человека с сюжетами большой истории, не задумываясь при этом над работой памяти или мемориальной культуры.

Судя по отзывам, появившимся на сайте «Лайвлиб» (LiveLib – это социальная сеть, помещающая читательские отзывы, или «рецензии», о книгах), реакции рядовых читателей, независимо от оценки, спровоцированы именно такими ожиданиями:

Рецензент «Лайвлиба» VaninaEl: От этой книги я ожидала чего-то совсем иного – семейной саги, увлекательного романа об истории нашей страны и людях, делавших эту историю[400].

Рецензент «Лайвлиба» majj-s: О чем книга? Знаете, я ужасно боялась очередной семейной саги с ее непременным «судьба семьи в судьбе страны»[401].

Одна читательница «ожидала», а другая «ужасно боялась» того же – оправдания личной, семейной жизни за счет включенности в общий исторический опыт; обе чувствуют, что их ожидания и страхи не вполне оправдались.

Критики видят смысл книги именно в противоречиях и парадоксах. Андрей Архангельский, как и другие, усмотрел парадокс не столько в ситуации семьи Степановой, сколько в желании автора и утвердить неприметность своих родных, желавших остаться в стороне от большой истории, и сделать их неотторжимой частью истории страны. И этот критик цитировал утверждения самого автора:

Новая книга Марии Степановой – попытка написать историю собственной семьи, разбор семейного архива. <…> «В общем, у всех родственники были фигурантами истории – а мои квартирантами», – пишет Степанова; они не совершили ничего героического или выдающегося… <…> но в этом Степанова видит как раз преимущество: их судьбы неотторжимы от истории страны…

(Замечу, что Степанова пользуется в этой ключевой формуле тем же символическим языком, что и мемуаристы 1990‐х годов, метафорами истории как суда и общества как жилой площади: «фигуранты истории», «квартиранты истории».)

Следуя за автором, критик Архангельский подвергает рефлексии самое «желание»: «Наше желание встроить родственников в общий пласт культуры и истории и закономерно, и правильно… и одновременно – нет. Потому что люди никогда не вписываются в историю полностью…»[402]

Одним словом, в критических дискуссиях вокруг книги Степановой, возникших непосредственно после публикации, речь идет о том, как удовлетворить парадоксальное желание автора и противоречивые ожидания читателей, то есть как можно – одновременно – и остаться невидимыми и неприметными («затеряться в домашней тьме», «продержаться в стороне от большой истории»), и создать семейную историю для себя и своих, неотторжимую от истории страны, а тем самым «спасти и сохранить», то есть как вписать человека в историю, но не полностью.

Для историка культуры Михаила Ямпольского в 2018 году книга Степановой, «вызвавш[ая] необыкновенный энтузиазм в московской культурной среде и признанн[ая] одной из самых значимых книг последнего времени», – это предмет для разговора о существенных аспектах «сегодняшнего культурного сознания», которые отразились в дискуссиях о книге, причем эти изменения в сознании вызывают у него беспокойство. Тема Ямпольского – «отторжение памяти от личного опыта» и от «травмы», а также «деполитизация общества»:

В последнее время <…> произошла очевидная эмансипация темы памяти не только от проблематики травмы, но и от истории как таковой. Память стала «архивом суггестивных образов» [фраза Алейды Ассман], не отсылающих ни к травме, ни к исторически значимым событиям. Это освобождение памяти от истории выражается в нарастающем потоке мемуаров, дневников, семейных преданий, которые все меньше претендуют на историческую значимость. Люди увлечены историей собственной семьи, генеалогиями и считают, что эти истории могут иметь общезначимый интерес просто в силу того, что в них каким-то образом отразилась эпоха…[403]

Оперируя в академическом контексте, Ямпольский отталкивается здесь от противопоставления категорий «память» и «история» в современной историографии и от дискуссий о природе и социально-политическом смысле «коллективной памяти». Думаю, однако, что, как и прочие критики, он воспринимает книгу Степановой и на фоне другого потока мемуаров и дневников – потока 1990‐е годов, когда семейные предания получали огласку именно под знаком претензии на травматичность и историческую значимость.

Замечая, что «поиск прошлого» у Степановой нельзя связать ни с «меланхолией» (реакцией человека на утрату, являющуюся, согласно Фрейду, работой памяти), ни «со специальным интересом к истории» (добавим, что Степанова чужда не только меланхолии, но и ностальгии), Ямпольский повторил, как и другие критики, ее заявление о «квартирантах» истории:

В самом начале книги она признает, что история ее семьи плохо ложится под меланхолический взгляд и «неинтересна» для историка: «В общем, у всех родственники были фигурантами истории – а мои квартирантами, что ли. Никто из них не воевал, не был репрессирован <…> не оказался под немцами, не попал ни в одну из больших боен столетия»[404].

Прошлое (заключает Ямпольский) изолируется в книге и от истории, и от травмы или меланхолии. Что же остается? Ямпольский поясняет, что Степанова использует понятие «постпамять», введенное в обиход в академическом исследовании Марианны Хирш «Поколение постпамяти». «Постпамять» – это иллюзорная память второго поколения, не пережившего катастроф, ищущего принципиально недоступного им прошлого, одушевляя его слезы «сообразно собственному опыту и разумению» (фраза Степановой). Для Ямпольского это означает и отказ от «историзма»: «Речь идет не о событии прошлого, но о воспроизведении аффекта, лишенного всякого историзма»[405].

Отклик Ямпольского, занятого критикой современной культуры (включая и роль аффекта), не сводится к оценке книги Степановой, но в книге, как и другие критики, он видит парадокс: «соблазненность постпамятью и активное ее неприятие, фрустрация…»[406] Диагноз Ямпольского относится к сегодняшнему культурному сознанию – к новым отношениям с прошлым, зеркалом которого является «Памяти памяти» и энтузиазм, вызванный этой книгой; его диагноз – «фрустрация». Историк культуры говорит об отказе нынешних поколений от исторического сознания, и говорит с другим аффектом, нежели критики (с чувством тревоги о происходящих в российском обществе процессах), – но он рассуждает в тех же категориях.

В 2020 году публичное обсуждение книги состоялось в жюри литературной премии «НОС», собравшемся в Нью-Йорке в десятилетнюю годовщину этой влиятельной институции современной культуры. «Памяти памяти» Марии Степановой была, наряду с «Метелью» Владимира Сорокина, одним из двух финалистов премии «Супер-НОС», призванной отметить книгу, которая ярче всего выразила смысл целого десятилетия: 2010‐х годов.

Один за другим судьи рассуждали о новом отношении к теме памяти и идее исторического смысла жизни отдельного человека. «„Памяти памяти“ создала стиль для того, чтобы выразить новые отношения с памятью и забвением, сложившиеся в 2010‐е годы» (Полина Барскова). «[К]нига Степановой возвращает исторический смысл жизням тех, кому не нашлось места в традиционных исторических нарративах…» (Анна Наринская). «…[З]десь все происходит глубже и интимнее» (Лара Вапняр). А для Сергея Ушакина (который выдвинул другого кандидата на премию) эта книга интересна «как перевод и проводник тех идей, которые уже давно циркулируют в западном академическом дискурсе», прежде всего идеи «постпамяти», а финал книги обнажает «тупик memory studies».

Итоги подвел организатор события Марк Липовецкий: «Супер-НОС» «подчеркнул то, что все и так знали: главным содержанием российских 2010‐х стали отношения с историей». В этом контексте основное значение «Памяти памяти» состоит в том, что в текущей политической борьбе вокруг советского прошлого она противостоит государственному проекту мобилизации истории для общего дела.

Книга Степановой, не скрывая своей работы с дискурсами постпамяти, переводит академический дискурс в психологический и общекультурный – а это больше, чем просто перевод. Еще важнее то, как звучит эта книга на фоне текущих войн памяти. На наших глазах память вновь обрастает запретами и амбициями, становясь главным критерием государственного величия и, соответственно, политической лояльности. Степанова же, наоборот, освобождает память от тоталитарных амбиций, возвращая ей личное измерение, сближая с творчеством и разлучая с претензией на окончательность исторической правды. В противовес растущему на глазах монолиту «государственной истории», ее книга отстаивает права и возможности личной истории, в равной мере опирающейся на память, вымысел и забвение – и позволяющей каждому выстроить свой исторический нарратив. Чтобы можно было жить в нем – в своей истории, отличной от все более отчужденной истории «для всех»…

И для Липовецкого важно, что «Памяти памяти» включает в себя отслеживание собственной работы и исследование культуры памяти (ее «иллюзорности»): книгу Степановой отличает «невиданный прежде уровень рефлексивности», которая «выступает здесь примером исторической честности». Однако еще важнее пафос политического смысла памяти, включая и семейно-мемуарную память.

Липовецкий ностальгически вспоминает здесь о перестройке: «Все помнят, как отношения с историей диктовали политику и культуру в перестройку». (Заметим, что, по мнению Липовецкого, именно интимные «отношения» человека с прошлым диктовали политику, а не наоборот.) «Но где перестройка и где 2010‐е, обрамленные жестоким подавлением демократических протестов?» И тот и другой момент кажется «исторической развилкой <…>, после которой история станет необратимой не на годы, а на десятилетия». Выступив со своей книгой на такой развилке,

Степанова превращает историю в лирику – персональную, приватизированную и вызывающе отдельную от государственных нарративов. «Памяти памяти» рассказывает о том, как можно жить в теплой, почти домашней истории, не забывая при этом ни о ее травмах, ни об иллюзорности памяти и документа. Это глубоко постмодернистская книга, поскольку в ней человек берет на себя ответственность за то, что было изувечено великими нарративами великой эпохи, и строит из обломков новую историю.

Для Марка Липовецкого и «постмодернистская» семейная история в «Памяти памяти» Степановой, которая «превращает историю в лирику», и роман Сорокина «Метель», который «возвращает историческое воображение в модальность эпоса», – это «ответ на историзм», «две стороны медали одного исторического сознания». «Таких ответов, – отмечает Липовецкий, – может быть много („Бессмертный полк“ и официальная историческая мифология тоже из их числа), но все они по-своему пытаются совладать с ужасом перед эпически монотонной историей»[407].

Подведу итоги. И в последние годы большинству критиков хотелось бы исцелиться от «кошмара», или «ужаса», «большой истории» (исключение, как кажется, составляет Михаил Ямпольский), как этого желал Илья Калинин в 2001‐м, но что именно будет исцелением, видится им по-другому, чем на пороге XXI века. Для многих средством к исцелению является такой текст, как «Памяти памяти» Марии Степановой, который и берет на себя ответственность за то, что было искалечено и искажено «великими нарративами» советской эпохи (то есть утопическими парадигмами советской истории и представлениями советской историографии), и вместе с тем освобождает частного человека от «большой истории», показывает, как можно уютно жить в истории, как в частном доме, «в теплой, почти домашней истории» (от себя добавлю: а не как в коммунальной квартире, и притом не прописываясь).

Ни сама Степанова, ни критики, обсуждавшие «Памяти памяти», не упоминают о потоке автобиографических текстов и семейных историй 1990‐х годов (в которых, как это описано в моей книге, речь шла именно об общем, коммунальном проекте и о стремлении «прописать себя в истории»[408]). Мне же кажется, что «Памяти памяти» является ответом и на них, на то «историческое сознание», которое, заявив о себе в эпоху перестройки, продолжает и сегодня мучить российское культурное сообщество как кошмар.

Сегодня «Памяти памяти» стоит на одной «полке» с «Альбомом для марок» Андрея Сергеева (1995) и «Записями и выписками» Михаила Гаспарова (2001). «Полка» – сетевой образовательный проект о самых важных произведениях русской литературы (в сети с 2018 года) – предлагает эти (и другие) книги в разделе «Частная память». Аннотация к разделу (как и дискуссии «Супер-НОСа») проникнута пафосом новых отношений между мемуарной прозой и политикой (здесь акцент ставится на «политической составляющей» в текстах личного исторического опыта):

Чем дальше, тем больше из русской мемуарной прозы вымывается политическая составляющая: память вновь становится частным делом, и отношения с ней всякий выстраивает по-своему – жанр воспоминаний достаточно широк, чтобы в нем всегда находилась возможность «прибавочной стоимости» помимо собственно личной истории… [409]

И здесь, как и в дискуссиях вокруг «Памяти памяти», мы видим парадоксальное желание и освободить семейно-мемуарную память от исторической значимости и политического смысла, и прибавить к воспоминаниям нечто большее, чем личная история.

Но если в 1990‐е годы Андрей Сергеев, Михаил Гаспаров и другие выступали со своими постмодернистскими текстами в одном потоке с теми, кто претендовал именно на вписывание себя в «большую историю» и на «политическую составляющую», то книга Марии Степановой, человека другого поколения (родившихся в 1970‐е годы), почти двадцать лет спустя воспринимается уже с другой позиции – и после того, как поток мемуаров советского опыта, начавшийся в контексте перестройки, иссяк; и с учетом академического знания, с его представлением о «постпамяти»; и в одном пространстве с постмодернистским эпосом Сорокина; и в том же городе, где марширует сейчас «Бессмертный полк».

