Эмма Страуб

Здесь все взрослые

Моим родителям, сделавшим все возможное, и моим детям, для которых все возможное делаю я

Проявляя чувства, всякий раз

Ты бросаешь в воздух бумеранг.

АББА

Любить человека непросто, поэтому не оглядывайтесь, а просто скажите— я старалась.

Шэрон Ван Эстен

Ты любишь проигрывать— это все, что ты любишь.

The Magnetic Fields

Emma Straub

ALL ADULTS HERE

Copyright © 2020 by Emma Straub

Перевод с английского Михаила Загота

© М.Загот, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Внезапная смерть

Астрид Стрик не любила Барбару Бейкер ни единого дня за сорок лет их знакомства, но когда на пересечении Моррисон и Мейн в восточной части круговой развязки Барбару насмерть сбил превысивший скорость пустой школьный автобус, Астрид поняла, что жизнь ее изменилась, однако пришло и облегчение. День вообще выдался напряженный: утро она провела в саду, на половину двенадцатого у нее назначена стрижка, а потом поездом приедет внучка, Сесилия, с двумя чемоданами и без родителей (там до аварии со школьным автобусом дело не дошло, просто пришлось уносить ноги), и Астрид собиралась встретить ее на вокзале в Клэпхэме и привезти в Большой дом.

Автобус сбил Барбару чуть после одиннадцати. Астрид сидела в своей припаркованной машине у внутренней части развязки, в зеленом круге в центре города, и поправляла волосы, поглядывая в зеркальце. Обычное дело – собираешься к парикмахеру, волосы всегда в полном порядке. Она редко мыла голову дома, разве что после пляжа или купания в воде с хлоркой, или когда в волосы забрело что-то чужеродное (краска, клей). Каждый понедельник вот уже пять лет кряду голову Астрид мыла Берди Гонзалес, а до этого Нэнси, все в том же салоне «Стрижем красиво», в юго-восточной части развязки, между местным отделением Credit Union и книжным магазином Сьюзен, чуть наискосок от блинной «Спиро», если смотреть через открытые боковины деревянного белого бельведера в центре поросшего травой островка. Традиция мыть голову у профессионала шла от поколения ее мамы, хотя лично мама сию традицию не любила. Каприз не очень дорогой, если сравнивать со стоимостью приличного кондиционера для волос. Раз в два месяца Берди делала Астрид завивку. Возможно, Нэнси как парикмахер классом повыше, зато Берди лучше управлялась с шампунем, а Астрид никогда не была тщеславной, просто практичной. Так или иначе, Нэнси из парикмахерской ушла, и Астрид по ней не скучала. Берди сама из Техаса, а ее родители – из Мексики, и Астрид думала о ней, как о солнечном лучике: яркая, теплая, иногда ершистая, но всегда умевшая поднять настроение.

Лето шло к закату, значит, скоро в Клэпхэме с понедельника по пятницу будут только свои. Дети вернутся в школы, летние постояльцы в лучшем случае станут наезжать по выходным, и жизнь вернется в привычную тихую колею. Астрид оглядела свою кожу – нет ли пятен? Клещи и рак кожи – этих двух напастей боялись все, кто проводил время в Гудзоновой долине на свежем воздухе, как минимум все старше двадцати пяти. В зеркальце заднего вида Астрид наблюдала, как Клэпхэм жил будничной утренней жизнью: женщины с ковриками для занятий йогой устало выходили из здания муниципалитета, богатые летние постояльцы слонялись по тротуарам, высматривая, чего они еще не купили за последние три месяца, местные попивали кофе возле «Спиро» и «Города круассанов», где каждый день в половине восьмого утра можно встретить всех мужчин от шестидесяти пяти и выше с газетой в руках. Фрэнк, владелец бакалейной лавки, торгующей всем, от оконных вентиляторов и свежих яиц до батареек и небольших подборок цифровых дисков, стоял под навесом, а его подросток-сын поднимал железную решетку. Магазинчики, в которых продают футболки и толстовки с броской надписью КЛЭПХЭМ, откроются не раньше полудня. Самый приличный магазин одежды на Мейн-стрит, Boutique Inc? – название всегда раздражало Астрид своей грамматикой, да и философией, – тоже откроется не раньше полудня, что Астрид прекрасно знала, ибо свой гардероб она скрепя сердце обновляла именно там.

Астрид перевела взгляд на местное бельмо на глазу, кошмар для всех обитателей Клэпхэма, как постоянных жителей, так и летних оккупантов, – неуклюжую трапецию здания, которое вот уже год как пустовало и отталкивало просторными внутренностями, там было только то, что оставил прежний съемщик: лестница, две банки с краской, три доверху набитых мешка с мусором. В окне торчала табличка «ПРОДАНО» с номером телефона, однако телефон этот давно отключили. Из реестра собственности, доступного всем желающим – Астрид пожелала в него заглянуть, – следовало, что здание продали еще год назад, но никто не знал, кому именно, и этот кто-то пока никак себя не проявил, позволяя множиться причудливым рисункам из пыли. Что здесь появится – очень важно. Чистый ужас, если какой-нибудь магазинище или сетевой гигант. Тогда городу не позавидуешь, и жители это прекрасно понимали. Когда здесь поселилась аптечная сеть Rite Aid – даже не в самом Клэпхэме, а на окраине, при том, что аптека городу нужна, люди совсем ополоумели. Рядом с почтовым ящиком Астрид до сих пор стоял вкопанный в землю знак «МАГАЗИНЫ МАЛЕНЬКИЕ, ЗАТО СВОИ». Она на собственные деньги сделала несколько таких знаков и раздала соседям. А залезь этот монстр прямо сюда, в город? Даже представить страшно. Если покупатель кошмарного здания не знает, что с ним делать, либо ему наплевать, народ выйдет на улицы, и Астрид первой возьмется за вилы.

Фасад здания смотрел на восточную часть развязки, машины заезжали в Клэпхэм именно оттуда, и гостей встречали зияющие глазницы окон – просто стыдобища. Убогую картину скрашивала пиццерия Сола, соседнее здание, выложенное красно-белой плиткой и декорированное портретом своего усатого владельца.

Барбара стояла на тротуаре рядом с почтовым ящиком перед «Стрижем красиво». Ее машина, зеленая «Субару» с кузовом хэтчбек и надписью на бампере «Моя другая машина – это кошка», была припаркована перед зданием мунципалитета, где, кроме местного мэра, размещались кружки для дошкольников, классы йоги, фермерский рынок и много другой всячины. Барбара отправила письмо и собиралась сесть в машину? Смотрела, прищурившись, на знак «ПРОДАНО», надеясь выяснить что-то новое? Этого Астрид уже никогда не узнает. Она видела, как Барбара обошла свою машину спереди и оказалась на мостовой, и тут прямо на глазах у Астрид на улицу вылетел желтый школьный автобус на шестьдесят четыре места – и сшиб Барбару с ног, так же легко и непринужденно, как внуки Астрид сбивают оловянных солдатиков. Астрид со щелчком опустила козырек от солнца и выскочила из машины. Когда она перешла на другую сторону улицы, там уже собралось несколько человек. Крови было ничуть не больше, чем двенадцатилетний оболтус видит в телесериалах. Конечно, Астрид сталкивалась со смертью, но все же не в таком виде, когда человека задавили, как какого-нибудь енота.

– Автобус был пустой, – сообщил Рэндэлл. Он владел бензоколонкой и, естественно, по части машин слыл авторитетом. – Только водитель. Без детей.

– Наверное, надо ее прикрыть? Или не надо? Или надо? – спросила Луиз. Она вела класс йоги, симпатичная, но бестолковая девица.

– Звоню в полицию, – объявил нервного вида мужчина, что, конечно, являлось правильным решением, хотя участок находился в двух кварталах, и полиции делать здесь было нечего, во всяком случае, помочь Барбаре они уже не могли. – Алло, – сказал он в телефон, чуть отвернувшись, словно стараясь скрыть от прохожих то, что лежало на мостовой. – Тут несчастный случай.

– Господи! – воскликнула Берди, выйдя из парикмахерской.

Увидев Астрид, она оттащила ее в сторонку. Они вцепились друг другу в локти и молча стояли так, пока не появилась полиция, и Астрид сообщила им номер телефона и адрес мужа Барбары. Ее телефонная книжка всегда была в идеальном порядке – как раз для таких случаев. Подъехала «Скорая», санитары сграбастали тело Барбары – смятую лепешку – и положили на носилки. Когда «Скорая» уехала, Берди легонько подтолкнула Астрид к двери салона.

«Стрижем красиво» за последние годы заметно похорошел, модернизация не обошла салон стороной. Зеркала без рам, серебристые обои с серым геометрическим рисунком – попытка добавить изыска, не очень успешная. Берди так и не сумела освободиться от горшков с запыленными цветами в туалете или от вышитых подушечек на скамейке у входа. Если кому-то не нравится, пусть ищет местечко поизящнее.

– С ума сойти, – выговорила Астрид. Она положила сумочку на скамейку. Салон пустовал, как обычно по понедельникам, когда «Стрижем красиво» был закрыт. – С ума сойти! Я потрясена, просто потрясена! Я в шоке. Мозг словно отключился. – Она сделала паузу. – Может, у меня аневризма?

– Никакой аневризмы у тебя нет. Аневризма – это смерть на месте. – Берди мягко взяла Астрид за локоть и усадила перед раковиной. – Попробуй расслабиться.

Берди ездила стричь обитателей «Херон медоуз», дома престарелых на окраине Клэпхэма, и к переходу в мир иной относилась хладнокровно. Так или иначе, все мы шаркающей походкой отправляемся туда. Астрид уселась удобнее, откинулась назад, коснулась шеей холодного фарфора раковины. Закрыла глаза, а Берди тем временем включила теплую воду, проверила рукой температуру.

Если Рэндэлл не ошибся и автобус ехал пустой – это очень хорошо. У Астрид трое детей и трое внуков, и даже если бы их не было, потеря ребенка – жуткая трагедия и для молодых родителей, и для борцов с раком, и для действующих президентов, и для кинозвезд – вообще для всех. А когда умирают люди их возраста – Астрид и Барбары, – говорить о трагедии вряд ли уместно, тем более что у Барбары своих детей нет, люди еще поблагодарят господа, в том смысле, что школьный автобус вполне мог задавить кого-то другого. Конечно, по отношению к Барбаре это несправедливо. Все-таки у нее муж, кошки. Несколько десятилетий тому назад она помогала переводить первоклашек через дорогу – вот вам ирония судьбы! По крайней мере, не на этом углу, размышляла Астрид, прерывисто дыша, а Берди тем временем царапала остриженными ногтями ее череп.

О чем думала Барбара, когда на нее несся автобус? Почему она запарковалась на той стороне улицы, а не на этой? Что было в ее списке дел на день? Астрид выпрямилась, влага с волос потекла на шею и на блузу.

– Как ты? В норме? – спросила Берди, накидывая на плечи Астрид полотенце.

– Нет, – ответила Астрид. – Какая уж тут норма. Я ведь даже… знаешь… эта Барбара мне вообще не нравилась. Я просто… совсем выбита из колеи.

– Тогда, – Берди обошла кресло спереди и склонилась перед Астрид, встретившись с ней глазами, – идем в подсобку. – Губы Берди вытянулись в тонкую линию, совсем как у учительницы в католической школе. С решением она никогда не мешкала.

Астрид медленно кивнула и дала Берди руку. Они обошли полустену за раковиной и оказались в комнате, где молодая безбровая Джессика три дня в неделю с помощью воска удаляла пациентам волосы, и легли рядышком на двуспальный матрас, Астрид на спину, а Берди оперлась на локоть. Астрид закрыла глаза, совершенно изможденная. Как обычно – за долгое время сложился определенный ритм и последовательность действий, – Берди начала неспешно целовать щеки, уши и шею Астрид, все, кроме рта, потому что день был особенный, однако Астрид приподнялась и подтянула рот Берди к своему. Нельзя тратить время впустую. Разве тот школьный автобус – последний? Сколько раз людям напоминать о подобном? И чего ей ждать? Она вдова, ей шестьдесят восемь лет. Лучше поздно, чем никогда.

Глава 2

Такси ТВ

Сесилия втиснулась между родителями на заднем сиденье такси – от него пахло дезодорантом. Для перевозки подростков от тринадцати до пятнадцати лет без сопровождения железнодорожная компания Amtrak ставила несколько барьеров, в частности, привезти подростка к поезду должен взрослый. Считалось, что Сесилия от этой поездки только выиграет, но она привыкла называть вещи своими именами. Все-таки ей тринадцать, доступ в интернет разрешен. Скорее похоже на защиту свидетелей. Из школы ее официально никто не исключал. Получалась некая попытка взять паузу, какую берут родители в телесериалах, когда уже точно решили разводиться. Идею Сесилия выдала сама, почти что мимоходом, когда обсуждала с родителями, что им делать, как решить проблему со школой. Тут она и ляпнула, просто в шутку, – а давайте я на этот год переберусь к Буле! Однако на следующее утро родители, сидя за их крохотным кухонным столом, с налитыми кровью глазами, будто так и не вставали из-за него после вчерашнего ужина, сообщили ей: они списались с тамошней школой, поговорили с Астрид и приняли решение – да, она поедет туда. Сесилия не могла сообразить, на кого она больше сердится: на родителей, за то, что отправляют ее к Буле, или на школу, что разрешила ее вот так спихнуть. Где же справедливость? Справедливостью тут и не пахло. Полный мрак, хотя из маленькой квартиры она и перебиралась в огромный дом. Все прибамбасы ничего не стоили по сравнению с ощущением гигантского провала и тотальной несправедливости. Сесилия тысячу раз пыталась все себе объяснить, но всякий раз приходила к одному и тому же выводу, и говорить о справедливости уже не имело смысла. Дело сделано.

– Большой дом в конце лета, да и вся долина – это круто.

Отец Сесилии, Николас Стрик, Ники Стрики, был младшим в семье и сбежал из родительского дома, когда ему не стукнуло и восемнадцати. С тех пор он появлялся там только по праздникам и по особым случаям, движимый чувством вины, и такая поездка планировалась сильно заранее. Так что надеяться на него нечего.

Такси свернуло с авеню Флэтбуш и поехало в сторону Манхэттенского моста. Сесилия подумала, что ее отец мог быть самым красивым отцом в мире, сбрей он бороду или состриги волосы, которые он завязывал коротким и неопрятным конским хвостиком. Да и прикид сменить не мешает, а то одевается как рейнджер или ковбой. То есть вид такой: могу быть красивым, если захочу, да только на пути стоят борода, прикид и волосы.

– У нее прекрасный вкус, и она всех там знает, – сказала Джульетта. Мама Сесилии – француженка, с хорошим вкусом, с этим соглашались все. Джульетта любила Астрид больше, чем ее муж. Возможно даже, что она любила Астрид больше, чем своего мужа. – Там огромные и чистые публичные бассейны, и ты ждешь только потому, что кто-то медленно плывет, а не потому, что вокруг тебя сто человек. Клэпхэм – отличное место, сама знаешь, cherie. Ты всегда любила туда ездить, даже когда дом был детской развалюшкой, и я боялась, что ты залезешь на край чего-нибудь и убьешься. И вообще, за городом здорово, в кровь поступает больше кислорода.

Слегка сомнительно, однако Сесилия не стала спорить. А если оно и так, с какого же тогда перепуга родители последние тринадцать лет держали ее подальше от этого самого кислорода?

– Да я уже согласилась, все ок.

Чемоданы Сесилии лежали в багажнике. Втроем – Сесилия и ее родители – заняли все пространство в машине и терлись друг о друга, как рабочие и служащие в электричке в утренний час пик.

– D’accord, – кивнула Джульетта и похлопала дочь по бедру. Ее подбородок чуть дрогнул, она отвернулась к окну. – Ну хорошо.

– Ты уверена, что готова ехать одна? Мы можем поехать с тобой, помочь там устроиться.

Ники раньше никогда по доброй воле не ездил в Клэпхэм – уже что-то новое.

– Папа, все нормально. Буду читать Гарри Поттера «Дары смерти». Ехать-то всего два часа.

– А с двумя чемоданами справишься? Там эскалаторы.

Джульетта была балериной, с крепким телом; в телах она здорово разбиралась. Для мамы очень хорошее качество. Когда в детстве Сесилия падала или получала какую-то травму, Джульетта поднимала брючину и показывала дочери шрам. Сесилия пыталась напомнить себе о чем-то подобном, чтобы хоть как-то улучшить образ своих родителей, сформированный у нее за годы жизни. Они такие, какие есть, они в этом не виноваты, но и она в этом не виновата, правда же? От родителей ждешь, что в трудную минуту они за тебя вступятся, все наладят. Только ее родители не из тех, кто готов поднять бучу. Мама – балерина, которая делает вид, что не курит. Отец – хиппарь и продает через интернет дезодоранты с разными запахами хиппарям, которые моложе. Его претензия на славу – за пределами собственного дома, где он был известен своими салатами из киноа, мощным пусканием ветров и веселыми песенными импровизациями – сводилась к роли красивого старшеклассника в фильме «Жизнь и времена Джейка Джорджа», снятого, когда он и правда был красивым старшеклассником. У него даже завелись фанатки, но это его так напугало, что он стал буддистом и следующий год провел в монастыре в Тибете. Короче, родители не из тех, кто с визгом пустится кого-то защищать, даже собственную дочь.

– Все будет норм, ма.

Над зеркальцем заднего вида висел освежитель воздуха в форме дерева, и Сесилия смотрела, как он покачивается взад и вперед, пока они ехали через мост. Радио «Такси ТВ» орало на полную мощность, и Джульетта заглушила его большим пальцем. День стоял прекрасный – голубое небо, ни облачка, никаких тебе пробок. Сесилии даже взгрустнулось, что она уезжает из города, впрочем, тут же она подумала: вот вернется она в сентябре в школу, и лучшая подруга не будет с ней разговаривать, а все остальные решат, что раз она съезжает, значит, признает свою вину – стыд ей и позор! Сесилия Раскин-Стрик, которая до двенадцати лет ложилась спать с куклами – всего год назад! И даже не из мягкого пластика! Грусть прошла, по крайней мере из-за отъезда грустить нечего. Остальную часть поездки родители смотрели каждый в свое окно, а Сесилия следила за дорогой через плечо водителя, надеясь, что он едет туда, куда надо.

Глава 3

О-Де-Коза

В туалете Портер пахло козлятиной, потому что козлятиной пахла сама Портер. Она этого запаха не чувствовала, по крайней мере, когда была с животными, но, вернувшись домой, становилась под душ, пар раскупоривал ее – и ванная превращалась в цветущий хлев. А еще от нее иногда пахло сыром, что хуже, потому что запах сыра люди увязывали с ее телом, а когда от нее пахло козлятиной, тут уж ясно, что виноваты животные.

Закончив колледж в Хэмпшире, Портер быстро вернулась в Клэпхэм – так влетает в свое гнездышко рулетка, которой меряешь комнату. Отца уже два с половиной года как не стало, учеба в Массачусетсе казалась абсолютно бессмысленной, но мать гнула свое – учись! Что ты не видела в родном Клэпхэме? Будешь тут сидеть и хандрить. Однако Портер решила, что если где-то и найдет отца, в каком бы то ни было виде, то только дома. И она приехала, быстро восстановила подростковые привычки, но семья-то уже была ущербной, без отца. Так бывает, когда учишься ходить с хромотой – сначала трудно, а потом привыкаешь и уже не помнишь, как ходил, имея обе здоровые ноги.

Она поработала почасовиком в старших классах, потом в дорогом магазине глиняных изделий на Мейн-стрит. Когда ей было уже под тридцать, подруга детства, Хэрриэт, превратила участок родителей в органическую ферму, а потом они купили коз, начитались книг по ферментации, и теперь, почти восемь лет спустя, их фирменный козий сыр «Счастливый Клэпхэм» продавался в магазинах Нью-Йорка и во всех ресторанах Клэпхэма, да и в специальных сырных магазинах по всей стране. Хэрриэт продала Портер землю и свою долю коз (примерно две дюжины), перебралась с мужем в Орегон, и теперь козлиное хозяйство целиком принадлежало Портер.

Вероятно, именно благодаря козам идея забеременеть самостоятельно ее совсем не испугала. Она привыкла помогать при родах, участвовать в создании новой жизни, пусть и козьей. Вошли в моду банки спермы, Портер выросла среди фермеров и хорошо знала, как работает биология. А что, вполне современно – гетеронормативные пары! Какие только чудачества они не вытворяют, выбирают партнера, исходя из чего – из его чувства юмора? Места учебы? Умения целоваться взасос? А потом появляется ребенок. А что, если жениться отдельно, а сперму выбирать отдельно? И вообще, отцы умирают, умереть может кто угодно, разве не ясно? Нельзя, чтобы один человек был для тебя всем, потому что не исключено, что он возьмет и исчезнет. Обязательно исчезнет, как ни крути. Конечно, в идеале нужен партнер, чтобы помогать растить ребенка – она же не дура и понимает, что у нее всего две руки, – только чего ждать? Когда ей стукнет сорок? Живи она в городе побольше, где выбор для встреч шире, наверное, она бы так не торопилась. В Клэпхэме же Портер знала всех и каждого, с кем могла бы заняться сексом, и выигрышных билетов в этом списке не было.

Романтические увлечения, которые могли привести к появлению на свет ребенка, были: Джереми, ее парень и первая любовь в старших классах, он хотел на ней жениться в восемнадцать, сейчас жил в другой части города со своей бойкой женушкой и двумя детьми-школьниками. Джона, ее приятель в колледже, который любой еде предпочитал травку, перебрался в Вермонт и, похоже, стал профессиональным фейсбучным пустомелей. Хиро, студент из Японии; с ним она как-то переспала прямо в разгар романа с курильщиком марихуаны; в соцсетях его не было, Гугл о нем не слышал, и он исчез с ее горизонта. Секс с ним был так себе, но что такое хороший секс? Он мог бы стать неплохим мужем, неплохим отцом – кто знает? Может, и стал – только не с ней. Еще были парни, с которыми Портер спала после колледжа: Чад, адвокат, с одной стороны, клевый, с другой – скукотища, как игра в бейсбол. Мэттью, они встречались несколько месяцев, у него появилась другая подружка, но иногда вечерами он слал ей эсэмэски, какие-то бессмысленные словесные пузырьки, они то появлялись, то исчезали: Привет, думаю о тебе. С Билли она познакомилась на отдыхе в Пуэрто-Рико, он тоже приехал развлечься из Висконсина, на пальце – полоска от обручального кольца. Наконец, Райан, ее последний парень, единственный, кого после окончания колледжа она познакомила со своей семьей, этот ее скорее всего не любил, да и детей навряд ли хотел. Возможность зачать существовала, однако Портер еще со старших классов привыкла предохраняться, а потом до зачатия уже и не доходило. А у ее подружек тем временем – и помолвки, и свадьбы, и рождения детей, и все они улетали от нее, как космические ракеты. У обоих ее братьев дети имелись, и одна из них, племянница Сесилия, просто супер. Портер тоже хотелось куда-то улететь, и она решила: ждать, пока объявится пилот, больше не будет.

Выбор спермы – высшая форма свидания в режиме онлайн, вся нужная информация в твоем распоряжении. Правда, особого доверия к так называемым резюме Портер не питала – в них каждый себя приукрашивает – и старалась сосредоточиться на фактах. Портер сама высокая, значит, «высокие» гены ей не нужны. Она не еврейка, и вполне приемлемо, если донор, имея в виду возможность болезни Тея – Сакса и других болезней, будет «из еврейского лагеря», как выразилась ее репродуктивный врач-эндокринолог. Портер хотелось возместить то, чего ей не хватало – физического контакта, чистой мелодии, без фальши. Лучше не думать о мужчинах, которые мастурбируют в чашку. Трудно понять, от чего тебя воротит больше: мужик отдает сперму, чтобы подработать, или потому, что ему нравится думать, как незнакомые дамы будут рожать его детей. Портер подобные мысли вообще выкинула из головы. Сперма – всего лишь сырье, а уж какой испечь торт, выберет она. Это будет ее ребенок, а чашка с плавающими сперматозоидами – просто средство для достижения цели. И вот она забеременела – девочкой. Наука знает свое дело, а чудеса – свое. Одно другому не мешает.

Портер выключила душ, посмотрела на мыльную лужицу у себя под ногами. Груди у нее всегда были скромными и маленькими, даже когда с возрастом она слегка раздалась. Однако сейчас они налились и затвердели, не просто какая-то обвисшая ткань. Бедра и животик хранили свою тайну, круглые и плотные – дань профессии. Худым в сыроварении не место, считала Портер. Естественно, появляются и такие, больше по части продажи, но Портер старалась держаться от них подальше. От своего продукта надо получать удовольствие. Слава богу, ее сыр – пастеризованный.

Портер была уже на середине срока, округлость становилась заметной, и ясно, что скрывать от людей дальше нельзя. В первую очередь надо сказать братьям. А еще до братьев – маме. Большинство женщин и представить себе не могут, как это не рассказать матери, что пустились в такую авантюру, – Портер видела взрослых женщин, которые сидели перед кабинетом репродуктивного эндокринолога, вцепившись в руки своих матушек. Но Астрид Стрик – из особого теста. Она знает, как удалить пятно с белой рубашки. Может назвать все растения в своем саду, все деревья и всех птиц. Умеет приготовить с нуля любое блюдо. Однако она не располагает к близости, какой могут похвастать другие матери – близости, что позволяет детям забираться к маме в постель, если им приснился страшный сон или если они намочили волосы в бассейне. Жизнь Астрид – и до смерти мужа, и после – всегда была упорядоченной. Человек живет по правилам, на каждую погоду у нее своя одежда, чего никак не скажешь о Портер. Отчасти дело именно в этом. Уж ее дочка будет спать в ее постели всегда, когда пожелает. Если дочка захочет, Портер будет разжевывать ей пищу и скармливать в ротик. Портер будет теплее любой печки. И это она скажет своей матери.

Расселл Стрик был фанатом «Сумеречной зоны» Рода Серлинга, и Портер думала: вот в таком духе она бы и рассказала отцу – пусть представит эпизод, где ребенка произвели в лаборатории, а потом поместили в ее тело. Но, увы, жизнь несправедлива! У большинства людей есть оба родителя, есть бабушки и дедушки для детей, есть какие-то смешные прозвища. Портер к этой несправедливости привыкла – окончание колледжа, свадьбы братьев, пятидесятилетие матери, потом шестидесятилетие, все чертовы важные дни, – однако рана от потери отца все равно саднила. Он не порадуется ее важным дням, как радовался важным дням ее братьев. Он был бы счастлив за нее и ее ребенка, наверное (по-особому, о чем они даже не стали бы говорить вслух), даже чуть счастлив от того, что являлся бы в этой истории главным мужчиной – наряду с братьями, – что он, Деда, взял бы на себя главную роль. Деда. Папка. Портер не знала, каким он мог бы стать, каким дурацким прозвищем его окрестила бы Сесилия, которое повторяли бы потом другие внуки. Портер иногда казалось, что ее отец – это и отец ее ребенка, благодаря смеси путешествия во времени и волшебства, но без неприятных последствий для реальной жизни, ей снилось, что ее отец – не только отец, но и ее дедушка, и отец ее ребенка в одном лице, некий призрак без возраста, а всю работу в семье делают женщины. Как в фильме с Брэдом Питтом, когда льешь слезы, зная, что фильм, в общем-то, никудышный.

Портер вышла из душа, обмотав себя полотенцем. Провела рукой по зеркалу, чтобы увидеть свое отражение.

– Ты выросла, – сказала она себе. – Ты отрастила большую задницу, а внутри тебя растит задницу твоя дочь. Ты взрослая. Это твоя жизнь. – Портер повернулась боком, погладила рукой низ живота. – Привет. Я твоя мамочка, и, клянусь богом, все у нас будет хорошо. Я на девяносто пять процентов уверена, что все будет хорошо. Как минимум на семьдесят процентов. Клянусь тебе. Вот черт!

Сегодня она скажет матери. Или завтра. Самое крайнее – послезавтра.

Глава 4

Несовершеннолетняя без сопровождения

Ехать всего ничего, четыре остановки – Йонкерс, Кротон, Покипси и Клэпхэм. У Сесилии было место у окна, но она сидела, уткнувшись в книгу. Проводник выдал ей специальный браслет с надписью БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ, что вполне могло означать Я ПОДКИДЫШ, ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕЗИТЕ МЕНЯ ДОМОЙ И СДЕЛАЙТЕ МНЕ СЭНДВИЧ. Все мамы в вагоне – Сесилия мгновенно их вычислила, хотя с детьми ехали далеко не все – смотрели на нее с жалостью и задавали дурацкие вопросы, типа «красивая тут природа, правда?» Она в ответ улыбалась и согласно кивала. Отцы к незнакомой девочке-подростку предпочитали не обращаться или просто отключали ту часть мозга, которая замечает чужих детей.

Другие девчонки – с которыми она до недавнего времени дружила, те, что пьют остывший кофе из чашек, забытых на кухонном столе родителями, а иногда отваживаются и на глоток водки из холодильника – могли бы в нужную минуту укрыться в туалете, а потом сойти с поезда на остановке с более экзотическим названием, например Рим (пусть даже Рим в штате Нью-Йорк) или Ниагарский водопад (хотя у нее нет с собой плаща, да и рано ей в такие авантюры пускаться), но Сесилии не хотелось так подставлять родителей. Тем более сейчас. Нет, правда, что будет, если она не сойдет с поезда? Трудно даже представить. Астрид уж как-нибудь сообразит, что делать, она и поезд остановит, и прочешет двенадцать ближайших станций. Вполне возможно, у нее в ящике со всякой рухлядью лежит рация для прямой связи с проводником. Ну тогда держись, Сесилия! Родители вскочат в следующий поезд и устроят друг другу разборки, а потом в Большом доме разборки продолжатся, мол, кто же в этом виноват, и им даже в голову не придет, что они и виноваты, кто же еще? Называется, размечталась – у нее всего сорок долларов и кредитка, привязанная к родительскому счету в банке, так что если она и решится всех поставить на уши, надолго ее не хватит.

Вокзал в Клэпхэме оказался длинной платформой, по обе стороны пути, эдакий рот со скобками для исправления зубов. Вдоль путей бежит река Гудзон. Сесилия с помощью проводника выгрузила на платформу два огромных чемодана и едва не умерла от смущения, когда проводник стал выкрикивать имя бабушки. Его голос громыхал, заглушая урчание поезда, шелест проезжающих машин и чириканье птиц над головой. Чтобы попасть в здание вокзала, надо протопать по длинной ненадежного вида лестнице в зал ожидания со скамьями из деревянных перекладин. Наверное, Астрид сидит там. На платформе никого не было. Кто-то городов боится, однако Сесилия знала: это любители дурацкой статистики, которые насмотрелись фильмов про Бэтмена. Чего пугаться в месте, где тебя всегда окружают сотни людей – если что, твой крик кто-нибудь да услышит. Сесилия, девица современная, знала: цвет ее кожи и экономическое положение означают, что ее крик не только услышат, но и скорее всего придут на помощь. Впрочем, поскольку она девочка, родители на всякий случай научили ее держать между пальцами ключи от квартиры, как какой-нибудь Росомаха из комикса.