Смею надеяться, что мемуары и дневники советского опыта, опубликованные в девяностые годы, о которых речь шла в этой книге, приобретут новый смысл для сегодняшнего читателя, хотя уже нет никакой возможности вновь вступить в этот поток.

2020

Примечания

1

Я активно использовала около ста текстов, принадлежащих более чем восьмидесяти авторам; общий объем прочитанных при работе над этой книгой текстов составляет около двухсот.

2

Оговорюсь, что речь идет не о клиническом термине «травма», с его сложной генеалогией (без него никак нельзя обойтись), а о специфической «теории травмы» (trauma theory), то есть о представлениях о травме в ее связи с кризисом репрезентации (crisis of representation), сложившихся в гуманитарном знании постмодернистского направления (в трудах Кэти Карут, Шошаны Фелман, Доминика Ла Капра и других). Эти представления подверглись критике (оставшейся незамеченной многими) в книге историка науки Рут Лейс: Leys R. Trauma: A Genealogy. Chicago: University of Chicago Press, 2000. P. 266–297. Критический подход и контекстуализации теории травмы можно найти, в частности, в: Radstone S. Trauma Theory: Contexts, Politics, Ethics // Paragraph. 2007. Vol. 30: 1. P. 9–29.

3

Критику моего подхода (на основании ранней статьи) можно найти в: Эткинд А. «Одно время я колебался, не антихрист ли я»: субъективность, автобиография и горячая память революции // Новое литературное обозрение. 2005. № 3. Возражу Эткинду, что я вовсе не считаю эти понятия неприменимыми к советскому материалу. Меня смущает главным образом то, что исследования о «памяти» приобрели характер массового промышленного производства и понятийные категории стали употребляться как клише, потерявшие свой первоначальный смысл и герменевтический потенциал.

4

Arendt Н. On the Nature of Totalitarianism: An Essay in Understanding. // Essays in Understanding, 1930–1954. Formation, Exile, and Totalitarianism. New York: Schoken Books, 1994. Р. 338 (перевод мой. – И. П.). Йохен Хелльбек привлек мое внимание к этому замечательному высказыванию Арендт, которое он использовал в своем исследовании дневников сталинской эпохи и советской субъективности: Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary Under Stalin. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006. P. 11.

5

Путеводитель по фондам, изданный в десятую годовщину «Народного архива», указывает, что в хранилище имеется более чем 100000 документов (Центр документации «Народный архив»: Справочник по фондам / Сост. Г. С. Акимов и др. M., 1998). Имеется и библиографический указатель опубликованных архивных документов – Открытый архив: Справочник опубликованных документов по истории России XX века из государственных и семейных архивов (по отечественной журнальной периодике и альманахам 1985–1996 гг.) / Ред. И. А. Кондакова. 2‐е изд. М.: РОССПЭН, 1999.

6

Некоторые из публикаций более позднего времени вызвали значительный отклик в критике, среди них: Шапорина Л. В. Дневник. Т. 1–2. М.: Новое литературное обозрение, 2012; Островская С. К. Дневник. М.: Новое литературное обозрение, 2013; 2‐е изд., 2018. Отметим также вызвавшие большой резонанс устные воспоминания Лилианны Лунгиной, представленные в документальном пятнадцатисерийном фильме Олега Дормана «Подстрочник» (2009) и в основанной на фильме книге: Дорман О. В. Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. М.: Corpus, 2010. Существует и текстовый корпус личных дневников «Прожито», созданный в 2014 году при Европейском Университете в Санкт-Петербурге: https://prozhito.org/about. Эти замечательные тексты и проекты остались вне внимания в моей книге, рассматривающей тексты, которые принадлежат к девяностым годам (к тому же моя книга впервые опубликована в 2009 году).

7

Приведу примеры публикаций, эксплицитно отмеченных самими авторами как жизнеописания «рядового» или «обыкновенного» человека: Дурнов Л. А. Жизнь врача: Записки обыкновенного человека. М.: Вагриус, 2001; Маньков А. Г. Из дневника рядового человека (1933–34 гг.) // Звезда. 1994. № 5. С. 134–183; 1995. № 11. С. 167–199. Последний пример показывает относительность категории «рядового» человека: опубликованный известным советским историком А. Г. Маньковым, это дневник молодого Манькова – рабочего и студента; во втором издании, в серии «Дневники и воспоминания петербургских ученых», определение «рядовой человек» исчезло из заглавия: Маньков А. Г. Дневники 30‐х годов. СПб.: Европейский дом, 2001. (Серия «Дневники и воспоминания петербургских ученых»).

8

Приведу примеры публикаций (сделанных не самими авторами, а исследователями-профессионалами) дневников и воспоминаний крестьян и рабочих, отмеченные как таковые: Дневные записи усть-куломского крестьянина И. С. Рассыхаева (1902–1953). M., 1997; Дневник тотемского крестьянина А. А. Замараева: 1903–1922 годы. M.: Ин-т этнологии им. Миклухо-Маклая РАН, 1995; Воспоминания работницы М. Н. Колтаковой: «Как я прожила жизнь»: Публикация и исследование текста / Подг. текста, предисл. и комм. Б. И. Осипова. Омск: Омский гос. ун-т, 1997 (Серия «Народные мемуары», 2). Фраза «голос человека, за которого всегда писал интеллектуал» заимствована из: Козлова Н. Н. Горизонты повседневности советской эпохи: Голоса из хора. М.: Ин-т философии РАН, 1996. С. 65 (в этом исследовании используются документы из «Народного архива»).

9

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. М.: Гнозис, Русское феноменологическое общ-во, 1996.

10

Самойлов Д. Из дневника // Литературное обозрение. 1990. № 11. С. 93–103; 1992. № 5–6. С. 5–56; 1992 № 7–9. С. 52–61. Его же. Поденные записи (Из дневников 1971–1990) // Знамя. 1992. №2. С. 148–174; 1992. № 3. С. 132–166; Общий дневник [1977–1989] // Искусство кино. 1992. № 5. С. 103–119; Памятные записки. M.: Междунар. отношения, 1995; 2‐е изд.: М.: Время, 2014. Он же. Перебирая наши даты. М.: Вагриус, 2000. Он же. Поденные записи. М.: Время, 2002. Имеются и более поздние издания.

11

Зорин Л. Авансцена: Мемуарный роман. М.: Слово, 1997. Он же. Зеленые тетради М.: Новое литературное обозрение, 1999.

12

Кувалдин Ю. Нагибин // Невское время. 13 марта 1996. Эссе перепечатано в издании дневника 1996 года.

13

Нагибин Ю. Дневник / Ред. Ю. Кувалдин. M.: Книжный сад, 1995; 2‐е изд., доп. и сверенное, 1996. Среди переизданий: М.: АСТ, Олимп, Астрель, 2001; М.: АСТ, Люкс, Neoclassic, 2005; М.: РИПОЛ классик, 2009 и 2010. Цитирую (с указанием страницы в тексте) по изданию 1996 года.

14

Приведу основные издания этого много раз переиздававшегося текста: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой [1938–1941]. M.: Книга, 1989. Она же. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2 [1952–1962] // Нева. 1993. № 4–9. Т. 3 [1963–1966] // Нева. 1996. № 8–10. Она же. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1 [1938–1941]. Т. 2 [1952–1962]. Харьков: Folio, 1996. Она же. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1 [1938–1941]. Т. 2 [1952–1962]. Т. 3 [1963–1966]. M.: Согласие, 1997. Впервые тома 1 и 2 были опубликованы на Западе (т. 1 в 1976 и 1984 гг.; т. 2 в 1980 г.).

15

Филипович Э. От советской пионерки до челнока-пенсионерки: 1973–1994 (мой дневник). Книга 1 (1944–1972). Подольск: Сатурн, 2000. Она же. От советской пионерки до челнока-пенсионерки: 1973–1994. М.: Изд. содружества А. Богатых и Э. Ракитской, 2003.

16

Семидесятые как предмет истории культуры / Ред.-сост. К. Ю. Рогов. М.; Венеция: ОГИ, 1998. Толстовская фраза «история вчерашнего дня» была использована в заглавии эссе Александра Жолковского в этом сборнике, «Из истории вчерашнего дня» (с. 135–152).

17

Определение из рецензии Юлии Жуковой на «Вечер в Летнем саду»: Новая русская книга. 2000. № 4–5. С. 84.

18

Островский Е. O несвоевременности мемуаров в России // Русский журнал. 1997. 17 ноября. Островский сетует на то, что жанр мемуаров используется в политической игре действующими политиками, «похитившими название уважаемого жанра», приводя в качестве одного из примеров таких «квазимемуаров»: Коржаков А. Борис Ельцин: От рассвета до заката. М.: Интербук, 1997.

19

Чудакова М. Людская молвь и конский топ: на исходе советского времени // Новый мир. 2000. № 1, 3, 6.

20

Чудаков А. Дневник последнего года (1 января – 31 августа 2005) // Тыняновский сборник. Вып. 12. Десятые/Одиннадцатые/Двенадцатые Тыняновские чтения. М.: Водолей, 2006. С. 507–568. Широко известен роман Александра Чудакова «Ложится мгла на старые ступени…» (с авторским подзаголовком «Роман-идиллия»), в котором имеются мемуарно-автобиографические элементы. Впервые опубликованный в 2000 году в журнале «Знамя», он был награжден премией «Букер десятилетия» 2011 года как «лучший роман десятилетия» и неоднократно переиздавался.

21

Арбатова М. Мне 40 лет… Автобиографический роман. М.: Захаров; АСТ, 1999.

22

Арбатова М. Прощание с XX веком: Автобиографическая проза: В 2 т. M.: ЭКСМО, 2002.

23

В общем понимании автобиографизма я следую за классическим определением «автобиографического пакта» Филипа Лежена. Это условное представление о реальности автора и о тождестве авторской фигуры и фигуры рассказчика, или повествовательного «я», из которого исходят и автор, и читатель (независимо от присутствия в тексте черт литературной организации). Lejeune Р. Le Pacte autobiographique. Paris: Seuil, 1975. На его сайте можно найти огромную и обновляющуюся библиографию: http://www.autopacte.org/. Научная литература об автобиографии слишком обширна для избранных ссылок. Особо укажу на исследование, которое предлагает антропологический подход к автобиографическим нарративам – как источникам для понимания того чувства собственного «я», которое свойственно члену определенного общества или культуры: Eakin P. J. How Our Lives Become Stories: Making Selves. Ithaca: Cornell University Press, 1999. Непосредственно о мемуаристике как особом жанре и культурном феномене написано немного. О русской мемуаристике: Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX века. М.: Наука, 1991; Он же. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М.: Археографический центр, 1997; The Russian Memoir: History and Literature / Ed. and with an introduction by B. Holmgren. Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 2003.

24

Укажу на исследования дневника в русскоязычном контексте (содержащие дальнейшую библиографию): Зализняк А. Дневник: к определению жанра // Новое литературное обозрение. 2010. № 6; Михеев М. Дневник как Эго-текст (Россия, XIX–XX). М.: Водолей, 2007. Обзор обширной западной литературы о дневниках можно найти в: Paperno I. What Can Be Done with Diaries? // The Russian Review. October 2004. Vol. 64. P. 561–573.

25

Зорин Л. Зеленые тетради. С. 5.

26

Раневская Ф. Дневник на клочках / Ред. Ю. Данилин. СПб.: Фонд русской поэзии, 1999.

27

Симонов А. Частная коллекция. Н. Новгород: Деком, 1999. С. 9.

28

Гаспаров М. Записи и выписки. М.: Новое литературное обозрение, 2000.

29

Публикация самого автора: Гинзбург Л. Человек за письменным столом. Л.: Сов. писатель, 1989. Публикация Захарова: Гинзбург Л. Записные книжки: Новое собрание. M.: Захаров, 1999. Имеются и другие издания, самое полное: Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство, 2002.

30

Шварц Е. Живу беспокойно… Из дневников / Ред. К. Кириленко. М.; Л.: Сов. писатель, 1990.

31

Шварц Е. Произведения: В 4 т. / Ред. М. О. Крыжановская и И. Л. Шершнев. М.: Корона Пресс, 1999.

32

Шварц Е. Телефонная книжка / Ред. К. Кириленко. М.: Искусство, 1997.

33

Ширвиндт А., Поюровский Б. Былое без дум: Попытка диалога. М.: Центрполиграф, 2001. С. 263–316.

34

Нагибин Ю. Дневник. С. 4.