Проводник выкрикнул имя Були еще раз – Аст-рид Стри-ик! – как будто Буля была единственным претендентом на победу в шоу Кто хочет удочерить несовершеннолетнюю? Сесилия нервно засмеялась – она прекрасно знала, что ее бабушка никогда и никуда не опаздывала.

– Она точно наверху, может, в туалет зашла.

Сесилия скрестила руки на груди. Из поезда уже все вышли и теперь радостно топали вверх по лестнице, навстречу объятиям родных и близких, к своим машинам или блинной «Спиро» в квартале от реки.

Проводник и не думал улыбаться. Он взглянул на часы.

– Мы задерживаем поезд, мадам.

Сесилия уже хотела спросить, что это он вдруг называет тринадцатилетнюю девочку «мадам», как тут увидела: по лестнице несется бабушка, а за ней сиреневым капюшоном летит ее кожаная сумка.

– Вот она, – выдохнула Сесилия и от облегчения едва не заплакала.

Оказавшись на платформе, Астрид замахала обеими руками, добежала-таки до Сесилии, схватила ее за предплечья и поцеловала в лоб. Они теперь были почти одного роста, чаша весов склонялась в сторону молодости.

– Можете ее освободить, сэр, – разрешила Астрид. – Задание выполнено.

Проводник развернулся на каблуках, кивнул, и через секунду поезд, тяжело пыхтя, отчалил от станции.

– Привет, Буля, – сказала Сесилия.

– Привет, радость моя! – воскликнула Астрид. – Сегодня у меня на глазах кое-кто попал под автобус.

Глаза у Сесилии расширились.

– В смысле, человек?

– Да. Моя ровесница. Я знала ее всю свою жизнь. Поэтому я слегка не в себе. На всякий случай, машину водить умеешь?

Астрид подтолкнула очки от солнца на макушку. В ее глазах и правда была легкая поволока, и на мгновение Сесилии захотелось перейти на другую сторону платформы и отправиться в обратную сторону.

– Мне тринадцать лет.

– Я знаю, сколько тебе лет. Твоего отца я научила водить, когда ему исполнилось одиннадцать. – Астрид показала в направлении набережной. – Вон там, на следующей улице, ближе к реке, мы осваивали параллельную парковку. – Она изобразила, как машина перелетает через парапет и плюхается в воду. – Раз! И поплыли!

Ники был младшим и всему обучался раньше других. По семейному преданию, если старший, Элиотт, что-то делал в шесть лет, Ники делал это в три года, а Портер была где-то посредине. А посредине означало, что о деяниях Портер оставались самые туманные воспоминания, что-то делала, где-то была – и все. Иногда Сесилии казалось, именно так ее воспринимают родители, хотя, конечно, она – единственный ребенок, и им не надо уделять внимание кому-то еще, разве что себе самим.

Сесилия поежилась.

– Машины у меня нет. Откуда ей взяться?

Было тепло, солнце палило нещадно. В Бруклине все же такой жары нет. Сесилия хотела снять свитер, но у нее и так два чемодана плюс рюкзак – зачем тащить еще что-то?

– А кого сбили? Она умерла?

– Барбару Бейкер, в голове не укладывается… да, она умерла. Я сидела совсем близко, и она умерла мгновенно, бог свидетель, так умереть пожелал бы любой из нас. Все нормально, я поведу машину. Но давай запишем это себе в план. Каждая женщина должна уметь водить. Мало ли когда может понадобиться. Идем, я возьму один, ты другой. – Астрид взялась за ручку чемодана поменьше и потащила его за собой, со ступеньки на ступеньку. Сесилия подхватила другой чемодан и последовала за бабушкой.

До Большого дома ехать всего пять минут, однако развязка была закрыта, и на дорогу ушло все восемь. Руки Астрид на руле показывали без десяти два – когда она не переключала передачу. Сесилия держала рюкзак на коленях, крепко прижав к себе – эдакий пухленький ребеночек, мешочек с мукой. Астрид включила радио, как всегда – местный канал NPR; бойко тараторил новости Уэсли Дрюс, Сесилия представляла его в виде облака с глазами, у которого на контроле весь город, когда надо, оно опускается пониже, когда надо – отползает подальше.

– Скоро отец возвращается в Нью-Мексико? – спросила Астрид, не скрывая недовольства.

– Точно не знаю. Может, через пару дней.

– Ему там явно нравится. Хотя какая радость от юрт и скорпионов – ума не приложу. Но Ники есть Ники. Представляешь, ему никогда не нравилось ореховое масло, потому что оно нравилось всем остальным. Говорил, у него аллергия. Как твоя прекрасная мама?

Последнее было сказано безо всякого сарказма или злобы. Джульетта стала моделью еще в отроческие годы, когда ее остановили вместе с мамой прямо на тротуаре возле студии, где она занималась танцами, – в Клиньянкуре, под Парижем. Так с ней всю жизнь: что-то случается, возникает идея, открывается дверь. И Джульетта входит в эту дверь, а куда она ведет – уже другой вопрос. Сесилия больше походила на отца, чуть изогнутый нос, светло-коричневые волосы – даже могла сойти за блондинку, если настоящих блондинок поблизости не наблюдалось.

– Все как обычно. Ест редиску с маслом, в таком духе. – Широкие улицы Клэпхэма украшала пестрая листва, по крайней мере, в разгар лета. Здесь Сесилия когда-то научилась ездить на велосипеде, плавать, ловить мяч в настоящую бейсбольную рукавицу, всему, с чем были сложности в Нью-Йорке, во всяком случае, при таких родителях, как у нее. Ей пришлось ходить на танцы вместе с мамой, впрочем, было как-то неловко, обеих это смущало, и Сесилии разрешили с танцами завязать. – Вообще-то мне кажется, что она грустит.

– Никто не отсылает детей по доброй воле, – заметила Астрид. – Хотя есть, наверное, и такие. Кто-то выпихивает детей в интернат при первом удобном случае. Но твоей маме можно и погрустить. Потому что все будет хорошо.

– Ну и ладно. – Сесилия не знала, что именно ее родители рассказали бабушке о происшествии в Бруклине.

– В старших классах мы думали послать Эллиота в интернат, в Нью-Гемпшир, чтобы пообтерся там со спецами высшей марки. Однако Расселл, твой дедушка, сказал – только через мой труп! Сюда, в Клэпхэм, переезжают, потому что тут хорошие школы, заявил он. А мы будем нашего сына куда-то отсылать? Какой смысл заводить детей, если ты избавляешься от них при первой возможности, когда им еще толком нечего сказать? – Сесилия смотрела на бабушку в профиль. Астрид любила поболтать; впрочем, обычно эта болтовня не затрагивала что-то личное. На всякий случай Сесилия проверила, хорошо ли она пристегнута. – Твой отец был парнишка толковый, это точно. Учителя в разговорах с нами как его только не нахваливали, так и сыпали комплиментами, будто достойнее ученика в жизни не видели. – Астрид подалась вперед, чуть хлопнула Сесилию по рюкзаку. – А потом я овдовела – как будто ведешь себе непринужденную беседу, и вдруг кто-то срывает с тебя пластырь. Когда ты вдова, тут не повыбираешь. Мы прожили вместе двадцать пять лет. Хороший забег, но не самая длинная дистанция. Взять хотя бы Барбару и Боба. – Астрид притормозила на красный свет – у одного светофора из двух на весь город, – наклонилась к рулю, положила на него голову. – Я должна ему позвонить. – Зажегся зеленый свет, но Астрид не шевельнулась и смену сигнала не заметила.

Сесилия крутнулась в кресле, посмотреть, есть ли сзади машины. Машины были.

– Буля, – отвлекла бабушку Сесилия. – Зеленый.

– Ой. – Астрид выпрямилась. – Конечно. – Она опустила свое окно, высунула руку и махнула водителям сзади – объезжайте! – Мне надо минутку посидеть, если не возражаешь. Твоя мама сказала что-то насчет неприятностей в школе.

– Угу. – В рюкзаке Сесилии задребезжало, она выудила телефон. Эсэмэска от мамы: Привет, малыш, проверка, встретила ли Буля и вообще. Люблю тебя. Позвони, как будешь дома. Сесилия убрала телефон в рюкзак, зажала его ногами. – Если хочешь, можем тут сидеть хоть весь день.

Неприятности в школе! Можно и так сказать. Главная неприятность – некоторые ее одноклассники считают, что живут в какой-то видеоигре, что они уже взрослые, только их действия не имеют никаких последствий, а на самом деле они всего лишь незрелые дети с кашей в голове. Еще неприятность: люди всегда лезли к ней с разговорами, будто она юрист или терапевт. А она всего лишь ребенок, как и ее одноклассники, хотя, похоже, кроме нее, никто об этом не догадывается. И последняя неприятность: едва на горизонте замаячат неприятности, родители тут же поднимают руки, точно недовольный ребенок, впервые севший играть в «Монополию». Сразу же забираются в раковину, прячутся, в том числе и от нее.

Астрид взяла Сесилию за руку.

– Спасибо, милая. Я это ценю. А то все кругом спешат.

– Только не я, – пожала плечами Сесилия. – Никакой спешки.

Она закрыла глаза и прислушалась к прогнозу погоды, который читал Уэсли Дрюс.

Глава 5

Блинная «Спиро»

Эллиот узнал о Барбаре Бейкер от Олимпии, которая заправляла в блинной «Спиро». Она не видела само ДТП, но слышала, как подкатила «Скорая», как гудел народ, и достала из-под кассового аппарата бинокль. Она видела, как Астрид перешла улицу – слава богу, сказала Олимпия Эллиоту, что ваша мама была поблизости, уж она точно знает, что делать в таких случаях. Всем известно, что Астрид никогда не растеряется в трудных обстоятельствах. Потом Олимпия наблюдала, как санитары положили тело Барбары на каталку. Слушая Олимпию, Эллиот смотрел в окно, представлял себе эту сцену.

– Мама была вон там? – Он указал вилкой. – Прямо там?

Олимпия кивнула. Спиро она приходилась внучкой, раньше сидела с детьми Стриков, всегда задавала чересчур личные вопросы и после чашки кофе никуда не спешила, однако Эллиот считал, что кормят в «Спиро» лучше, чем в других городских едальнях, поэтому все равно захаживал сюда. Но почему под кассой она держит бинокль? Хотя чему удивляться? Клэпхэм – маленький городишко, тут все у всех на виду.

– Да, прямо там. Может, ее даже обдало ветерком, когда тот автобус пронесся мимо. Так бывает, сидишь себе, и тут летит какой-нибудь грузовик на всех парах, что вся улица трясется.

Эллиот вздрогнул.

– Господи, – произнес он. – Под колеса запросто могла попасть она. Моя мама.

Олимпия поджала губы и согласно кивнула.

– Да, трагедия.

– Я бы осиротел, – заметил Эллиот.

Олимпия коснулась плеча Эллиота, подержала руку несколько секунд, а потом занялась другими клиентами.

По крайней мере дважды в неделю Эллиот делал вид, что у него утренняя встреча на стройплощадке, – чтобы выбраться из дома пораньше и позавтракать в одиночестве. Еда в домашних условиях часто была ни к черту, зерна овсянки плавали на поверхности в состоянии, даже отдаленно не пригодном для пищеварения, а в кофе чудесным образом попадали кусочки омлета. И это еще в дни, когда близнецы вели себя более или менее прилично. В детстве он никогда не орал, как орали Айдан и Захари, никогда – Астрид сразу выставила бы его на крыльцо. Ясно, что Эллиот и Венди воспитывают детей не так, как надо, да только кто подскажет, как надо? Венди в семье воплощала терпение. Ничего унизительного для женщины в слово «терпение» Эллиот не вкладывал. Конечно, из нынешнего безумия ребята постепенно вырастут, и Эллиот снова будет ими восхищаться, как восхищался при их рождении, считал это главным достижением своей жизни, ведь он участвовал в их появлении на свет, хотя свою роль сыграли врачи и, уж конечно, Венди – она их выносила и произвела на свет. Благо, наверное, что люди обычно не помнят себя до пяти лет – что хорошего помнить, как ты куролесил, будучи карапузом, презирая нормы жизни в обществе? Что, если каждый из нас начинается с шимпанзе? Кому охота вспоминать свои выкрутасы в джунглях?

Даже заходя пообедать, как сегодня, Эллиот всегда садился за стойку и всегда заказывал одно и то же – слегка прожаренную яичницу, ветчины побольше, тост из пшеничной муки, картошки не надо. Олимпия подливала ему воды в стакан после каждого глотка, и холодные серебристые капельки растворялись в стопке лежавших рядом бумажных салфеток. Как всегда, работало местное радио, Уэсли Дрюс только что отчитал новости, и началось шоу «Угадай мелодию» Дженны Йоханссона, одного из младших братьев бывшей подружки Ники. Клэпхэм – маленький городок, тут каждый – либо чья-то школьная любовь, либо чья-то мама, либо друг твоего двоюродного брата со времен летнего лагеря. Эллиота вполне устраивало, что родился он именно здесь, нравилось быть местным жителем, но иногда накатывали мечты совершенно личного свойства – без участия жены или детей, он проживал целый день, не сталкиваясь с полдюжиной людей, знакомых ему с детства, не думая о том, когда столкнется с ними в следующий раз. Хотя, в общем, чем больше он кого-то знает, чем больше людей знают его семью, тем выше шансы на то, что ему предложат работу, и в этом смысле Клэпхэм Эллиота вполне устраивал.

– Большая чашка кофе с фундуком, четыре куска сахара, побольше сливок, – сообщила Олимпия. – Заказ Барбары. Как-то, лет десять назад, она увлеклась яичным белком, потом отказалась. По словам моего брата, автобус остановили уже за городом. Две полицейские машины перегородили дорогу, он же запросто мог врубиться прямо в них, но нет. Он просто затормозил.

– За рулем был водитель автобуса? Настоящий водитель школьного автобуса? – Из желтка на своей тарелке Эллиот извлек кусочек ветчины.

Ведь сколько раз в неделю и он, и его мама, и его жена, и сестра парковались у той самой развязки. И в лепешку забвения вполне могла бы превратиться его мама. Когда умер отец, Эллиот был еще совсем молод и не имел возможности чего-то в жизни добиться – эдакая личинка с безграничным потенциалом. И трагедия заключалась в том, что отцу многого не довелось увидеть. Но если бы умерла мама, сейчас, сегодня, трагедия была бы совсем другого рода. Кем он стал? Конечно, у него есть жена, дети, бизнес, дом, однако Эллиот к сорока с лишним годам рассчитывал добиться большего. Чем жесток средний возраст? Он приходит на смену твоей молодости – не чьей-то лучшей, а твоей собственной, и начинать все сначала уже поздно.

– А кто же еще?

Дедушка Олимпии родом из Греции, она же родилась здесь, в Клэпхэме. Олимпия старше Эллиота лет на десять, есть дети, дочь только что закончила школу, Эллиот знал это лишь потому, что ее фото в форме выпускницы было пришпилено к стене над головой Олимпии. Наверное, дочь. Семья у них большая, у Олимпии две сестры – может, и племянница. Странно, что он не знает наверняка.

– Я думал, кто-то решил прокатиться, мало ли, какой-то мальчишка. Или наркоман. Мне и в голову не пришло, что это водитель автобуса. – Эллиот сунул в рот кусочек тоста. – Охренеть, извините мой французский! Через пару недель на этом автобусе будет ездить моя племянница, а там и пацаны мои до него дорастут. И я на нем когда-то ездил.

Олимпия изящно перекрестилась и поцеловала себе пальцы.

– К тому времени будет другой водитель. – Кто-то позвал ее из кухни, и Олимпия посмотрела на тарелку Эллиота. – Еще тост? – Он кивнул, и она ушла на кухню через распашные дверцы.

«Спиро» существовал лет пятьдесят, если не больше. Несколько лет назад, когда дед умер, Олимпия сменила некоторые кабинки, а потом и табуреты у стойки, и саму стойку. Музыкальный автомат Эллиот помнил еще с детства, как и древний аппарат для молочных коктейлей – эдакий гигантский плунжер для унитаза, но именно здесь делались лучшие в городе коктейли – тут спорить нечего. Венди, жена Эллиота, этот ресторан на дух не выносила, мол, тут все мерзопакостно, многие же считали, что «Спиро» – важнейший центр городской жизни, здесь Эллиот часто встречался со своими клиентами, лишний раз доказывая себе, что он – клэпхэмский до мозга костей.

Кому-то для самоутверждения надо уехать из родного города. Лозунг былых времен – уйти пешком в большой город и вернуться на «Роллс-Ройсе». Эллиот считал ровно наоборот. Что это за успех, если за ним надо куда-то ехать? Ему нужны свидетели. И когда здание на углу снова выставили на продажу, он его купил. Да, он, Эллиот Стрик. Он выложил свои честно заработанные деньги и провел покупку через корпорацию и адрес родителей Венди в Калифорнии. Он сам все просчитает, сам построит. Тогда все и узнают, не раньше. От этой мысли в животе до боли урчало.

Эллиот крутнулся на табурете, точно так же, как в детстве. В отличие от других сиделок, невнимательных и беззаботных, любительниц заглянуть в холодильник и попялиться в телевизор, Олимпия была строгой. Оно и к лучшему – человек соблюдает границы, живет по правилам, как их мама. Матери некоторых друзей Эллиота ходили босиком, их шелковые бюстгальтеры висели на стойке в душе, они ложились спать, забывая погасить свечи, – Эллиота такие мамы нервировали, и в эти дома он предпочитал не ходить.

На стойке задребезжал его телефон, Эллиот его перевернул. Сестра, Портер. Привет, проверка, ты встретить Сеси придешь? От тебя пахнет, как от младенца, клево. Эллиот закатил глаза и против воли хмыкнул. Потом отстучал ответ: Это обязательно? У меня встреча, у пацанов джиу-джитсу. Венди меня достает.

Эллиот смотрел, как три точки появляются и исчезают, будто его сестра не могла решиться, что написать. Нельзя сказать, что они друг друга обожали, наверное, для взрослых братьев и сестер это нормально? Они виделись, когда мама давала команду, что Эллиота вполне устраивало. Наконец, Портер написала: Она подросток, и ей точно плевать, явишься ты или нет. Заезжай на выходные, но не позже, иначе Астрид задушит тебя во сне.

Эллиот не ответил. Олимпия протолкнулась через распашные двери и положила на его опустевшую тарелку свежий тост с маслом. Однажды, когда ему было лет семь или восемь, Олимпия поймала его на мухлеже в «Монополию» и выставила на задний двор, как шелудивого пса. Он тогда на нее здорово разозлился.

– Я слышала, что дом на углу снова продали, ничего не знаешь? – Олимпия вытянула шею – глянуть над головами клиентов на круговую развязку. – Раз уж купили, сделайте что-нибудь. Иначе какой смысл? Купил – открой тут банк, еще что-нибудь, хоть что. – Она покачала головой.

– Ты же не хочешь, чтобы тут был банк. Что бы ты хотела здесь видеть? – спросил Эллиот.

– Наверное, хороший мексиканский ресторан. Или японский. Да хоть что, лишь бы со «Спиро» не конкурировать.

– «Спиро» вне конкуренции, – сказал Эллиот.

– Это точно. – Олимпия ему подмигнула.

Эллиот допил кофе, выпрямился. До встречи оставалось еще полчаса, пацанов по их делам сегодня отвезет Венди. Движение за окном было спокойным. После истории с Барбарой и автобусом прошло лишь несколько часов. Машины знай себе ехали по кругу, а ему ехать пока некуда.

Глава 6

Большой дом

«Большой дом» – на слух звучит впечатляюще, однако увидев его, сразу понимаешь: название это – уменьшительно-ласкательное, все равно что назвать домом кучу кирпичей или любовное гнездышко. Трехэтажную каменную усадьбу воздвигли в 1890 году, одну из дюжины ей подобных, смотревших на долину реки Гудзон с высокого насеста. Похожих домов было несколько, а деньги у Астрид и Расселла имелись, так что при покупке в 1975 году дом не казался чем-то особенным. Достаточно вместительный для них и крошки Эллиота, ну и для его запланированных братьев или сестер. Широченный двор уходил прямо к воде, хотя спуститься можно было только метров на тридцать, дальше спуск превращался в обрыв. Детям пришлось оплакать множество игрушек – они проверяли, далеко ли можно зашвырнуть оловянного солдатика, удастся ли услышать всплеск воды (всплеска они не слышали ни разу).

Астрид помогла Сесилии добраться до ее комнаты и позволила внучке устроиться самостоятельно. Возможно, отчасти проблема Сесилии объяснялась именно этим – дома у нее было совсем мало места, втроем с родителями они все время висели друг на друге, как дедушки и бабушки мальчика Чарли из книжки про шоколадную фабрику, там вся семья спала в одной постели. Астрид бесшумно спустилась в кухню и открыла холодильник. В доме так давно не водилось детей, что она несколько дней затоваривалась, что-то пекла и жарила. Сесилию надо как следует накормить, напитать ее энергией. Астрид приготовила оладьи из кабачков с каштанами, огромную кастрюлю макарон с сыром, тефтели из индейки, шоколадное печенье, батончики мюсли, утыканные пухлыми изюминами. Купила восемь бананов. Помидоров притащила столько, что хоть закатывай томатную пасту на целый год. Арахисовое масло, миндальное масло, три сорта джема. Когда отец, дядя или сестра Сесилии были в ее возрасте, такое могло случиться: открывают холодильник или кладовку для продуктов, – а там пусто. Сейчас Астрид подготовилась основательно. Ведь такое благо – быть бабушкой! Ты знаешь все, что нужно сделать, и у тебя есть на это время. Некоторые ее подруги считают, что настоящее терпение приходит с возрастом, но дело, конечно, в другом. Просто у них в календаре много свободного времени. Астрид прекрасно знала, что от нее требуется. Ники не сказал: «Мамуля, прошу тебя, поговори обо всем с Сесилией, помоги!» Он просто спросил: «Можно она приедет?» И в ответ услышал: «Да». На Астрид можно положиться. Как на каменную стену. Ники ценил ее за то, что она умела держать детей в тонусе, а не за то, что была хорошей матерью. Астрид знала: из ее детей именно Ники доверял ее решениям по минимуму. Он не стал бы к ней обращаться первым делом – значит, положение, в котором он оказался, реально чревато неприятностями.

Астрид решила позвонить Бобу Бейкеру. Как ни крути, все произошло у нее на глазах. Только нужен ли ему этот звонок? Астрид за всю жизнь ни разу ему не звонила. Можно написать записку, поставить под дверь тарелку с жареным цыпленком. Почему нет? Она здесь, в Большом доме, уже не одна. А Боб? Остался один на один со своей бедой. Астрид подошла к телефону на стене – ох, как Эллиот издевался над этим телефоном с вращающимся диском, цвета кирпича и такого же веса – и набрала номер. Боб ответил сразу же, она никак не рассчитывала, что он так сразу возьмет и ответит. Ведь все произошло сегодня, прямо сегодня, и по вдовьему опыту Астрид понимала, сколько чего Бобу предстоит сделать, о чем он и думать не думал, все в первую очередь: больница, морг, похоронное бюро, обзвонить членов семьи и сообщить ужасную новость.

Астрид знала несколько человек (все женщины, любившие порядок) с неизлечимым раковым заболеванием, у которых имелся подробный список с телефонами – раньше с помощью таких списков обзванивали родителей, когда из-за снегопада отменяли уроки в школе, – известить об их смерти, когда наступит час. У Боба такого списка не было. И он оказался дома. Долю секунды Астрид колебалась – вдруг он не в курсе, и она будет первой, кто скажет ему о смерти жены?

– Привет, Боб, это Астрид Стрик.

Она попыталась вспомнить, когда они в последний раз обменялись чем-то более значительным, чем мимолетный кивок. Когда она оказалась за ним в очереди в магазине бытовой химии, когда они заправляли машины на бензоколонке из соседних насосов? Но и тут был в лучшем случае обмен любезностями, не больше, чем скажешь просто незнакомому человеку. По-настоящему они говорили разве что лет тридцать назад, во времена динозавров, когда она по молодости лет считала, что возраст – важное условие для дружбы.

– Привет. – Боб молчал. Похоже, ее звонок его не удивил. Конечно. – Я понял, ты там была, когда это случилось.

– Была, Боб. – Астрид намотала шнур на палец и смотрела, как ее плоть розовеет и вздувается. – Надо же, чтобы так. Мне так ее жаль. Барбара этого не заслужила.

– Согласен. – Словоохотливостью Боб не отличался.

– Ко мне внучка приехала, Боб, но я завтра или в другой день принесу какую-то еду, ты не против? Приготовлю что-нибудь, просто разогреть. Чтобы, как говорится, вычеркнуть из списка важных дел, хорошо?

– Хорошо, Астрид. – Боб снова сделал паузу, на сей раз такую долгую, что Астрид засомневалась – уж не повесил ли он трубку? Потом он с силой втянул в себя воздух, почти захрипел. – Последние несколько месяцев она жила у матери. В «Херон медоуз». Так что я с кормежкой как-то приспособился. Но твою еду приму с удовольствием, не пойми превратно. Просто решил, что надо тебе сказать.

Астрид склонила голову набок.

– Правильно. Есть мужчина должен. Так что я загляну. Спасибо, Боб. Еще раз, мне так жаль. Ведь все прямо на моих глазах. Ужас, когда приходится пережить такое, мне так жаль.

Астрид решительно повесила трубку и тут же разразилась бешеным хохотом, по какой причине – она не знала сама. Все ее тело тряслось, хохот поднимался от кончиков пальцев, волной вздымался по желудку и вылетал изо рта наглой отрыжкой, и так несколько минут, Астрид даже испугалась – вдруг этот поток теперь не остановится? Глаза наполнились влагой и тоже дали течь, весь мир поплыл, и Астрид с трудом добралась до туалета и заперлась там – что, если Сесилия спустится по лестнице и застанет ее в таком виде? Ее дети в жизни не видели ее плачущей. Астрид села на крышку унитаза и постаралась наладить дыхание. Когда умер Расселл, она отвезла его тело в похоронное бюро, а на обратном пути забрала его рубашки из химчистки. Самым сильным местом Астрид как человека всегда были ее слезные протоки – чистое железо! Когда умер Расселл, она словно поднялась на трон, как королева, как диктатор в маленьком государстве. Все у нее делалось как по часам, все вопросы решались, как надо. Но до чего жестоко судьба обошлась с Барбарой, уму непостижимо! Человек наконец-то решил взять жизнь в свои руки, поступить так, как ей хотелось. А ведь тот автобус вполне мог шибануть и ее, Астрид, или Берди – и что тогда? Кому-то из них пришлось бы оплакивать близкую подругу. А дети Астрид без материнской поддержки превратились бы в хромоножек. Даже подумать страшно – ее дети останутся одни, ведь из всей троицы никто так и не стал взрослым, даже сейчас! Сама она в их возрасте была уже ископаемым. И все это не смешно, совершенно не смешно. Она словно чем-то отравилась, съела что-то мерзкое и грязное, от чего требовалось немедленно освободиться. Астрид втянула носом воздух и выпустила его через рот – так она делала, когда самолет попадал в зону турбулентности. Наконец, успокоившись, она сняла трубку и позвонила Берди на сотовый, накинулась на подругу, даже не дав ей возможности произнести «привет».

– Птичка Берди, ты просто змея, как ты могла мне об этом не сказать! – И она повторила то, что ей рассказал Боб.

– Ты не спрашивала! Зачем мне совать нос в чужие дела? – парировала Берди.

Да, сплетничать она не любит, Астрид это знала. Наверняка в «Херон медоуз» Берди насмотрелась всяких унижений, связанных с возрастом, тем не менее – ей никогда, ни слова. Астрид вдруг пронзило острое желание – пусть Берди приедет, прямо сейчас. Она уткнется головой в колени Берди, и они вместе зарыдают – или захохочут. А может, то и другое. Когда без другого человека не можешь нормально действовать – это романтическое увлечение или взаимозависимость? Берди не раз предлагала после работы в салоне поехать с Астрид на вокзал, а потом и домой, однако Астрид всегда отказывалась. На публике они держались осторожно, впрочем, не более осторожно, чем если бы она встречалась с мужчиной. Она не любила проявлять чувства на публике, разве что негодовала, когда кто-то нарушал заведенные правила – водители, ехавшие на красный свет, или собачники, не убиравшие за своими питомцами. В маленьком городке трудно сохранить тайну, но Астрид давно поняла – когда тебе за пятьдесят, многое в жизни дается проще. И Астрид сейчас плакала, потому что осознала – Барбаре эта истина тоже была известна.

Глава 7

Август в чистилище

Август сидел на заднем сиденье родительской машины. Как и все, чем они владели, машина была нарочито старая, как будто долгая жизнь делала вещи более ценными, а не наоборот. Родителям принадлежал магазин старинной одежды и мебели, «Ветхие новости», и Август считал, что они в буквальном смысле слова продают вещи дороже, чем они того стоили, в этом было что-то бредовое. А вот машина, кстати, зашибись, из тех, на которые восхищенно пялятся бородатые парни в зеркальных очках, когда она стоит на улице в Клэпхэме. Огромная, размером с океанский лайнер, квадратная, как бутафорская машина из картона. У нее даже есть имя – Гарольд. Кондиционер не работал, Август опустил окно до самого низа, и ветер нещадно гонял его волосы по лицу, будто он попал в стиральную машину.

– Сынок. – С переднего сиденья обернулась мама. Из-за ветра ее голос едва слышался, как сигнал сквозь помехи.

Август только промычал в ответ, глядя на скачущие деревья. Они были на полпути к дому, скоро остановятся перекусить в Грейт-Баррингтоне – как всегда, когда его везли из лагеря.

До начала школы оставалась неделя. Восьмой класс. Как же ему хотелось, чтобы из лагеря можно было уехать за пять минут до начала учебы! Школа – сборище людей, о которых летом Август начисто забывал, иногда до такой степени, что осенью смотрел на них с изумлением, будто они умерли и вдруг воскресли из мертвых. Не потому, что все они жуткие – по данной категории шли лишь некоторые, например девицы, вечно гарцующие на празднике урожая, каждый год – новый сбор, они выкидывали вперед руки от локтя до запястья, будто готовились к конкурсу «мисс Америка», – просто они ему чужие, а что хорошего, когда тебя окружает то, что тебе не нужно?

У родителей по жизни – другая установка. Подштопать, залатать, заговорить любую проблему и вогнать ее в землю.

– Сынок? – снова позвала мама.

Жестом она попросила его закрыть окно, он нехотя послушался и со щелчком отсек шум дороги.

– Что?

Теперь он врубился в музыку, звучавшую в машине, – Пол Саймон, официальный представитель всех родителей-либералов. Иногда Август задумывался, а нет ли руководства для родителей, какая музыка, книги и фильмы им должны нравиться (певица Арета Франклин, писатель Майкл Шейбон, документалки), какую еду считать вкуснятиной, хотя она таковой явно не является (домашний хумус, суп из чечевицы).

– Давай поговорим? – Отец крутнулся на сиденье и обхватил руками подголовник.

– О чем? – Август заправил волосы за уши.

– Ты же всю дорогу плачешь. – Голос отца звучал мягко.

Он хотел как лучше. Да и мама тоже. Они-то не виноваты.

– А я и не заметил, – честно признался Август.

Взрослые – даже хорошие, как его родители, которые понимают, что у их детей есть своя жизнь, что это не роботы, созданные для их удовольствия, – про свои детские впечатления напрочь забыли. Вот короткий список того, что это (быть живым) означает: стоять нагишом посреди Таймс-Сквер в Нью-Йорке, стоять нагишом посреди кафетерия, быть крабом-отшельником и шарить по дну океана в поисках новой раковины, быть черепашкой посреди трассы с шестиполосным движением. Это лишь для затравки, список окружавших его каждый день чудачеств, странностей и идиотизмов он мог множить и множить.

– Правда? – удивилась мама. Чуть подавшись назад, она положила руку ему на колено. – Я тебя люблю, мой милый.

Потом Август снова опустил окно, и до остановки они оставили его в покое.

Если считать, что лагерь – это рай, а дом – ад, Грейт-Баррингтон был чистилищем, подходящее место, чтобы остановиться и сходить в туалет. Хорошие сэндвичи, за углом мороженое выше среднего. Август заказал вафельный рожок, присыпанный мятной шоколадной крошкой и разноцветными блестками, – без особой охоты, потому что как ни подслащай пилюлю, от грусти не уйдешь, да ему и не хотелось, лучше еще немного погрустить. Они устроились за небольшим квадратным столиком, подпихивая друг друга всеми шестью коленями.

– На следующий год тоже можно поехать, – сказала мама.

Август вел внутренний отсчет. Еще одно лето – а потом в лагерь по возрасту уже не поедешь. Его дни были сочтены, как у плюшевой игрушки на постели подростка. Об этом старались не говорить, а сейчас мама вдруг, будто нарушив этикет, напомнила: стрелки тикают. Неужели он и правда всю дорогу плакал, и ей пришлось обещать ему следующее лето прямо сейчас, когда после отъезда из лагеря не прошло и двух часов?

Мама Августа, Рут, носила длинные волосы и прямую челку, как девочки-подростки в семидесятые годы. Джинсы в обтяжку, шикарные зубы без вмешательства стоматолога, всегда в центре внимания. Август часто наблюдал, как она общается с людьми – продавцы мороженого, друзья, случайные покупатели в магазине. Ну почему он не такой, как она! Каждый год Рут говорила ему – ты обязательно найдешь своих людей в школе, а не только в лагере. Шансов на это не больше, чем на то, что в кегельбане тебя ударит молния – но как ей-то скажешь? В школе были люди, которых он мог терпеть, которым мог позвонить и узнать домашнее задание, если заболел, – но все это не друзья. Это все коллеги по выживанию в средней школе. Вот о чем мечтал Август в своих самых буйных фантазиях: в пятнадцать лет получить аттестат об окончании средней школы и махнуть прямо в колледж в Нью-Йорк или Сан-Франциско, быть вожатым в летнем лагере, а в Клэпхэм заглядывать на праздники. Но разве с мамой таким поделишься? Ведь она до сих пор считает его ребенком.

– Знаю, – отозвался Август.

Отец потер бороду.

Кафе-мороженое было заполнено до отказа, их стол оказался прямо под большой местной доской объявлений, пришпиленные бумажки предлагали прогулять вашу собаку, дать уроки игры на гитаре, кто-то искал пропавшую кошку.

– Ого. – Рут указала на объявление о продаже недвижимости.

Все детство Август проездил с родителями по отсыревшим старым домам, наполненных скарбом очередного покойника.

– Безусловно, – согласился Джон.

Сначала он влюбился в Рут, а уже потом – в старье. В старших классах клэпхэмской частной школы он был капитаном теннисной команды, весь из себя крутой, волосы так и летали, точно гребни волны. Однако постепенно мама превратила гардероб отца из пастельных тканей в его же более раннюю версию, и сейчас он выглядел ничем не лучше ее в своих коротких шортах – такие отцы надевали в восьмидесятые, приезжая забирать детей из лагеря. И даже когда родители покупали новую одежду, она все равно выглядела старой.

– Ты не против, сынок? – спросила Рут.

На самом деле это был не вопрос. Скупка старья и есть бизнес Салливанов. Они скупают старые вещи за бесценок и доводят их до приемлемого вида, превращают в нечто привлекательное. Жаль, подумал Август, что такое волшебство они не могут провернуть с ним.

Дом был маленький, когда-то голубой, теперь краска выцвела и поблекла от солнца – так выглядят лодки, которые десятилетиями торчат в соленой воде. Возле гаража стояли несколько зевак, не толпа, какие встречаются в районах пофешенебельнее, где спецы вроде его родителей тянут шеи в поисках дорогих безделушек, которыми можно украсить витрину своей фирмы. В данном случае – просто скромный домишко в небольшом городке, который так или иначе требовалось освободить. За родителями Август вошел в дом. Очередность событий он знал наперед.

Сначала они осмотрели мебель – все-таки она стоит дороже, и что-то ценное (старинный комод, древнее зеркало, абажур из матового стекла) уйдет быстро. Потом внимание на вещи, предметы одежды и искусства, в такой последовательности. Поразительно, сколько люди готовы заплатить за деревянную резную утку ручной работы. Родители разделились, один наверху, другой внизу, глаз наметан. Август поднялся за отцом и забрел в одну из спален.

В лагере Август рассказал друзьям, как ведется охота за старьем, и те единодушно заявили: полный пипец. Они говорили об этом по вечерам, когда отправлялись в походы, сидели у костра и кайфовали.

– То есть люди реально откинули копыта, да? – спросила Эмили, его лучшая подруга.

– Еще как откинули. Ну насколько я знаю. Иначе это была бы обычная распродажа, и продавцы сидели бы тут же с сумкой на поясе и набивали цену.

– А их жены, мужья, дети разве не могут все распродать? Как-то грустно, двери нараспашку – берите, кому не лень. – Куинн покачала головой.

– Ну вроде все так и есть. А у кого-то нет ни мужа, ни жены, ни детей. Или они живут хрен знает где.

Эти слова всех повергли в состояние легкого паралича.

– Вот блин, – высказалась наконец Эмили.

– И что, они находят клевые штучки? – уточнила Куинн.

– Иногда. Какие-нибудь диковинные куклы с одним глазом. Мама такие любит.

Эмили стукнула его и зарылась головой в его живот.

– Господи, мне из-за тебя кошмары будут сниться!

Спальня, куда занесло Августа, была почти пуста, бледно-розовые обои в цветочек совсем выцвели. На маленькой кровати громоздилась горка из потрепанных лоскутных одеял – маму обязательно заинтересует. На полочке у окна устроился большой самодельный кукольный домик, и Август опустился на колени, чтобы получше его рассмотреть. Это мама тоже возьмет – там в миниатюрной туалетной комнате был миниатюрный рулон туалетной бумаги. Она обожала такие штучки – дело рук чьей-то бабушки. Маленькие обитатели домика исчезли, но это не страшно. Заполнить его жильцами – не проблема. Он толкнул пальцем распашные дверки, они качнулись взад и вперед. Рывком Август поднялся на ноги.

В принципе, есть интернаты, да только там еще хуже. Август про них читал: наркотики, несварение желудка, убийства. Еще есть домашнее обучение, однако родители не в ладах с математикой. А в школе будет лучше, да? Буйный переходный возраст – это как? Конечно, в Гудзоновой долине есть местечки позамысловатее, есть частные школы – но чтобы за них платить, его родителям надо продавать по тысяче кукольных домиков в день. Одна девочка, чей блог ему нравился, каким-то образом уговорила родителей купить дом на колесах и весь учебный год каталась по Мексике. В комнату заглянула мама и завизжала от радости. Цель любой поездки родителей – отыскать какую-то диковинку и прибрать к рукам. Август отодвинул запыленную занавеску и посмотрел в окно. В лагере он был самим собой, и его любили именно за это. В школе он вынужден рядиться в чужие одежды.

Мама занялась одеялами, стала раскладывать их по цвету и рисунку, потом принялась проверять, есть ли пятна. Она с головой ушла в работу, разглаживая жесткие хлопковые квадраты, явно просчитывая, сколько готова заплатить и за сколько выставит их в магазине, когда довезет домой. Август повернулся к шкафу – он был открыт, будто жившая здесь девочка как раз одевалась, и пришельцы ее спугнули.

На вешалках полупустого шкафа висело с дюжину нарядов, под рукой Августа они заколыхались. Он провел по ткани пальцами, пощупал ее. Сразу видно, хорош ли товар, стоит ли он хороших денег, и это не всегда зависит от этикетки. Он пощупал белое платье на петельках и качнул юбку, чтобы лучше разглядеть весь наряд.

– Любо-дорого смотреть, – сказала мама, глядя ему через плечо. – Последние дни лета? Все легко уйдет. Даже после распродажи на День труда.

Она распрямила спину и прижала к груди стопку одеял.

– Я думал, ты про меня, – сказал Август и моргнул.

– Про тебя – всегда! – И мама послала ему воздушный поцелуй.

Август больше походил на маму, чем на отца, от чего получал удовольствие. Он зеркально вернул воздушный поцелуй, мама улыбнулась в ответ, а потом заметила кукольный домик – и вся затрепетала, как он и ожидал.

Глава 8

Забавная история

У Портер был ключ от Большого дома, хотя ей пришлось несколько раз обшарить карманы, чтобы убедиться – ключ при ней. Вообще, беременность как-то ввергала ее в состояние амнезии, и она часто не могла вспомнить, почистила ли уже зубы, вымыла ли голову, и на всякий случай повторяла какие-то процедуры два или три раза, или вдруг понимала к полудню, что чего-то так и не сделала.

Портер сбросила у двери туфли и вошла в дом.

– Мама? Сесилия? Кто дома?

Портер знала: некоторые ее друзья детства, уехавшие из города, словно совершали путешествие во времени и возвращались в юные годы, когда оказывались с родителями в стенах, где прошло их детство, приклеенные к обоям фотографии кинодивы Мэрлин Монро и поп-певца Джозефа Макинтайра так и норовили впрыгнуть в их сегодняшний разговор. Как просто: приехал домой и ты снова ребенок – ведь остальные триста шестьдесят дней в году надо жить как взрослый! Если же бываешь в доме твоего детства регулярно, отделить прошлое от настоящего сложнее, ностальгия работает только на расстоянии.

Портер обрадовалась Сесилии, второму по значимости достижению ее брата, а первое – в старших классах он научил ее крутить косячки, хоть и был младше нее. Это за ним водилось всегда – сверхъестественная уверенность в своих возможностях. Наверное, он в темноте отрабатывал сей навык часами, правда, Портер того не видела. Ей хотелось рассказать брату про свою беременность, из всей семьи именно он воспримет эту новость с подлинным энтузиазмом. Впрочем, хоть Портер и живо помнила день, когда родилась Сесилия, тогдашние ощущения брата превратились в какой-то далекий континент, во всяком случае, очень далекий от ее растущего живота – вряд ли им удастся говорить на одном языке. Ники тогда было двадцать три, сам еще ребенок. И его ощущения не сравнить с ее нынешними. То же и с Эллиотом – рядом жена, есть план и все разложено по полочкам, к двадцать пятой неделе у двери стояла сумка с вещами для больницы. Лучше она подержит тайну там же, где и будущий младенец – в себе.

А вот и мама – покачивается у стойки, орудует на своем кухонном островке, водрузив на него локти, телефон зажат между ухом и плечом, подросток из пятидесятых. Астрид с кем-то говорила шепотом.

– Мама, – снова позвала Портер, подошла ближе и коснулась спины Астрид.

Нельзя ее пугать, все-таки Астрид почти семьдесят, конечно, женщины сильнее и крепче не сыскать, прямо на грани бессмертия, но Портер услышала про Барбару Бейкер от Уэсли Дрюса, и внезапная смерть стала ближе, хотя, если мыслить статистически, она как раз отдалилась. Так или иначе, Портер слегка нервничала.

Астрид резко обернулась.

– А-а, привет. Привет. Хорошо. – Это уже в телефон. – Слушай, пришла Портер, поговорим потом. Есть? Да. Я тоже. Большое спасибо. Пока.

– Где Сесилия? – спросила Портер, ставя на кухонный островок коробку с выпечкой.

Астрид обошла ее, следуя за телефонным шнуром, и повесила трубку на место.

– Наверху, наверное, душ принимает. Ты не поверишь, я позвонила Бобу – ты же про Барбару слышала? – Портер кивнула. – Позвонила Бобу с соболезнованиями, я ведь была там, понимаешь, и знаешь, что он мне сказал? – Рот Астрид распахнулся, как фонарь из хэллоуиновской тыквы, нижняя челюсть отвалилась вниз. – Она ушла от него и перебралась к матушке в «Херон медоуз»! Она жила с матерью! В доме для престарелых! А матушка, бедняжка, уже совсем не врубается, может, приняла Барбару за новую сиделку. Вот чудеса, в жизни такого не слышала. – Астрид высморкалась, шмыгнула носом.

Портер открыла коробку с выпечкой и начала есть, подставив снизу ладонь, чтобы в случае чего поймать крошки.

– Тебе эта история кажется забавной?

Астрид махнула рукой перед лицом.

– Забавно, не забавно – такова жизнь! Оказалось, что жить с мамой, у которой деменция – это же называется «деменция», да? – забавнее, чем с мужем, с которым ты прожила тридцать пять лет, а в итоге тебя отправляет на тот свет школьный автобус! Может, она как раз посылала по почте бумаги на развод. Надо спросить у Даррелла. Он носит почту в «Стрижем красиво», наверняка в курсе. Почтовый ящик – на его маршруте.

– Мама, ты, часом, не спятила?

– Ты так считаешь? – Астрид поправила волосы. – Просто я – человек любознательный.

– Я тебе хотела кое-что сказать, мама. – Портер потянула дверцу холодильника, руки вдруг покрылись гусиной кожей.

Она зажмурилась и представила, что обращается к яйцам. Будь тут отец, он бы радостно потер руки – что такое скажет дочь? Будь тут отец, вряд ли она решила бы, что ей пора заводить ребенка.

– Портер! Привет!

На кухне бесшумно – в носках – появилась Сесилия.

Портер обернулась, широко распахнула руки и позволила Сесилии врезаться в нее со всей силой. Дети Эллиота – настоящие монстры, существа, которые наверняка будут совершать двуличные и омерзительные чиновничьи преступления, а вот Сесилия – главная причина, по которой Портер решила завести ребенка: появится в твоей жизни такой толковый, забавный и умный человечек, и он будет любить тебя вечно. Вот бы ее клонировать, или удочерить, или просто превратиться в нее. А лучше – все вместе взятое.

– Как доехала? Как мой глупый братец?

Портер расцеловала Сесилию, в одну щеку, потом в другую – так всегда делала и Джульетта.

– Отец в норме. Доехала хорошо. Я в дороге читала, как Гарри Поттер и Гермиона едут к его родителям, где женщина превращается в змею. Съела сэндвич из индейки, с тонким листом салата и огромной помидориной, так что, вполне возможно, у меня пищевое отравление.

Сесилия пожала плечами и прислонилась к стойке, расслабила торс, вдавила его в гранит. За месяцы с их последней встречи Сесилия превратилась в девчонку-подростка, которой все до лампочки, пора пришла по расписанию. В ее прошлый приезд, восемь месяцев назад, на Рождество, такого за ней не наблюдалось, и у Портер даже зашлось сердце – видеть на этой кухне юную пофигистку, какой когда-то здесь же была она.

– Мама, давай я отвезу нашу крошку пообедать. – Портер схватила Сесилию за руку. – Я так рада тебя видеть, Птенчик.

– Только прошу тебя, давай без Птенчика, – возразила Сесилия с улыбкой.

– Портер! – воскликнула Астрид, принимая обычный строгий облик. – Дом ломится от еды! Впрочем, не важно. Мне, кстати, тоже есть что тебе сказать. Берди возражать не будет, она только придет в восторг.

– Всегда пожалуйста, – кивнула Портер.

Сесилия по-собачьи склонила голову набок. Именно так это выглядит, когда родители стараются не ругаться при ней, просто открывают и закрывают рты, как выброшенные на песок рыбы.

Сесилия выудила из коробки кусок пирога с яблочной начинкой, надкусила его.

– Вам надо поговорить наедине? Я подожду в своей комнате. – Она взглянула на Астрид, потом на Портер.

– Ты просто замечательная, – похвалила Портер. – Серьезно. Как тебе удалось стать такой чудесной и взрослой? Правда. Хочешь перекусить в городе? Через несколько минут?

Как беременные, так и подростки способны поглощать несметное множество еды в любой день, их тела активно обретают новые формы.

– Давай, – согласилась Сесилия.

Астрид сунула под пирог тарелку, а Сесилия унеслась наверх. Портер и Астрид подождали, пока она исчезнет, за ней захлопнулась дверь – там когда-то была спальня Портер, – и возобновили разговор.

– Надо на выходные пригласить Эллиота с семейством, – предложила Астрид. – Приедешь? Я позову Берди. Вы же знакомы? Ну и, разумеется, Сесилию.

– Мама, я беременна, и, конечно, я знаю Берди, она стрижет тебя уже невесть сколько лет, а по понедельникам вы вместе обедаете, – выдала Портер.

– Что? – изумилась Астрид.

– Я беременна, – повторила Портер. – Или ты насчет ваших обедов с Берди?

– Извини, Портер, – проговорила Астрид. – Вроде такой опасности не возникало. Я хорошо помню наш последний разговор, у сестры Джонсон в кабинете всегда стоит ваза с презервативами. Господи, сколько эту тему перетирали в городском совете, вот идиоты! Конечно, это было давно, но ты же все помнишь. Что случилось? Рассказывай.

Астрид разгладила перед своего свитера на молнии. Убрала со лба волосы, чуть встряхнулась, как выставочная собака. Волосы у нее всегда были темные, но теперь в них блестело серебро, будто отполировали колокол. Астрид ждала совсем другого, и ей снова вспомнилась Барбара Бейкер, мысли о ней не отпускали. Один миг – и все кончено! Но ведь можно что-то в жизни поменять, время еще есть. Астрид подумала о Берди, о моментах, которые они проводят вместе. Наверное, она была не самой лучшей матерью. Трудно себе в таком признаться, а что поделаешь? Через подобное проходят многие женщины.

– Это не залет, я сама так решила. У меня будет ребенок. Мой собственный.

Портер обдало теплом, волна в груди просилась наружу и нарастала со скоростью лесного пожара. Ногами она уперлась в кухонный пол, руки вонзила в гранит разделочного стола и выдала текст, который отрепетировала перед зеркалом в ванной комнате.

– Я долго об этом думала и приняла решение, которое меня устраивает. Знаю, ты бы так не поступила, но это мой выбор, надеюсь, что ты его поддержишь. У тебя будет еще одна внучка.

Смахивало на цитату из популярного телешоу для школьников, да только как тут еще скажешь? В ее теле жил ребенок, он попал туда по ее инициативе. Если остаешься в родном городе, есть и еще одно побочное явление. Когда уезжаешь, родители словно застывают в янтаре, между ними и ребенком возникает тоненькая разграничительная линия. А Портер не могла отделить Астрид сегодняшнюю от Астрид своего детства. Для Ники, наверное, Астрид изменилась, как для самой Портер изменилась Сесилия – когда человека долго не видишь, изменения заметнее. Сейчас уже без разницы, и она, и мама – люди взрослые. Начинать этот разговор было страшновато, но вот поезд тронулся, покатился по рельсам – спрыгивать поздно. Портер глубоко вздохнула.

– А кто отец? Вы сошлись с Райаном? Или это Джереми Фогельман? – Никто из кавалеров Портер Астрид не нравился, и не только ей. Она покачала головой, словно хотела отогнать дурную весть, словно была категорически против. – Тебе всего тридцать восемь. Я на твоей стороне, просто хочу понять. Помоги мне понять. Женщины в Нью-Йорке в этом возрасте еще замуж не выходят, ты никуда не опоздала. А если кого-то встретишь, что тогда? Он сразу станет отчимом? Господи. – В голове у Астрид защелкала машинка. – Какой сейчас срок? Ты его точно решила оставить? Не думай, Портер, что я закостенела, но я вырастила троих детей и хорошо знаю, что одной управиться трудно. Почему ты со мной не поговорила? У тебя эта идея созрела давно?

– Мама, конечно, я решила его оставить. Я заплатила за то, чтобы это существо появилось и попало в мое тело. Отец есть. Он где-то там, не знаю где. Когда дочке исполнится восемнадцать, она может найти его через банк спермы, а дальше будет видно. – Портер втянула в себя воздух. Вот потому она и не хотела говорить матери. Астрид всех мерила по собственной мерке, и шаг влево или вправо был неприемлем. – А с чего тебе вдруг пришел в голову Джереми Фогельман? Что за чушь! Поэтому я тебе и не говорила, знала, как ты отреагируешь, и не хотела, чтобы ты меня отговаривала. Так что это новость – хорошая, о’кей?

Астрид внимательно посмотрела на дочь.

– Знаешь, ты всегда была такая. Всем диктовала свои условия. Помнишь, тебя выбрали королевой урожая, а ты всех на пьедестале заставила встать на уровень ниже? – Астрид села на стул у кухонного стола, вытащила из корзины вареное яйцо. Решительно ударила его о край стола и начала чистить. – Ты думаешь, что двух рук тебе хватит, – может, и хватит.

Портер смотрела, как мама аккуратно складывает в маленькую горочку яичную скорлупу.

– Я тебе тысячу раз говорила: пьедестал так устроен, на верхней площадке хватит место только для одного человека. – Сколько можно крутить одну и ту же пластинку?

– Угу, – буркнула Астрид. Она посыпала соль на гладкую поверхность яичка, слегка его надкусила. – Мне понравилось, как ты стояла наверху, в зеленом платье, похожая на статую Свободы.

– О-о, спасибо.

Скажи Астрид что-то подобное любому из братьев Портер, они бы просто вышли из комнаты. А Портер – единственная дочь, всегда рада ублажить маму, жизнь за пределами дома научила ее реагировать на все мягко, принимать с улыбкой все, кроме физического насилия. Надо ведь как-то уживаться, Астрид – человек своеобразный. Ники сбежал из дома, чтобы обойтись без конфликтов, а Эллиот хотел походить на их отца, каким он его помнил. Но как он воспринимал отца в двадцать лет? Как Кена, друга куклы Барби, но который оплачивает все счета. В итоге с мамой осталась Портер.

– Тебе врач нужен? Ты кому-то показывалась? – поинтересовалась Астрид.

– Доктор Бет Макконнелл, из «Герцогини севера».

– Я знаю Бет, – сказала Астрид. – В прошлом году она выступала на ежегодном обеде, когда собралось правление больницы.

– И ты поражена, как это она тебе не позвонила. – Портер закатила глаза.

Тут в кухню впрыгнула Сесилия, яростно размахивая рюкзаком. Астрид оторвалась от своего яйца и помахала пальцем.

– Мы еще об этом поговорим, – заверила Портер. – Пока, мама.

– Пока, дорогая. Не забудь пристегнуться. – Астрид поднялась, смахнула в ладонь скорлупу, а свободной рукой послала воздушный поцелуй – так она не баловала Портер с ее прошлого дня рождения.

Жизнь меняется к лучшему.

Глава 9

Красные шапочки

Больница «Герцогиня севера» находилась в следующем к северу городе, Райнбеке. Построили ее в восьмидесятые, доказательство – стеклоблоки. Портер заехала на крытую парковку, прошла через вестибюль, выкрашенный в мягкие пастельные тона, – ощущение стерильности и безликости здесь меньше, чем в большинстве клиник, скорее, на ум приходит банкет по поводу будущего рождения ребенка. Смотровые были на втором этаже. Во время первого визита ее провели по родильным залам, все окна выходили на парковку, видимо, чтобы люди не сильно задерживались и не жаловались, что не могут посмотреть на новорожденного. Портер приехала на десять минут раньше и устроилась в углу.

Комнаты ожидания, заполненные беременными и желающими таковыми стать, таили больше шифров, чем чемоданчик шпиона. Портер что-то писала в своем мобильнике, теоретически – чтобы зафиксировать новые впечатления, на самом же деле, так как она всегда приезжала одна, а почти все остальные – с мужчинами, ей хотелось выглядеть при деле. На такие формальности плевать разве что женщинам, у которых дома уже есть ребенок, а то и двое – эти беседовали с сиделками и отвечали на их вопросы насчет печенья, времени на ай-пэд, раскладывали свои манатки, будто выехали на день на курорт, счастливые, что никто их не дергает, никому не надо подтирать попку или отмывать неизвестно чем заляпанные пальцы. Некоторые будущие мамаши приезжали с партнерами и любовно поглаживали вспухшие животики, на руках огромные бриллиантовые кольца, а спутники как могли их успокаивали – не надо нервничать. Здесь были представлены все расы и возрасты, способные к деторождению. Попадались и встревоженные подростки, они держались за руки, как на обычном свидании, будто собрались в кино, а тут сиди в мягких креслах и жди, когда выкликнут твою фамилию. Иногда пары безмолвно ругались, лицо женщины перекашивало от ярости – интересно, чем ее так прогневил муж или парень? Такие пары нравились Портер больше всего.

Встречались женщины без спутника, как она, видимо, ждали первенца. Сидели, завязавшись узлом, покусывали ногти, их лбы молниями пересекали морщинки беспокойства. Портер всегда проверяла, есть ли у них кольцо, и почти всегда оно было. А если не было, она присматривалась внимательнее. Те женщины моложе ее или старше? Вырос ли плод до такой степени, что пухнуть начинает все тело, включая пальцы? Таким, ясное дело, приходилось на время снимать кольца – пальцы растолстели. Потом она высматривала цепочку на шее. Уже из чистого любопытства. Зачем ей чужие подробности? Врач порекомендовала ей группу «Мать-одиночка по желанию» – в придачу к списку помощниц при родах и педиатров, – Портер эту группу погуглила, на том дело и кончилось. За пять месяцев беременности ей встретились только три женщины в том же положении, что и она.

Портер подтянула на колени сумку – достать книгу. Надо быть мамой, какую она хотела бы себе, – начитанной, свободных взглядов, что-то в таком духе. Ее подруга Харриэт состояла в книжном клубе в Орегоне и всегда присылала свои рекомендации. В этом романе речь шла о книжном магазине в Париже, там прятали еврейских детей, которые ускользнули от нацистов, а еще там была волшебная птица-говорун. Портер все это знала от Харриэт, сама она осилила только пять страниц, да и то с трудом. А вообще в книге шестьсот страниц – такими темпами она доберется до конца, когда ее будущая малышка окончит школу.

Вышла сестра и назвала чью-то фамилию. Воркующая парочка на другом конце комнаты поднялась и двинулась на зов, сияя от счастья, будто их лотерейный билет выиграл крупную сумму. Портер закатила глаза, кто-то даже засмеялся. Она глянула в укромный уголок приемной, туда обычно садятся женщины с самыми грустными лицами (у грустных женщин, пришедших на осмотр, никакой выпуклости нет, нет даже сдувшегося баскетбольного мяча, они клянут себя в туалетной комнате, когда оказывается, что у них снова начались месячные). И увидела женщину, которая посмеивалась.

– Я тоже их заметила, – произнесла она. – Привет, Портер Стрик. – Одного размера с Портер, луна потихоньку округлялась.

Женщина широко улыбнулась, показав щель между зубами.

– Господи, Рэчел, а ты что здесь делаешь?

Портер подскочила, книга свалилась на пол. Она отодвинула ее ногой, поднимать не стала.

С седьмого по одиннадцатый класс Рэчел и Портер были лучшими подругами. Они три раза наряжались в одинаковые костюмы на Хэллоуин (Красные шапочки, попкорн, вампирши). Потом ее родители перебрались в Чикаго, и связь оборвалась. Это было еще до интернета, и винить тут некого. Портер знала, что несколько лет назад Рэчел вернулась, однако до встречи дело не дошло. У каждой свои друзья, своя жизнь – отговорка всегда найдется. Скорее всего возвращаться к их незатейливой дружбе – подростковая дурь – просто незачем.

– Что я здесь делаю – налоги плачу! – Рэчел поднялась обнять Портер, и их вспухшие животики, к удовольствию сторон, мягко врезались друг в друга. – Ну-ка, покажись! – Она чуть отодвинулась, держа Портер за руки – окинуть ее всю взглядом. – Прекрасно выглядишь. Просто супер. Сколько недель?

– Двадцать.

– И у меня! Двадцать одна. Близнецы. В смысле, мы с тобой. Нет, у меня, слава богу, не близнецы. Ой, как здорово! Какая встреча! Где ты живешь, рядом с мамой? А я, мы ближе к северу, Клэпхэмские высоты, подальше от воды. Ближе к Барду.

Румяные щеки. Футболка Fleetwood Mac, вид слегка неряшливый, будто случайно надела два разных носка, и Портер вдруг все вспомнила, ее снова захлестнула любовь к подруге – короткая, на мышечном уровне.

– А муж чем занимается? – Портер что-то знала, из Фейсбука, кажется, невысокий брюнет, под стать Рэчел, но подробностей не помнила.

Рэчел подняла руку – Портер сразу не заметила – и помахала свободными от украшений пальцами:

– Сейчас у него свои дела, надо понимать. Что там у него – толком не знаю. – И вдруг она разрыдалась, иканья и всхлипывания разнеслись по всему приемному покою.

Надо бы им звукоизоляцию сделать, подумала Портер и заключила Рэчел в объятья. Эта история стара, как мир.

После консультации Портер и Рэчел сели в больничном кафетерии и принялись точить лясы под рядовое угощение: макароны с сыром, листья салата, чипсы. Какие-то годы легко укладывались в одно-два предложения: в Чикаго было холодно, но клево, Рэчел училась в гуманитарном колледже в Вассаре, младший брат женился и живет в Окленде, сама она преподает английский в клэпхэмской средней школе и делает это с удовольствием («Ой! Может, к тебе попадет моя племянница, Сесилия!», – перебила ее Портер и радостно захлопала в ладоши). А вот на недавнее прошлое времени ушло больше.

Оказалось, что Рэчел и ее муж до женитьбы встречались пять лет, а женившись, сразу решили завести ребенка. У нее случился выкидыш, потом еще один, в конце концов оказалось, что у Рэчел – по собственному ее выражению – «шизанутая матка», а у Джоша – не самые активные сперматозоиды, в итоге зачать плод крайне сложно. Они попробовали и внутриматочное осеменение – безрезультатно, и экстракорпоральное оплодотворение – в три захода. Портер знала, что это за удовольствие – уколы, анализы крови, мочиться в бумажные стаканчики. Она что-то сочувственно бормотала. Наконец, Рэчел все-таки забеременела, испытав и облегчение, и счастье, и изнеможение, все время, когда не была в школе, она спала, что в таком состоянии вполне естественно. И тут однажды ей попался телефон мужа, она полезла в его эсэмэски – он переписывался с незнакомой ей женщиной!

– Что за эсэмэски? – спросила Портер.

– Ничего хорошего. Не такие, вроде ты женщина и моя подруга, вот и посоветуй, что подарить жене на день рождения. Кошмарные. Типа, я хочу лизать твой анус, когда ты будешь сидеть на моем лице.

– Фуууууу. – Портер поморщилась.

Рэчел запихнула в рот горсть чипсов.

– Вот, – сказала она с полным ртом. – И не отвертишься, что ему было делать? Выхватить телефон и одурманить меня обезболивающим, какое дают перед колоноскопией? Вряд ли.