35

Тартаковский Б. Г. Все это было… Воспоминания об исчезнувшем поколении. М.: АИРО–XX, 2005. С. 13.

36

Нагибин Ю. Дневник. С. 5, 6.

37

Симонов А. Частная коллекция. С. 47.

38

Из рецензии Жуковой на «Вечер в Летнем саду» Северюхина: Новая русская книга. 2000. № 4–5. С. 84.

39

«Как взятую внаем квартиру» – выражение Мишеля де Серто: de Certeau М. The Practice of Everyday Life / Trans. S. Rendall. Berkeley: University of California Press, 1984. P. xxi, 167–174. Оригинал: L’ invention du quotidien (1980). Русский перевод: Мишель де Серто. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать / Пер. с фр. Д. Калугина, Н. Мовниной. СПб.: Изд-во Европейского Ун-та в Санкт-Петербурге, 2013.

40

Айзенберг М. Читая мемуары // Знамя. 2000. № 1. С. 215.

41

Нагибин Ю. Дневник. С. 4.

42

Филипович Э. От советской пионерки до челнока-пенсионерки. Книга 1. Аннотация.

43

Связь между автобиографией и историческим сознанием проведена в классической статье: Weintraub K. Autobiography and Historical Consciousness // Critical Inquiry. June 1975. Об историческом сознании и жанре мемуаров в России имеются исследования, появившиеся именно в 1990‐е годы: Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX века. М., 1991; Он же. Русская мемуаристика и историческое сознание XIX века. М., 1997.

44

В этом экскурсе использована моя статья, в которой вопрос обсуждается более подробно: Паперно И. Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Гегель // Новое литературное обозрение. 2004. № 68. С. 102–127.

45

Формулировка из: Тартаковский А. Г. Мемуаристика как феномен культуры // Вопросы литературы. 1999. № 1. С. 36. В этом номере журнала «Вопросы литературы» помещен круглый стол, посвященный современной мемуаристике. Редакция попросила авторов, опубликовавших в 1990‐е годы мемуары, ответить на вопрос: «Почему вы стали писать мемуары?», а автора исследований о русской мемуаристике и историческом сознании А. Г. Тартаковского (см. выше) – прокомментировать историю жанра.

46

Гинзбург Л. О психологической прозе. Л.: Худож. лит., 1977 (1‐е изд. – 1971). С. 251.

47

Гинзбург Л. Человек за письменным столом. С. 301. Эпизод с Гегелем и Наполеоном использовался многочисленными авторами и в XIX, и в XX веке как эмблема исторического сознания. Параллель между Сталиным и Наполеоном также хорошо разработана (в частности, и в гегельянском контексте – Александром Кожевым). Об этой параллели см.: Паперно И. Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание. С. 117–120.

48

Биографическая информация из: Энгельгард Б. М. Избранные труды. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1995. С. 8.

49

Чуковская Л. К. «Былое и думы» Герцена. М.: Худож. лит., 1966. С. 23. См. также С. 19, 28, 181.

50

Эренбург И. Люди, годы, жизнь: Воспоминания: В 3 т. / Ред. И. И. Эренбург и Б. Я. Фрезинского. М.: Сов. писатель, 1990. Т. 1. C. 46, 48.

51

Медведева (Самойлова) Г. Предисловие // Самойлов Д. Памятные записки. М.: Вагриус, 2000. С. 9.

52

Катанян В. Распечатанная бутылка. Н. Новгород: Деком, 1999. С. 7 (курсив в оригинале). Катанян цитирует предисловие Герцена к четвертой части (1855).

53

Антокольский П. Дневник, 1964–1968. СПб.: Пушкинский фонд, 2002. С. 88.

54

Alexeyeva L., Goldberg P. The Thaw Generation: Coming of Age in the Post-Stalin Era. Boston: Little, Brown and Company, 1990. P. 10, 13. Русскоязычное издание: Алексеева Л. М. Поколение оттепели. М.: Захаров, 2006.

55

Ширвиндт А., Поюровский Б. Былое без дум. С. 194, 317.

56

Либединская Л. Зеленая лампа и многое другое. М.: Радуга, 2000. С. 286–287, 348–349, 291. Первая публикация: 1969 г., издание 2000 г. исправлено и дополнено. Список тех, кто ссылается на «Былое и думы» можно продолжить (среди них: Анциферов Н. П. Из дум о былом. М.: Феникс, 1992).

57

Баткин Л. Сон разума. О социокультурных масштабах личности Сталина // Осмыслить культ Сталина. М.: Прогресс, 1989. Ранее в том же году эссе было напечатано в журнале «Знание – сила».

58

Фрумкина Р. М. О нас – наискосок. М.: Русские словари, 1997. С. 79, 53; см. также отсылки к Лидии Гинзбург на с. 113, 117, 189.

59

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. М.: Захаров, 2000. Впервые опубликованная в 1963 году в Нью-Йорке, в недавние годы эта книга вышла в России в нескольких изданиях. (По некоторым сведениям, Светлана Аллилуева не присутствовала при смерти отца.)

60

Окуневская Т. Татьянин день. М.: Вагриус, 2005. С. 7.

61

Козаков М. Актерская книга. М.: Вагриус, 1996. С. 7.

62

Смирнова Л. Моя Любовь. М.: Вагриус, 1997. С. 6.

63

Топоров В. Двойное дно: Признания скандалиста. М.: Захаров; АСТ, 1999. С. 6. Мать автора, Зоя Николаевна Топорова, была адвокатом Иосифа Бродского во время суда на ним в 1964 году. В печати имеются критические реакции на «саморазоблачения» Топорова: см., например, рецензию Станислава Шуляка «Пасквиль как элемент смеховой культуры» http://zhurnal.lib.ru/s/shuljak_stanislaw_iwanowich/paskvil.shtml (впервые опубликована в «Литературной газете» осенью 1999 года).

64

Филипович Э. От советской пионерки… Книга 1. С. 3–4.

65

Нахапетов Р. Влюбленный. М.: Вагриус, 1999.

66

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 210, 89, 142.

67

Подборка писем читателей к Лидии Чуковской, написанных между 1967 и 1994 годами, опубликована в: Знамя. 1995. № 8. Здесь цитируется (в этом порядке) письмо Натальи Ильиной в сентябре 1969 года (письмо № 13) и письмо Н. Урицкой от 30 августа 1989 года (письмо № 41). Ильина – профессиональная писательница и личный друг Чуковской и Ахматовой, она читала «Записки об Анне Ахматовой» еще в рукописи; второй читатель, Урицкая, – библиотекарь в городе Ухта, читала в 1989 году опубликованную версию.

68

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 87.

69

Там же. С. 99–100.

70

Там же. С. 7.

71

Нагибин Ю. Дневник. С. 35, 37, 73, 81, 160, 541.

72

Имя героя книги не Нагибин, а Калугин, однако некоторые из второстепенных персонажей (друзей «Калугина») носят имена реальных людей, знакомых читателю и из «Дневника» Нагибина. Так, в романе «Тьма в конце туннеля» обсуждается дружба героя Калугина со Святославом Рихтером и Верой Прохоровой. А во втором издании «Дневника» имеется фотография Нагибина с Рихтером и Прохоровой (Нагибин Ю. Тьма в конце туннеля. С. 95; Он же. Дневник. Фронтиспис).

73

Нагибин Ю. Тьма в конце туннеля. Моя золотая теща. М.: ПИК, 1994; Он же. Дафнис и Хлоя эпохи культа личности, волюнтаризма и застоя. М.: ПИК, 1995.

74

Дилеммы и парадоксы еврейской идентичности проанализированы в: Slezkin Y. The Jewish Century. Princeton: Princeton University Press, 2004; русский перевод: Слезкин Ю. Эра Меркурия. Евреи в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2007 (об изменениях, произошедших от 1920‐х к 1940‐м годам, см. главу 4).

75

Издатель дневника Нагибина Юрий Кувалдин принимает историю героя романа за историю самого автора. Более того, он полагает, что Нагибин заимствовал материал для романа непосредственно из дневника. См.: Кувалдин Ю. Юрий Нагибин. Впервые опубликовано в газете «Невское время» за 13 марта 1996 и затем как послесловие к изданию «Дневника» (с. 672).

76

Топоров В. Гибель Нагибина // Постскриптум: Литературный журнал. 1996. № 5; цит. по: www.vavilon.ru/metatext/ps5/toporov.html.

77

Куняев С. Из литературного дневника смутного времени // Завтра. 1994. № 27. С. 32.

78

Филипович Э. От советской пионерки… Книга 1. С. 86, 91, 260–262.

79

Немировский И. «Записи и выписки». Михаил Гаспаров (рецензия) // Новая русская книга. 2000. № 6. С. 9–10.

80

Об особом жанре «записи», созданном Гинзбург, и особом понимании авторского «я» писала Эмили Ван Баскирк. Ван Баскирк Э. Проза Лидии Гинзбург. Реальность в поисках литературы / Пер. с англ. С. Силаковой. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

81

Герман М. Сложное прошедшее (Passé composé). СПб.: Искусство–СПб., 2000. С. 203.

82

Герман М. Сложное прошедшее. С. 526.

83

Арбатова М. Прощание с XX веком. Т. 2. С. 9.

84

Чудакова М. Людская молвь… С. 147.

85

Об этом см.: Паперно И. Интимность и история: семейная драма Герцена в сознании русской интеллигенции (1850–1990‐е годы) // Новое литературное обозрение. 2011. № 112.

86

Коммунальная квартира как социальный институт и ее символические смыслы описаны во многих исследованиях. См., например: Boym S. Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia. Cambridge: Harvard University Press, 1994. Русский перевод: Бойм С. Общие места. Мифология повседневной жизни. М.: Новое литературное обозрение, 2002; Герасимова Е. Ю. Советская коммунальная квартира // Социологический журнал. 1998. № 1–2. С. 224–244; Утехин И. Очерки коммунального быта. М.: ОГИ, 2004. См. также виртуальный музей коммунального быта в сети: Communal Living in Russia: A Virtual Museum of Soviet Everyday Life. http://kommunalka/colgate.edu. Заметим, что хотя большинство мемуаристов пишут о жизни в коммуналке с ужасом, имеются и такие, которые представляют коммунальную жизнь в позитивном свете, например: Арбат, 30, Квартира 58 // Источник. 1993. С. 5–6. (Эти воспоминания писателя и журналиста Олега Любченко опубликованы в разделе «Народные мемуары» журнала «Источник», официального органа Архива Президента Российской Федерации (Приложение к журналу «Родина»).)

87

Шихеева-Гайстер И. Семейная хроника. С. 265.

88

Рапопорт Я. Л. На рубеже двух веков: Дело врачей 1953 года. М.: Книга, 1988; в кавычках приводятся фразы Рапопорта (с. 207). Эти мемуары впервые появились в журнале «Дружба народов» в 1990 году. Имеются и другие издания.

89

Там же. С. 214.

90

Рапопорт Н. Я. Память – это тоже медицина / Предисл. Е. Евтушенко // Юность. 1988. № 4. Расширенный вариант опубликован в виде книги: Она же. То ли быль, то ли небыль. СПб.: Пушкинский фонд, 1998.

91

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М.: Материк, 2003.

92

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 10.

93

Издатель дневника, Юлия Эйдельман-Мадора, объясняет механизм двойной жизни Эйдельмана, снабжая читателя ключом к зашифрованным упоминаниям тайных сексуальных свиданий (81–83).

94

Здесь я использую замечания и формулировки из статьи: Hamburg G. M. Writing History and the End of the Soviet Era: The Secret Lives of Natan Eidel’ man // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. № 7: 1. Р. 91–92. Гамбург обсуждает также семейную ситуацию Эйдельмана (р. 86–87), его привычку к секретности и скрытности (р. 72, 87, 109) и отношение к своему еврейству (р. 94–102).

95

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 62. План «главной книги» обсуждает Hamburg. Writing History. Р. 91–92.

96

Крелин Ю. Извивы памяти: врачебное свидетельство. М.: Захаров, 2003. С. 226–258. Врач по профессии, Крелин, который лечил многих литераторов, организовал мемуары как эпизоды из истории болезни своих знаменитых пациентов (едва ли надо добавить, что раскрытие таких обстоятельств обычно не практикуется врачами).

97

Дмитриев П. «Солдат Берии»: воспоминания лагерного охранника / Ред. И. Ю. Куберский. Л.: Час пик, 1991 (воспоминания Дмитриева были написаны в 1985 году и опубликованы профессиональным писателем Куберским).

98

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М.: Вагриус, 2003.

99

Берия С. Л. Мой отец – Лаврентий Берия. М.: Современник, 1994, серия «Осмысление века»: дети об отцах; Маленков А. Г. О моем отце Георгии Маленкове. М.: НТЦ Техноэкос, 1992; Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения. М.: Новости, 1991.