– И что теперь?

Рэчел подтолкнула пакет с чипсами ближе к Портер. Из нее выйдет хорошая мать. Портер положила на язык две стружки сладко-соленых чипсов и стиснула зубы, набросилась на добычу, угодившую в ловушку монстру. Что-то в ней, какая-то крошечная часть, приняло эту историю с тайной радостью. Плохо и стыдно, и все же что-то в ней засияло и даже заплясало.

– Я его выгнала. Он сейчас в Кингстоне, у своего придурочного друга. Приехала мама, помогла, чем смогла, когда настанет время рожать, приедет снова. Поживет у меня с полгода, посмотрим, как пойдет. За что мне это? Ничего не бояться, радоваться жизни и готовиться к материнству – вот все, что мне нужно. Из койки в койку я не прыгаю. Тянуть этот воз в одиночку – я на такое не рассчитывала. Не в обиду будь сказано. А что у тебя – можно спросить?

Портер смахнула крошки в руку.

– Спрашивай.

Астрид в жизни к ней не переедет. Даст ей номер телефона проверенного агентства с нянями или женщины, которая учит младенцев засыпать, но чтобы переехать к ней самой? Об этом даже помыслить невозможно. А хоть бы она и переехала, в какой-нибудь альтернативной вселенной, – во что бы это вылилось? Бесконечные нравоучения, то не так, се не так, по комнате разбросаны пустые чайные чашки, мол, что потом ждать от ребенка? Будет учить Портер, как есть, когда ест ребенок, как спать, когда ребенок спит. Ведь Астрид все знает лучше всех – до полного одурения.

– А кто отец? Или это из банка спермы? Извини, если лезу с глупыми расспросами. – Рэчел смотрела на нее во все глаза, сгорая от любопытства.

Портер ясно представила будущее Рэчел: мастерит игрушки из специальной бумаги и картонных коробок, печет блины в форме слонов. Не важно, что ее муж – законченный кретин. У Рэчел все будет в порядке.

Портер пока ни с кем не делилась, кроме матери. Знает ее акушерка. Знает репродуктивный эндокринолог. Знают медсестры. Больше никто. Интересная штука беременность – выставляешь напоказ свои внутренности перед огромным количеством людей, и все они – посторонние! А поделиться с кем-то, кто не просто заглядывает тебе в матку, а хоть как-то тебя знает – куда сложнее.

– Никуда ты не лезешь, я же разрешила. Да, это из банка спермы.

– Честно скажу: именно сейчас я бы на такое с радостью согласилась. Гены у мужа в порядке, мужик он видный, я люблю его родителей, все такое. Вот бы я могла все это получить, да так, чтобы его больше не видеть. – Рэчел подняла баночку с минералкой.

Портер вспыхнула – как здорово, что близкий человек среагировал положительно! Она чокнулась своей банкой с банкой Рэчел.

– Спасибо. Увидим, как пойдет. Конечно, ребенку все придется серьезно объяснить, но не я же первая – есть приемные дети, дети разведенных родителей, а кто-то вынужден рассказать детям, что их бабушку сбил насмерть школьный автобус. Я считаю, что поступила правильно – и вовремя. Знаешь, что смешно? Нас ведь трое, и я всегда думала, что и у меня будет трое, а сейчас вот ясно – еще раз рожать я не отважусь. Теоретически все возможно, но шансов мало.

Рэчел хмыкнула.

– Да. Я тоже всегда считала, что детей у нас будет несколько, а сейчас – кто знает? Да сейчас и не до этого.

– Только, чур, это между нами. Знаю, ты никому не скажешь. Но на всякий случай – никому ни слова. Ладно? Про ребенка никто не знает. А про донора – тем более. – Вдруг Рэчел покажется, что ей стыдно, что она смущена?

Ни того ни другого нет, однако о завтрашнем дне подумать надо. Пока ребенок надежно укрыт в ее теле, и следует их обеих от внешнего мира защитить, при любой погоде.

– За сестер, которые делают это для себя, – провозгласила Рэчел, присосалась к своей банке и едва слышно отрыгнула. – В следующий раз обязательно бухнем. Знаешь, кого я на днях встретила в магазине? Джереми. Твоего парня.

– Это когда мы в школе учились. – Портер покраснела.

– Да, но все-таки. Не знаю, то ли у меня гормон гуляет, то ли еще что, я ведь сейчас всех мужиков ненавижу, а этот – просто конфетка. Всегда был такой слащавый, но все равно клевый.

– Угу, – согласилась Портер. – Клевый. И раньше, и теперь. А еще у него клевая женушка, клевые детки. Клевая псина. Небось, и клевые мышки в подвале. – Перед ее мысленным взором вдруг возник полуобнаженный Джереми.

Говорят, в беременность женщин тянет на секс, однако до этой минуты это было для Портер чисто умозрительно, лекарства и крекеры – вот и весь ее секс. И вдруг Джереми Фогельман, ее первая любовь, чистый секс-символ, как из мыльной оперы или модного романа. Становишься взрослым – отрываешься от детства, делаешь вид, что детские воспоминания ничего не значат, а потом понимаешь, что только они что-то и значат, именно из них на девяносто процентов состоит человек. Как можно не помнить, с какой дрожью ты в старших классах играла в «Правду или вызов»? Приятно сознавать, что эти струны в глубинах души еще звучат, что не исчезли без следа. Ты никуда не уехала из родного города, значит, рядом всегда есть люди, которые помнят о тебе все. Тебя словно окружает терракотовая армия, только все эти солдаты похожи на тебя – и они знают, как тебя вывернуло наизнанку на выпускном, как прямо на уроке математики из тебя засочилась кровь и заляпала штаны, как тебя поймали в аптеке, когда тырила презервативы.

– Ладно, – заключила Рэчел. – В следующий раз – мартини.

– Э, нет, в следующий раз виски – и мартини, – уточнила Портер. – Поехали отсюда.

Глава 10

ЭМ-Вэ-Пэ[1]

Астрид хотела, чтобы все собрались к одиннадцати, но близнецов Эллиота в полдень укладывали поспать, и завтракали они в десять. Айдан и Захари росли настоящими буянами, и Астрид знала, что Венди эти пару полноценных часов в середине дня, когда дети в отключке, очень ценит. Астрид казалось, что из ее трех детей именно Эллиот мог создать по-настоящему большую семью, отчасти потому, что едва ли в состоянии ежедневно вести себя как примерный родитель, а потому один или пятеро – разницы нет, если не считать уровня децибелов за обеденным столом. Когда же родились близнецы, ему исполнилось тридцать восемь, и Астрид поняла – для Венди вопрос деторождения закрыт: во‑первых, она хотела когда-нибудь вернуться на работу, а во‑вторых, пацаны были жуткими хулиганами, и здравый человек просто и помыслить не мог, чтобы добавить к ним кого-то еще.

Порой, когда в комнате собиралось хотя бы двое ее детей, Астрид думала – вот бы сейчас сюда вошел их отец! Их отец, ее муж, Расселл, который не дожил до двадцать первого века, которому не довелось пользоваться мобильником. Иногда Астрид задумывалась, как это Расселл жил без постоянной связи, перемещался в пространстве между домом и работой, между одной базой и другой – сейчас такое представить невозможно. Конечно, она и сама немалую часть жизни провела без мобильника, до рождения Сесилии у нее был телефон-раскладушка, и она понимала, почему многие всегда носят с собой фотоаппарат, а вот Расселлу, кажется, пользоваться мобильником так и не довелось. У одного из его друзей, богатого выскочки, которого они иногда навещали в Калифорнии, в машине имелся телефон размером с коробку для обуви, и они всегда над ним смеялись – тот глупый выпендрежник считал, что без его пяти центов никак не обойтись и крайне важно, чтобы он оставался на связи даже в автомобиле. Как-то ей приснилось, что она сидит с Берди в ресторане и вдруг видит, как за окном проходит Расселл, она выбегает за ним наружу, но его уже нет, и она почему-то босиком, и ресторан куда-то подевался, и надо идти домой. Сны ничего не значат. А Ники считал – значат, впрочем, будучи красавчиком, он верил в такое, во что менее красивым людям верить не полагалось – их тут же подняли бы на смех. А над белыми красавцами смеяться как-то не принято. Так заведено в природе.

До смерти Барбары Астрид подумывала рассказать детям о Берди, хотя вроде тогда было не актуально. А теперь – другое дело. Теперь – актуально. Они люди взрослые, она тоже. И Астрид им скажет.

Часы показали двадцать минут одиннадцатого, однако никто еще не появился. Даже Сесилия, хотя Астрид слышала, как она топает наверху.

Возможно, сравнивать невесток не следует, как не следует сравнивать сыновей, но Астрид сравнивала против своей воли. Ведь дети какими были при рождении, такими и остаются, за исключением общепринятых установок (не ковырять в носу на людях, не петь в туалете), резких изменений не происходит. Ники, точно лист в речном потоке, с удовольствием плыл по течению. Ему всегда комфортно с самим собой, и другие люди не могут перед ним устоять – и так всю жизнь. Эллиот – совсем другая история, он так стремился стать значительным, толковым, обаятельным – все впустую. Вечно одержим идеей совершенства. Мальчишкой ему требовалась самая большая игрушка, самая большая порция мороженого, место в стартовом составе баскетбольной команды в колледже, независимо от класса игры. И Ники, и Эллиот нашли спутниц жизни себе под стать. По крайней мере, они их нашли, а вот их бедная сестра сидит одна.

Наверное, так бывает, когда привидением попадаешь в дом твоего овдовевшего мужа и его новой жены – и видишь, чего хотят твои повзрослевшие дети и кто эти желания исполняет. Ники познакомился с Джульеттой на вечеринке, и через две недели они поженились в здании мэрии. Они цеплялись за пальцы друг друга, как пауки, когда спариваются. Она – решительная, сосредоточенная, вплоть до саморазрушения, чистая француженка. Едва Астрид увидела Джульетту, как ей все стало ясно: бешеный роман, незапланированный ребенок, лебединый нырок в рутину, постепенное отторжение – и конец. Есть судьба, есть рок. Да, они пока не развелись, пытались жить в легкой фантазии, какую благословили где-то под сенью леса, какую поддерживал магический кристалл. Это была туфта, и это знали все, кроме них. У Эллиота – ровно наоборот. Эллиот и Венди стремились сделать все по списку, чтобы все как у людей. Сначала помолвка. Потом свадьба на двести человек, три четверти гостей – бессчетная китайская родня Венди, смена туалетов во время церемонии. Прием по поводу объявления пола детей, потом их рождения, и всякий раз Эллиот и Венди улыбаются ровными и фальшивыми улыбками, легонько обнимают друг друга. Астрид думала: а за каким чертом вам это надо? Конечно, в чем-то Венди похожа на нее саму, тоже перфекционистка, даже лестно, что Эллиот выбрал жену по подобию матери, так и надо искать жену, говорили греки. И все же стремление к совершенству у Венди и Астрид проявлялось абсолютно по-разному. Венди заботило здоровое питание, но не вкус. Калории, а не процесс. Да только кому в браке нужна свекровь? Разве что для сравнения, по контрасту.

Расселл Стрик не понимал ни слова из того, что говорила мать Астрид, ее английский отдавал романской группой и булькал в горле, однако Расселл обожал ее кашу варнишкес. Его мама была полусонной тихоней, и Астрид знала – Расселлу хочется, чтобы его жена не боялась раскрыть рот. Матери в их каждодневной жизни родительского участия не принимали. Не ходили в носках по ковру, играя с детьми, как принято у дедушек и бабушек сегодня, именно этого ждали от Астрид ее дети. Из них двоих подушкой безопасности был Расселл. Конечно, он бы разрешил Сесилии обклеить все его лицо стикерами, позволил бы близнецам прыгать с него, как с трамплина. Интересно, как бы он отнесся к тому, что на брачном ложе его заменит Берди? Она бы ему понравилась, а потом он передал бы ей свою грязную тарелку, чтобы отнесла в раковину. Короче, он бы не понял. Расселл был из тех мужчин, которые, познакомившись с женщиной, прожившей полвека с другой женщиной, говорят про себя: как мило, две женщины живут под одной крышей. Однако Астрид за последние двадцать лет изменилась – наверняка изменился бы и Расселл. Грустная загадка: как поседели бы волосы на его груди, как бы он отнесся к гендерно-нейтральным туалетам, что сказал бы о Дональде Трампе? Иногда Астрид думалось, что после смерти мужа она вовсе и не изменилась, хотя по большей части она чувствовала себя дальней родственницей той, из прошлой жизни, двоюродной сестрой из другой временной зоны, оставшейся на старых фотографиях в немодной одежде.

Меню было простым: блины, ветчина, крутые яйца, тосты, джем, свежевыжатый сок, фрукты. Близнецам, как и Венди, требовалась безглютеновая пища, и Астрид приготовила горку безглютенового теста. До рождения близнецов она даже не слышала о глютеновой зависимости, не сказать что Астрид в такое не верила, она лично знала несколько человек с проблемами брюшной полости, только при чем тут близнецы? Да и Венди тоже. Она сама все время провоцировала пищевые расстройства, однако Эллиот ел, что давали, и бровью не вел. Точно семейный пес – тяжело дыша, появлялся к приему пищи с высунутым языком.

Две миски с тестом стояли на рабочем столе, в каждой – свой ковшик. Ветчина охлаждалась на длинном овальном блюде. Астрид взяла ломтик и съела. Раздался звонок, и она поспешила к двери, будто гости могут не дождаться и уйти. У двери она посмотрела через стеклянную панель сбоку – Берди двумя руками держала большую миску, обернутую пластиком. Принесла фруктовый салат.

Астрид распахнула дверь.

– Ты первая. Все задерживаются.

Берди поцеловала Астрид в щеку.

– Доброе утро.

– Доброе утро, – повторила Астрид, сразу отогнав суровые мысли.

В доме Берди толкнула ее локтем.

– Ты точно готова?

– Готова или нет – отступать некуда. Кто знает, когда из-за поворота выскочит еще один автобус? – Они прошли в кухню, Берди поставила на стол фруктовый салат.

– Тут ведь можно по-всякому. Можно сразу, а можно короткими перебежками. Я родителям про себя рассказала только в двадцать пять, хотя они наверняка знали, когда мне было еще двенадцать. Я написала им письмо, они ответили – мол, жаль, что я выбрала дорогу в ад, и больше мы этой темы не касались. Думаю, оно и к лучшему. – Берди взяла клубничку и внимательно ее оглядела.

– По-моему, это ужасно, – сказала Астрид. – Нет, я скажу им всем и сразу. Пусть плачут, рвут на себе одежды, если хотят, но дело будет сделано, и можно спокойно переключиться на блины. – Она поежилась, стараясь унять нервы и все равно нервничая. Чувства – это проблема, если спросить ее детей, они скажут, что ей их бог не дал, разве что самую малость. Боязни у нее нет. Контроль – вот чего у Астрид всегда имелось в достатке. Да разве контроль – это чувство?

Кухня наполнилась летним светом, по деревянным половицам гуляли желтые бороздки. День будет жарким, но чуть позже.

Астрид и Берди нашли друг друга быстро и неожиданно. Пять лет назад Берди пришла в салон вместо Нэнси, и так случилось, что Берди и Расселл – из одного города, что они оба прикасались к ее телу! Когда Берди приехала, Расселл уже давно отошел в мир иной, рану даже нельзя было назвать свежей, и на эту тему они долго не говорили. Интересно, касался ли Расселл головы Астрид? Он массировал ей ноги. Он, безусловно, касался ее тела, щек. Но трогал ли он ее волосы? Может, смахивал с лица в ветреный день? Астрид не помнила. Все в глубоком прошлом, и никакой грусти нет – как грустить о том, что давно забылось? Астрид помнила то, что помнила, и этого вполне достаточно.

Когда Расселл умер, все протянули Астрид «руку помощи», как водится у вежливых людей, ей слали открытки, звонили, предлагали помочь «всем, чем можно», но все это были пустые слова, самый заметный жест – упомянутая открытка в почтовом ящике. Ники заканчивал школу и блистал на весенних теннисных турнирах, Портер, двадцатилетняя толстушка, балдела от пива и независимости в общежитии. И была там счастлива, по крайней мере пока не умер Расселл. Эллиот уже закончил колледж и метил в юридическую школу, примерялся к новому уровню жизни. Чем еще он там занимался, Астрид не знала. По совету психолога из школы Ники они вчетвером сходили на консультацию к психотерапевту, который помогает справиться с утратой близкого человека – эта дама, как и многие, завидев скуластое лицо Ники, решила, фигурально выражаясь, пригреть его на своей груди. На экраны как раз должен был выйти фильм, в котором он снялся, «Джейк Джордж», и радужные перспективы висели в воздухе тяжелой елочной игрушкой. Портер и Ники плакали, Астрид и Эллиот держались, так все и закончилось. Никакого путного совета они не получили.

Общались они хорошо, что правда, то правда, если не говорить всегда об одном и том же – о тяжелой вдовьей судьбе. Так или иначе, спустя много лет, когда Нэнси уехала во Флориду, а в салоне появилась Берди, Астрид пригласила ее пообедать. Так все и началось. Каждый понедельник Астрид и Берди поедали омлеты в «Спиро» или сидели в вегетарианском кафетерии на Коламбус-стрит, запивали салаты холодным чаем, и разговаривали, и смеялись, и все это влияло на Астрид очень благотворно. Терапевт ей уже не требовался, эту роль взяла на себя Берди.

До первого поцелуя дело дошло только через два года. Стоял февраль, канун дня всех влюбленных, Святого Валентина, хотя Астрид никакой связи тут не усмотрела. Лишь через несколько недель она сказала об этом Берди, мол, вот какое совпадение, и Берди в ответ посмеялась, да, знаю, конечно. Астрид попала в ловушку соблазна, сама того не подозревая. На праздник в кинотеатре Райнбека показывали «Шоколад», и Берди предложила поехать, Астрид с удовольствием согласилась – вечерами она обычно сидела дома, словно надеялась, что забредет кто-то из детей, надо будет их накормить и подоткнуть одеяла. Веяло холодом, дул сильный ветер, когда они вышли из машины перед кинотеатром, Астрид пришлось придерживать шляпу рукой.

Фильм оказался добротно снятой пустяковиной. В свое время она его пропустила. Все актеры как на подбор красавцы, иногда ничего другого и не надо. Берди часто посмеивалась, Астрид на нее не шикала. Расселлу тоже нравилось ходить в кино, его устраивала любая гангстерская сага, мафия, пальба из автоматов, он это обожал. Но тогда все пошло иначе. Берди подвинулась ближе и что-то шептала Астрид про цыганскую натуру Джонни Деппа, про диалоги, про то, как герои, когда пробуют шоколад, закатывают глаза в порыве страсти. В какую-то минуту Берди, не удержавшись, вышла в фойе и вернулась с пачкой M&M. Ближе к концу фильма она положила руку на руку Астрид и посмотрела на нее игриво-вопросительно, и в секунду прикосновения Астрид поняла, куда клонится дело, оно двигалось в этом направлении уже давно, только под поверхностью – так ребенок прекрасно понимает язык, хотя говорить на нем еще не может. После фильма Берди на прощание поцеловала ее в губы, и Астрид поняла, что созрела. И все это она сейчас расскажет своим детям, расскажет о своей жизни в параллельной вселенной, где уместно все. Там она была совсем другой мамой. Там у нее последние пять лет была лучшая подруга – Берди. Когда у Эллиота родились близнецы, Астрид купила два мягких грузовика, один одного цвета, другой другого – щедрый и продуманный подарок. То, что она с кем-то ходит обедать, никого не интересовало. В Клэпхэме к публике с нетрадиционной ориентацией относились дружелюбно, даже упоминали в туристских справочниках. В витринах домов и ресторанах висели флаги с радугой. А сама Астрид, как выяснилось, оказалась дружелюбнее остальных.

В дверь снова позвонили, и Астрид подскочила с места.

– Я открою! – крикнула Сесилия, сбегая по лестнице.

Она распахнула дверь, и безо всякой паузы в дом влетели пацаны Эллиота, вооруженные большими пластиковыми мечами. При том, что они совсем разные, Венди умудрялась каждый день одевать их почти одинаково, и их требовалось сперва затормозить до полной остановки, поставить рядом друг с другом и уже тогда понять, кто есть кто. На носках их кроссовок Венди написала А и З, но шалопаи иногда специально менялись – ввести опекунов в заблуждение.

– Привет, – сказала Венди, переступая через коврик у двери. – Извините, задержались. Привет. – На каждом плече у нее висело по тяжелой нейлоновой сумке.

– Спасибо! Не беспокойся, я их поймаю! – И Сесилия понеслась за мальчишками, довольная, что есть куда направить нерастраченную энергию.

Эллиот прошел за Венди в кухню. Они были одеты, как обычно одеваются в выходные – хлопковые шорты с поясами и рубашки поло. Хоть сейчас на поле для игры в гольф, эдакие богатенькие супергерои.

– Привет, мама. – И Эллиот одарил маму бесстрастным поцелуем в щеку. Потом взглянул на стоявшую за спиной Астрид Берди, сделал паузу. – Берди, – сказал он. – Рад видеть.

– Я стригусь в Райнбеке, – проговорила Венди извиняющимся тоном, как всегда, когда оказывалась с Берди в одной комнате, будто работа Берди подразумевала исповедь. – У меня свой мастер, уже и не помню, сколько лет.

Венди была лучшей в своей группе в колледже, а потом и в юридической школе. После рождения близнецов она вернулась в юридическую компанию в Нью-Палце, на полставки, однако ее специальность – корпоративное право – перебросили на малый бизнес, своего рода понижение, и Астрид знала, что бешеной страстью к этой работе Венди не пылает. Ее самый преуспевающий клиент владел сетью фаст-фуда в Гудзоновой долине.

– Не страшно, – успокоила ее Берди. – Они свое дело знают, прическа у вас – супер. И волосы насыщенные. После родов у многих женщин объем пропадает.

Венди обрадовалась.

– Дорого, конечно, но стоит того, верно?

Эллиот взял из вазы на разделочном столе яблоко и с хрустом откусил порядочный кусок.

– У тебя волосы всегда выглядят одинаково.

Венди щелкнула его по плечу, зацепив один ноготь другим.

– Они всегда выглядят прекрасно, – уточнила Астрид. – Вот что он хотел сказать.

Раздался стук в дверь, и на пороге с новой порцией еды появилась Портер. Сыр «Счастливый Клэпхэм» – куда же без него? – симпатичная буханка хрустящего хлеба. Астрид нравилась домашняя пища, приготовленная со всякими специями, по рецепту, однако все, что готовила Портер, попахивало каким-то – как правильнее сказать? – селом. Сама Портер ела, как одна из ее коз – все сваливала в большую миску, в общую кучу. Астрид смотрела, как дочь лавирует между брошенными на пол сумками, игрушками, которые уже успели разбросать Айдан и Захари, тут же валялась кроссовка Сесилии. Она вдруг прониклась любовью к Портер – та что-то принесла, потом останется, поможет все убрать. По мнению Берди, детям о таких приятных мелочах обязательно надо говорить, когда испытываешь благодарность – им приятно слышать, что мама хорошо о них думает, даже если речь идет о пустяках. Астрид о подобных мелочах вслух никогда не говорила, да и о не мелочах тоже. А вот то, что она влюбилась – влюбилась! – второй раз в жизни, это точно не мелочь, в возрасте, когда шансов влюбиться… куда меньше, чем попасть под школьный автобус. Астрид вспомнила об этом, глядя, как Берди наполняет чайник в раковине, завитки волос слегка прикрывают шею. Когда они познакомились, Берди была шатенкой, сейчас волосы заметно пробила седина. Наверное, всю жизнь Астрид ждала, что в ее жизни появится человек с вьющимися волосами.

– Внимание, я хочу что-то сказать, – объявила Астрид.

Портер поставила еду на рабочий стол, Сесилия высунула голову из коридора.

– Эй, эй, эй! – Портер задергала головой. Потом пальцем прочертила по шее горизонтальную линию. – Мама, не надо.

– Не волнуйся, Портер, – успокоила дочь Астрид.

Выкладывать чужие тайны – не по ее части. Портер перевела дух и кивнула. Вот это номер! Потом надо будет рассказать об этом Берди – прямо на глазах родился анекдот, которым Астрид обязательно поделится с будущей внучкой – твоя мама думала, что я собираюсь всем рассказать о тебе, но Буля не такая. Эллиот и Венди вели почти бессловесную беседу – он берет машину, она отводит детей домой. Никто особого внимания на нее не обращает. Мальчишки наверху носятся и кричат «пух, пух, пух». Жизнь идет своим чередом и ради нее не замедлится. Астрид откашлялась и продолжила:

– У нас с Берди романтическая связь, уже не первый год. После того как на моих глазах погибла Барбара, я не вижу смысла от вас это скрывать. Если есть вопросы – задавайте. Если нет – стол накрыт.

– Что она сказала? – спросил Венди Эллиот.

Портер заржала и тут же прикрыла ладонью рот. Потом зарылась головой в плечо Астрид.

– Ух ты! – воскликнула она и поцеловала маму в щеку. – Берди, ну ты попала! – Портер подошла к раковине и обняла Берди. – И, надо думать, уже давно. – Портер покачала головой. – Какая прелесть!

– Мама, ты серьезно? – Эллиот говорил негромко. – Это же ни в какие ворота… Что такое ты несешь? – Он скривил лицо и повернулся к Венди. – И что мы скажем Айдану и Захари? Что у Були появилась близкая подруга? Как ты можешь на нас такое вывалить? Честно скажу, не ожидал. – Он стиснул челюсти. – И сколько ты нам морочила голову?

– Ну-ну, Эл. А детям можешь сказать, что у Були есть подруга, близкая подруга Берди, только их это будет волновать в одном случае – если это будет волновать тебя. А тебе-то что волноваться? Совсем не обязательно на все вешать ярлык. Сбежать с бродячим цирком мы не собираемся. Делать татуировку на лбу – тоже. – Щеки Астрид запунцовели, но она продолжала расставлять тарелки на обеденном столе. Она ожидала чего-то подобного, даже скользкой реплики «морочить голову», будто эти два слова отражали ее чувства к Берди, к детям, объясняли все, чем она хотела поделиться и что оставить при себе. – Пожалуйста, к столу. Сеси, ветчину будешь?

Сесилия так и стояла у края коридора. Понять, что выражало ее лицо, Астрид не могла. Сесилия медленно вошла в кухню, взяла тарелку и положила на нее пару кусков ветчины.

– Мне казалось, – осторожно начала она, с еле заметной улыбкой, – меня сюда привезли, потому что в этом доме царит стабильность.

– Можешь не сомневаться, – заверила Берди и тоже взяла тарелку. – Нет ничего более стабильного – извини, Астрид, – чем пожилая лесбиянка.

Берди на девять лет моложе Астрид, ей всего пятьдесят девять. Когда-то девять лет значили много – разные школы, разные фазы жизни, теперь же эти девять лет словно ветром сдуло. В не слишком отдаленном будущем разница в девять лет снова себя покажет – восемьдесят и семьдесят один, девяносто пять и восемьдесят шесть, но сейчас они плывут сквозь время вместе, обе здоровые, активные, способные наслаждаться жизнью.

Эллиот громко выпустил воздух изо рта.

– Пойду приведу парней, скажу, что блины готовы. Только со словом на букву «л» полегче, ладно?

Он затопал по ступеням, стал звать ребят и в ответ услышал боевой клич: «Я тебя убью, проткну твое лицо мечом!» Не понять, кто именно из близнецов выдал такую тираду. Венди тоже побежала наверх.

– Я не собираюсь называть себя лесбиянкой, – сообщила Астрид. – Если уж точно, я бисексуалка. Этим словом можно пользоваться. Впрочем, мне и оно ни к чему. – Произнести это слово – как дернуть натянутую струну, надо как-нибудь еще раз попробовать, смеха ради, проверить, проскочит ли молния по позвоночнику, как на ярмарке, когда лупишь молотом, надеясь, что зазвенит колокольчик.

Берди поцеловала ее в щеку.

– Знаешь, мама, – заговорила Портер, – я думала, что возможность быть паршивой овцой в семействе ты еще на несколько минут оставишь за мной. Я под впечатлением.

– Эм-вэ-пэ, – сказала Сесилия и тут же поджала губы, словно хотела загнать назад то, что уже вылетело. Берди, Портер и Астрид вопросительно смотрели на нее. Сесилия закатила глаза. – Не заставляйте меня это произносить, – сказала она. Никто не шевельнулся. – Мне вообще пофигу.

Астрид издала радостный вопль.

– Шикарно. Это будет мой новый девиз, дорогая. Эм-вэ-пэ, Берди, ты слышала?

Когда она в последний раз вопила? И на какие еще фортели способна? Благодаря Берди она, кажется, готова прыгнуть с парашютом, как Джордж Буш в свой девяностый день рождения. В глазах Портер читалось удивление и, кажется, даже изумление.

– Мама, если начнешь произносить слово на букву «ф» при Эллиоте и его детях, он умрет. – Портер сунула палец в миску с тестом для блинов, а потом – в рот. – Это еще что за параша?

– Безглютеновое тесто, – объяснила Астрид. – Попробуй другое. Я буду паинькой, обещаю.

Портер зачерпнула ковшиком обычное тесто, бросила его на раскаленную сковородку – и кухню наполнил запах теплого масла. Берди приобняла Астрид и несколько минут не убирала руку, от которой исходило трепетное сияние. Наконец вниз под страхом смерти притащили Айдана и Захари, усадили за стол и заставили есть блины. Эллиот, поворчав минут пятнадцать, скрылся, и больше его не видели.

Глава 11

Секонд-хенд

Начались последние перед школой выходные, и Портер потащила Сесилию по магазинам. Идти в восьмой класс в новой школе и в новом городе – вариант не идеальный, но есть неожиданный шанс для разгула фантазии, и как тут не обновить собственный наряд? Портер подумала: кем только она могла бы стать, будь у нее возможность раз в десять лет решительно менять свою жизнь – побриться налысо, провести полгода в стране, язык которой для нее – чистый лист. Портер знала многих, мужчин и женщин, живших так, будто их родители являлись призраками из другой галактики, безо всякого к ним притяжения, абсолютно над их поведением не властными. Портер казалось, что жить так – совсем не плохо, она точно жила бы в кайфе где-нибудь на Марсе. (Хотя даже и найди она способ добраться до Марса, там ее уже наверняка в костюме космонавта ждала бы Астрид, встретила бы ее на местном джипе и даже нашла бы место, где продают лучшее космическое мороженое.)

Любимый магазин Портер, секонд-хенд, находился в квартале от клэпхэмского вокзала. В отличие от Boutique Etc? и других магазинов для женщин, дышавших на ладан, секонд держался бодрячком. Магазин располагался в старом викторианском здании, и, несмотря на малую площадь, товаров тут было завались, на первом этаже мебель и прочая домашняя утварь, а на втором одежда – выцветшие футболки, платья из холстины, платья из синтетики в стиле диско. На самом деле Портер решила приодеть Сесилию, потому что дружит с Джоном и Рут Салливанами, первыми модниками в городе, и их сын идет в восьмой класс в ту же школу. Возможно, «дружит» – сильно сказано, Джон учился в одном классе с Эллиотом, но друзьями они не были, и когда Джон вырос в интересного мужчину с еще более интересной женой, Портер в их обществе иногда терялась, не знала, что сказать, они же всегда улыбались и раскланивались друг с другом. Дружить с Джоном и Рут в городе хотели все.

Портер толкнула Сесилию через скрипучую дверь магазина, зазвенел колокольчик – пришли покупатели. Портер по электронной почте написала, что они придут – ее первая попытка организовать встречу, и она надеялась, что Август тоже будет. Удивительное дело, дети твоих ровесников – уже подростки. Когда родилась Сесилия, у Ники самого еще молоко на губах не обсохло, никто ее не планировал, будто он и Джульетта понятия не имели, как на свет появляются дети. Они не подумали, что их жизнь решительно изменится, и вдруг оказалось, что она и не изменилась: ребенок всегда был пристегнут к телу матери или отца, и они таскали Сесилию с собой везде, на танцевальные представления, по музеям, вечеринкам и ресторанам. К трем годам на счету Сесилии было больше баров, чем у алкоголика со стажем длиной в жизнь. Родись ранний ребенок у Портер, она бы ему такое детство не устроила. Нет, она бы разливала молоко по унциям, считала пеленки и звала врача на каждый детский чих, она бы о нем заботилась, как и велел господь. И сейчас Портер к такой участи абсолютно готова, даже если это значит – прощай, взрослая свобода, какой она до сих пор наслаждалась. У нее есть еще пять месяцев. Конечно, рождение ребенка – не смертный приговор, однако она переступит некую линию, без возврата к прошлому. Портер взглянула на пунцовые щеки Сесилии и вспомнила, каково это – быть смущенной и в то же время довольной, когда о тебе кто-то заботится.

– Есть кто-нибудь? – выкликнула Портер.

В магазине пахло плесенью и чем-то сладким, шторки были раздвинуты, но здание располагалось так, что в нем все равно царили прохлада и полумрак.

– Сейчас, иду, – отозвался откуда-то из небытия Джон.

Сесилия прошла вдоль одинокой стойки с платьями в центре зала, Портер двигалась следом. Отношение женщины к одежде – копия материнских пристрастий, любила ли мать наряжаться, ненавидела ли, умела ли разглаживать складки или повязывать шарфы. Астрид считала, что одежда должна быть функциональной, без вычурных излишеств, вот и Портер одевалась функционально и смехотворно – вязаная кофта на молнии, вельветовые штаны, носки с персонажами из мультиков. Одевалась, как дошкольница, к досаде Астрид. А вот Джульетта ходит по магазинам как француженка – денег у нее никогда нет, а выглядит так, будто их навалом. Ей удалось сохранить фигуру девочки-подростка, и особой нужды менять одежду у нее нет, а шкаф Портер завален нарядами, которые она уже никогда не наденет, так змея сбрасывает кожу, и та мусором лежит на дне ее клетки. Портер смотрела, как Сесилия перебирает платья, раздвигает и снова задвигает вешалки. Она не была сорокой, падкой на мишуру, как многие девчонки ее возраста, но посмотреть яркие вещички интересно. Что-то от Джульетты ей передалось, сидело внутри.

По ступеням затопали – и в зале появился Джон. Он носил очки, как казалось Портер, напрасно. Вроде бы необходимый атрибут для образа. Жена Джона, Рут, помимо работы в магазине помогала торговой палате Клэпхэма, когда планировалось участие городка в разных торжествах и ярмарках. Каждый год Рут и Портер пересекались на клэпхэмской ярмарке, когда толпы после летних отпусков покупали яблоки и пончики с сидром, у Портер имелся сырный киоск, «Счастливый Клэпхэм», где она с помощью крошечных бамбуковых ложечек давала попробовать на крекерах свою продукцию.

– Привет, Джон, – сказала Портер. – Это моя племянница, Сесилия, помнишь? Будет учиться в нашей школе. Август здесь?

– Привет, дорогая! – Джон поцеловал Портер в щеку, а потом прокричал в сторону лестницы. – Иди, поздоровайся!

Сесилия замерла.

– Это что, подстава? – шепнула она Портер. – Ты сказала, мы просто в магазин.

– Мы и есть в магазине, – подтвердила Портер. – Ищем вещи и новых друзей.

– Август тебя не обидит, – заметил Джон. – Обещаю.

– Что бы ты хотела, Сесилия? – спросила Портер, подвигаясь к Сесилии. – Джинсы? Я снова запала на клеш. Странно, да, Джон?

– Сама знаешь, как бывает, – начал объяснять Джон. – Если что состарится до такой степени, что и не помнишь, когда надевал в последний раз, значит, можно по новой. В девяностых клеш был в моде.

– Состарится. Намекаешь, что я состарилась? – Портер игриво схватилась за горло. – Они мне и правда нравятся.

Таков был ее прикид в первый день в старших классах – клешеные джинсы, тесноватая голубая футболка с надписью SKATEBOARD, хотя на скейтборде она в жизни не каталась.

Ступени снова дали о себе знать, и в зал невесомо запрыгнул Август. Сплошь ноги и руки, эдакий щенок с комично большими лапами, тело, как и у Сесилии, еще только формировалось, до чего дорастет, неизвестно. Лицом походил на Рут – темные глаза, острый подбородок, брови летят стрелками под бледным лбом. Волосы вываливаются из-за ушей и падают на плечи – средневековый принц в замедленной съемке.

– Август, это Сесилия, племянница Портер. Покажешь ей магазин?

Август изобразил раздражение, чуть закатив глаза, и Портер увидела, как Сесилия съежилась, подобралась, свернулась ящерицей и выставила броню. Впрочем, тут же Август дружелюбно кивнул и потянул ее за локоть.

– Начнем с футболок. – Он крутнулся на пятках и шагнул к лестнице, а Сесилия послушно двинулась следом, как на эшафот.

– Мы пойдем через дорогу за кофе, – сказал Джон. – Хорошо?

– Хорошо, – отозвался Август.

Джон похлопал Портер по спине:

– Без нас им будет проще, точно знаю.

Ей есть чему у него поучиться! Сама Портер осталась бы в магазине, но, видимо, родителям видней.

– Хочешь посмотреть одежду? – спросил Август вполне дружелюбно. – Идем.

Общество ровесницы Августа никак не смутило, и Сесилии пришлось сделать вид, что и ей общество ровесника не мешает. С парнями она дружбу не водила с дошкольного возраста. Всегда таилась опасность, что полезут целоваться, могут ущипнуть, будто парни не владеют собственными телами, будто ими управляют крошечные человечки, живущие в их мозгах. Хотя с девчонками еще хуже, рядом с ними парни в ее бывшей школе – набитые соломой чучела, покорные идиоты, для которых лучшее решение любой эмоциональной проблемы – это пицца. Может, дать им вторую попытку? Наверху Август уверенно дергался между стойками с одеждой. Сесилия подумала: а не завести ли список случаев, когда на нее перестали обращать внимание? Надолго ли хватит бумаги и чернил? Внизу звякнул колокольчик – она осталась с этим новым знакомцем один на один. Она смотрела на него со спины, его тонкие пальцы двигались так быстро, что их очертания расплывались. Несколько минут он не оборачивался, будто Сесилии здесь и не было, ей от этого даже полегчало – вдруг он вообще забыл о ее существовании, и она потихоньку уберется восвояси?

– Вот, померяй. – Он стащил с вешалки футболку и кинул через плечо.

Сесилия, едва не упав, поймала шарик из хлопка, развернула его и посмотрела. Кажется, от бесконечной стирки футболка истончилась донельзя – вот-вот придет в полную негодность. На груди была статуя Свободы, ниже написано NEW YORK CITY.

– Крутяк, – одобрила Сесилия.

Леди Свобода будто махала ей из родного города. Они, ее родители, не сказали, сколько продлится ее высылка, этот маленький эксперимент – вырвать человека из родной среды и посмотреть, приживется ли он на новой почве или завянет. Наверное, на год. Однако они этого не сказали. Где-то в горле начал зарождаться спазм, Сесилия несколько раз энергично глотнула, и он исчез.

– В таких делах я дока, – похвастался Август. – Летом это моя работа. Да и осенью тоже. И так далее. Если работой можно назвать то, за что тебе не платят.

– Так клево, – проговорила Сесилия и тут же об этом пожалела. Она не понимала, почему что-то становится клевым, но понимала другое: если что-то назвать клевым, связанная с этим магия сразу пропадает. Август повернулся к ней и поднял бровь. – В смысле, если тебя шмотки интересуют.

– Ну да, – согласился Август. – И вообще, в Клэпхэме процветает нудизм, не знаю, говорила тебе тетя или нет. – Он бросил ей что-то еще.

– Что? – переспросила Сесилия, ловя тряпицу.

– Шутка. – Он перешел к другой стойке и снял с вешалок еще несколько вещиц, аккуратно складывая вешалки на полу. – Вот, примерь. – Август оттолкнул тяжелую бархатную занавесь и положил вещички на стул.

Сесилия подождала, когда он выйдет, и зашла в примерочную.

С тех пор как ее лучшая подруга кое-кого встретила, прошло полгода. Кое-кого встретила. Семиклассница – и не в школе, не на кружке по гимнастике, не на чьем-то дне рождения. У Катрин первой начались месячные, она первая надела бюстгальтер, стала первой обладательницей мобильника, первой поцеловала парня в «Правде или вызове», первая завела профиль в Инстаграме.

Парень сказал, что учится в техническом училище в Бруклине, в нескольких кварталах от их школы. Сначала он ей написал об этом в личку, потом сказал то же самое при встрече в кофейне на Фултон-стрит, а потом еще раз – в своей квартире на Проспект-парк, ясно, что в этой квартире обитает взрослый холостяк, никаких родителей не было и в помине. Все это Катрин с гордым видом поведала Сесилии, как раньше хвасталась, что стибрила электронную сигарету в туалете в «Старбаксе», где она лежала на краю раковины. Так важничает павлин, распуская свои перья.

Сесилия посмотрела на стопку одежды, приготовленную для нее Августом – в основном футболки и еще несколько загадочных вещиц. А он продолжал бросать ей одежду через металлическую перекладину примерочной, и вещи сыпались на Сесилию огромными снежинками, от которых слегка попахивало нафталином. Стянув с себя футболку и оставшись в бюстгальтере, она смотрела на свое отражение в тускловатом зеркале. С начала лета она успела подрасти. Слева на животе у нее была родинка, и, как ей казалось, можно подумать, что у нее два пупка, как у какого-нибудь персонажа из реальной кинофантастики – мир там вроде бы вполне обычный, только у людей есть дополнительные части тела, а машины умеют говорить. На сиськи вообще жалко смотреть, они какие-то кривые. У мамы соски коричневые, эдакие горошины на мальчишеском теле, а у Сесилии – нежно-розовые, чуть темнее остальной кожи – ясно, с ними что-то не так. А еще не так, что по ту сторону примерочной стоит парень и прекрасно знает, что она по крайней мере наполовину голая. Иногда Сесилию одолевали фантазии – вот бы перебраться в сельскую Пенсильванию, жить в секте аманитов, закатывать фрукты и печь пироги, плавать в платье до полу. Все тело упрятано. Так ведь куда легче. Или, еще прикольней, в парандже.

Она нагнулась к стулу и взяла первую вещь из стопки. Винтажный комбинезон, от плеча до кисти сбегают яркие красно-оранжевые полосы. Сесилия вошла в него и застегнула все молнии. Костюм был ей точно впору, и казалось, что ноги растут прямо из ушей. Она повернулась – посмотреть, как эта красота выглядит сзади. В таком прикиде можно лягнуть ногой, как в карате. Или прыгнуть. Или отремонтировать машину, или дать бой криминалу, хотя никакого опыта на этот счет у нее нет. Но вид – настоящая задира, никогда она так не выглядела. Вот есть тело, и оно никак не связано с мозгом, она – головастик с ногами, который прошел только полпути. В этом комбинезоне она – натуральная лягушка. Правда, что ли, прыгнуть? Сесилия откинула занавеску, и Август одобрительно кивнул.

– Видишь, что значит клево, – оценил он. – Ты как Дэвид Боуи. В смысле, это комплимент.

– Спасибо, – поблагодарила Сесилия.

Она знала, что Дэвида Боуи любит мама, хотя ни одной его песни не слышала, даже не представляла, как он выглядит, поэтому постаралась придать лицу нейтральное выражение.

– Я предложил это надеть мой лучшей подруге, Эмилии, но ей не подошло, – сказал Август.

– А-а. – Сесилия с удивлением ощутила, что ее будто ткнули в живот палкой.

– Она всегда приезжает хотя бы раз в год. Живет в Уэстчестере, в Доббс Ферри. Мы вместе ездим в лагерь. Уже четыре лета подряд. Ее родители – терапевты, любят говорить о чувствах, о сексе, все такое, между прочим, позволяют ей спать в моей комнате.

– А-а, – снова произнесла Сесилия, надеясь, что лицо ее не подведет и даст понять, что у нее есть хотя бы толика жизненного опыта Августа, что она вполне входит в его положение. – Клево.

– Так ты живешь у тети? – спросил Август.

Он уже развешивал одежду по местам, и Сесилия торопливо вернулась за шторку, померить то, что осталось, и не забыть все аккуратно сложить и повесить. Бросать вещи в беспорядке ей не хотелось, надо помочь.

– У бабушки. На какое-то время.

Неожиданно впервые в жизни Сесилия увидела свое будущее как большой вопросительный знак. Что она думала о будущем раньше? Еще год в средней школе, пробиться в какую-нибудь приличную школу для старшеклассников, потом колледж. Наверное, лучше остаться в Нью-Йорке, а может, и нет. Однако так она думала пять лет назад, а пять лет назад ей было всего восемь, и за эти пять лет минула целая вечность. И сейчас вместо всего этого перед ней маячила огромная пропасть, словно ее будущее уволокли инопланетяне. В небе плавал вопросительный знак.

– Что такое? – мягко спросил Август.

– Не знаю, – ответила Сесилия. От нее ускользнуло будущее, вот что. – Всякое.

Внизу снова звякнул колокольчик, и Портер крикнула:

– Эге-гей! Есть кто-нибудь?

И Сесилия подумала о своих родителях – они бы ей позволили остаться в доме мальчика? Возможно, им бы и в голову не пришло, что тут может быть нечто большее, чем пение под луной, как в «Звуках музыки», а скорее всего они бы просто не поняли, почему родители должны возражать. Когда у Сесилии начались месячные, Джульетта попробовала просветить дочь и объяснить ей, что такое «заниматься любовью» (так и сказала), Сесилия зарыла лицо в подушку и закричала. Сейчас ей стало ясно, что она вообще ничего не смыслит в жизни, что таких жалких девиц свет еще не видывал… впрочем, она уже знала, что наденет в первый школьный день.

Глава 12

Соболезнования

Астрид испекла две буханки бананового хлеба, сделала рулет из индейки на два подноса. Не самая летняя пища, да какая разница? Зато эти блюда она могла приготовить с закрытыми глазами и с одной рукой, привязанной за спиной. Барбара выросла на берегу в Коннектикуте, лет десять назад она перевезла матушку в Клэпхэм, когда ту стало подводить здоровье. Так поступали многие, перевозили родителей к себе поближе, но не освобождали комнату в собственном доме, как делали поколения их предшественников. Конечно, в браке такие решения чреваты, сразу выясняется, кто в доме главный. Детей у Барбары и Боба не было, и, наверное, Барбара поднимала вопрос о том, чтобы поселить матушку с ними, однако Астрид могла и ошибаться. Поди угадай, что там происходит в чужом доме, за закрытыми дверьми и закрытыми ртами.

Бейкеры жили в восточной части города, в стороне от реки: небольшой желтый дом, во дворе деревянный стеллаж размером со скворечник с маленькой бесплатной библиотекой, чтобы соседи могли брать и возвращать книги. Астрид заглянула на полку: три любовных романа, две книжки по саморазвитию, один паук и половинка печенья. Наверное, Бобу этот проект до лампочки, и библиотека зачахнет и умрет куда более мучительной смертью, чем Барбара.

Астрид нажала кнопку звонка и подождала – никого. Позвонила снова. Потом поставила еду на крылечко и уже собралась идти к своей машине, как тут дверь с защитной сеткой распахнулась.

– Привет, – сказал Боб. Белая футболка, джинсы спущены далеко ниже линии живота, эдакий Санта-Клаус в отпускную пору. – Спасибо. – Боб шагнул в дом, придерживая дверь для гостьи. Жилистая оранжевая кошка стрелой метнулась по ступенькам и дала стрекача. – Вернется, – спокойно заметил Боб. – Они всегда возвращаются. Заходи.

– Нет, не стоит, – отмахнулась было Астрид.

Боб не шевельнулся, и она, подняв с крылечка угощение, медленно вплыла в дом.

Она была у Бейкеров лишь однажды, лет тридцать назад. Забавная мысль: дом пережил человека. Но ведь так всегда и бывает. Все вещи Барбары стояли на почетном месте на каминной полке: корзинка с пряжей и вязальными спицами, свадебные фотографии в рамках, лицо Барбары сияет, черты лица более тонкие. Женщины с таким управляются куда лучше мужчин – она не знала ни одного вдовца, который сам разобрал вещи в шкафу жены. Астрид оставила часы Расселла, зажимы для галстука, ежедневники и школьные альбомы из старших классов, обручальное кольцо, альбом с детскими фотографиями – и все. Никаких свитеров или обуви, никаких пижам. Зачем ей – да хоть кому – держать в ящиках вещи, которые никто и никогда не наденет? Сентиментальность на грани глупости. Понятно, что Боб от вещей жены пока не избавился, но Астрид знала: когда Боб падет жертвой того, что сведет его в могилу (а конец, как известно, у всех один), в ящиках Барбары так и будут лежать порядком поношенные хлопковые трусы и толстые шерстяные носки.

– Спасибо за угощение. – Боб понес еду на кухню, оставив Астрид в гостиной. Она молча стояла, держа руки перед собой, как хористка. Боб быстро вернулся, похлопывая себя по бедрам. – Похоронами займется сестра Барбары, вчера приехала.

– Я и не знала, что у Барбары есть сестра. Конечно, это большая помощь, – сказала Астрид.

Она была единственным ребенком, и в пожилых братьях или сестрах усматривала нечто смешное, в голову приходили восьмидесятилетние старцы в надувных нарукавниках для плавания в бассейне. Братья и сестры нужны, когда ты молод, когда тебе требуется поддержка. Сама она родила троих, чтобы им веселее жилось в детстве.

– Кэрол приехала из Вермонта. Дети выросли, муж на пенсии, может заниматься собаками. Она разводит собак. Гаванских болонок. Они любят животных, вся их семья. – Боб моргнул, глаза увлажнились.

– Как чудесно. – Астрид понимающе кивнула.

Она перевела взгляд на запыленный пол, на корзинку с вязальными спицами, на полупустые стаканы на кофейном столике. Беспорядок. Боб высморкался.

– Кошки с ума сходят, – пожаловался он. – Когда Барб перебралась в «Херон медоуз», она каждый день приезжала, а сейчас они просто на стены лезут. Знают, что она отдала богу душу.

– Когда трудно, животные очень утешают, – заметила Астрид, хотя считала, что от домашних животных есть лишь одна польза: они помогают детям понять, что такое смерть. Конечно, не самое популярное мнение. Когда они только познакомились с Берди, у той был старый, неуклюжий пес, здоровенный лохмач, который спал у ее ног, и Астрид видела, как Берди ухаживала за медленно идущей к неизбежному концу собакой, и делала вывод о человеческих качествах своей подруги. Возможно, заведи она собак для своих детей, она была бы лучшей матерью, однако решила, что дети развлекут друг друга сами. – Твое здоровье, Боб.

Боб кивнул.

– Еще раз большое спасибо.

Комнату с низким потолком загромождала мебель. Кругом потертые тканые коврики, согревавшие ноги Барбары, пока она ходила от одной кошки к другой и по-матерински им подмяукивала. Астрид не хотелось обнимать Боба, и она поспешила уйти, не позволив ему залиться слезами.

Дом престарелых «Херон медоуз», стоявший в стороне от дороги, был обнесен большим деревянным забором, у крошечных ворот дежурил охранник – чтобы, не дай бог, чья-то бабушка не сбежала в ночной сорочке и босиком. Астрид оставила машину на парковке и вошла, здороваясь со всеми подряд. В «Херон медоуз» последние десять лет своей жизни жила мать Расселла, и на местности Астрид ориентировалась. Ужасно, когда дети умирают раньше тебя, а Расселл умер раньше матери. Астрид проводила с детьми воспитательную работу – навещайте бабушку. Что еще она могла сделать? Сама-то их в детстве почти не воспитывала.

Как и в большинстве заведений для престарелых, в коридорах «Херон медоуз» бродил запах побелки и мочи, на стенах висели репродукции знаменитых картин («Кувшинки» Клода Моне, «Звездная ночь» Ван Гога, никаких Пикассо или Караваджо). В больших терракотовых горшках стояли искусственные цветы – вечнозеленые. Астрид спросила у приемной стойки, где стрижет Берди, и пошла ее искать.

Дом напоминал большого тарантула – от плотного тела отходят длинные щупальца, коридоры с комнатами постояльцев. В средней части, за стойкой, располагались физкультурная, терапевтическая, телевизионная и игровая комнаты. Берди обычно трудилась в игровой, а в остальное время там играли в бридж или покер, разгадывали кроссворды из специальных дешевых журнальчиков. Астрид заглянула в открытую дверь (проемы широкие, чтобы легко закатывать коляску) и увидела Берди за работой.

В кресле спиной ко входу сидела женщина. Берди расчесывала влажные седые волосы, подхватывала пряди. На полу – большой пластиковый коврик, потом проще убирать. Тут же круглый деревянный столик со всем необходимым: два ручных зеркальца, специальный спрей, чтобы легче распутывать волосы, пульверизатор с водой, сушилка для волос, гребешки, щетки, зажимы, три пары разных ножниц. Желающие записываются заранее либо просто сидят в живой очереди. Никто никуда не спешит. К концу дня комната наполнится желающими постричься обоих полов, люди будут терпеливо ждать, как в аэропорту перед полетом домой после Дня благодарения, объевшись пирогов с биодобавками. Берди работала быстро и энергично, как все парикмахеры, умела развлечь клиента непринужденным трепом – молодые это ненавидят, а старики обожают. Астрид видела ее напряженную спину, чуть согнутые колени. Берди двигалась, как боксер на ринге.

– Ку-ку, – позвала Астрид. – Птичка Берди.

Берди подняла голову, на лбу торчали очки. Махнула ножницами.

– Дорис почти готова, – сообщила она. – Верно, Дорис? Мы почти готовы? – Дорис ответила восхитительной улыбкой, явив розовые десны и беззубый рот.

– Пройдусь, – сказала Астрид.

Где-то здесь была Мэри Бадж, мать Барбары, и Астрид решила ее навестить. Она вернулась к стойке, спросила, где комната Мэри Бадж, и потащилась с сумкой, полной продуктов, по широким коридорам.

Двери в «Херон медоуз» никогда не запирались – правила техники безопасности. У многих обитателей страдал слух, поэтому над входом в каждую комнату висел колокольчик, он тихонько звенел, а внутри начинала мигать лампочка, как буй в океане. Астрид позвонила и подождала. Через несколько минут дверь открылась – перед ней стояла Мэри Бадж. Отксеренная копия Барбары, только усохшая процентов на пятнадцать. Круглые, как колеса грузовика, плечи наклонены вперед, будто она все время хотела дотянуться до пальцев ног.

– Привет, госпожа Бадж, я Астрид, – представилась Астрид, хлопнув себя по груди. – Можно посижу с вами несколько минут? Я знала вашу дочь, Барбару.

Мэри кивнула и прикрыла глаза. Широко распахнула дверь и жестом пригласила Астрид войти.

Все комнаты в «Херон медоуз» были одинаковые, хотя одни – зеркальные отражения других. Комната Мэри ничем не отличалась от комнаты, в которой когда-то доживала свой век мать Расселла, опрятная, в форме буквы Г, запыленные безделушки аккуратно расставлены. Скопидомство Барбары явно родилось не на пустом месте.

Мэри прошаркала к своему креслу-качалке, мягко плюхнулась в него и прикрыла колени вязаным одеялом. Такой старой я не буду никогда, решила про себя Астрид, хотя это одна из основ человеческого существования: держаться до последнего. В Клэпхэме или поблизости другого дома престарелых не было – были палаты с проживанием около больницы, если требовался постоянный медицинский уход, а еще – несколько, как думала про себя Астрид, интернатов для старых кошелок. Мужчины-то умирают первыми, и в Клэпхэме, и где угодно. Если грянет апокалипсис, встречать его будут одни старушки, с леденцами и мандаринами в сумках. Некоторые ее старые подруги (все относительно, даже сейчас) уже начали сдавать, осыпаться, а кто-то перешел в мир иной. Однако Астрид еще не простилась с молодостью (опять-таки относительно), и каждая смерть наносила ей коварный и жестокий удар, она еще не готова к последнему и неизбежному удару, какой судьба наносит из милосердия любому живому существу. Милосердие! Ни о чем таком Астрид и не думала. Женщины в ее возрасте еще работают, хотя она – нет. После смерти Расселла она работала в местном банке, сначала кассиром, потом финансовым консультантом, ей нравилось объяснять людям, как им распорядиться своими деньгами. В шестьдесят пять она ушла на пенсию, потому что в банке работали люди помоложе, а ей хотелось больше времени проводить в саду. Но посмотрите на судью Рут Бейдер Гинзбург! У Астрид, надо надеяться, впереди еще не одно десятилетие.

Мэри Бадж сидела спокойно, сложив руки на вязаных холмиках ее коленей. Астрид села на кушетку напротив и тут же поняла, что именно здесь скорее всего спала Барбара.

– Я принесла вам угощение, – сообщила Астрид, достала из сумки какие-то пакеты и помахала ими.

– Сэндвичи, – не угадала Мэри и улыбнулась.

– Я все положу у вашей кухни, – сказала Астрид, убирая буханку в фольге обратно в сумку. – Жаль, что так случилось с Барбарой.

– Да, Барб, – произнесла Мэри.

Мать Астрид умерла тридцать лет назад, раньше Расселла, раньше его родителей, раньше всех, кто что-то значил в ее жизни. Какой тошнотворный, жуткий сюрприз, сразу понимаешь, что смерть выдергивает людей безо всякого списка и очереди, хотя все это уже не раз доказано и голодом, и геноцидом, и автомобильными катастрофами. Мама всегда казалась старше своих лет, но старухой она не была. Астрид вдруг задумалась: а что сказала бы ее мама насчет ребенка Портер, насчет Берди, насчет ее обновленной кухни, цветов, которые каждое лето цветут в ее саду? Сейчас мама и Расселл располагались в ее голове где-то по соседству, в каком-нибудь далеком норвежском фьорде или на Фиджи, туда ей просто не добраться физически, а разница во времени такая, что и звонить неудобно. И все же оба они жили в ее мозге, иногда Астрид просыпалась среди ночи и думала, вот сейчас надо поднять трубку и позвонить им, вдруг удастся дозвониться?

– Я влюблена, – сказала Астрид.

Мэри кивнула и улыбнулась.

– В женщину.

Мэри снова кивнула. Мужчин в здании практически нет, разве что сотрудники, их не больше дюжины. Может, в этом вдовьем королевстве все подруги Мэри – лесбиянки со стажем? Если разобраться, все женщины за сорок – мужененавистницы. Мужья нужны им, чтобы помогать по дому, а еще зачем? А когда мужья потихоньку умирают, женщины все равно остаются один на один с жизнью, и кому какая разница, кто с кем спит, кто к кому прижался или обменялся поцелуем за чашкой кофе? Никому и никакой. Осмелев, Астрид решила, что разговор можно продолжить.

– У моей дочери будет ребенок от призрака, – сообщила она. – Не от настоящего призрака, но из негативного пространства, без отца.

Мэри кивнула и что-то промычала.

Давно ли Мэри Бадж держала в руках ребенка? Человек живет долго, все, что ему приходится испытать на своем веку, не поймаешь ни в какую сеть. Интересно, что Мэри помнит? Помнит ли свою свадьбу? Отроческие годы? Как у Барбары выпал первый зуб, как она сунула под подушку свои первые два доллара, хрустящую купюру, прямо из банка?

– Мы с вашей дочерью не очень ладили, – призналась Астрид. – Но знали друг друга давно. – Она не продумала, что скажет Мэри, но сейчас, по ходу разговора, поняла, что именно Мэри должна узнать, или по крайней мере услышать. – Она не всегда мне нравилась, но она была хорошим человеком. Так что вы прекрасно воспитали дочь.

Ведь это же самое главное, правда? Не важно, есть ли у Астрид другие достижения в жизни, но она пополнила эту планету тремя человеческими существами. Стало ли от их присутствия на земле лучше? А от ее? Барбара пыталась как-то улучшить жизнь, по-своему, назойливо совала нос в чужие дела – праведница, одним словом. Может, это признак старости, когда вдруг понимаешь, что люди, которые всегда казались тебе выскочками, были правы, а сама ты сделала совсем мало?

– Да, Барб, – проговорила Мэри.

Веки ее отяжелели, кажется, сейчас уснет. В дверь легонько постучали, с лекарствами на подносе вошла сестра.

– Мэри, у вас гостья, – воскликнула сестра добрым голосом. Потом тронула Астрид за плечо. – Мэри в это время обычно кемарит, вы уж не обессудьте.

– Ухожу. – Астрид поднялась, погладила Мэри по руке. – Очень жаль, что с Барбарой так вышло.

Сестра решительно взяла Астрид за локоть и вывела из комнаты.

– Мы не знаем, понимает ли Мэри, что случилось с дочерью, – сказала она.

– Ясно, – кивнула Астрид.

Вот дура, надо было сначала проверить! Выяснить, что` Мэри известно, расстроит ли ее этот визит, собьет с толку. Сестра все еще держала Астрид за локоть, тут и великодушие, и ответственность, эта женщина привыкла поддерживать людей, которые плохо стоят на ногах, помогать тем, кто не хочет или не может просить о помощи. Астрид даже на миг захотелось, чтобы ноги ей отказали, наверное, здорово – упасть и быть спасенной. Однако она не стала экспериментировать.

– Я ей кое-что принесла, – вспомнила она.

– Мэри вам очень благодарна, – заверила сестра и открыла дверь на выход.

Под потолком вовсю гнали холодный воздух кондиционеры. Чуть дальше по коридору сидела женщина в коляске, Астрид ей помахала. Все старушки выглядят одинаково, как новорожденные за стеклянной перегородкой в люльках – все на одно лицо. Интересно, будь Барбара Бейкер жива и сейчас появись из-за угла, как бы Астрид поступила? По правде говоря, она думала о Барбаре все эти годы, совсем не только после ее внезапной смерти. Смерть Барбары – прыжок в воду, но вот уже двадцать лет Астрид следила, как Барбара подпрыгивает на трамплине.

Люди раскрывают тайну своей сексуальной ориентации, будто это нечто одноразовое и говорит лишь о том, с кем тебе нравится заниматься сексом – и точка. Только ведь это не все, что надо сказать. Увы, люди боятся. Астрид прикоснулась рукой к прохладной стене, удержать равновесие.