100

Об этой «детской литературе» (ее фраза) писала: Зубкова Е. Историки и очевидцы: Два взгляда на послевоенную историю // Свободная мысль. 1995. № 6. С. 106–117.

101

Хрущев Н. С. Время, люди, власть: Воспоминания. Т. 2. М.: Московские новости, 1999. С. 131.

102

Аллилуева С. Двадцать писем к другу. С. 16

103

Симонов К. Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине. М.: Правда, 1990. С. 234. Воспоминания Симонова были впервые опубликованы в журнале «Знамя» (1988. № 3, 4, 5) и неоднократно переиздавались.

104

Там же. Воспоминания Симонова написаны в виде дневника с датированными записями, сделанными в марте 1979 года; в такой записи он цитирует свой дневник марта 1953 года.

105

Каверин В. Эпилог. М.: Моск. рабочий, 1989. С. 323, 321. Имеется и более позднее издание.

106

Бакланов Г. Я. Жизнь, подаренная дважды. М.: Вагриус, 1999. С. 117.

107

Гинзбург Е. Крутой маршрут: Хроника времен культа личности. М.: Сов. писатель, 1990. С. 543. (Впервые опубликованная в Милане и Нью-Йорке в 1967 году, после 1988‐го книга неоднократно переиздавалась в России.)

108

Орлова Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. М.: Книга, 1990. С. 6 (впервые – Ann Arbor, Michigan, 1988). См. также: Орлова Р. Воспоминания о непрошедшем времени. М.: Слово, 1993. С. 205. Курсив в оригинале. (Впервые – Ann Arbor, Michigan, 1983.)

109

Гаген-Торн Н. И. Memoria / Сост., предисл., послесл. и примеч. Г. Ю. Гаген-Торн. М.: Возвращение, 1994. С. 370.

110

Из предисловия Михаила Поливанова к первой публикации воспоминаний Н. Я. Мандельштам в России: Юность. 1988. № 8. С. 34.

111

Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Вторая книга / Предисл. Н. Панченко. Примеч. А. Морозова. Подгот. текста Ю. Фрейдина. М.: Согласие, 1999; Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: Инапресс, 1998 (2‐е изд. – М.: Захаров, 2002). Николай Панченко в предисловии к изданию воспоминаний Н. Я. Мандельштам 1999 года назвал мемуары Герштейн (которые после 1988 года появлялись в печати в отрывках) «антивоспоминания» (с. iii). Напомним, что воспоминания Н. Я. Мандельштам после их появления в самиздате вызвали критические отзывы со стороны некоторых современников, в частности, в связи с изображением во «Второй книге» Анны Ахматовой и Николая Харджиева. В самиздате же циркулировало открытое письмо Вениамина Каверина к Н. Я. Мандельштам от 23 марта 1973 года. В 1972–1976 годах Лидия Чуковская работала над целой книгой поправок к Н. Я. Мандельштам (одновременно она работала над своими «Записками об Анне Ахматовой»). Эта незаконченная книга была опубликована под названием «Дом поэта» в: Чуковская Л. Сочинения. М.: Арт-флекс, 2001.

112

Из рецензии Михаила Золотоносова. Новая русская книга. 1999. № 1. С. 58.

113

Столкновение между двумя мемуаристами было проанализировано Галиной Рыльковой (Galina Rylkova) в рецензии на книгу Герштейн: Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. № 1 (1). Р. 224–230 (я использую комментарии и фразеологию Рыльковой).

114

Башкирова Г. Благодатная пустыня последнего свидетеля // Независимая газета. 1999. № 12. Июнь. (Секция «Кулиса».)

115

Гаген-Торн Н. И. Memoria. С. 241.

116

Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. С. 123. Критические замечания об исповеди Симонова высказали и другие авторы: Карабчиевский Ю. До былой слепоты не унизимся // Новый мир. 1989. № 1. С. 256–261, 257; Баткин Л. Сон разума. О социально-культурных масштабах личности Сталина // Знание – сила. 1989. № 4. С. 72–73; Иванова Н. Константин Симонов глазами человека моего поколения // Знамя. 1999. № 7. С. 204.

117

Алексей Симонов – один из нескольких мемуаристов, которому пришлось объяснять читателю историю своего рождения и имени, в частности, почему он Кириллович, когда его отец – Константин Симонов. Родители поженились незадолго до его рождения и разошлись, когда ему был год, позже Симонов, по документам Кирилл, поменял имя на Константин, так как плохо выговаривал звуки «р» и «л» (Симонов А. Частная коллекция. С. 18).

118

Там же. С. 51–57.

119

Герман М. Сложное прошедшее. С. 138.

120

Житомирская С. В. Просто жизнь. М.: РОССПЭН, 2006; страницы указаны в тексте.

121

Тюлина Н. И. Дома и на чужбине: Записки библиотекаря со счастливой судьбой. М.: Либерея, 1999; 2‐е изд. М.: Пашков дом, 2006. (Это одни из немногих мемуаров советского опыта, заявляющих о «счастливой судьбе» автора.)

122

Ответ на книгу воспоминаний Житомирской, в частности на ее рассуждения «об ответственности и культурно-исторической роли институтов памяти – библиотек, архивов, музеев», а также на критические высказывания о сотрудниках Ленинки – опубликовала коллега-библиотекарь: Стельмах В. В связи и по поводу. НЛО. 2006. № 81.

123

Тартаковский Б. Г. Все это было… Воспоминания об исчезающем поколении. M.: АИРО–XX, 2005); ссылки на страницы приводятся в тексте. В печати появились и военные дневники этого автора: Тартаковский Б. Г. Из дневников военных лет. М.: АИРО–XX, 2005.

124

Исследования А. Г. Тартаковского о мемуарном жанре приведены выше.

125

Мелетинский Е. М. Воспоминания. На войне и в тюрьме // Он же. Избранные статьи. Воспоминания. М.: РГГУ, 1998. С. 520.

126

Российскому читателю этот очерк, под которым стоят как даты написания 1974–1980, стал доступен после публикации: Померанц Г. В сторону Иры // Русское богатство. 1994. № 2 (6). С. 52–105 (впервые: Он же. Сны земли. Париж: Поиски, 1984). Имеются и более поздние переиздания.

127

Эта часть истории – сложные отношения автора с «Виктором» – изложена в другой книге Померанца: Записки гадкого утенка. М.: Моск. рабочий, 1995. С. 237 (глава 9 «Неразрешимое»). 2‐е изд. – М.: РОССПЭН, 2003. Другое эссе, «Пережитые абстракции», подробнее рассказывает о философских исканиях автора в лагере и роли «Виктора» в них. Впервые в: Померанц Г. Неопубликованное. Frankfurt/Main: Посев, 1972; перепечатано в: Он же. Выход из транса. М.: Юрист, 1995; 2‐е изд. – М.: РОССПЭН, 2010.

128

Здесь и далее в тексте указаны страницы очерка «В сторону Иры» по изданию: Русское богатство. 1994. № 2 (6).

129

О том, как стихотворение Ахматовой «Какая есть. Желаю вам другую…» использовалось современницами для утверждения своего рода морального кодекса советской женщины эпохи террора и войны, речь пойдет дальше – в части этой книги о «Записках об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской (главка «Сплетни»).

130

Приведу один пример: в интернете появились воспоминания о Померанце, написанные другом детства Ирины Муравьевой, и она приводит множество деталей из ее жизни, а также фотографии и письма: Суркова Л. Григорий Соломонович Померанц (1918–2013). Воспоминания и переписка // Семья искусств. 2014. Январь. http://7iskusstv.com/2014/Nomer1/Surkova1.php.

131

Вигдорова Ф. Любимая улица. М.: Сов. писатель, 1964; Она же. Семейное счастье и Любимая улица. М.: Сов. писатель, 1965; роман переиздан: Она же. Любимая улица. М.: Слово, 2002.

132

Раскина А. На первом месте // Нора Галь: Воспоминания. Статьи. Стихи. Письма. Библиография. М.: АРГО–РИСК, 1997. Цит. по: www.vavilon/ru/noragal/raskina.html.

133

Цит. по: Вигдорова Ф. Семейное счастье и Любимая улица. Страницы указаны в тексте.

134

Рассуждения о вине перед другом подробно описаны в главе 9 «Неразрешимое» книги Г. Померанца «Записки гадкого утенка».

135

Анализ специфики русскоязычных LiveJournals см. в: Gorny E. Russian LiveJournal: National Specifics in the Development of a Virtual Community, www.ruhr-uni-bochum.de/russ-cyb/library/texts/en/gorny_rlj.pdf. Евгений Горный, в частности, замечает, что LiveJournal, созданный студентом Стэнфордского университета Брэдом Фицпатриком как инструмент для поддержания контакта с одноклассниками, «неожиданно приобрел в России характер игровой площадки для интеллектуалов».

136

Сообщество было создано 25 февраля 2004 года (#2328836), последнее обновление 20 марта 2017-го. 21 июля 2007 года, когда я впервые посетила это сообщество, у него было 220 зарегистрированных членов и 423 наблюдателя; во второе посещение, 15 октября 2007 года, количество членов возросло до 241, наблюдателей – до 455. 3 ноября 2017 года у сообщества имелось 420 зарегистрированных френдов (к этому времени система учета изменилась).

137

Образ Гинзбург, угощающей гостей водкой с закуской из крутых яиц под майонезом и селедкой на крошечной кухне, является общим местом воспоминаний о ней, появившихся и в печати, и в интернете.

138

Для простоты я называю этого пользователя «она», хотя реальный пол не всегда ясен. В некоторых случаях мужчины выступают под именем Л. Я. Гинзбург или используют фотографию старухи-Гинзбург в качестве своего образа (userpics, или юзерпик).

139

Есть и другие примеры таких подтверждений или апроприаций высказываний Гинзбург: http://community/livejournal.com/lidia_ginsburg for 2006-02.-26; 2004-07-02; 2004-10-16; 2004-06-02.

140

Анализ апокалиптического переживания времени у человека Нового и Новейшего времени можно найти в ставших классическими исследованиях: Luhmann N. Die Beschreibung der Zukunft // Он же. Beobachtungen der Moderne Opladen: VS Verlag für Sozialwissenschaften, 1992; Koselleck R. Zeitverkürzung und Beschleunigung: Eine Studie zur Säkularisation // Zeitschichten: Studien zur Historik. Frankfurt/Main: Suhrkamp, 2000.

141

Чудакова М. Несколько автоцитат: Вместо введения к разделу // Тыняновские чтения. № 10. 1998. С. 646.

142

Формула Weltgeschichte ist Weltgericht, известная многим из «Феноменологии духа» Гегеля, восходит к пророческому дискурсу Ветхого Завета. В секулярном контексте эта формула употреблялась в Encyclopédie. Освальд Шпенглер закончил этой фразой свой «Закат Европы». См. об этом: Löwith K. Meaning in History: The Theological Implications of the Philosophy of History. Chicago: University of Chicago Press, 1949. P. 12; Koselleck R. Historia Magistra Vitae, цит. по англ. переводу в: Koselleck R. Future’s Past: On the Semantics of Historical Time / Trans. K. Tribe. Cambridge: MIT Press, 1985. P. 34.

143

Чудакова М. Под скрип уключин // Новый мир. 1993. № 4. С. 136 (с подзаголовком «Предварительные итоги XX века»).

144

Каверин В. Эпилог. С. 36. Зорин Л. Авансцена. С. 6.

145

Аллилуева С. Книга для внучек. New York: Liberty Publishing House, 1991. С. 88–91. Российское издание: Октябрь. 1991. № 6. С. 13–86.

146

Берия С. Мой отец. С. 34.

147

Илизаров Б. В марте, когда умер Сталин… // Знание – сила. 1998. № 3. С. 95.

148

Илизаров Б. Предисловие // Центр документации «Народный архив»: Справочник по фондам. С. v.

149

Илизаров Б. Предисловие // Центр документации «Народный архив». С. v, vii, viii, ix.

150

Характерные примеры: Максимова Е. Частная жизнь сохранится для потомков в «Народном архиве» // Известия. 26 июня 1993. С. 10; Илизаров Б. Каждый имеет право на воскресение // Знание – сила. 1998. № 3. С. 915.

151

[Б. п.] Человек в потоке истории: Мы начинаем серию публикаций документов из «Народного архива» // Знание – сила. 1998. № 2. С. 9.

152

Илизаров Б. Архивы звука и образа. М.: АИРО–XX, 1996. С. 4.

153

Там же.

154

Федоров Н. Музей, его смысл и назначение // Он же. Философия общего дела. Т. 2. M., 1913. С. 407. У Федорова Илизаров мог почерпнуть и мысль об использовании помойки для целей воскресения (см. Федоров Н. Музей. С. 400, сн. 1 и след.). Ср.: Илизаров Б. Образ твой… Ода помойке // Знание – сила. 1998. № 6. С. 110–117.

155

Укажем на исследование следов Федорова в литературе 1900–1930 годов, недавно изданное в русском переводе: Масинг-Делич, Айрин. Упразднение смерти. Миф о спасении в русской литературе XX века. Academic Studies Press: БиблиоРоссика. Бостон; СПб., 2020.

156

В статье «Каждый имеет право на воскрешение» (с. 11) Илизаров упоминает имя Федорова. Федоров не упоминается в предисловии к справочнику по архивным фондам. Однако современники осознали присутствие Федорова в программе «Народного архива»: так, Валентина Шубина представляет идею «Народного архива» как одну из версий идеи бессмертия и упоминает «Философию общего дела» Федорова, мавзолей Ленина и книги Андрей Платонова (Шубина В. Душа отверженных предметов // Знание – сила. 1998. № 2. С. 12).

157

Лавров А. От составителя // Лица: Биографический альманах. М.; СПб.: Феникс–Atheneum. 1992. № 1. С. 3.

158

Эткинд А. Биографический институт: Неосуществленный замысел Н. А. Рыбникова // Лица: Биографический альманах. 1996. № 7. С. 419, 423–424.

159

Имею в виду влиятельную публикацию: Гречишкин С., Лавров А. Андрей Белый и Н. Ф. Федоров // Блоковский сборник 3. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1979.

160

Эпиграф к публикации дневников драматурга Александра Гладкова (1912–1976): «Я не признаю истории без подробностей…» (Из дневниковых записей 1945–1973) / Публ. С. Шумихина // In Memoriam: Исторический сб. памяти А. И. Добкина. СПб.: Феникс–Atheneum, 2000.

161

Илизаров Б. Предисловие // Центр документации «Народный архив». С. xii.

162

Там же (в оригинале это предложение напечатано жирным шрифтом).

163

Вскоре после основания «Народный архив» потерял финансовую поддержку и от городских организаций, и от частных фондов. Между 1988 и 2004 годами архив выселяли из занимаемого им скромного помещения, по крайней мере, три раза. Сотрудники и исследователи продолжали работать в тяжелых условиях. В апреле 2004 года я застала сотрудников-добровольцев на посту в холодной квартире в здании, предназначенном на слом, в которой не было не только компьютера, но и электричества (Костомаровский пер., д. 15, кв. 51). Вскоре архив был закрыт. По непроверенным мной данным, в 2006 году архив был перевезен в помещение Российского государственного архива новейшей истории.

164

Дьяконов И. Книга воспоминания. СПб.: Европейский дом, 1995. С. 254–255, 743–744. (Серия «Дневники и воспоминания петербургских ученых».)

165

«Ноосфера» – понятие, введенное Владимиром Вернадским, от греческого noema (разум), по аналогии с «биосфера» – получило распространение в популярной культуре постсоветского времени.

166

Все цитаты из: Вознесенский А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998. С. 473–475. Сходную концепцию апокалипсиса, созданную на пересечении библейской мифологии и современной (популярной) науки, предложил Андрей Георгиевич Маленков в соавторстве с отцом, Георгием Максимилиановичем Маленковым, соратником Сталина. См. Маленков А. О моем отце. С. 108–112.

167

Евтушенко Е. Волчий паспорт. М.: Вагриус, 1998. С. 503–504.

168

Розов В. Удивление перед жизнью. М.: Вагриус, 2000. С. 348–349.

169

Липовецкий М. Паралогии: трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920‐х – 2000‐х годов. М.: Новое литературное обозрение, 2007. С. 575 (гл. 14 «„Я“ в кавычках»).

170

После предварительной публикации в журнале «Новое литературное обозрение» книга была награждена в 1999 году премией Андрея Белого в номинации «Проза». Отдельное издание: Новое литературное обозрение, 2000.

171

Зорин А. От А до Я и обратно (о «Записях и выписках» Михаила Гаспарова) // Неприкосновенный запас. 2000. № 3. Среди новаторских автобиографических текстов последних лет Андрей Зорин упоминает также «Альбом для марок» Андрея Сергеева и мемуарные виньетки Александра Жолковского.

172

Жолковский A. K. Мемуарные виньетки и другие non-fictions. СПб.: Журнал «Звезда», 2000.

173

Жолковский А. Автор – персонаж, и из самых уязвимых. www.e-slovo.ru/255/12pol1.html.

174

Сергеев А. Omnibus. Альбом для марок. M.: Новое литературное обозрение, 1997. Впервые: Дружба народов. 1995. № 7–8. «Альбом для марок» удостоен Букеровской премии 1996 года – как роман.

175

Брускин Г. Прошедшее время несовершенного вида. М.: Новое литературное обозрение, 2001. (За этим последовали еще несколько томов в подобной форме.)

176

Сергеев А. Альбом для марок. С. 99.

177

Пригов Д. Живите в Москве: рукопись на правах романа. М.: Новое литературное обозрение, 2000. Страницы указаны в тексте.

178

Историк литературы Михаил Борисович Мейлах (род. 1945) опубликовал целый ряд мемуарных эссе.

179

Ардов М. Все к лучшему… Воспоминания. Проза. М.: Б. С. Г. Пресс, 2006. С. 248.

180

Здесь и далее цитирую по: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Согласие, 1997, с указанием тома и страницы в тексте.

181

Эта идея принадлежит Галине Рыльковой: Rylkova G. The Archaeology of Anxiety: The Russian Silver Age and Its Legacy. Pittsburg: University of Pittsburgh Press, 2007. P. 91–92. Рылькова основывается на словах психолога Джерома Брунера, который описал психоаналитический процесс как отношения анализируемого с «редактором», который участвует в конструировании текста (Bruner G. Acts of Meaning. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1990. P. 113).

182

Так описала процесс создания «Реквиема» Бет Холмгрен: Holmgren B. Women’s Works in Stalin’s Time // Lidiia Chukovskaia and Nadezhda Mandelshtam. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1993. P. 87.

183

Эти слухи совместили два эпизода. В 1935 году письмо Ахматовой к Сталину помогло освободить ее сына и Николая Пунина. В 1938‐м, когда был арестован Лев Гумилев, такое письмо не имело эффекта.

184

Другое прочтение этого эпизода имеется в: Holmgren В. Women’s Works. Р. 73.

185

Холмгрен связала этот «обряд» с античными траурными ритуалами, образ которых имеется в поэзии Мандельштама, назвав Чуковскую «этнографом»: Holmgren В. Women Works. Р. 87–88.

186

Герштейн Э. Мемуары. M.: Инапресс, 1998. С. 255–256.

187

Чуковская Л. Прочерк // Она же. Сочинения. M.: Арт-Флекс. Т. 1 С. 144.

188

Гинзбург Л. И заодно с правопорядком // Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб.: Искусство, 2002. С. 286.

189

Rylkova G. The Archaeology of Anxiety. P. 67–72.

190

История совместной жизни Ахматовой и Пунина в Фонтанном доме описана и в издании документов, посвященных Пунину: Пунин Н. Мир светел любовью: Дневники. Письма / Сост., предисл. и коммент. Л. А. Зыкова. M.: Артист, 2000.

191

Жизнь Ахматовой с Шилейко в Мраморном дворце документирована в дневнике ее тогдашнего друга Павла Лукницкого: Лукницкий П. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. Paris: YMCA, 1991; Т. 2. Paris; M.: YMCA; Русский путь, 1997. Лукницкий вел и интимный дневник, написанный шифром; он опубликован его вдовой: Лукницкая В. Любовник. Рыцарь. Летописец. СПб.: Сударыня, 2005. В интимном дневнике Ахматова называется А. К. Бахмутова, а Н. Н. Пунин – П. П. Мигайлов, сенбернар Тап – Норка, а Ницше (философию которого Лукницкий обсуждал с Ахматовой) фигурирует как Бетховен. Вместо «Петроград» Лукницкий пишет «Ташкент». Сохраняя число и месяц, он меняет год с 1924–1925 на 1921–1922. Из этого дневника ясно, что Лукницкий был тогда любовником Ахматовой. Незадолго до смерти, в 1972 году, Лукницкий приготовил ключ для шифра, которым и воспользовалась его вдова при публикации 2005 года. Жизнь Ахматовой с Шилейко (который скончался от туберкулеза в 1930 году) освещена в издании, подготовленном после его смерти членами семьи Шилейко: Шилейко В. Последняя любовь: Переписка с Анной Ахматовой и Верой Андреевой и другие материалы / Сост., коммент. и примеч. А. В. и Т. И. Шилейко. М.: Вагриус, 2003.

192

Информация из: Пунин Н. Мир светел любовью. С. 11–13.

193

«Женя» Смирнов упоминается как член семьи в письмах молодого Николая Пунина к отцу в 1910–1914 годах, а также в его письме к дочери Ирине от 9 августа 1933 года (Пунин Н. Мир светел любовью. С. 80, 321, 466, 494).

194

Информация из: Попова Н. И., Рубинчик О. Е. Анна Ахматова и Фонтанный дом. СПб.: Невский диалект, 2000).

195

Пунина И. Н. «Под кровлей Фонтанного дома…»: Запись выступления на вечере в Музее Анны Ахматовой (октябрь 1994 года) // Попова Н. И., Рубинчик О. Е. Анна Ахматова и Фонтанный дом. С. 143–144.

196

Эти подробности приведены в путеводителе: Государственный литературно-мемориальный музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме. СПб., 2003.

197

Попова Н. И., Рубинчик О. Е. Анна Ахматова и Фонтанный дом. С. 68.

198

Государственный литературно-мемориальный музей Анны Ахматовой. С. 1.

199

Пунина И. Н. «Под кровлей Фонтанного дома…» С. 145.

200

Мандельштам Н. Из воспоминаний // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин, В. А. Черных. М.: Сов. писатель, 1991. С. 302.

201

Попова Н. И., Рубинчик О. Е. Анна Ахматова и Фонтанный дом. С. 68.

202

Петров В. Фонтанный дом // Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 224.

203

Гальперина-Осмеркина E. K. Встречи с Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. С. 239–240. Другие мемуары описывают еще более неловкий семейный обед с участием сына Ахматовой Льва Гумилева: Герштейн Э. Мемуары. С. 241.

204

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 421.

205

Мандельштам Н. Вторая книга. M.: Согласие, 1999. С. 369.

206

Устное сообщение гида в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме (июнь 2004).

207

Фраза «Двор Чудес» по-видимому заимствована из «Собора Парижской богоматери» Виктора Гюго, там La Cour des miracles – страшное и опасное место (обиталище воров, убийц, нищих, проституток), где бесследно исчезали люди. (Благодарю Анну Музу за это указание.)

208

Социальный институт семьи и сексуальные нравы первых лет после революции описаны исследователями: Stites R. The Women’s Liberation in Russia: Feminism, Nihilism and Bolshevism. Princeton: Princeton University Press, 1978; Goldman W. Women, the State, and Revolution. Cambridge: Cambridge University Press, 1993; Naiman E. Sex in Public: An Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton: Princeton University Press, 1997, и другие.

209

Историческое исследование эвакуации (в котором использованы и «Записки об Анне Ахматовой» Л. К. Чуковской) проделано в: Manley R. To the Tashkent Station: Evacuation and Survival in the Soviet Union at War. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2009.

210

Блокадный дневник Ольги Берггольц был впервые опубликован в отрывках в альманахе «Апрель» в 1991 году: Берггольц О. Ф. О ГУЛАГе невидимом: К публикации фрагментов дневника Ольги Берггольц / Публ. М. Ф. Берггольц // Апрель. 1991. Вып. IV. С. 127–144 (цитата, приведенная Чуковской, на с. 139). (Имеются и более поздние издания: Берггольц О. Блокадный дневник. СПб.: Вита Нова, 2015).

211

Лукницкий П. Сквозь всю блокаду. Л.: Лениздат, 1988. С. 27. К этому времени Лукницкий, в начале 1920‐х годов поклонник и биограф Николая Гумилева и близкий друг Ахматовой, который описывал ее жизнь в своем дневнике, стал успешным советским писателем и его язык заметно изменился: он овладел советской идиомой.

212

Гинзбург Л. Записки блокадного человека <1942–1962–1983> // Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 611.

213

Информация из: Пунин Н. Мир светел любовью. С. 502.

214

Пунина И. Н. «Под кровлей Фонтанного дома…». C. 147.

215

Список услуг, оказанных Ахматовой, можно найти на следующих страницах записок: 1: 372–373, 374, 377, 379, 382, 383, 386.

216

Жолковский А. Анна Ахматова пятьдесят лет спустя // Звезда. 1996. № 9. С. 211–227. Zholkovsky A. The Obverse of Stalinism: Akhmatova’s Self-Serving Charisma of Selflessness» // Self and Story in Russian History / Ed. by Laura Engelstein and Stephanie Sandler. Ithaca: Cornell University Press, 2000. P. 62–64.