В четырнадцать лет Эллиот был мал для своего возраста. Он учился в девятом классе, играл в баскетбольной команде, получал хорошие отметки и, насколько могла судить Астрид, имел популярность. Никаких проблем. Другое дело Ники – тот заснул за рулем ее машины, возвращаясь под винными парами с вечеринки, и чуть не убился. У Портер тоже все происходило не просто, превращение в девушку давалось ей нелегко, однако Эллиот шел по первому списку, был в своем классе подлинным достоянием. И когда ей позвонила Барбара Бейкер, Астрид удивилась.

Барбара в то время отвечала за переход школьников через дорогу, не на углу начальной школы, а в двух кварталах дальше, там фактически мертвая зона, река и железнодорожные пути. То есть бойким место не было, и Астрид никогда не могла взять в толк, зачем ее вообще туда поставили. Барбара позвонила, чтобы сказать: она видела, как Эллиот и его друг Джек – красивый блондин, футболист, сын преподавателей, которые устраивали приемы и слушали Майлса Дэвиса на виниловых пластинках, – играли среди скал у реки. Там ведь очень опасно, сказала Барбара. С виду все тихо, но течение сильное. Она подумала об их же благе. Подошла к ним поближе, они ее не заметили. Шумела река, грохотали поезда, подросткам казалось, что они – одни в целом свете. Барбара была еще молодой, господи, если Эллиоту исполнилось четырнадцать, ей – где-то за сорок, как и Астрид, и за каким чертом двум подросткам обращать внимание на какую-то тетку? Короче, они ее не видели и видеть не желали. Она подошла ближе, сказать «ребята, хватит дурачиться», и тут поняла – они целуются.

Санитар вез по коридору ящик с мусором и помахал Астрид свободной рукой. Она дала ему дорогу и поспешила к выходу, к массивной и тяжелой двери – сидите внутри, люди добрые. Астрид толкнула ее и, споткнувшись, выбралась в яркий солнечный день. Она и забыла, что на улице жара, но уже поздно, ноги сами вывели ее наружу. Она села на ближайшую скамеечку, возле женщины с портативным кислородным баллоном.

Барбара вежливо ждала, что скажет Астрид. Ники всегда хороводился с друзьями, сворой щенков, а вот Эллиот – никогда. И она – Астрид, его мама – никогда не замечала за ним ничего такого, о чем поведала Барбара. Старший сын, последние четырнадцать лет она к нему даже более внимательна, чем к его брату и сестре. Астрид знала по имени всех его учителей, всех друзей. Но это… откуда такое?

Нельзя сказать, что она приняла осознанное решение. Просто в секунду возникла стена, которой раньше не существовало. Ведь у родителей всегда так по крайней мере у Астрид – решения обычно не планируешь, а просто накладываешь жгут, мгновенно реагируешь на возникшую проблему. И Астрид так и заявила: «Нет, Барбара, вы ошиблись. Спасибо». И повесила трубку. Второй раз в жизни ей было по-настоящему стыдно. Она никому не сказала, ни Расселлу, ни Портер, ни Ники – никому. Однако Эллиота, когда он пришел из школы, Астрид предупредила, не вдаваясь в подробности: ей позвонили, его видели, надо быть осторожнее. Она так и сказала: «осторожнее»? Посоветовала воздержаться. Не заниматься этим при людях. «Этим», произнесла она. Звонок ее очень огорчил. Ей в жизни не было так стыдно.

В конце учебного года маме Джека предложили работу в Беркли, они перебрались на западное побережье, и он просто исчез, так бывает в детстве. Особенно у мальчишек. Едва ли Эллиот пытался наладить связь – да и зачем ему? Короче, Джек уехал, и на душе у Астрид полегчало. Только всякий раз, когда ей встречалась Барбара, она вспоминала о том звонке. Иногда она злилась на себя, иногда на Барбару – вот корова! Кто ее тянул за язык? Сплетничать про подростка, который никому ничего не сделал! Хотя, конечно же, и Астрид – такая же корова. Можно во всем обвинить их поколение, да неужели дело в поколении? Чем такое можно оправдать? Ничем, разве что вспомнить: совершенства в мире нет, а провал неизбежен.

Бездетные считают, что самое трудное для родителей – появление новорожденного, когда все встает с ног на голову, день превращается в ночь, и попадаешь в сумеречную зону бесконечного кормления и беззубого плача. Но родители знают – все не так. Родители знают, что самое трудное: двадцать четыре часа в день принимать верные решения, а если ошибся, оставаться на плаву. Астрид казалось, что она прокляла собственного ребенка, одним этим разговором пустила шарик по колее – и Эллиот покатился. А скажи она что-то другое, вся жизнь Эллиота могла сложиться иначе. Даже просто смолчи она, было бы лучше. В параллельной вселенной у нее с Эллиотом могло быть что-то общее, душевная близость. В этой же вселенной она свой шанс упустила. Говорят, жизнь тянется долго, правда, люди имеют в виду свои воспоминания. И смерть Барбары означала, что Астрид упустила возможность полностью исправить положение, по крайней мере данный конкретный косяк. Наверняка имелись и другие косяки, не только с Эллиотом, с прочими ее детьми тоже. Какие именно, Астрид не знала, но они точно были, она смазывала колею для шариков, даже не понимая, что же она делает.

Женщина с кислородным баллоном показала в сторону зеленой лужайки – там у огромного водоема для птиц вышагивала цапля. Астрид, как могла, вежливо улыбнулась.

Когда Барбару сбил автобус, где-то в темных закоулках мозга Астрид мелькнула мысль – ей придется извиняться только один раз. Перед Эллиотом, а перед Барбарой – уже нет. Как грустно, как печально сознавать такое! И Астрид снова стало стыдно – в третий раз! – за эту ненароком возникшую мысль.

Тяжелая дверь открылась, и Берди высунула голову.

– Эй, – позвала она. – У меня перерыв, мне сказали, ты здесь. Ну и жарища! Хочешь мороженого? – К фартуку Берди прицепились волоски, целые галактики на плотном голубом хлопке.

Какое счастье, подумала Астрид, что у меня есть Берди!

Глава 13

Счастливый Клэпхэм

Портер обрадовалась, что познакомит Рэчел со своими козами. Двадцать пять нубийских и альпийских самок жили в большом красном стойле, с огороженным пастбищем, полным травы для корма и коробов с сеном, чуть приподнятых над землей. Горы камней, чтобы скакать по ним – Портер называла их «каменными джунглями», – и козы еще как скакали. Все забавные, непокорные и обожаемые. Астрид всегда недолюбливала пушистую живность, у Ники несколько лет жила ящерица, Эллиот просил, получил, а потом вернул змею, и Портер иногда казалось, что будь у нее в детстве кошки или собаки, во взрослой жизни она была бы счастливее.

Козлята рождались в конце лета. Оставить всех не получалось, в «Счастливом Клэпхэме» места не так много, но Портер нравилось смотреть, как козлята рождаются, как выпрямляются их костлявые ножки и узловатые коленца, как они набирают вес. Подсобляли ей двое помощников, Грейс и Хью, огромные баки молока они превращали в сыр. Рэчел хотела посмотреть, как выглядит сие чудо. Для нее это было целое событие. Портер стояла у забора, держа в зубах соломинку, и смотрела на подъезжающую машину Рэчел.

– Ну ты даешь! – воскликнула Рэчел и засмеялась.

– У нас в деревне только так, – ответила Портер.

– Ладно тебе! Какие красотки! – Рэчел просунула руку в изгородь, и две альпийских козочки ткнулись носами в ее пальцы.

– Это Бу-Бу и Кассиус Клей, – представила Портер.

– У них имена есть? – удивилась Рэчел.

Ее родители – горожане до мозга костей. Странно, подумала Портер, что Рэчел не последовала их примеру, решила вернуться в Клэпхэм.

– А как же? Я ведь с ними целый день, должна как-то их называть.

– И все женщины? То есть самки? Ведь они же для молока? – Козы облизывали ей пальцы.

– Я в эти гендерные штучки не верю, – заметила Портер. – Поэтому ее я назову Элвис. – Она погладила себя по животу.

– Шутишь? – Рэчел изумленно обернулась на нее.

– Шучу. Но кто знает, может, она – это он? Я открыта для всех. Заходи. – Портер распахнула ворота и повела Рэчел к каменным джунглям, где резвились еще две козочки.

– Тебе никогда не кажется, что ты проглотила кусок лавы? – спросила Рэчел. – И в тебе плавают какие-то вязкие шарики?

– Есть такое, – согласилась Портер. – А еще слышу, как по стенке скребется белка, постукивает, хочет выбраться наружу.

– А иногда кажется, что я рожу не младенца, а самую огромную какашку в мире. – Рэчел замолчала, прижала руки к животу. – Извини. Ты не какашка.

– Обожаю тебя, – сказала Портер. – Неужели кроме нас в мире нормальных людей не осталось? Все эти книги, эти приложения меня уже достали, черт бы их драл! – Она почесала Кассиуса Клея за ухом. – А ты имя уже придумала? – Тут ей было жаль, что нет партнера – не с кем повыбирать имена, не с кем поставить крест на Иезавель, Строберри или Лоретте. Конечно, среди родни и друзей полно советчиков, только их мнение не в счет. Тут нужен партнер. Свой список, настоящий, она составила, но это просто листок бумаги в ее спальне: Афина, Кассиопея, Урса, Эгнис, Элеанор, Луиза. Что-то она добавляла, что-то вычеркивала, однако окончательного решения – как назвать живущего в ее теле человека – пока не приняла.

– У друга мужа родился мальчик, назвали Феликсом, мне очень нравится, – сообщила Рэчел.

Рэчел не знала, кто у нее появится, к такому выбору Портер относилась с уважением, но сама держать себя в неведении не смогла бы, как не смогла бы пробежать марафонскую дистанцию или зимой пойти в турпоход.

– Мне тоже нравится, – сказала Портер, вычеркивая Феликса из своего списка.

Почти все ее знакомые держали такие списки в голове лет с двадцати. Она и Рэчел обсуждали имена будущих детей, когда им было по четырнадцать! Желание родить словно вросло в их кожу. Так живет не всякий, а вот Портер и Рэчел – обеим требовалось планировать. Иногда Портер смотрела перечень самых популярных имен в штате Нью-Йорк – с целью вычеркнуть их из своего списка. Нельзя допустить, чтобы имя ее дочери было еще у шестерых первоклассниц, чтобы она была одной из нескольких. Нет, ей нужно имя, которое подойдет для верховного судьи, инженера, строгой, но справедливой учительницы английского – в честь такого человека когда-нибудь назовут библиотеку.

– Знаешь, о чем я думаю? – спросила Рэчел, протягивая руку, в которую тут же уткнулась носом Бу-Бу, ненасытно жаждавшая внимания, как почти все козы. – Обо всех, на ком я могла бы жениться. Нет, никто из них меня в жены не звал! Просто незнакомые люди, от которых я могла бы завести ребенка. Как в «Осторожно, двери закрываются», но только вместо жизни Гвинет Пелтроу – моя. Слышала такую печальную историю?

Портер покачала головой.

– Да. То есть нет. Слышать слышала, но ничего печального тут нет. Можно сказать, это история моей жизни. Кто-то это считает просто веселой игрой. Но, слава богу, временной. Когда у тебя появляются дети, с ней надо завязать – иначе получается, что твой ребенок мог бы и не родиться, выбери ты кого-нибудь другого. И когда родится Элвис, или Феликс, или Таллула, или кто там еще, мы с тобой посмотрим на них и скажем: черт, как клево, что здесь ты, а не кто-то другой, что благодаря моему выбору появился или появилась именно ты, маленький человек, и прошлое становится настоящим. Будущее всегда может измениться, а прошлое – нет. Не знаю. – Она пожала плечами. – По крайней мере я надеюсь, что это так.

Чуть подавшись вперед, Рэчел обхватила руками живот Портер, заключила его в нежнейшую сбрую.

– Спасибо, что так сказала. И почему мы с тобой раздружились? Так здорово иметь такую подругу. Я совсем чокнутая?

– Ничего ты не чокнутая, – возразила Портер и прижала Рэчел к себе. Вокруг их ног вились козы, счастливое племя, им всегда подавай новое угощение, новое развлечение. Одна наступила ей на ногу и завиляла хвостом. – Не знаю почему. Держать связь нам вроде не трудно. Легче, чем раньше. Теперь есть эсэмэски.

– Давай будем писать друг другу эсэмэски, – согласилась Рэчел. – Целыми днями. Буду писать тебе, когда ученики начнут сводить меня с ума – они только и делают, что шлют друг другу эсэмэски. – Она засмеялась, все еще держа в легких объятьях холмик Портер.

– В голове я тебе уже их посылаю, – призналась Портер. – Сейчас отправила еще одну.

Значит, причины имелись, и не самые приятные. Если с кем-то раздружился, приятной причина быть не может. Портер вспомнила вечеринку с ночевкой, шесть или семь девчонок в спальных мешках на полу ее спальни, как сосиски в гриле, глаза в темноте, точно фонари, болтовня о любви. Каждая по очереди объявляет, кто из парней ей нравится, остальные визжат и хихикают. Рэчел была перед Портер и назвала Джереми первым. А через минуту его же назвала Портер, и все девчонки заулюлюкали, потому что побеждает, понятное дело, один. Как на первичных выборах: поддержать можно либо ту, либо другую жертву страсти. За двух кандидатов в одной гонке не голосуют. Наверное, их дружба стала угасать именно тогда, тем вечером. Они обе поклялись, что все это чушь, и продолжали тесно общаться, тем не менее, когда через несколько месяцев Джереми занял для Портер место в последнем ряду школьного автобуса, – «ряд для обжиманцев» на их жаргоне, – Портер метнулась к подушке из кожзаменителя со всей скоростью, на какую оказалась способна. Ерунда, конечно, школьный роман, детские игрушки. Друзья к таким вещам относятся спокойно. Портер вполне могла рассказать об этом Рэчел сейчас, вот, мол, дура была. Все ошибаются, особенно, когда играет гормон и тянет к мальчикам, взрывчатая смесь для любой юной девицы. Тогда Джереми у нее вышел на первое место, стал самым важным в ее жизни человеком – в ущерб всему остальному, о чем она, впрочем, тогда ни капельки не жалела. Об этом можно рассказать Рэчел. Расскажет, когда подвернется удобный случай.

А вот как часто она хотела совершить путешествие во времени и выйти замуж за Джереми Фогельмана, сколько раз в год она колотила подушку в спальне и твердила себе: какого хрена ты медлила, Портер, когда тебе было двадцать? Чего ждала? – об этом она нипочем не расскажет. Человек, которого она любила, мог принадлежать ей целиком и полностью, а не от случая к случаю, как в последние восемнадцать лет. Об этом она не говорила никому. Все – мама, Рэчел, Джон Салливен – знали, что в юные годы Джереми был ее парнем, но никто и не ведал, что роман продолжался и после того, как Джереми женился. Они часто встречались на ее ферме, а порой, когда хотелось шикануть, ехали на Манхэттен и снимали скромный номер в лучшей гостинице, какую могли себе позволить. Еще у ветеринаров проходили ежегодные конференции, в экзотических местах: Миннеаполис в августе, Мемфис в феврале! Портер всегда находила способ поехать. Она застолбила этот участок первой, первой у него была она. Все, что происходило потом, наслаивалось сверху, как какой-нибудь крем или сироп. Их отношения с Джереми первичны, как первичны бананы в банановом десерте.

Последний раз, два года назад, они встречались в Нью-Йорке, в Бруклине, где люди их возраста все еще пытаются найти себя. Они действовали по обычной схеме, Портер сняла номер в гостинице (шикарная новая стекляшка в форме перевернутой пирамиды), а потом она и Джерри «случайно» встречались в баре, ресторане или кинотеатре и сидели рядом друг с другом, поражаясь такому совпадению. Дальше – гостиница, бурный секс, душ, потом Джереми уходил, а Портер лежала в одиночестве на чистых гостиничных простынях и смотрела дурацкие телепередачи. Вроде бы все по кайфу, если особо не задумываться.

Однако в тот раз все вышло иначе. Портер кое-что задумала. Они пообедали в мексиканском ресторане неподалеку, она выпила три крепких «маргариты», и после каждой язык у нее развязывался все больше.

– О’кей, – сказала она. Они пробирались через гостиничный вестибюль, задевая стены и друг друга. – Я тут кое о чем подумала.

– Я тоже, – подхватил Джереми. – О том, как содрать с тебя трусики и облизать тебя, чтобы орала в голос.

– Погоди, – оборвала его Портер. – Это прекрасно, через минуту мы к этому вернемся. Но я серьезно. – Она остановилась, оперлась о дверную раму. – Ты несчастлив.

Джереми засмеялся.

– С чего ты взяла? У меня есть все, что можно желать. – Он подошел поближе, сжал большими руками ее бедра. Портер уперлась ладонью ему в грудь.

– У тебя нет меня, по-настоящему.

– Как нет, а это что? – Он наклонился вперед и принялся целовать ее в шею.

– Но у тебя еще есть Кристен.

Джереми выпрямился.

– Перестань, Порт.

– Я же тебе сказала, я кое о чем думала. Ты несчастлив в браке, а я-то, блин, здесь! Ты всегда говорил, что не против, если я кого-то найду. Так вот, я нашла. Тебя. Хватит заниматься херней, Джереми. Я хочу детей, пока не поздно, а от кого мне их завести, как не от тебя?

Только у Джереми уже есть дети. И много лет назад, когда младшему исполнилось четыре, он сделал вазэктомию. Вот и все, она провела черту, черту из собственных желаний и огорчений, а пересечь ее он не хотел (или не мог). Они пошли в номер, был секс, два раза подряд – как взаимное признание того, что такого хорошего секса у них ни с кем другим никогда не будет. Потом уже не было встреч в гостиницах, посиделок в хорошо освещенных барах далеких городов, легкого утреннего траха в ее сарае, когда спиной она елозила по зернистым доскам. В расставании с человеком, с которым ты не в браке, есть плюс: отношения исчезают, как сигаретный дымок. Ни тебе адвокатов, ни совместно нажитого, ни книг или дисков, которые надо раскладывать в две стопки. И Портер стала жить дальше. Стала встречаться с мужиками, на которых ей плевать. Отсекла Джереми одним махом – и правильно. Как он тогда сказал? Еще не время. Когда они познакомились, они были слишком молоды, она еще не созрела. А когда созрел он, появилась Кристен, у Кристен с рождения имелся список исполняемых желаний, а любимая форма – бриллиант. К ювелирным изделиям Портер всегда относилась с прохладцей. Самое худшее во взрослении – когда понимаешь: мир несправедлив, никакой невидимой руки, исполняющей твои желания, нет. Есть только интернет и твой выбор по той или иной дурацкой причине, которая выглядит сносно в данную минуту, когда перебрала на вечеринке или вдруг затосковала, а кто-то поблизости тоже затосковал. Да кто из нас не тоскует?

Рэчел протянула руку, и Бу-Бу снова ее лизнула, ничего не нашла, махнула хвостиком и с блеяньем убежала, словно предупреждая подруг – от этих двух круглых человеков ждать нечего. Рэчел кашлянула, засмеялась.

– У тебя тут людской туалет есть? Я, похоже, штанишки промочила.

– Сюда. – И Портер повела подругу в дом.

Глава 14

Первый день Сесилии

Здание клэпхэмской средней школы напоминало кирпичную крепость. Впереди – зеленая лужайка, флагшток, парковка. Школа Сесилии в Бруклине была непримечательной, но по-своему: гомон, столпотворение, все разные, будто из тысячи стран; огромные порции несъедобной жрачки. Ей еще предстоит найти центр, в котором пересекаются окружности этих двух школ, составить диаграмму Венна. Шкафчики в раздевалке? Коридоры? Список не длинный. Она заходила в здание школы только однажды, с Астрид, для так называемой ориентации нового ученика, часовой тур для нее провела болтливая семиклассница Кимберли. Неужели в школах не понимают, что знакомство со школой лучше всего доверить человеку, который не сильно заморачивается, не превращает эту процедуру в цирк? Кому охота, чтобы на него показывали пальцем? Человеку в разгар пубертации нужно одно: спрятаться за большим камнем, и пусть луч прожектора светит в другую сторону.

Август сказал ей, что школьный автобус сначала останавливается около его дома, а уже потом едет ближе к ней, и, вполне возможно, он будет сидеть в автобусе – зависит от родителей. Мысль о том, что они могут подружиться, Сесилия старалась упрятать подальше. Скорее всего, говорила она себе, его в автобусе не будет, она это переживет, просто сядет на свободное место, рядом с девчонкой, которая ей улыбнется, с любой, лишь бы улыбалась. Не надо, чтобы во весь рот, просто сложить губки полумесяцем. Это ничего не значит. Подумаешь, автобус.

В ее старой школе занятия начинались только через неделю, и Сесилия следила за жизнью бывших подруг через Снэпчат или Инстаграм. Кто-то вел в Сети двойную жизнь, ринста и финста, придуманные странички и настоящие. Одни для родителей, где дети пишут о школе, о новой прическе, о милых собачках на улице, и другие – там больше обнаженного тела и реальных подростковых несчастий. Катрин забанила ее на обеих своих страничках, но какие-то второстепенные подруги в их группе остались, и до Сесилии доходили обрывки ее прежней жизни. Соня постриглась и выкрасилась в розовый цвет. Мэдди постит сэлфи, на которых все больше дуется, не иначе как расплевалась со своим парнем, любителем потрогать, в коридоре он предлагал всем девицам погладить их по спине, а потом его рука как-то незаметно подбиралась к сиськам. Сесилию так и подмывало что-то написать, а вдруг Катрин ответит, тогда в земле разверзнется дыра, в которую придется прыгать. Ее и так вся эта история уже достала в каком-то смысле, хотя она и знала, что по большому счету (рассказала родителям, родителям Катрин, их учительнице) поступила правильно. Да только иногда «правильно» не канает.

Буля согласилась остаться дома и не провожать ее до автобуса, Сесилия увидела ее в окне, и Астрид тут же спряталась за занавеской. Автобус после трагической истории явно освежили – выкрасили, яркие черно-желтые буквы так и сияли, будто не успели просохнуть. Дверцы открылись, и возникла тощая женщина с бледной кожей, волосы цвета вороньего крыла и такие же влажные, как черные автобусные буквы. Видно, что она нервничает – тут удивляться нечему. Наверное, непросто занять место, которое только что освободил дорожный убийца, хотя прежние требования к водителям были явно ниже плинтуса.

– Посадка окончена, – объявила женщина.

– У меня сегодня первый день, – сообщила Сесилия.

– У меня тоже, – ответила водитель, скривившись в подобии улыбки.

Может, сесть прямо рядом с ней? Сесилия знает, как переключать передачу – в музее транспорта детям позволяют сесть на место водителя.

Сесилия легонько взбежала по ступеням, стараясь выглядеть небрежно и уверенно. Надо прикинуться человеком, каким она хотела бы видеть себя со стороны. Тут ее никто не знает, вот пусть и думают, что она в себе уверена. Нет, врать или изображать из себя неизвестно что она не собирается. Тем не менее надо показать, что ты уверена в себе – иначе не выжить. Так у безвредной змеи на коже есть те же самые отметки, что и у ядовитой. Автобус был заполнен наполовину, и все сразу уставились на нее. Сесилия быстро просканировала ряды – лица все до одного угрюмые. Девчонки оглядывали ее с ног до головы, впитывали мельчайшие детали, мальчишки таким же рентгеном просвечивали ее лицо и тело, каждый взгляд давил на нее тяжелым весом – и тут она увидела, что с заднего сиденья ей машет Август.

– Слава тебе господи, – пробормотала Сесилия, добравшись до последнего ряда.

Корочка льда, какую она держала усилием воли, тут же растеклась в лужицу облегчения.

– Ну, добро пожаловать в ад. Здорово здесь, да? – Он протянул ей булочку. – Отец пек.

Сесилия перетащила рюкзак на грудь и плюхнулась на сиденье рядом с Августом.

– Мои родители не пекут. Как-то пытались делать миндальное молоко, потом дрожжевой хлеб, держали его в холодильнике, но нормальной выпечкой, с маслом и сахаром, не увлекаются.

– Ну и зря, – сказал Август. – Масло и сахар – объективно нужные вещи. Может, твои родители просто не любят углеводы?

– Или заморачиваться, – подхватила Сесилия и откусила еще теплую булочку. – Если бабушка не будет готовить такую вкуснятину, я переезжаю к тебе.

– Всегда мечтал о сестричке.

– Я тоже, – призналась Сесилия и снова откусила булочку. – Тебе никогда не кажется, что родители забывают, что они твои родители, а не просто друзья-приятели? Вот мои как раз друзья-приятели. С дисциплиной у них слабовато. Не то что мне нужна дисциплина, просто…

– Правила. Я понял. – Август кивнул.

Автобус тряхнуло на выбоине, и Сесилия с Августом на пару сантиметров взлетели в воздух. Автобус свернул за угол и остановился. Появились три длинноволосые девчонки, все на одно лицо – оптический обман? Сесилия не сразу разобралась, что это не одна девочка в трех экземплярах, а три разных, но одинаково одетых, вплоть до дыр на джинсовых коленях и пупков, торчавших из-под коротких топиков, на кислых лицах – смертная скука.

– Сестры? – спросила Сесилия, указывая подбородком.

– Нет, разве что духовные. В смысле, заложили души одному и тому же дьяволу.

Девчонки втроем заняли ряд в передней части автобуса, места было два, и одна села подруге на колени, словно кукла.

– Сиденье для двоих, – предупредила водитель, закрыв двери. – Сядьте куда-то еще, мисс.

Кукла закатила глаза, потом троица шепотом провела переговоры, и девчонки поменялись местами, сыграли в три листика, и самую высокую вытолкнули в проход.

– У окна – Сидни, – сообщил Август. – А еще двое, Бейли и Лизель – ее оруженосцы.

Пинка получила Лизель. С кислой миной она прошла на два ряда назад и уселась рядом с девчонкой с огромными наушниками, проявившей к ней ноль внимания.

Сесилия откинулась на скрипучую виниловую спинку сиденья. Эти девчонки не походили на ее подруг из дома, были какими-то другими – по сравнению с Бруклином Клэпхэм вообще белый, как снегопад в Вермонте, – но тут она увидела их всех вместе, целую ораву, и вспомнила, чего же она лишилась. Ей и нравилось, что она оказалась в этом диковинном и смертоносном школьном автобусе, и бесило, что именно ей суждено играть тут самую ничтожную роль, именно ее будут назначать третьей лишней и выпихивать в проход.

– Ты как, нормально? – поинтересовался Август. – Вроде слегка позеленела.

– Порядок, – ответила Сесилия.

– Тогда приехали.

Автобус еще раз свернул за угол и подкатил к школе. Медленно остановился, все встали и нехотя поплелись к двери – совсем не так, как пассажиры приземлившегося самолета. Сесилия вдруг подумала: приди новому водителю в голову продолжить движение, все бы расселись по своим местам и охотно превратились в беглецов.

Август и Сесилия вышли последними, когда Сесилия ступила на тротуар перед школой, три сестры стояли от нее в нескольких шагах, каждая смотрела в повернутую к ней камеру мобильника и проверяла боевую раскраску.

Вторая по старшинству, Бейли, через экран встретилась взглядами с Сесилией и вскинула голову.

– Тебе чего?

Тут повернулись и две другие. Новый ученик в любой школе, если она не гигантская – потенциальный возмутитель сложившейся социальной иерархии. Им требовалось знать, что Сесилия им не угрожает.

– Новенькая? – спросила Сидни.

С близкого расстояния Сесилия увидела – эти трое не такие уж и одинаковые. Лизель сантиметров на десять выше, и сей факт она пыталась скрыть жуткой осанкой, а дырка на джинсах в обтяжку украшала только левую коленку. Бейли блондинка, лицо как полная луна, дырки на обеих коленках. Сидни же, явно старшая по званию, была обладательницей вздернутого носа – эдакая мопсиха, которой всю ее нюхающую жизнь говорят, какая она красавица. Однако реальность ее власти никак не умаляла. Сесилии такие встречались, точно так же смотрела на нее Катрин, взглядом королевы, пчелиной матки. И хоть она это поняла, внутренне все равно поежилась.

– Да, привет. – С бьющимся сердцем Сесилия помахала рукой.

Надо быть дружелюбной, иначе не выжить.

– Ладно, ясно. – И Бейли снова уставилась в свой телефон.

Лизель и Сидни последовали ее примеру. Когда они проходили мимо, Август наклонился к Сидни и шепнул ей на ухо:

– Она ведьма. – Сунул руку Сесилии под локоть и повел в школу.

Оказавшись в относительной безопасности, Сесилия нервно рассмеялась.

– Не бойся, – успокоил ее Август. – Если и правда решит, что ты ведьма по крайней мере будет держаться от тебя подальше. Ты же не ведьма? – Он сделал эффектную паузу, а потом якобы вздохнул с облегчением, когда она покачала головой.

Сесилия сложила руки на груди. В комбинезоне было жарковато, но она все равно его надела – защитная броня. Ничего, все нормально. Ей часто казалось, что она все время опаздывает, с началом цикла, с попыткой накрасить глаза, просто отстает по жизни – но в Клэпхэме она, похоже, появилась вовремя. Может, эти девчонки – не такие плохие. Может быть – может быть! – Сесилия будет знать Августа всегда, даже когда им исполнится по пятьдесят, даже если Август переберется в Буэнос-Айрес и станет там инструктором по фламенко, даже знаменитым танцором, врачом, космонавтом. Эта мысль успокаивала. Если все старые друзья отпали, неужели так должно быть всегда? Теперь все будет по кайфу, она попадет в колею, станет частью целого – неважно какого. Дружба – штука диковинная. Говорят, трудно влюбиться, – а просто с кем-то подружиться разве легче? Если подумать, просто кошмар! Встречаешь совершенно незнакомых людей, выкладываешь им все твои тайны – понятное дело, кто-то этим воспользуется, станет тебя цеплять и унижать.

– Насколько я знаю, нет. – Она опустила глаза и поняла, что так и держит недоеденную булочку, тут же запихнула ее в рот и скомкала в руке обертку, как талисман.

Восьмых классов было четыре, в каждом по тридцать человек. Кажется, много, однако комнаты огромные и просторные, с рядами аккуратных столов, на каждом – табличка с именем и желобок для карандаша. Сесилию посадили во второй ряд от конца – по алфавиту. Похоже на дискриминацию, как минимум невежливо. А если у нее плохо со зрением? А если у нее тихий голос? В ее бруклинской школе к половине учеников были приставлены помощники – у этого синдром дефицита внимания, у того гиперактивность, та аутистка, – учителя то и дело тасуют учеников, как блоки при игре в дженгу, чтобы, не дай бог, этот не вывалился из окна, а родители той не позвонили с жалобой на плохое обращение в гигантской образовательной машине города Нью-Йорка. А здесь, в Клэпхэме… наверное, школа Бруклина выглядела так в 1960 году. Тут тебе и чистые ковры с концентрическими окружностями бурого цвета. И фонтанчики с водой вздымаются вверх веселыми гейзерами. В туалетах машины с бумажными салфетками работают.