217

См. также записи на следующих страницах: 1: 362; 378; 381; 385; 397; 401; 404; 409; 436; 449; 458.

218

См. записи на следующих страницах: 1: 437; 442; 447; 449; 450.

219

Сплетни подвергались анализу со стороны антропологов как социальный механизм, способствующий созданию сообществ: Gluckman М. Gossip and Scandal // Current Anthropology. 1963. 4 № 3. Р. 307–315; Meyer Spacks Р. Gossip. NY: Alfred Knopf, 1985.

220

Мандельштам Н. Из воспоминаний. С. 299.

221

Тименчик Р. Анна Ахматова в 1960‐е годы. M.; Торонто: Vodolei Publishers; The University of Toronto, 2005. С. 181.

222

В воспоминаниях о покойной жене Григорий Померанц описывает, как «Ира» (Ирина Муравьева) воспользовалась стихотворением Ахматовой, когда приняла решение оставить мужа, Е. М. Мелетинского, и соединиться с Померанцем, его лагерным другом. Декламация «Какая есть» стала решительным моментом в их отношениях: Померанц Г. В сторону Иры // Русское богатство. 1997. № 2 (6). С. 95. (История Ирины Муравьевой описана в части 1 настоящей книги.)

223

Переживание смерти Сталина описано в части 1 настоящей книги.

224

Пунин Н. Мир светел любовью. С. 432.

225

Там же.

226

Известна и еще одна такая ситуация. Мы знаем об обстоятельствах смерти Мандельштама из письма его солагерника, рабочего Юрия Илларионовича Моисеенко. Исследователь Мандельштама Александр Морозов написал (в предисловии ко «Второй книге» Надежды Мандельштам), что Мандельштам умер, найдя своего Платона Каратаева. Текст письма (впервые опубликованный в 1991 году) приведен в издании: Мандельштам Н. Воспоминания. M.: Согласие, 1999. С. 525–526.

227

Rylkova G. The Archaeology of Anxiety. P. 79. Рылькова интерпретирует значение вещей в жизни Ахматовой иначе (р. 78–80).

228

Формула Ханны Арендт: Arendt Н. The Human Condition. 2nd ed. Chicago: The University of Chicago Press, 1998. Р. 137. Я пользовалась также антропологическим исследованием значения домашних вещей в жизни человека: Csikszentmihalyi М. Rochberg-Halton Е. The Meaning of Things: Domestic Symbols and the Self. Cambridge: Cambridge University Press, 1981. Р. 15–17 passim.

229

Ардов М. Вокруг Ордынки. СПб.: Инапресс, 2000. Р. 67–68. Этот пассаж был позже включен в книгу: Ардов М., прот. Все к лучшему… Воспоминания. Проза. M.: Б. С. Г.-Пресс, 2006. С. 228. Воспоминания Ильиной об Ахматовой публиковались несколько раз. Издания, вышедшие до перестройки, опускали эпизод с романом «Доктор Живаго». Впервые этот эпизод включен в издание: Ильина Н. Анна Ахматова, какой я ее видела // Дороги и судьбы. M.: Сов. Россия, 1988. С. 324.

230

Все цитаты из: Ардов М. Вокруг Ордынки. С. 79; Все к лучшему. С. 82.

231

Латынина А. Свидетельство и лжесвидетельство // Ежегодник Академии русской современной словесности АРСС. http://infoart.udm.ru/magazine/arss/ezheg/latynin.

232

Болезненный конфликт между Ахматовой и ее сыном после ареста 1949 года почти не отражен в записках Чуковской. Об этом пишет в «Мемуарах» Эмма Герштейн.

233

Галина Рылькова проанализировала этот эпизод: The Archaeology of Anxiety. Р. 169–171.

234

«Кишмарева, Киселева, Тюричева» <публикация Елены Ольшанской> // Новый мир. 1991. № 2. В 2000‐е годы текст также был помещен в сети с предисловием Е. Н. Ольшанской, «Естественная драматургия». http://www.elena-olshanskaya.ru/page.php?p=47.

235

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». «Наивное письмо»: опыт лингво-социологического чтения. М.: Гнозис; Русское феноменологическое общество, 1996. С. 10–13. Часть 1 этого издания содержит интерпретацию текста (С. 19–87), Часть 2 – публикацию текста (С. 89–244). В пределах этой главы сноски на текст Киселевой даются в тексте с указанием страницы.

236

Особая структура разговорной (то есть устной) речи описана в работах ряда лингвистов. Итоги многолетнего изучения подведены в: Земская Е. А. Русская разговорная речь. Общие вопросы. Словообразование. Синтаксис. М.: Наука, 1981; Земская Е. А. Русская разговорная речь. Фонетика. Морфология. Лексика. Жест. М.: Наука, 1983. Другой подход предложен в: Гаспаров Б. М. Устная речь как семиотический объект // Семантика номинации и семиотика устной речи. Тарту: Тартуский гос. ун-т, 1978. С. 63–112.

237

Отмечено Козловой и Сандомирской: Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу». С. 10, 20, 27.

238

Чухонцев О. Предисловие / «Кишмарева, Киселева, Тюричева» // Новый мир. С. 27.

239

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 58–61.

240

Приоритет выживания отмечен в: Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 69, 80–83. Другой социолог, Борис Дубин, также трактует этот текст как источник для антропологического изучения советского человека и как документ процесса выживания в условиях социальной патологии, но он понимает понятие социальной нормы иначе, чем Козлова и Сандомирская: Дубин Б. Границы и ресурсы автобиографического письма (по запискам Евгении Киселевой) // Право на имя: Биография как парадигма исторического процесса. СПб., 2005. С 19–28.

241

Заметим, что записки Киселевой содержат традиционный этнографический материал: «порча» (164–166), поминки (136–139), народная медицина (168) и проч. В тексте имеются подробные описания бытовых практик, включая описания пищи (153, 160, 168, 169, 174, 180, 190), предметов обмена (126, 214–215; 231–232), медицинских практик, бытовых ритуалов и проч., а также цитаты из народных песен, пословиц и поговорок (135, 175, 188, 211–212, 233) и по крайней мере один сон (180).

242

Козлова и Сандомирская ошибочно датируют первую тетрадь как написанную не ранее 1977 г.: Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 10.

243

Как подобает биографу, Киселева приводит календарные даты и указывает свой возраст в момент важных событий, хотя счет часто бывает неправильным (двадцать семь лет ей было в 1943 году).

244

При обсуждении советских фильмов о простой крестьянской женщине, а также визуальности устного повествования мне помогли консультации Оксаны Булгаковой.

245

По-видимому, Киселева имеет в виду популярную испанскую мелодраму 1958 года La Violetera, в которой изображается трагическая разлука любовников.

246

Козлова и Сандомирская отмечают эти случаи, но интерпретируют их иначе. Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 78–80, 84–85.

247

Она начала трудовую деятельность именно в отделе охраны (с. 7, 11), а не как уборщица (как пишут Козлова и Сандомирская), – уборщицей она работала позже, уже в пенсионном возрасте (после шестидесяти лет).

248

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. Предисловие. История любви. // Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 11–12. (Здесь и далее, цитируя интерпретации Козловой и Сандомирской, я привожу подзаголовки, использованные в Части 1 их издания.)

249

На мои комментарии и критику в адрес публикаторов ответила И. И. Сандомирская в статье, посвященной памяти Н. Н. Козловой (1946–2002): Сандомирская И. «Наивное письмо» пятнадцать лет спустя, или На смерть соавтора // Неприкосновенный запас. 2012. №2 (82). С. 206–219 (примеч. 2020 года. – И. П.).

250

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. Наивное письмо и производители нормы. // Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 43.

251

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. Игры на чужом поле // Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 58.

252

Упомянем другое издание, которое использует понятие «наивная литература»: «Наивная литература»: Исследования и тексты / Сост. С. Ю. Неклюдов. М.: Моск. обществ. научный фонд, 2001. Там имеется библиография других исследований «наивных» текстов.

253

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. Наивное письмо и производители нормы // Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 42.

254

Сандомирская И. И. Приложение: Метод и процедура правки // Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 245–255.

255

Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. Наивное письмо и производители нормы // Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 22.

256

Bauman Z. Legislators and Interpreters: On Modernity, Post-Modernity and Intellectuals. Cambridge, UK: Polity Press, 1987. P. 4–5, 10. При изложении концепции Баумана использована фразеология из сокращенного русского перевода: Бауман З. Законодатели и толкователи: Культура как идеология интеллектуалов / Пер. с англ. С. Силаковой // Неприкосновенный запас. 2003. № 1 (27).

257

Книга Баумана прямо упомянута: Козлова Н. Н., Сандомирская И. И. «Я так хочу назвать кино». С. 24 сн. 12.

258

В течение тех лет, когда Ольшанская старалась опубликовать записки Киселевой, она переписывалась с автором, и эта переписка, как и сами записки, была помещена в «Народный архив».

259

Цитируется с контртитула издания, где воспроизведена фотография обложки второй тетради Е. Г. Киселевой.

260

В Предисловии также опечатка: «Рукопись 2‐й тетради называется: „Киселева. Кишмарева. Тюричева: я хочу чтобы так называлось кино“» (10). (И фразеология изменена, и порядок имен перепутан.)

261

Захаров А. В. Н. Н. Козлова: тема жизни. (Социальная антропология и творческий путь исследователя) // Интеллигенция в обществе риска. М.: РГГУ, 2003. С. 508–517.

262

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. М., 1997. Т. 1. С. 11–12.

263

См., например: Lansky M. The Legacy of «The Interpretation of Dreams» // Essential Papers on Dreams / Ed. М. Lansky. N. Y., 1992. P. 3–31; Fosshage J. L. The Psychological Function of Dreams: A Revised Psychoanalytic Perspective // Psychoanalysis and Contemporary Thought. 1983. № 6, 4. P. 661.

264

Использую здесь попытку синтеза в подходе к снам в: Hartmann E. The Psychology and Physiology of Dreaming: A New Synthesis // Dreams 1900–2000: Science, Art and the Unconscious Mind / Ed. L. Gamwell. Ithaca, 2000. P. 61–75. Об этом также: Hunt H. T. The Multiplicity of Dreams: Memory, Imagination, and Consciousness. New Haven, 1989. P. 9, 208 et passim.

265

Atwood G. E., Stolorow R. W. Structures of Subjectivity: Explorations in Psychoanalytic Phenomenology. Hillsdale, N. J., 1984. P. 98.

266

Hunt Н. Т. The Multiplicity of Dreams. P. 214.

267

Из русских писателей в движении сюрреалистов участвовал (в эмиграции) Алексей Ремизов. Он использовал записи своих снов в книге о революции «Взвихренная Русь». Об этом.: Цивьян Т. В. О ремизовской гипнологии и гипнографии // Серебряный век в России: Избранные страницы. M., 1993. С. 299–338.

268

Benjamin W. Dream Kitsch // Benjamin W. Selected Writings. Vol. 2 / Ed. M. W. Jennings, H. Eiland, G. Smith. Cambridge, MA., 1999. P. 3.

269

States B. O. Dreaming and Storytelling. Ithaca, 1993. P. 3, 76. Idem. The Rhetoric of Dreams. Ithaca, 1988; Idem. Seeing in the Dark: Reflections on Dreams and Dreaming. New Haven, 1997.

270

Например: Blanchot M. Sleep, Night // Blanchot M. The Space of Literature / Trans. A. Smock. Lincoln, NE., 1982. Эту идею развил States (Dreaming and Storytelling. Р. 61).

271

Фуко заметил, что субъект сна не сводится к тому, кто говорит «я». Он также настаивал на том, что сны – это особая форма опыта и знания. Foucault M. Dream, Imagination and Existence // Foucault M., Binswanger L. Dream and Existence. A Special Issue from the Review of Existential Psychology and Psychiatry / Ed. К. Hoeller. Seattle, 1986. P. 43.

272

Аналогию между сном и искусством развил в другом контексте Сартр в книге L’ Imaginaire. См.: Sartre J.-P. The Psychology of Imagination. London, 1948. Р. 199–206.

273

Jung С. G. Dreams / Trans. R. F. C. Hull. Princeton, 1967. P. 52.

274

Freud S. The Interpretation of Dreams // The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud / Trans. and ed. J. Strachey. L., 1967. Vol. 4. P. 112.

275

Habermas J. Knowledge and Human Interest / Trans. J. L. Shapiro. Boston, 1971. P. 219–220. Оригинал: Erkenntnis und Interesse (1968).

276

Формулировка заимствована из: Ricoeur Р. Freud and Philosophy: An Essay in Interpretation / Trans. D. Savage. New Haven, 1970. Р. 92–93.

277

Freud S. Standard Edition. Vol. 1. P. 273.

278

Mack J. Toward a Theory of Nightmares // Essential Papers on Dreams. P. 344.

279

Об устойчивости представлений о пророческом характере сновидений в современных обществах писал: Steiner G. Les rêves participent-ils de l’histoire? Deux questions adressées à Freud // Les débats. 25 mai 1983. P. 167.

280

Bollas C. Forces of Destiny: Psychoanalysis and Human Idiom. Northvale, N. J., 1989. P. 47. Self psychology (направление, связанное с именем Хайнца Кохута) идет дальше, утверждая, что реакция на пережитые сновидения катализирует изменения в личности. Этот психологический подход был с успехом применен в историческом исследовании Америки в революционную эру: Sobel M. Teach Me Dreams: The Search for Self in the Revolutionary Era. Princeton, 2000.

281

Здесь я пользуюсь терминологией Хабермаса, который рассуждает об особом отношении к своему «я» в акте прислушивания к тому, как «я» говорит: интимность, прозрачность, совпадение высказывания и интенции. См.: Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity: Twelve Lectures / Trans. F. G. Lawrence. Cambridge, MA., 1987. P. 176. Во сне дело обстоит прямо противоположным образом.

282

Идею истории снов мотивировал Peter Burke в: The Cultural History of Dreams [1973] // Burke P. Varieties of Cultural History. Cambridge and Oxford, 1997. P. 23–42. Итоги изучения представлены в сборнике: Dreams and History: The Interpretation of Dreams from Ancient Greece to Modern Psychoanalysis / Eds. D. Pick and L. L. Roper, 2004. Имеются и дальнейшие попытки исторического исследования снов.

283

Corbin A. Dream Imagery // A History of Private Life / Ed. P. Ariès and G. Duby. Trans. A. Goldhammer. Cambridge, 1990. Vol. 4. P. 514–515; русский перевод: Арьес Ф., Дюби Ж. История частной жизни. Т. 4. М.: Новое литературное обозрение, 2019. Сны времен французской революции приводились, например, в: Maury L.-F. A. Le sommeil et les rêves. P., 1861. Сон Маури о том, как его казнили на гильотине, обсуждали Фрейд (в главах 1 и 6 «Толкования сновидений») и Бергсон в эссе «Le rêve» (1901); см. в: Bergson Н. L’énergie spirituelle. Essais et conferences. Genève, 1923. Р. 102–103.

284

Koselleck R. Afterword to Charlotte Beradt’s «The Third Reich of Dreams» [1981] // Koselleck R. The Practice of Conceptual History: Timing History, Spacing Concepts / Trans. T. S. Presner et al. Stanford, 2002. Р. 333–334.

285

Koselleck R. Terror and Dream: Methodological Remarks on the Experience of Time during the Third Reich [1979] // Koselleck R. Future’s Past: On the Semantics of Historical Time. Cambridge, 1985. P. 218. Оригинал: Koselleck R. Terror und Traum. Methodologische Anmerkungen zu Zeiterfahrungen im Dritten Reich // Koselleck R. Vergangene Zukunft. Zur Semantik geschichtlicher Zeiten. Frankfurt a/M., 1979.

286

Koselleck R. Terror and Dream. Р. 218; Idem. Afterword… Р. 335.

287

Биографическая информация – из предисловия Martine Leibovici к недавнему французскому изданию: Beradt С. Rêves sous le III Reich (полную ссылку см. ниже). См. также: Wall R. Charlotte Beradt // Lexikon deutschsprachiger Schriftstellerinnen im Exil 1933–1945. Gießen, 2004. S. 38–39.

288

По-русски имеются следующие публикации: Беттельгейм Б. Индивидуальное и массовое поведение в крайних ситуациях [1943] // Дружба народов, 1992. № 11/12. С. 101–116; Idem. О психологической привлекательности тоталитаризма [1952] // Знание – сила, 1997. № 8. С. 103–109.

289

Beradt C. Das Dritte Reich des Traumes. München, 1966; 2nd ed.: Frankfurt a/M., 1981. Английский перевод: Beradt C. The Third Reich of Dreams / Trans. A. Gottwald, with an essay by B. Bettelheim. Chicago, 1968. Французский перевод: Beradt C. Rêver sous le IIIe Reich / Préf. de M. Leibovici. Postf. de R. Koselleck et de F. Gantheret. Trad. de l’allemand par P. Saint-Germain. P., 2002. Итальянский перевод: Beradt C. Il Terzo Reich dei sogni / Pref. di R. Koselleck. Postf. di B. Bettelheim. Trad. di I. Harbach. Torino, 1991. Первые публикации появились в: Beradt С. Dreams Under Dictatorship // Free World [New York]. October 1943. Vol. 6. № 4. P. 333–337. Из нескольких сотен собранных ею снов Берадт опубликовала около пятидесяти.

290

Koselleck R. Terror and Dream. P. 217.

291

Аржиловский А. С. Дневник 36–37‐го годов / Публ. К. Лагунова // Урал. 1992. № 3. Биографическая информация и все цитаты – из этой публикации. В дальнейшем страницы будут указаны в тексте.

292

Мелетинский Е. М. Воспоминания // Мелетинский Е. М. Избранные статьи. Воспоминания. М., 1998. С. 518.

293

Гробман M. Левиафан: Дневники 1963–1971 годов. М., 2002. С. 469.

294

«Прости меня, Коба»: Неизвестное письмо Н. Бухарина // Источник. 1993. № 0. С. 23–24 (10 декабря 1937 г.).

295

Описано в: Ларина А. М. (Бухарина). Незабываемое. M., 1989. С. 317.

296

«Прости меня, Коба»: Неизвестное письмо Н. Бухарина. С. 23–24. Гегельянский историзм Бухарина проанализирован в: Hellbeck J. With Hegel to Salvation: Bukharin’s Other Trial // Representations. Summer 2009. Vol. 107. № 1. Р. 56–90.

297

Ларина А. М. (Бухарина). Незабываемое. С. 77.

298

«Жена одного украинского партийного работника подошла ко мне и сказала: „Что нос повесила! Бухарина история оправдает, а о наших мужьях никто никогда и не узнает“» (Там же. С. 44).

299

Пришвин М. Дневники. M., 1990. С. 400, 409 (4 мая 1951 года и 20 сентября 1951 года). Между 1991 и 2017 годом было осуществлено многотомное издание дневников Пришвина. Впервые дневники 1930‐х годов – эпохи террора – появились в журналах в 1990‐е годы. Ниже дневники цитируются по первоначальным журнальным публикациям и в издании избранных записей 1990 года, которые были доступны читателю в эти годы.

300

Пришвин М. Дневники. M., 1990. С. 417 (29 января 1952 года).

301

Пришвин М. 1930 год // Октябрь. 1989. № 7. С. 146, 161.

302

Там же. С. 160 (3 июля 1930 года).

303

Там же. С. 164 (18 июля 1930 года).

304

Пришвин М. 1930 год // Октябрь. 1989. № 7. С. 169 (5 сентября 1930 года).

305

Обе цитаты: Пришвин М. 1930 год // Октябрь. 1989. № 7. С. 172.

306

О художественной литературе, посвященной Беломорканалу, см.: Клейн И. Беломорканал: литература и пропаганда в сталинское время // Новое литературное обозрение. 2005. № 71. С. 231–262.

307

Lahusen T. How Life Writes the Book: Real Socialism and Socialist Realism in Stalin’s Russia. Ithaca, 1997. Р. 55. В этой книге Томас Лахусен описал «перековку» советского писателя Василия Ажаева.

308

Пришвин М. Дневники. M., 1990. С. 204 (25 августа 1939 года.)

309

Пришвин М. Дневники. С. 204 (1 сентября 1933 года).

310

Речь идет о печально известной книге: Беломорско-Балтийский канал имени Сталина. История строительства, 1931–1934 гг. / Под ред. М. Горького, Л. Авербаха, С. Фирина. М., 1934. Обстоятельства поездки Пришвина на строительство Беломорканала описаны в: Варламов А. Пришвин. М., 2003. С. 335–343.

311

Пришвин М. Дневники. М., 1990. С. 209–210.

312

Там же. С. 210.

313

Кохут приводит примету из нацистского времени – это случай австрийского крестьянина Франца Егерштеттера (Franz Jägerstätter). Летом 1938 года (после аннексии Гитлером Австрии) ему приснился сон: он видел людей, стремившихся сесть в красивый поезд, огибавший гору; он слышал голос: «Этот поезд идет в ад». После этого сна шаг за шагом Егерштеттер пришел к мысли, что смерть предпочтительнее сотрудничества с нацизмом: он отказался от призыва в армию. Франц Егерштеттер был казнен в 1943 году. См.: Kohut Н. The Search for the Self: Selected Writings of Heinz Kohut / Ed. P. H. Ornstein. 4 vols. Madison, CT., 1978–1991. Vol. 3. P. 138–139.

314

Пришвин М. «„Жизнь стала веселей…“ Из дневника 1936 года» // Октябрь. 1993. № 10. С. 14.

315

Пришвин М. Дневник 1937 года // Октябрь. 1995. № 9. С. 164 (1 октября 1937 года).

316

Пришвин М. Дневник 1939 года // Октябрь. 1998. № 2. С. 153–154 (1 и 3 апреля 1939 года).

317

Пришвин М. Дневник 1937 года // Октябрь. 1995. № 9. С. 159.

318

Там же. С. 161.

319

Пришвин М. Дневник 1937 года // Октябрь. 1995. № 9. С. 170 (26 июня 1937 года).

320

Там же. С. 169 (24 июня 1937 года).

321

Дневники. М., 1990. С. 255 (6 августа 1937 года). (Эти слова опущены в публикации в журнале «Октябрь».)

322

Пришвин М. Дневник 1937 года // Октябрь. 1995. № 9. С. 165, 169.

323

Пришвин М. Дневник 1938 года. // Октябрь. 1997. № 1. С. 130.

324

Пришвин М. Дневник 1937 года // Октябрь. 1995. С. 148 (30 января 1937 года).

325

Пришвин М. Дневники. M., 1990. С. 365.

326

Там же. С. 384 (29 ноября 1948 года).

327

Там же. С. 381 (30 июня 1948 года).

328

Там же. С. 384 (14 декабря 1948 года).

329

Там же. С. 386 (11 мая 1948 года).

330

Там же. С. 429 (25 августа 1949 года).

331

Волков О. Погружение во тьму. M., 1989. С. 175.

332

Каверин В. А. Эпилог: мемуары. M., 1989. С. 224. Каверин цитирует Л. К. Чуковскую.

333

Каверин В. А. Эпилог: мемуары. С. 229–230.

334

Каверин В. А. Эпилог: мемуары. С. 191–192.

335

Goff J. le. L’imaginaire medieval (1977); русский перевод: ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого / Пер. с франц. и общ. ред. С. К. Цатуровой. М., 2001. С. 334.

336

Об этом см. в статье: Синеок С. Цензурная судьба Кафки в России (http://www.kafka.ru/kritika/read/tsenzurnaya-sudba).

337

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 363.

338

Литература о Кафке огромна; я пользовалась работой психоаналитика: Fraiberg F. Kafka and the Dream // Modern Literary Criticism: An Anthology / Ed. I. Howe. Boston, 1958. Р. 197 et passim.

339

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). Moscow–Torino: Einaudi, 1996. С. 6.

340

Там же. С. 660.

341

Там же. С. 692.

342

Берлин И. Встречи с русскими писателями в 1945 и 1956 гг. // Найман А. Рассказы об Анне Ахматовой. M.: Худож. лит., 1989. C. 284. Original: Berlin I. Meetings with Russian Writers // Personal Impressions. London: Hogarth Press, 1980. С. 202. Анатолий Найман написал книгу об исторической встрече между Ахматовой и Исайей Берлиным, и, судя по тону, мнение Ахматовой о значении этой встречи разделял и он: Найман А. Сэр. M.: Эксмо-Пресс, 2001.

343

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 694–695. Об образе Джаггернаута как символе истории в советских мемуарах см. Паперно И. Советский опыт, автобиографическое письмо и историческое сознание: Гинзбург, Герцен, Гегель // Новое литературное обозрение. 2004. № 68. C. 120.

344

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. М., 1997. Т. 2. С. 198.

345

Все три записи в: Записные книжки Анны Ахматовой. С. 486–487.

346

Найман A. Рассказы об Анне Ахматовой. С. 5.

347

Dürer А. Schriftliche Nachlass / Ed. by H. Rupprich. V. 1. Berlin, 1956. P. 214. Историк Петер Бурке, обсуждая этот сон среди других апокалиптических видений, связал его с историческими обстоятельствами Крестьянской войны в Германии в XVI веке, а также с сезоном сильных дождей: Burke Р. The Cultural History of Dreams. Р. 36, 39. Джордж Стейнер также считал апокалиптические сны исторически обоснованными: Steiner G. Les rêves participents-ils de l’histoire? P. 161–162.