Август попал в параллельный класс, и Сесилия с ним попрощалась, когда он помог ей найти нужную комнату и открыл ее шкафчик – она осталась одна. Наедине с оравой из двадцати девяти детишек и одной взрослой, ее новой классной руководительницей, преподавателем английского, госпожой Школьник. Сесилия заняла свое место и положила перед собой чистую тетрадь.

Госпожа Школьник меряла шагами узкое пространство между ее большим столом и доской. Коренастая, улыбчивая, в тяжелом не по сезону свитере. Мел она зажимала пальцами, как сигарету. Кто-то, войдя в класс, что-то бурчал в знак приветствия, но это были исключения. Сесилия стала оглядываться. Прямо над ней располагался кондиционер и обдувал ее холодным воздухом – все-таки не зря она надела комбинезон.

– Если понадобится, у меня есть еще один свитер. – Госпожа Школьник как-то незаметно подобралась к столу Сесилии. – Это место у нас называется Северный полюс. Я в администрацию тысячу раз обращалась, но почему-то никак нельзя укротить температуру, прямо беда.

– Ничего, – сказала Сесилия. – Я не знала, но мне не холодно.

– Не знала? Что тебя посадят за стойку для продажи мороженого? Четыре штрафных балла! Шучу, – произнесла госпожа Школьник, глядя в глаза Сесилии. – Штрафных баллов у нас нет. Могут оставить после уроков, а вот штрафных баллов нет.

– Я что-то не так сделала? – спросила Сесилия.

– Все так. С чего ты взяла? – Глаза госпожи Школьник широко распахнулись. – Я просто знакомлюсь с тобой, говорю «здравствуй», предлагаю тебе тихую гавань в штормовую погоду. Все клево. Добро пожаловать! Меня в детстве тоже несколько раз переводили из одной школы в другую, так что как осваиваться на новом месте, знаю не понаслышке.

За спиной у госпожи Школьник зазвенел звонок, и в ту же секунду в дверях появилась Сидни и еще одна из ее свиты – Бейли, блондинка, – и Сесилия вздрогнула, впрочем, их лица выражали полное равнодушие. Без единого слова они отчалили друг от друга и направились к столам, точно голуби, которые знают свое место на насесте. Надо же, как уверенно держатся, Сесилия даже в своей школе так не могла. Будь на столе ее фотография, она бы все равно спросила, туда ли она садится.

– Моя реплика, – заявила госпожа Школьник. – Доброе утро, Сидни.

Сесилия увидела, что Сидни уселась на место прямо рядом с ней. Их взгляды встретились, и Сесилия улыбнулась, вроде бы вполне нормально и по-дружески, однако Сидни свела губы в жесткую тонкую линию и повернулась к доске.

Сесилия поежилась. В кармане завибрировал телефон, она чуть вытащила его, просто посмотреть, кто звонит. Крупные буквы гласили ПАПА, будто ее папа был такой же, как и у других, папа из мыльной оперы, с баскетбольным кольцом, в невразумительных джинсах и с ящиком, полном всяких гомеопатических средств. «Привет, – гласила эсэмэска, – мне тебя не хватает, моя конфеточка». Моя конфеточка. Ничего попроще нельзя было придумать? На глаза навернулись слезы, и Сесилия смахнула их, как ей показалось, небрежным жестом. Отец прилетел из Нью-Мексико, небось, сидит сейчас нога на ногу с закрытыми глазами. Странное ощущение – ты вроде и часть целого, но оно уже не целое, и часть, которой не хватает, – это ты. Сесилия не хотела, чтобы ее не хватало. Она хотела быть в своей комнате в их квартирке с родителями, нажать клавишу и отмотать чуть назад, чтобы все пошло по другому сценарию. Чтобы мама вошла в родительский комитет, пекла с другими родителями пироги и кричала во весь голос, когда на нее покатили бочку, – чтобы была, как родители Катрин.

– Я не ведьма, – сказала Сесилия. Сидни подняла бровь, как и еще несколько человек, сидевших рядом. – Ясно же.

Сидни наклонилась к ней.

– Знаешь, кто мог сказать такое? Только ведьма. – Она засмеялась, скрестила руки на груди и отвернулась к учительскому столу.

Сесилию бросило в пот.

Вот почему ее отправили к Буле. Решить проблему самостоятельно она не могла, как не могли и ее родители. Если бы на ее месте сейчас сидел отец, он бы кивнул или даже хихикнул. На остроумную реплику его бы не хватило. А мама – в подростковой версии – напугала бы Сидни до смерти. Ее же сегодняшняя мама просто закатила бы глаза и решила, что обижаться – ниже достоинства Сесилии. Ее родители – любящие и живущие в мире фантазий родители, – наверное, думали, что, отправляя Сесилию к Астрид, они продлевают ей рождественские каникулы, где она будет дремать на уютной кушетке, – но это же не так! Она здесь, потому что не нашлось никого, кто бы за нее вступился. Школьный психолог предположил, что ей будет комфортнее перебраться в другую школу – ей, на которую наехали, мол, чтобы избежать дальнейших наездов, – и родители согласно кивнули. Ей всего тринадцать. Для того, чтобы самой принимать решения, она еще не дозрела. И когда на следующее утро родители, сидя за их крошечным кухонным столом, спросили, как она относится к переезду в Клэпхэм, к Буле, Сесилия согласно кивнула – что еще ей оставалось делать?

На ее стол с мягким стуком легла книга. «Над пропастью во ржи». Госпожа Школьник раздавала книги по одной.

– Скукотища небось, – заявила Сидни. – Даже картинки нет на обложке. Про что там, про сельское хозяйство?

Кто-то захихикал, чтобы не выглядеть тупицей, хотя о книжке точно слыхом не слыхивал – лишь бы поржать.

– Нет, – сказала Сесилия. Она ее прочла в прошлом году. – Это про парня, которого исключили из школы, и вот он бродит по Нью-Йорку, он слегка ку-ку, но такой занятный, в общем, книжка хорошая.

– Сесилия, без спойлеров! – Госпожа Школьник засмеялась. – Но это верно. Сельское хозяйство тут точно ни при чем. Вечером прочтите две главы, завтра начнем обсуждать.

– В любимчики метишь, – сквозь зубы процедила Сидни.

– Мне до лампочки, – ответила Сесилия. – Просто я ее уже читала.

Госпожа Школьник хлопнула в ладоши.

– Ладно! Теперь в произвольной форме пишем «Давайте познакомимся»! Бумага у всех есть, ручка тоже! Пять минут! Пишите, что в голову взбредет, подсматривать не буду! Никто не узнает! Вы свободны как птички, полная свобода!

Сидни закатила глаза.

– Вот уж ты разгуляешься, ведьма. Полная свобода! Напусти на нас порчу!

Сесилия подняла руку.

– Можно выйти в туалет? – Госпожа Школьник кивнула и указала на дверь.

– Ты молодец, – громко прошептала она, когда Сесилия шла мимо ее стола. – Пока все идет отлично, да?

– Да, – подтвердила Сесилия. – Высшая лига.

Она вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь. Линолеумный пол сиял безукоризненной чистотой, что твой каток на олимпийском стадионе. Сесилия пошла, до скрипа вдавливая кроссовки в пол. Торопиться некуда. В широком коридоре, обрамленном шкафчиками, – никого. До туалета шагов пятьдесят, и она едва волочила ноги, по пути заглядывая в дверные оконца. В каждом классе дети по-своему тупили от скуки. Тупили на математике, на французском. Веки тяжелые, еще не привыкли рано вставать. Целое лето безделья – как настроить мозги на работу в такую рань! Смотреть телек – это да. Учить неправильные глаголы – извините. Конечно, со временем приспособятся.

На стене возле двери в туалет висела большая информационная доска – распечатанные на принтере объявления о внеклассных занятиях, наборах в команды, прослушиваниях для занятий музыкой, о клубах. В старой школе Сесилия ходила в дискуссионный клуб, тут ничего такого не предлагалось. Она скользнула глазами по комедийным и трагедийным маскам – пьеса называлась «Музыкант», вроде бы для маленького города совсем не в тему. Футбол и волейбол ей и на фиг не нужны, занятие для дураков. Танцы – это по крайней мере красиво и артистично, но она опять же не по этой части. Если что и привлекло внимание Сесилии, так это листок в правом нижнем углу доски, явный уголок для растяп: СОБИРАЕМ ЭКИПАЖ ДЛЯ ПАРАДА! СТРОИМ ПЛАТФОРМУ ДЛЯ ПРАЗДНИКА УРОЖАЯ ЭТОГО ГОДА! НИКАКИХ НАВЫКОВ НЕ ТРЕБУЕТСЯ! Ниже стояло имя госпожи Школьник и номер класса, Сесилии уже известный. Построить платформу на парад – для школы Нью-Йорка чистая экзотика. Бери и не думай, столичная штучка! Сесилия представила себя с молотком в руках, тут же развеваются флаги, все искрится и сияет. Поди плохо!

Глава 15

Стрик-строитель

Порой Астрид казалось, что она не уделяет детям должного внимания, – и тогда она объявлялась и приглашала их пообедать. Это работало, когда они учились в колледже и перебивались с хлеба на воду, сидели на лапше быстрого приготовления и ореховом масле. Работало и сейчас, по крайней мере с Портер, ее нетрудно соблазнить приглашением на ризотто и бокал вина в обеденную пору. Астрид вытаскивала детей, даже когда особенных тем для разговора не было, а когда были – сам бог велел. Извиняться она не любила. Ей претило признавать, что она что-то сделала не так. А после смерти Расселла она вообще забыла, что такое извиняться, мужа нет, браниться не с кем. Наступишь кому-то на ногу, зацепишь кого-то тележкой в супермаркете – вот и все причины для извинений.

Компания Эллиота, «Стрик-строитель», находилась в здании, которое они же и спроектировали. Чуть в стороне от центра, за пределами исторической зоны. Ярко-голубое сооружение приводило в трепет своими перевернутыми пропорциями – эдакий пляжный домик где-нибудь в Северной Каролине, висит на веретенообразных сваях метрах в шести над землей, а внизу – открытая парковка. Десятилетиями на этом месте стоял небольшой дом, Эллиот его приобрел, снес и заменил сияющей новой конструкцией, точно вписавшись в отведенное пространство. Кто-то жаловался, да и сама Астрид в минуты откровенности признавала: будь это не ее сын, а кого-то другого, она бы согласилась с живущими по соседству – не дом, а бельмо на глазу. Но Эллиот – ее сын, этот проект для него много значил, и сыном и его детищем Астрид гордилась. По крайней мере на людях.

После колледжа Эллиот рвался в юридическую школу, однако по результатам тестов не добрал нужных баллов, желание его не сбылось, и какое-то время ушло на то, чтобы понять – чем же заняться? Юристом был Расселл, и Эллиот – Астрид прекрасно это видела – хотел пойти по стопам отца, быть продолжателем его дела, и вот эта надежда рухнула. Учась в колледже, летом он подрабатывал на стройке, как и все его клэпхэмские друзья. Приходилось потеть на жаре, платили наличными, мускулы крепли, все в выигрыше. Так и получилось, что после колледжа Эллиот пошел в строительство, вроде бы временно, а оказалось – навсегда. Через семь лет он стал владельцем компании. Многие считали это успехом, – но только не Эллиот.

Астрид поставила машину рядом с его зданием.

– Я здесь, – сообщила она. – Выходи, пора обедать. – Через пять минут из двери своей конторы выскочил Эллиот и понесся к ней по мощеной дорожке.

– У меня мало времени, – сказал он.

– Прекрасно, – заметила Астрид. – У меня тоже. Скажи, куда идем, мне все равно.

Он указал направо, и они быстро пошли по тротуару, время от времени нагибаясь под нависающими ветками деревьев. Эллиот был заметно выше Астрид, но она не отставала.

– Обед с боссом! – бодро объявила она, шагая с ним в ногу.

Воздух был теплым и вязким, жара слепила. Рядом с Эллиотом голос Астрид всегда звучал звонче и как-то компенсировал его обычно мрачное настроение. От природы она не была бойкой, высокие нотки в своем голосе ей не нравились, и что с этим делать, она не знала.

– Мама, у меня восемь сотрудников, а не восемьсот. Что ты, в самом деле!

– А подрядчики-строители? Со мной можешь не скромничать, Эл, это очень много народу. – Астрид взяла сына за руку, легонько ее погладила.

Ники был ласковым мальчиком и вырос ласковым мужчиной, всегда поцелует ее при встрече и прощании, а то и просто так. А Эллиот к матери не прикоснется, она для него не больше чем добрая старушка на свадьбе друга. Мать одна, а дети разные. Пол ребенка тут ни при чем, дело не в том, что мальчикам дарят грузовички, а девочкам – куклы, хотя Астрид, молодая мама, всегда ломала голову – что же купить дочке? Ведь подростки по-разному плачут или прячутся, эта разница остается и во взрослом возрасте. Когда Ники собрался жениться, он прислал открытку с сообщением о свадьбе, и Астрид узнала об этом первой после почтальона. А когда женился Эллиот, Астрид, которой по плечу любая задача, пришлось сидеть и смотреть – сторонняя наблюдательница! Она надеялась, что с Портер будет иначе, ей найдется место во взрослой жизни дочери, какого не нашлось в жизни сыновей, однако и этот корабль, судя по всему, отправился в открытое плавание. Какой ключик она не смогла подобрать? Астрид считала, что людям нужно оставлять свободное пространство, в частности, ее детям. Ведь пространство требуется всем. Две подруги Астрид присутствовали при родах своих дочерей, смотрели, как те прорываются сквозь огненный круг и сами становятся матерями – высшая форма волшебства. Астрид знала: этот путь – не для нее. Смотреть, как тужится дочь, как из-под нее в пластиковый мешочек натекает кровь? Дома надо расспросить Сесилию, как прошел ее день. Сесть с ней рядышком, подняться к ней в спальню, может, даже устроиться на полу.

Эллиот вел ее к «Месту», в этом ресторане Астрид не была лет десять, когда-то ей там скормили расплавившегося от жары тунца. Выцветший тент, пластиковые скатерти и второразрядная еда в придачу, впрочем, Астрид не из нытиков.

– Идем сюда, у них есть сэндвичи, – сказал Эллиот и придержал дверь для матери.

Они заняли столик у окна. Эллиот открыл заламинированное меню на много страниц, тут же захлопнул и повернулся в ожидании официантки.

– Суп из томатов, пойдет. Интересно, горячий или холодный? Холодный суп из томатов – звучит привлекательно, да? Наверное, пюре? Или на основе сливок. Суп-пюре – сегодня вряд ли. – Астрид сложила меню – посмотреть, что там на обороте. – О-о, у них есть фирменные блюда! Заметил? Наверное, возьму суп и половину сэндвича. Да, то, что надо. Ты сзади посмотрел?

– Мы готовы. – Эллиот махнул идущей в их сторону женщине в переднике. – Мне сэндвич с индейкой, холодный чай. Все.

– Сейчас, минутку. – Женщина достала из кармана передника блокнот.

– А что за суп из томатов? – поинтересовалась Астрид. – Не тяжело для жары?

– Господи, мама, суп и суп. – Эллиот обхватил голову руками.

Официантка подняла бровь:

– Резаные помидоры, холодный. Очень вкусно.

– Тогда принесите, пожалуйста, и половину сэндвича с жареным сыром. Спасибо. – Астрид отдала меню, положила руки на стол и сплела пальцы.

– Извини, у меня легкий напряг, – признался Эллиот.

– Вижу, – кивнула Астрид. – Что такое?

– Ничего страшного. Просто на работе завал. А еще пацаны – чистые террористы. – Официантка поставила перед Эллиотом холодный чай, он кивнул.

– Они же еще совсем дети, – сказала Астрид. – Ты тоже когда-то был ребенком.

– Таким я не был. Они говорят мне, что ненавидят меня. Айдан сказал, что убьет меня во сне. А потом захохотал, как настоящий психопат. Думаю послать их в военную школу, там их безумные выходки переплавят в дисциплину. Не знаю. – Эллиот покачал головой. Убрал соломинку и поднес к губам широкий стакан, охладив кусочками льда кожу. – Они мне портят жизнь.

– Период такой, – произнесла Астрид.

– Да вот хреновый период, – отозвался Эллиот. – Ладно, что ты вдруг решила пообедать? У тебя рак? Мне нужно к чему-то готовиться?

– Эл. – Астрид покачала головой. Она положила руки на стол, словно раскрывая карты. – Хочешь поговорить о Берди?

– Нет, мама, о Берди я говорить не хочу. Дичь какая-то, сама разве не понимаешь? Это мое право так думать – дичь.

– Не такая уж и дичь. Это просто отношения, как любые другие. Между двумя взрослыми людьми. – Астрид откинулась на жесткую спинку кресла.

Эллиот сидел, красный и вспотевший, мощная шея – не то что в молодые годы – упиралась в воротник рубашки. Не сказать, что шея раздалась с возрастом, Эллиот ходит в спортзал, наращивает мышцы, без мышц и все остальное расти не будет. Однако Астрид знала: если в чем-то перебор – значит, не хватает чего-то важного. Будь у Портер такая тяга к спортзалу, как у Эллиота, относись Эллиот к жизни проще, как его брат и сестра, будь у Ники сила инерции Эллиота, будь у Портер хотя бы частично обаяние Ники – она бы вырастила одного идеального ребенка. Все они, конечно, по-своему идеальны, в смысле, у каждого свое идеальное сочетание плюсов и минусов, но сплавить бы их воедино – получится безукоризненный гуманоид. Конечно, так думать о собственных детях нечестно, а что поделаешь?

– Да, но другой взрослый – твоя парикмахерша, вот почему это дичь. Неужели не ясно, что ты всех нас ставишь в неловкое положение. Черт, да, всех нас! – Эллиот помахал официантке пустым стаканом.

– Жаль, что ты так все воспринимаешь, – сказала Астрид.

К столу подплыла официантка, прижимая широкий поднос к плечу. Изящно присев, она поставила их тарелки и взяла стакан Эллиота.

– Сейчас принесу, – пообещала она.

Эллиот и Астрид молча ждали, когда официантка уйдет. Эллиот достал из кармана телефон и большими пальцами отстучал эсэмэску.

– Решать тебе, – проговорил он. – Твоя жизнь. Только она и мою затрагивает. Странно, что ты не хочешь видеть, как это отражается на мне, на твоей семье, что о тебе думают люди.

Астрид молча смотрела в свою тарелку. Суп гаспачо никуда не годился. Она терпеть не могла, когда работники ресторанов бессовестно врут насчет их фирменных блюд, в которые на самом деле пихают все, что вот-вот испортится, а о любом блюде, которое ты думаешь выбрать, отзываются как о своем самом любимом. Суп должен быть съедобным. Вкусным. А не просто супом. Не важно. Больше она сюда не придет. В конце концов, это всего лишь еда.

– Хорошо, – сказала Астрид. – Я понимаю.

– Все идет через задницу, мама, – признался Эллиот. – На работе вертеп, дома бардак. Венди на меня бочку катит, кругом сплошной отсос.

– Дорогой мой, печально это слышать. – Астрид взяла ложку, попробовала суп.

На вкус он оказался лучше, чем с виду. Астрид смотрела, как Эллиот рвет сэндвич крепкими зубами. Он ел, будто несколько приемов пищи пропустил, так он в детстве набрасывался на еду после занятий по плаванию, когда срочно требовалось восстановить запас калорий. Ей очень хотелось поговорить с ним, по-настоящему, только от чего оттолкнуться? Вдруг – через сорок лет родительства! – ей показалось, что почва уходит из-под ног. Если ее сын так говорит о собственных детях, если совершает ошибки, сколько же ошибок, не замечая их, совершила она? Ведь ее дети такие, какие есть, благодаря тому, что в них вложила – или не вложила – она.

– Я люблю тебя, – произнесла Астрид.

Она коснулась кончика его пальца. Он убрал руку, положил ее на телефон и захлопнул его.

– Надо идти работать, мама.

Астрид провела салфеткой по уголкам рта, положила на стол чаевые. Вопрос, который она собиралась обсудить – об отношениях с Берди, – между ними раньше не возникал, и вот разговор не получился. Наверное, попытку придется повторить. Просто сегодня не самый удачный день.

Глава 16

Фогельман

Перед местом, где работал Джереми Фогельман, Портер оказалась не случайно. Ей не хотелось признавать, что роман матери ее как-то зацепил, что ее сердце екнуло, но это было именно так. Если Астрид Стрик способна снова обрести любовь, вопреки всем ожиданиям и личным недостаткам, может, счастье улыбнется и ей.

После того как они первый раз официально расстались в шестнадцать лет, Джереми уверенно двигался вперед по хорошо освещенной дорожке. На выпускном он был королем бала, в паре с Джордан Ротмен, их одноклассницей, которую Портер терпеть не могла, – ядовитая смесь из красавицы, спортсменки и наглой зазнайки. Джереми остался неподалеку от дома и уехал учиться в Нью-Палц на ветеринара, пошел по стопам отца – помогать стареющим котам, псам с опухолями, домашним черепахам и прочей живности, какая водится у людей на заднем дворе. Женился на Кристен, когда им было по двадцать три года, дети его превратились в бойких жеребцов, которые носятся взад-вперед по футбольному полю в фуфайках с надписью ФОГЕЛЬМАН на спине. Портер ходила к другому ветеринару, отчасти потому, что ближе, однако главная причина заключалась в другом: очевидный предлог, чтобы видеться с Джереми почаще. А смысл? Впрочем, сама эта уловка всегда была ей по нраву.

Ветеринарная клиника Восточного Клэпхэма когда-то сияла белизной, а теперь побурела, как грязный снег, к боковой двери вел широкий подъездной пандус, а основная сетчатая дверь хлопала с легким скрипом. Портер стояла перед зданием и думала, что неплохо бы сейчас закурить, как во времена, когда они с Джереми крутили любовь. Занятно смотреть на взрослого мужчину и видеть его тело подростка, гладкую и безволосую грудь, отдельные завитушки только пробивались наружу. Жена думает, будто знает его хорошо, знает всех его друзей, они регулярно ходят в ресторан и обсуждают свои каждодневные скучные дела, – но Портер все равно знает его лучше, чем она. В этом есть что-то материнское – так долго знать чье-то тело и видеть, как оно меняется. Нет, не материнское. Портер покачала головой. Супружеское. Его тело принадлежит ей. Может, она так думает по одной простой причине – никогда не была замужем.

– Портер Стрик, разрази меня гром!

По дорожке от парковки у тыльной стороны здания шел Джереми Фогельман. Он расплылся в улыбке. Если живешь в городке, где провел всю свою жизнь, приходится вежливо не замечать людей, которых знаешь десятилетиями, иначе до кассы в супермаркете никогда не доберешься. За последние пару лет Портер и Фогельман успешно игнорировали друг друга на людях, следя за тем, чтобы их тела не соприкоснулись, эдакий космический балет.

– У меня козы, – сказала Портер. – Это по твоей части?

Джереми засмеялся, проявляя великодушие. Если уж ты решил, что кто-то большой шутник, будешь смеяться над его любой замшелой шуткой.

– Конечно. Ты же ходишь к доктору Гордону, в «Животные Клэпхэма»?

Естественно, он знал, куда она ходит. Просто решил ей подыграть, понять, что она нынче задумала. Джереми скрестил руки на груди. Рубашка с пуговицами на воротнике заправлена в джинсы. Рэчел права – прямо тебе рожок с мороженым, так и хочется лизнуть, ничуть не изменился. Вдруг нахлынули воспоминания, как от него всегда пахло омлетом в школьном автобусе, как он держал ее за руку, когда они шли по школьному коридору, как он в первый раз пытался пощупать ее, чуть не засунув палец совершенно не в то отверстие, как смотрел на нее во время своей свадебной церемонии и в их последнюю ночь в гостинице.

Колледжи, где учились Джереми и Портер, располагались недалеко один от другого, и в те молодые времена, когда они еще цеплялись за юность, когда любой знакомый был предпочтительнее незнакомца, они поддерживали связь. Наносили друг другу короткие визиты – между их городками циркулировали автобусы, – не обходилось и без легких инфекций от бурного секса, и от следов засосов, и приходилось пускать в ход косметику. Встречались они от раза до раза, когда-то чаще, когда-то реже, всегда к обоюдному удовольствию. Так было даже лучше – не принадлежать друг другу, не быть «вместе», это позволяло им обоим в промежутках между встречами, сколько бы они ни длились, пополнять свой арсенал любовных забав.

– Да, я хожу к доктору Гордону, но решила, не пора ли внести свежую струю. – Портер подумала, не сильно ли она изменилась с прошлой встречи? – Ну раз я тут по соседству, подумала, не заглянуть ли и сказать «привет».

Не важно, что она сейчас говорит, может вообще нести полную ахинею. Джереми пытается понять, каким ветром ее принесло, что ей нужно. Поймет, тогда все встанет на свои места.

– Я собирался сначала выпить кофе. Ты как? – Джереми указал вдоль квартала.

В лучах утреннего солнца его глаза светились золотом. Его блондинка-жена, мамочка-домохозяйка, делала художественные проекты из войлока и палочек от эскимо. Сколько раз Портер их видела вместе – и не счесть, но один на один с Кристен она встречалась лишь несколько раз: на вечере выпускников через пять лет после окончания школы, еще до того, как Джереми и Кристен поженились; на их свадьбе, где Портер здорово надралась и отплясывала со всеми детишками; однажды чисто случайно, когда они неожиданно встретились в гипермаркете в Нью-Палце, примеряли одежду в соседних кабинках. Кристен из тех женщин, которые в лифте елейным голоском делают замечание чужим орущим детям, когда все остальные закатывают глаза к потолку и молят бога о том, чтобы их утащил отсюда какой-нибудь луч из космоса.

– Одну чашечку, – сказала Портер, ничего такого не имея в виду: какая одна чашечка, разве с Джереми можно себя в чем-то ограничивать?

Следом за ним она обошла здание, к его машине, он открыл для нее дверку, и Портер села на пассажирское сиденье.

– Мне сначала надо кое-что из дома захватить, не против? – Джереми подождал, держа руку на ручке сцепления.

– Давай, – согласилась Портер, и машина тронулась.

Невинная ложь – с этим у нее проблем не было никогда.

В Клэпхэме есть несколько заметных районов: Клэпхэмская деревня, сплошь коммерческие участки и все жилье в радиусе трех километров от развязки: Клэпхэмские высоты, наверху, там живут мама и Эллиот; Клэпхэмская долина, там живет она, у подножия холма: наконец, Клэпхэмская дорога, ведет из долины к городам, что ближе к югу. Джереми жил на полпути между домом Портер и ее фермой, и, хотя мимо его дома она ездила не раз и иногда получала приглашения на большие вечеринки, парковаться перед его домом ей не случалось.

Она в положении. Он женат. Это не свидание. Джереми завел машину в гараж и закрыл за ними двери.

– Где твои? – спросила Портер.

Она не двинулась с места.

– Никого нет, – сказал Джереми. – Идем в дом. – Он подождал, пока она выйдет, потом обошел машину и по-дружески подтолкнул ее к двери, что вела в дом.

Портер видела его дом изнутри тысячу раз, на снимках в Фейсбуке и Инстаграме, на видео, когда дети начали ходить или что-то смешное выделывала кошка. Она знала, как выглядит кухонный островок, в какой цвет выкрашена гостиная, какая мебель стоит перед домом. Войти в этот дом – все равно, что войти в любимую детскую книжку и вздрогнуть, потому что все предметы вдруг стали трехмерными.

Небольшой дом был заполнен вещами: корзина около двери завалена бутсами и шлепками, на крючках в беспорядке висят куртки. В гостиной – ряды книжных полок, два потрепанных дивана, на одном спит собака, на другом спит кошка, обе свернулись калачиком и походят на пончики. Еще не войдя из гостиной в кухню, Портер уже знала, что она там обнаружит: заполненные доверху кастрюли с закусками и фруктами, на стене – ростомер с отметками, сделанными маркером. Не дом, а кольцо с бриллиантами.

– И где семейство? – Портер уселась на табурет у стойки.

Джереми пожал плечами.

– Наверное, сидят в ресторане при гостинице средней руки с дюжиной других пахучих детишек. Турнир по футболу, игра на выезде.

– Ага, – понимающе произнесла Портер. – А тебе на работе быть не надо?

– Я решил, что ради этого от работы можно отвлечься. – Джереми открыл холодильник, одной рукой вытащил бутылку белого вина, а другой – зельцерскую воду. – Пить хочешь?

– Ты что, в десять утра? – удивилась Портер. – Ладно еще минералка, но вино? А если потом оперировать чью-нибудь кошечку?

Джереми снова пожал плечами и поставил перед Портер бутылку с водой.

– Надо же расслабиться, – сказал он. – Шучу.

Попадаешь в чужой дом, будто получаешь открытый доступ в чью-то личную жизнь. Не просто к вещам или предметам, но и к тому, что они готовят, что делают своими руками – напитать собственные тела.

За все время их знакомства Портер никогда ничего Джереми не готовила – просто не появлялось такой возможности. И понятия не имела, умеет он готовить или нет – как можно не знать этого о человеке, с которым у тебя столько раз был секс? Портер забросила в рот фисташку, потом зачерпнула горсть из стоявшей перед ней миски. Куда ни глянь – горки еды, чистый рай. Интересно, на каких простынях Джереми спит, есть ли под потолком вентилятор, стоит ли на заднем дворике кресло, думает ли он о ней, когда мастурбирует, не смотрит ли на него жена, как иногда смотрела в гостиничных номерах Портер. На книжной полке Портер увидела свадебную фотографию и быстро отвела глаза. Трудно не думать о его другой жизни, сидя у него дома, в окружении доказательств этой самой жизни, однако отклоняться от выбранного курса она не станет.

– Сэндвич с яйцом? – Джереми распахнул тяжелую дверь холодильника из нержавейки.

Холодильник достался ему с домом? С виду новый. Покупать домашнюю утварь им вместе не доводилось.

– Давай. – Портер кивнула. – Я тебе помогу.

Внезапно в памяти ярко вспыхнули их подростковые годы. У родителей Джереми весь дом был устлан коврами – кухня, лестница, даже потолок в подвальной комнате отдыха. В доме пахло, как на псарне, да это, по сути, и была псарня, там всегда прихрамывало какое-то травмированное животное. Портер оглядела хаотичную кухню Джереми. Интересно, на что жалуется его жена? Портер не могла ничего придумать – разве что его секс на стороне. Но и эта проблема улетучилась, дождевое облако уплыло по небу в другую сторону.

Оставив дверцу холодильника открытой, Джереми прошел через кухню к сетчатой двери, приоткрыл ее, и Портер увидела задний дворик: домик для игр, шашлычница из нержавейки, столик со скамьями. На ближайшем дереве – скворечник. Хоть лопайся от злости.

– Неплохо, – одобрила она, заглядывая через дверь, будто не видела на тысяче фоток, как он с детьми резвится на выстриженном газоне.

Джереми вернулся к холодильнику и начал выкладывать продукты на рабочий стол – буханка хлеба, два яйца, ломоть, как поняла Портер, ее собственного сыра. Он думал о ней прежде, чем она появилась перед его клиникой! Интересно, а снилось ли ему, что рядом с ним спит она, а проснется – он в объятьях женушки? Джереми склонился к Портер – достать сковородку, потом поставил ее на печку. Она стояла рядом, их тела почти соприкасались боками, и смотрела, как готовятся яйца.