348

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 533.

349

Иванов Вяч. Вс. [Всеволодович]. Беседы с Анной Ахматовой // Из воспоминаний об Анне Ахматовой. М.: Сов. писатель, 1991. С. 473–502.

350

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. С. 469 (2 июля 1961 года).

351

Самойлов Д. Поденные записи. М.: Время, 2002. Т. 1. С. 337.

352

Самойлов Д. Поденные записи. М.: Время, 2002. Т. 2. С. 154; Бек Т. Давид Самойлов, Поденные записи // Вопросы литературы. Январь – февраль 2003. С. 352.

353

Гаспаров М. Л. Записи и выписки. M.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 138.

354

Там же. С. 137–138.

355

Иванов Вс. Дневники. М.: Наследие, 2001. С. 260.

356

Там же. С. 292.

357

Все цитаты по: Иванов Вяч. Вс. Голубой зверь // Звезда. 1995. № 3. С. 182–183.

358

Там же. С. 171.

359

Там же. С. 182.

360

Иванов Вяч. Вс. Голубой зверь // Звезда. 1995. № 3. С. 196.

361

Об этом см.: Мейлах М. Яков Друскин: вестники и их разговоры // Логос. 1993. № 4.

362

Книга Друскина «Сон и явь» была напечатана, хотя и не полностью, в: Друскин Я. Вблизи вестников / Под ред. Г. Орлова. Washington, DC, 1988. Глава, в которой описаны сны о смерти друзей, опубликована в: «…Сборище друзей, оставленных судьбою»: А. Введенский, Л. Липавский, Я. Друскин, Д. Хармс, Н. Олейников: «Чинари» в текстах, документах и исследованиях: В 2 т. М., 1998. Т. 1. С. 855–861. Сами дневники опубликованы отдельно (см. ниже).

363

Друскин Я. Дневники. СПб., 1999. С. 132; включено Друскиным в книгу «Сон и явь»; см.: «…Сборище друзей…» С. 857. Хармс умер в тюремном госпитале 2 февраля 1942 года.

364

Друскин Я. Дневники. С. 397; включено в книгу «Сон и явь»; см.: «…Сборище друзей…» Т. 1. С. 860.

365

Этот сон в дневнике мне найти не удалось. Он вошел в книгу «Сон и явь»; см.: «…Сборище друзей…». С. 861. Слова «alles ist tot, und wir sind tot» (все умерло, и мы умерли) произносит старый немец, музыкант Лемм, герой романа Тургенева «Дворянское гнездо» (глава 44).

366

Друскин Я. Дневники. С. 149; включено в книгу «Сон и явь»; см. «…Сборище друзей…» С. 859.

367

Друскин Я. Вблизи вестников. С. 35.

368

Друскин М. Каким его знаю // Друскин Я. Дневники. С. 34.

369

Друскин Я. Дневники. С. 149; включено в книгу «Сон и явь»; см. «…Сборище друзей…» С. 859.

370

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). С. 486–487.

371

Друскин Я. Дневники. С. 249–250.

372

Там же. С. 249–250.

373

Берггольц О. Из дневников // Звезда. 1990. № 6. С. 168 (12 июля 1942 года). Впервые опубликованные в журналах в начале 1990‐х годов, дневники Берггольц вышли и в более полных изданиях: Берггольц О.: Ольга. Запретный дневник [1939–1949]. М.: Азбука, 2011. Берггольц О. Блокадный дневник. СПб.: Вита Нова, 2015. В 2016 году издательство «Кучково поле» начало многотомную публикацию полного объема дневников, начиная с 1923 года.

374

О роли Герцена в отношении современников к интимности и истории см. главку «Экскурс: мемуары и историческое сознание» части 1 этой книги.

375

Берггольц О. Из дневников // Звезда. 1990. № 6. С. 177 (1 марта 1940 года).

376

Из дневников Ольги Берггольц // Нева. 1990. № 5. С. 176 (23 декабря 1939 года).

377

Там же. С. 174, 175 (14 декабря 1939 года).

378

Там же. С. 175 (23 декабря 1939 года).

379

Ален Безансон назвал такие общеизвестные литературные сны, как сны Раскольникова, «снами культуры», см.: Besançon А. Histoire et expérience du moi. Paris, 1971.

380

Благодарю Анну Музу за указание на Хармса и другие советы.

381

Koselleck R. Terror and Dream. Р. 219.

382

Йохен Хелльбек приводит два сна энтузиастов советского режима в своей диссертации: Hellbeck J. Laboratories of the Soviet Self: Diaries from the Stalin Era. Ph. D. diss., Columbia University. 1998. P. 152 (сон Владимира Молодцова) и Р. 191 (сон А. И. Желязникова).

383

Дневник Елены Булгаковой. М.: Книжная палата, 1990. С. 270.

384

Процитировано в комментариях к «Дневнику Елены Булгаковой». С. 382.

385

Идея о проекции образа Сталина на Христа подробно разработана Б. М. Гаспаровым в статье: Новый завет в произведениях М. А. Булгакова // Литературные лейтмотивы: Очерки русской литературы ХХ в. М., 1994. Гаспаров пишет и об амбивалентности образа власти у Булгакова, где верховная сила обнаруживает в себе и сакральные, и демонические черты, а связь автобиографического героя с Искупителем приобретает характер договора с дьяволом.

386

Процитировано в комментариях к «Дневнику Елены Булгаковой». С. 368.

387

Опубликованный в 1990 году текст дневника Елены Булгаковой следует за рукописью, которую Елена Булгакова подготовила для архива в 1950–1960‐е годы. Как показали исследователи, она усилила некоторые критические замечания о сталинском режиме и исключила некоторые (но не все) положительные замечания о Сталине. См. введение к дневникам Л. Яновской (С. 6–7); см. также: Чудакова М. Осведомители в доме Булгакова в середине 1930‐х гг. // Девятый Тыняновский сборник. Рига; М., 1995–1996). С. 391–393. Некоторые (но далеко не все, как сообщает Чудакова) изменения этого рода указаны в комментариях к изданию 1990 года.

388

Информация из: Петелин В. М. А. Булгаков и «Дни Турбиных» // Огонек. Март 1969. № 10. С. 27.

389

См. фотографию в издании: Булгаков М. А. Пьесы 1920‐х годов. Л.: Искусство, 1989.

390

Фраза «семиотизация всей страны» встречается в интернете.

391

Пятигорский A. Рассказы и сны. M., 2001. С. 5.

392

Калинин И. Александр Пятигорский «Рассказы и сны» // Новая русская книга. 2001. № 3/4. С. 28.

393

Фраза «кошмар истории» заимствована у Джойса: «История, – произнес Стивен, – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться». А за ней стоят слова Маркса из «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта»: «Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над думами живых. И как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, что переделывают себя и окружающее <…>, они боязливо прибегают к заклинаниям, вызывая к себе на помощь духов прошлого…» (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2‐е изд. Т. 8. М., 1957. С. 119.

394

Пятигорский A. Рассказы и сны. M., 2001. Калинин И. Александр Пятигорский, «Рассказы и сны» // Новая русская книга. 2001. № 3/4. С. 28.

395

Калинин И. Ностальгическая модернизация: советское прошлое как исторический горизонт // Неприкосновенный запас. 2010. № 6. 2010. С. 6–16.

396

Степанова М. Памяти памяти. М.: Новое издательство, 2017.

397

Шевеленко И. Мария Степанова, «Памяти памяти»: Романс воспитания // Сеанс. 08.12.2017. https://seance.ru/articles/memory-memory-review/. В этом отзыве речь идет не столько об общественной значимости книги в контексте культуры памяти, сколько о новаторстве прозаической формы («устройстве нарратива»). Добавим, что оценить языковое новаторство и стилистические достоинства книги также предстоит в будущем.

398

Бабицкая В. Имена и вещи. Варвара Бабицкая о книге Марии Степановой «Памяти памяти» // Коммерсантъ Weekend. 2017. № 40 (24.11.2017). C. 24. Цитируется Степанова (Памяти памяти. С. 24).

399

Оборин Л. «Памяти памяти» Марии Степановой. О чем на самом деле одна из важнейших книг, написанных в 2017 году на русском языке // Meduza. 28.12.2017 – https://meduza.io/feature/2017/12/28/pamyati-pamyati-marii-stepanovoy-o-chem-na-samom-dele-odna-iz-vazhneyshih-knig-napisannyh-v-2017-godu-na-russkom-yazyke. Фраза «тьма малой истории» принадлежит Степановой: «Попытками вывести память из укрытия, из внутриутробной тьмы малой истории – сделать ее видимой и слышимой – занимаются сейчас многие…» («Памяти памяти». С. 71).

400

Эксперт «Лайвлиба» VaninaEl, 5 февраля 2019 г. https://www.livelib.ru/book/1002712304-pamyati-pamyati-mariya-stepanova.

401

Эксперт «Лайвлиба» majj-s, 5 января 2019 г. https://www.livelib.ru/book/1002712304-pamyati-pamyati-mariya-stepanova.

402

Архангельский А. «Я эту книгу писала всю жизнь»: Поэт Мария Степанова – об отличиях истории и памяти. Беседовал Андрей Архангельский // КоммерсантЪ. Журнал «Огонёк». 27.11.2017. № 47. С. 32. https://www.kommersant.ru/doc/3473303.

403

Ямпольский М. Парк культуры. Культура и насилие в Москве сегодня. М.: Новое издательство, 2018. C. 62–63. Ямпольский цитирует популярную книгу Алейды Асман о «коллективной памяти» и «публичной мемориальной культуре»: Асман А. Длинная тень прошлого. Мемориальная культура и историческая политика / Пер. с нем. Б. Хлебникова. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 27.

404

Ямпольский М. Парк культуры. С. 65–66; цитируется Степанова. С. 26. Степанова пишет о том, как она читала книгу Хирш (Степанова. С. 69–70). Речь идет, по-видимому, о книге: Hirsch M. The Generation of Postmemory. Writing and Visual Culture after the Holocaust. Columbia University Press, 2012 (понятие «постпамяти» было в ходу и раньше).

405

Ямпольский М. Парк культуры. С. 67; цитируется Степанова. С. 70.

406

Ямпольский М. Парк культуры. С. 71.

407

Все цитаты из: Проза десятых: между Сорокиным и Степановой: Послесловие Марка Липовецкого к «Супер-НОСу» в Нью-Йорке // COLTA. 26 февраля 2020. https://www.colta.ru/articles/literature/23681-super-nos-proza-desyatyh-mezhdu-sorokinym-i-stepanovoy. Благодарю Марка Липовецкого и за частные разъяснения его позиции.

408

Об употреблении мемуаристами метафоры «прописать себя в истории» (слова директора «Народного архива» Б. С. Илизарова) речь идет в части 1 (главка «Архив в апокалиптической перспективе»).

409

«Полка» https://polka.academy/lists/152.

Content

Ирина Паперно
Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах Опыт чтения

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1. МЕМУАРЫ И ДНЕВНИКИ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ В КОНЦЕ СОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

Авторы, тексты, читатели

Экскурс: мемуары и историческое сознание

Мемуаристы вписывают себя в историю

Мемуаристы предают гласности интимные подробности своей жизни

Обобщения: интимность и история

Мемуары создают сообщество

Экскурс о «Живом журнале»

Чувство конца

Оговорка. В постмодернистском ключе, или Без «претензии на могучее документирование исторических фактов»

Заключение

ЧАСТЬ 2. ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ, «ЗАПИСКИ ОБ АННЕ АХМАТОВОЙ»

Годы террора («застенок»)

Обобщения: советское государство, домашнее пространство и интимность

Во время войны

«Началась новая эпоха»: после 1953 года

ЧАСТЬ 3. ЗАПИСКИ ЕВГЕНИИ КИСЕЛЕВОЙ–КИШМАРЕВОЙ–ТЮРИЧЕВОЙ

Тетрадь 1: «когда началася война в 1941 году…»

Тетради 2 и 3: «что-бы небыло Войнов…»

История публикации и интерпретаторы

Читая два текста параллельно: заключительные замечания

ЧАСТЬ 4. СНЫ ТЕРРОРА

Методологические замечания: сны как исторический источник

Сны Андрея Аржиловского: крестьянин, изнасилованный Сталиным

Сон Бухарина о Сталине: Авраам и Исаак

Дневник писателя Михаила Пришвина и его сны

Онирическая автобиография писателя Вениамина Каверина

Кафка в России: «Ведет обратно в ваши дурные сны»

Рассказы о снах Анны Ахматовой

Пророческие сны ученого

Сны философа Якова Друскина

«Убиваю во сне ужасных старух»

Сны Сталина

Заключение

ПОСТСКРИПТУМ: ГЛЯДЯ ИЗ 2020 ГОДА

Примечания