– Ну, Портер, – произнес Джереми. – С чем пожаловала?

Портер задумалась. Секса у нее не было давно, больше года, такая засуха в ее взрослой жизни – впервые. Ее тело все разрасталось, а появится ребенок – будет ли ей до свиданий? Портер знала – именно это, в числе прочего, беспокоит ее маму. Мама страшно переживает, что она на такое пошла. Кто знает, как все изменится с материнством – что произойдет с телом, не пропадет ли интерес к сексу, да мало ли. Как переехать в другую страну, понимая – назад пути нет. В самом ближайшем будущем вся ее жизнь переменится, а как именно, тут ее фантазия пасовала, точно так же она не могла представить, что есть жизнь после смерти. И, стоя на теплом утреннем воздухе, Портер знала, с чем пожаловала, все разворачивалось прямо сейчас, в эту самую секунду.

Джереми переложил готовые яйца на хлеб.

Это не свидание, свиданий не было давно. Она стояла рядом с Джереми и смотрела прямо перед собой, на еду, желудок урчал от голода – и вдруг протянула руку и коснулась Джереми ниже спины. Джереми, с ножом в руке, закрыл глаза. Он выпустил нож на стол и потянул руку Портер к своему животу, прижал к своей хлопковой футболке. Ничего неожиданного, если считать последние двадцать лет периодом медленного ухаживания, или сбросить со счетов два последних года, прогнать их, как дурной сон.

– Х-мм, – промурлыкала Портер.

– Х-мм, – промурлыкал Джереми в ответ и направил ее руку ниже, пока она не добралась до его восставшей плоти.

И вот они уже целуются, уже срывают друг с друга одежды с такой скоростью, будто рядом стоит тренер с секундомером. Его жаждущий язык неуклюже скользит в ее рту, туда-обратно. Хорошо, что в открытую дверь во дворик и окна струится свет. Она лизнула его в пупок, не удержалась. Дома у Джереми – куда круче, чем в чистеньких гостиничных номерах, где ты по определению временно. У него дома – так в клипе группы «A-ha» из мультика вдруг выходят живые музыканты. Это – по-настоящему.

– Ты… – начал он, глядя на ее живот.

– Беременна, – довершила за него Портер. – Сама по себе. – Ей не хотелось, чтобы он задал ей этот вопрос, чтобы подумал, что у нее кто-то есть – смешно такое представить, но тем не менее.

– Понятно, – сказал Джереми. – Прекрасно выглядишь, Портер. Черт. Я вполне серьезно. Значит, могу обойтись без резинки?

Портер задумалась.

– Да, суй как есть, вперед, пока я не передумала и не задаю никаких вопросов.

Второго приглашения Джереми не требовалось. Спина ее коснулась тканого коврика – приятное ощущение! – тут она вспомнила о ребенке и перевернула Джереми, оседлала его сверху. Оргазм наступил быстро, Джереми трепетал под ней. Портер подняла колено, он откатился и перетащил ее на диван, там положил на спину и устроился рядом с таким изяществом, что она рассмеялась.

– Ну ты мастер, – похвалила Портер. – Извини, что я беременная, как-то странно, да? В смысле, я извиняюсь не за то, что беременна, я счастлива, что беременна. Просто надо было об этом сказать до того, как я содрала с себя шмотки.

– Беременность – это когда девять месяцев без ребенка. Все нормально.

Конечно, такой опыт у него уже есть. С одной стороны, сознавать это приятно, а с другой, как-то обескураживает, что с беременной он уже трахался. Зачем нужен брак, Портер не очень понимала, в чем винила мать. Или скорее смерть отца, после которой мать с легкостью стала жить одна. Потеряв отца, Портер еще не освободилась от юношеского эгоизма, когда воспринимаешь родителей только по отношению к себе, а не друг к другу. Родители были привязаны к своему дому, и всех членов семьи ждала какая-то новая жизненная фаза. Портер вдруг впервые по-настоящему пожалела мать – Астрид пришла бы в ужас, еще больший, чем сама Портер, узнай она, что вытворила ее дочь на кухонном полу в доме Фогельмана.

Портер всегда считала, что ее семейная жизнь будет похожа на жизнь родителей – все нормально. Они ругались, но только иногда. Были ласковы друг с другом, но только иногда. Закатывали глаза за обеденным столом, оставляя свару на потом, когда детей поблизости не будет. Казалось, это и есть главная цель: рядом человек, который помогает тебе жить насыщенной и полной жизнью, чье лицо тебя устраивает, с кем ты можешь прожить хоть полвека и не выбросить друг друга из окна. Ники свой брак превратил в художественный проект, а Эллиот – в тюремное заключение. Легко посчитать на пальцах одной руки женатые пары, чьи отношения Портер восхищали, все больше знаменитости (кинозвезды Мэл Брукс и Энн Бэнкрофт, Барак и Мишель Обама), впрочем, кто знает, что у них происходит за закрытыми дверьми?

Портер взглянула на Джереми – почему она отказалась выйти за него, когда им было по двадцать? Одна причина – молодость, слишком рано. Вот и выбрала, курам на смех, вот она – твоя самоуверенность! Мол, еще выстроится к ней очередь жаждущих, как в телешоу «Холостяк», когда из картонного лимузина один за другим вылезают претенденты на руку и сердце. Нынешнюю спальню Джереми Портер не видела и представила спальню его отрочества, наверху, у лестницы в родительском доме, с плакатами баскетболиста Патрика Юинга и актрисы Памелы Андерсон в сериале «Спасатели Малибу». Его дети, уже здоровенные мужики с огромными рюкзаками и визитами к стоматологу, ее никак не волновали. Это было что-то потустороннее, все равно что ей родиться парнем, или с тремя глазами. А жены сейчас нет, и Портер вытолкнула ее за пределы своей галактики. Место в ее теле ограничено. Беременность – штука непредсказуемая, тут тебе море неожиданностей, побочных явлений, да и еще бог знает каких последствий. Портер чувствовала связь со всеми жившими до нее женщинами и в то же время была первым человеком на земле, с которым это происходило.

– Так зачем я тебе все-таки понадобился? – вновь спросил Джереми, наполовину зарыв голову в одеяло у нее на коленях. – Мать честная, как я по тебе скучал, Портер.

Портер погладила его шею, провела по гладкой кривой вдоль позвоночника.

– Я тоже по тебе скучала.

Собака – Портер помнила, что ее звали Джинджер – проснулась, забрела на кухню и влажным носом ткнулась в ладонь Портер. Портер закрыла глаза и представила, что все здесь принадлежит ей: собака, дом, ребенок. Может, такое еще возможно? Фантазии, конечно, однако Портер знала: это ее последняя возможность пофантазировать. Скоро придется следить за формой, держать голову прямо, ограничить себя в конфетах, экранном времени, не шляться допоздна – да мало ли ее ждет сюрпризов, о которых никто и никогда не слышал? Сейчас она еще – это она, сама по себе, отвечает только за себя. И если захотелось потрахаться с бывшим на полу в его кухне – так тому и быть. Портер не верила, что на все в жизни есть своя причина, чушь собачья, но в наличии причинно-следственной связи не сомневалась. Ее мама влюбилась, не задумываясь о последствиях, Портер встретила лучшую подругу юности, в итоге она оказалась возле клиники Джереми, потом его машина отвезла ее к нему домой, а потом их тела сплелись, как бывало и прежде, и им было хорошо, и вот они здесь, проживают эту самую минуту, – а вдруг это начало, вдруг по крайней мере приоткроется дверь?

После Джереми отвез их к своей клинике, Портер пересела в свою машину, чтобы ехать домой, уперлась лбом в руль и зарыдала. От счастья. Делать глупости – вовсе не привилегия молодых лет.

Глава 17

Венди просыпается

В половине первого пополудни Венди с облегчением вздохнула – два полных часа не будет никакого ора. У мальчишек сон, однако долго это, понятное дело, не продлится, может, они еще и не отрубились, но встают, мерзавцы, в пять утра, в принципе, ее это устраивает: встать пораньше, а в середине дня прикорнуть. Через год им в школу, и за них будет отвечать кто-то еще, днем им уже не поспать. Венди ненавидела своих подруг, которым бог дал дочерей – эти маленькие послушные существа смирно сидят за столом, им ничего не надо, кроме листа бумаги и стакана с фломастерами. Когда ее дети не спят, они носятся метеорами и голосят, как Мэл Гибсон в «Отважном сердце». Венди вставляла в уши затычки, когда визг доходил до предела, а случалось такое нередко. Теперь она прятала коробочки с берушами почти в каждой комнате, как наркоман прячет заначку.

Венди сидела в своем кабинете, отсюда она всем руководила. Она работала двадцать часов в неделю, совсем мало, в Нью-Палце, но эти двадцать часов были для нее глотком кислорода. Ей нравились ее скучные и монотонные занятия, она любила рыться в электронной почте, пока не забывала, что именно ищет. Она обожала охладитель воды, потому что доливать в него воду в ее обязанности не входило. Она не покупала туалетную бумагу, даже не заменяла рулон, когда он становился совсем исхудавшим. Ей не нужно было готовить обед своим сотрудникам, следить за тем, чтобы они его съели. Ее домашний кабинет – место, где Венди, если надо, может работать, в этих стенах она иногда отвечает на письма, тут у нее все под рукой. Здесь она держит все семейные документы, вещи, на которые никто не хочет смотреть, а выбрасывать нельзя: налоговые декларации за прошлые годы, бланки медицинской страховки, отчеты из банка. Окно выходило на задний двор, где валялись большие пластиковые игрушки, огромные бейсбольные биты, сдутые баскетбольные мячи. Эллиот мечтал вырастить из них спортсменов, но пока у мальчишек проявилась лишь одна страсть – к полному разрушению. День за окном стоял чудесный, легкий ветерок шевелил кроны деревьев. Венди подумала: какой силы должен быть ветер, чтобы сдуть весь их дом?

Она искала, куда бы перебраться: Чаппакуа, Бедфорд, Скарсдейл, откуда езда на работу в Нью-Йорк была бы все-таки терпимой, не то что из Клэпхэма – удел безумного трудоголика. Это еще до беременности. Эллиот практически согласился. Риэлторы, от которых пахло мятой, вывозили ее за городскую черту, мимо престижных публичных школ, мимо нелепых старых и совершенно новых домов. Венди почти его уговорила и тут забеременела – раньше, чем намечала, она была прагматиком и готовилась к тому, чтобы завести ребенка, почти целый год, в ее возрасте, с ее историей (своя история есть у каждой женщины). И вот семя было посеяно, и она сказала Эллиоту. И стало ясно – из Клэпхэма они не уедут. Эллиот позвонил маме. Венди попросила свою приехать, когда родится ребенок, а вскоре оказалось, что вместо одного их будет двое, и без мамы вообще не обойтись.

Жить в Клэпхэме – все равно что жить в музее Стриков. Вот дом, где ее муж потерял невинность. Вот поляна, где он с друзьями устроил на День независимости незаконный фейерверк. А вот ресторан, где делают лучшие гамбургеры, а вот бар с самыми уютными кабинками. Эллиот был гидом по их жизни, она – его туристка. Когда появились близнецы, гидом по их жизни стала она, какое-то время ей этого вполне хватало. Айдан за раз мог проспать не больше сорока пяти минут, Захари любил смешивать яблочный сок и йогурт в равных пропорциях. Айдан писал только в горшок и больше никуда, Захари предпочитал пеленки, которые она, победно ими размахивая, отправляла в мусорное ведро, куда до этого спровадила их соски-пустышки. Эллиот приходил домой и объявлял, что он в восторге от ее работы. Ее «работы». Работа, да еще какая, однако Венди знала, что мысленно он это слово берет в кавычки, потому что считает: все, что происходит в четырех стенах их дома, – чистая забава. Будто детские забавы – забавы их родителей тоже. Будто это не работа – убирать дом, следить, чтобы дети ничего не сожгли, чтобы самой при этом не сойти с ума. Что они понимают, эти мужчины.

Когда Венди была на седьмом месяце, из Сан-Франциско прилетела мама, близнецы часто рождаются раньше срока, и обе женщины из рода Чен хотели основательно подготовиться. Отец Венди остался дома – и правильно, от дедушки на данном этапе больше вреда, чем пользы. Вивиан Чен выбрала спальню рядом с детской, хотя на первом этаже, возле гаража, располагалась отдельная комната для няни, со своим входом и маленькой кухней. Она сказала, что переберется туда, когда дети будут спать всю ночь, что и сделала, едва им исполнилось по полгода. Маму Венди всегда любила по-своему, так любят самолет за то, что он не врезался в гору, однако с рождением мальчишек она стала относиться к маме гораздо лучше. Две женщины могли за весь день не обронить ни слова, просто с легким кивком передавали вещи друг другу: пеленки, подгузники, бутылочку, полотенце. Эдакий режим синхронного плавания. А Эллиот – тренер, дистанционный, иногда он вплывал в комнату, где каждая держала на руках спящего ребенка, с энтузиазмом вскидывал два больших пальца, и выплывал, не успевая спросить, может, у них устали руки, может, им хочется что-то съесть или выпить, может, им нужно позвонить. После первого дня рождения малышей мама вернулась в Сан-Франциско, и Венди рыдала так, как никогда в жизни.

С рождением детей Венди превратилась в другого человека, как и Эллиот, только она сделала шаг к постижению общечеловеческого опыта, а он шагнул в обратном направлении, выбитый из колеи висцеральными жидкостями, кучей дел по дому и общей тоской. Он ничего этого не умел, так и сказал Венди, обалдев от ее просьбы как-то утром перепеленать Айдана, когда ее мама и Захари уже были внизу, а из кишенчика Айдана вдруг потекла какая-то немыслимая ярко-желтая слизь, прямо ему на ноги, на детскую попку, на подстилку для пеленания и на обе руки Венди. Так прямо и сказал, будто ее программа в Принстонском университете включала домоводство и уход за детьми. Будто существовало какое-то руководство, и она его прочитала. (Руководства, разумеется, были, сотни противоречивых книг, с дюжину она прочитала, дело в другом. Она всегда подкладывала эти книги на его сторону кровати, с закладками и подчеркиваниями в нужных местах, только он их никогда не открывал.)

Решения принимала Венди: вздремнуть прямо на прибранной постели, сложить постиранное белье, приготовить ребятам на ужин тефтели, записать на видео одно из ее упражнений. Она решила вздремнуть, по крайней мере прикрыть глаза, и вернулась к своей спальне – няниной спальне? – здесь у него и у нее собственные шкафы, даже личные зоны для туалета в их большой туалетной комнате. Астрид пришла в ужас, когда они познакомили ее со своими планами – такой большой дом Эллиот еще не строил, как и дом их компании, значительно больше своего предшественника. Больших старых домов в Клэпхэме хватало, как Большой дом Астрид, что она и предъявила в качестве аргумента, да только отдавать в переработку бумажный и пластиковый мусор – не для них. Им не нужен чей-то дом. Венди любила чистоту, как и Эллиот, чтобы все было свеженьким и новеньким, ведь Эллиот этим и занимается – строит что-то новое. Астрид Эллиота никогда не понимала – Венди казалось, что думать так о чьей-то маме жестоко, но это было правдой. Зато приятно думать, что в чем-то она и Эллиот едины, как когда-то были едины во всем. Венди легла на кровать со своей стороны, подтянулась чуть выше, чтобы голова коснулась подушки. Покемарит, не залезая под простыни, хотя бы полчасика.

Едва она закрыла глаза, как услышала скрип – дверь гаража.

Венди поспешила к окну – в такое время приезжать некому, разве что-то случилось. Она успела увидеть, как в гараже исчезает задний бампер машины мужа. Венди взглянула в зеркало, разгладила мешки под глазами, помассировала кожу на щеках. Спустилась в кухню – за столом сидел Эллиот.

– Привет, – сказала она.

– Где все? – спросил он.

– Мальчишки спят. – Если он готов слушать, она может и подробнее.

– Ладно. – Эллиот, похоже, вспотел.

Сентябрь, по сути, все еще лето, поторчи под солнцем десять минут, сразу заблестишь.

Венди выжидательно скрестила руки на груди – сейчас муж объяснит, почему он сидит за кухонным столом, а не в своем кабинете на работе. Однако он наклонился вперед и положил голову на деревянную крышку стола.

– Ты заболел?

Венди покосилась на часы, в их распоряжении минут пятьдесят, если не меньше. Неужели он не понимает, что вся ее жизнь расписана, отсчитывает минутки, как счетчик на парковке?

– Не совсем. – Эллиот выпрямился, сделал гримасу, будто сейчас ему понадобится пластиковый пакет. – Есть хорошие новости.

– Я уж подумала невесть что, – сказала Венди. Она повернула голову набок. – Что за хорошие новости?

Он показал на папки в глянцевых обложках, лежавшие тут же.

– Мне сделали предложение. Настоящее.

Брови Венди взлетели ко лбу.

Примерно год назад Эллиот купил участок в районе развязки. В Клэпхэме тайное быстро становится явным, скрыть что-то в мире недвижимости очень трудно, хотя все-таки возможно. Венди поражало, что Эллиоту удается скрывать покупку от своей матери. Ведь Астрид убеждена: она лучше всех знает, кому что надо делать – Эллиоту, близнецам, всему городу.

Идея заключалась в следующем: вытащить Клэпхэм в двадцать первый век. Построить в городе новый якорь. Центр притяжения. Эллиот составил большой список того, что нужно городу: крутой бутик-отель, бар без неоновой рекламы пива, а не какую-нибудь забегаловку, кинотеатр, где можно пообедать, не отрываясь от экрана. У Эллиота был миллион идей, и он хотел реализовать их все. Он любил свой город, но еще больше – каким этот город может стать. Отец бы за него порадовался: важно оставить в жизни след.

– Кто? – спросила Венди.

Несколько месяцев Эллиот обхаживал потенциальных заказчиков. Это оказалось сложнее, чем он предполагал, – превратить свою мечту в Клэпхэм будущего. В зависимости от собеседника он толкал разные рекламные лозунги: Клэпхэм – жемчужина штата Нью-Йорк, Гудзонова долина – мекка для туристов. В прошлом году он получил предложения от шести разных бизнесов: запчасти для тракторов, вегетарианская пекарня, магазин, где продают игрушечные поезда для взрослых, парикмахерская для домашних животных, мексиканский ресторан. Кто-то подсовывал свои предложения под дверь его компании, кто-то слал по указанному адресу – дом родителей Венди – солидные пачки бумаг. Эллиот знал и парня по запчастям для тракторов, и парикмахера для зверюшек, они говорили с ним у стойки в «Спиро», не подозревая, что землю под будущее строительство купил именно он.

– «Бар красоты».

– Что за чушь!

– Почему? Места вон сколько, сюда будут ездить женщины за сто километров! – Эллиот по-прежнему выглядел, будто его тошнит.

– Ага, еще одна здоровенная стекляшка, и прямо через дорогу от салона подружки твоей мамы. Ты разве не об этом думаешь? – Венди протянула руку к черной папке – на обложке выгравирован логотип «БК», она провела по нему пальцами. – Выглядит солидно.

– Мне кажется, дело стоящее. Надо показать юристу, но Дебра, с которой я разговаривал, считает, что дело стоящее. Хотят отдать заказ мне, взять здание в аренду на десять лет, а платить готовы столько, сколько никто на Мейн-стрит не предлагает. Как минимум вдвое больше. Хватит на покупку новых зданий, построим у бензоколонки торговый центр. – Эллиот мечтал превратить долину в коридор Стрика-строителя, чтобы его дома и бизнесы тянулись от Нью-Йорка до Олбени.

Свеврху донесся вой, потом что-то грохнулось. Близнецам полагалось спать как минимум еще сорок пять минут.

– Кстати, я юрист, – заметила Венди.

– Надо с этим разобраться, – сказал Эллиот. Он глубоко втянул в себя воздух.

– Давай, почитаю. И почему ты скрываешь это от мамы? Конечно, решать тебе, но не хочется влезать во что-то, о чем потом будешь жалеть.

– Да на кой черт мне спрашивать маму? Ты что, Венди! – Щеки Эллиота пошли пятнами, ноздри раздулись. – Решать мне, понимаешь?

– Решай на здоровье. – Венди успокоительно подняла руки.

– Мне решать! – повторил Эллиот, будто с первого раза она могла неправильно его понять.

Над головой Венди услышала топот одной, а потом и второй пары ног, эдакое маленькое стадо. Как день сложится дальше, понятно: Эллиот запрется в кабинете, начнет куда-то звонить, может, погоняет во дворе мячики клюшкой для гольфа, в беспроводных наушниках, а она будет мыкаться с Айданом и Захари, пока они под вечер не угомонятся, а папочка заглянет поцеловать деток на ночь. Захоти он жить где-то еще, едва ли они это заметят.

Один из мальчишек, кажется, Айдан, испустил мощный вопль.

– Посмотришь, что у них там такое? – спросил ее Эллиот.

– Сам посмотри, – заявила Венди и порадовалась собственному ответу. – Дай мне это предложение, хочу поглядеть, что там такое. Пойду почитаю.

– Ты что, Вен, с дуба упала? У меня рабочий день. – Он продолжал сидеть, как нетерпеливый клиент в ресторане.

Венди взяла со стола ключи.

– Я тебе делаю одолжение, можешь сказать спасибо.

У Эллиота отвисла челюсть – что еще за наезд? Вид у него был такой глупый, что Венди рассмеялась.

– Могу предположить, что Айдану захотелось на горшок. Вот и проверь горшок, когда поднимешься к ним, иначе целый час будешь смывать какашки со стен и пола, а детки будут скакать на тебе верхом. Скоро вернусь, тогда выручу тебя. К вечеру буду точно.

Эллиот фыркнул. Венди поняла, что он просто боится собственных детей.

– Справишься, – бросила она и вышла за дверь.

Глава 18

За семейным столом

Астрид верила в важность хорошего обеда. Когда их с Расселлом было всего двое, процедура напоминала детскую игру: матерчатые салфетки, подсвечники. Потом появился младенец Эллиот, мрачное и хилое существо, словно отданное на постриг в монахи, его вполне устраивала горбушка хлеба, которую он грыз минут пятнадцать. Следующее прибавление – Портер, эта истошно вопила и могла швырнуть горсть гороха, но ела все, что попадалось под руку, даже скользких устриц. Дальше семью пополнил Ники, ему нравилось прижимать к себе мягкую пищу, и после каждой еды его приходилось мыть, Астрид смывала с него сгустки морковного пюре, орехового масла, кукурузу со сливками – всего, что клали ему на тарелку. Это были лучшие годы, когда дети росли, с их большой разницей в возрасте (один учил таблицу умножения, другая возилась с ушками для шнурков на обуви, третий делал по ковру первые шаги), и Астрид с Расселлом хотя бы пять минут в день наслаждались подлинным чудом, не важно, какими хаотичными и утомительными были остальные тысяча четыреста тридцать пять минут. Потом Эллиот уехал учиться в колледж, а Портер и Ники еще не вышли из подросткового возраста, тут-то катание на американских горках и обернулось темным тоннелем, и не успела Астрид из него вынырнуть, как Расселл отдал богу душу, и оказалось, что конца тоннелю нет. Перед этим Астрид надеялась, что тоннель кончится – и они с мужем полетят в другие страны, будут стоять поближе к гиду, который машет цветным флажком, арендуют экскурсионное судно, да мало ли. Теперь, чисто умозрительно, можно сказать: это была бы прекрасная и волнующая глава в их жизнях.

Здорово, что сейчас появились Берди и Сесилия – вот тебе и семейный обед. Готовить только для себя Астрид порядком надоело. Многое утратило смысл. Кого кормить ребрышками, курицей в винном соусе? Раньше в ее распоряжении имелось два стола – массивный прямоугольник в гостиной и, что чаще, маленький, приткнувшийся в углу кухни. У каждого места – матерчатые салфетки. Она не переживала, когда дети подросли и начали помогать ей наводить порядок, когда перестали швырять еду на пол. Любой родитель много времени проводит на коленях, пытаясь отскрести куски вросших в пол вчерашних макарон.

Почему же не было детей у Барбары Бейкер? Астрид это всегда казалось странным. Конечно, любая женщина вправе решать, заводить детей или нет, хотя в годы их молодости отказываться от материнства как-то не поощрялось, от тебя ждали другого. Однако именно Барбара всегда наклонялась и заговаривала со своими маленькими питомцами, которых водила через улицу, во время сборищ в ратуше всегда подкладывала к домашним рисовым хрустяшкам конфеты, на Хэллоуин наряжалась. Не говоря уже о куче домашних животных. Вообще, Барбара была лучше приспособлена для материнства, чем она, Астрид, – более терпеливая, наверное, охотнее заводила бы бесконечные разговоры про динозавров, расторопнее орудовала бы детскими ножницами. Астрид знала, в чем ее возможности ограничены. А как без ограничений? Поэтому с незнакомыми людьми ее дети всегда вели себя вежливо.

Сесилия сидела за столом и читала. Астрид с удивлением отметила, что в школе до сих пор изучают Сэлинджера. Разве он не спал со школьницей? Им надо читать Тони Моррисон – вот кто борется за добро и равноправие! Казалось бы, чего проще – убрать из школьных программ всех лицемеров и сексуальных маньяков, попросту убрать всех мужиков. Конечно, приличные люди среди них тоже попадаются, но сухой остаток будет положительным, жаловаться никому и в голову не придет. Все равно приятно видеть маленькое личико, уткнувшееся в книжку, локти неуклюже опираются о стол. Астрид замерла у разделочного стола и просто смотрела на внучку. Именно этого она хотела – впрочем, этого хотят все. Чтобы рядом были дети твоих детей, чтобы ты была еще не совсем старой и видела, как они растут, делают самостоятельные шаги – конечно, в пределах здравого смысла. Бабушка и мама – не одно и то же, слава богу, даже с таким ребенком, как Сесилия. Сыновей Эллиота она и представить не могла за чем-то подобным – когда они смогут спокойно сидеть и читать книги, Астрид будет либо в преклонном возрасте, либо переправится в мир иной. А Сесилия – вот она, от такой гостьи одно удовольствие. Все же что-то верное она в Ники заложила, согласен он с этим или нет. Сесилия совсем еще девочка, когда тринадцать лет было Портер, Астрид воспринимала ее как молодую женщину, ближе к ее собственному возрасту – да и сейчас так воспринимает. Когда же Портер стала подростком, Астрид вспоминала о своем отрочестве, эти воспоминания казались важной частью ее ДНК, а сейчас они превратились в грустный и унылый фильм, сюжет которого она едва помнит. Сесилия еще ребенок. Понимала ли Астрид, когда ее дети были в таком же возрасте, что они – всего-навсего дети? Наверное, нет. Теперь-то легче познать истину, с годами становишься мудрее.

Звякнул таймер, и Берди встрепенулась. Она готовила приправу для салата, смесь кунжутной пасты и йогурта, новое увлечение Астрид.

– Жарим-шкварим! – воскликнула Берди, распахнула дверку печи и вытащила фирменное блюдо – пропитанное карамельным соусом пюре из мускатной тыквы и красного лука.

Она стряхнула варежку-прихватку и начала раскладывать угощение на три тарелки.

Несколько раз Астрид уже собиралась рассказать детям о Берди. По крайней мере Портер. На прошлое Рождество, на ее два последних дня рождения. Впрочем, Берди все равно тогда уехала на праздник к сестре, а дети на ее день рождения никогда не появлялись вместе, а то и вовсе не появлялись, получалось, что если она кому и расскажет о Берди, так это самой Берди, а та, разумеется, знает. Вроде бы такой надобности не возникало, а сама Берди не раз говорила Астрид: что именно она скажет своей семье и друзьям – ее личное дело. Им вместе хорошо – это самое главное. Иногда Астрид думалось: если бы Берди нравилась ей вдвое меньше, она бы рассказала людям в два раза быстрее.

– Так приятно, когда готовишь не только для себя, – заметила Берди.

– Так приятно, когда кто-то готовит для тебя, – отозвалась Астрид.

– Так приятно, что вы забыли, что кто-то изобрел пиццу. – Сесилия отложила книгу. – Шутка. – Ее родители предпочитали вегетарианскую пищу, и Сесилия привыкла к пиршествам из грибов и сои.

Берди передала тарелки с едой Астрид. Астрид поставила их на стол и села на стул напротив Сесилии – та сидела на скамье, – второй стул стоял рядом.

– Что в школе, Сесилия? С кем-нибудь подружилась? – Этот разговор Берди затевала не впервые.

В последний раз она общалась с подростками, когда была подростком сама, и ее вопрос проистекал из неподдельного интереса. Астрид хотела объяснить Берди, что из подростков слова не вытянешь, да ничего, ладно, пусть попробует.

– Все нормально. Учительница по английскому хорошая. – Берди и Астрид переглянулись.

– До двадцати пяти? – уточнила Берди.

– Может, до двадцати пяти, может, до пятидесяти, откуда мне знать? Учительница и учительница. Еще Август.

– А кроме Августа? – поинтересовалась Астрид.

Девочке нужны подружки, на то миллион причин: у них есть тампоны, они любят болтать по телефону, им всегда интересно знать, что ты чувствуешь. Кстати, о своих чувствах любил поговорить Ники, но он – единорог, символ духовной чистоты.

– Никого.

– Я тут думала… – Астрид решила сменить тему, – навестить водителя автобуса.

– Новую? Не женщина, а прикол. Вся какая-то дерганая. – Сесилия взяла вилку и протащила поджаренное пюре через густую и смачную приправу, которую Астрид шлепнула на ее тарелку.

– Нет, прежнего. Он в тюрьме, ждет суда. Мне сказала знакомая, она работает в городской управе. – Пальцы Астрид пустились в путь по столу в поисках перечницы, так принюхивается в поисках еды крот-звездонос.

Берди и Сесилия переглянулись, потом повернулись к Астрид.

– За каким чертом? – спросила Берди.

– Что за фигня? – воскликнула Сесилия.

– Просто мне интересно! Что, если у него имелся мотив? Вряд ли он искал именно Барбару, но ему был нужен кто-то. Может, хотел показать свою силу. Между прочим, в девяти случаях из десяти это белые. Белые мужчины идут на насилие – против своей семьи, против незнакомцев, против всего мира. – Астрид отправила вилку с едой в рот.

– Это да, – согласилась Берди. – Но ты-то здесь при чем? Тоже мне, мисс Марпл! Хочешь восстановить справедливость? Он уже в тюрьме, Астрид. Он убил человека. Все это видели. Никакой тайны тут нет. И что ты ему скажешь? – Берди предложила Сесилии салат, Сесилия разлила по стаканам воду.

– Спрошу, зачем он это сделал! Что он чувствовал. Ясно же, что это – клиника. – Астрид откинулась назад. – Салфетки!

– Буля, я правда думаю, что идея никуда не годится. Если тебе так важно, я с кем-нибудь подружусь. – Сесилия взяла у бабушки салфетку.

– Я согласна с Сесилией, – сказала Берди. – У него поехала крыша. Или наширялся. Выкинуть такое снова у него не получится. Но ухлопать именно Барбару он не собирался. Да, несправедливо, но никакого тайного умысла тут нет. – Она положила руку на плечо Астрид. – Поверь.

– Просто пришло в голову. Наверное, хочется что-то исправить. Я сегодня обедала с Эллиотом – сущий кошмар. – Астрид покосилась на Сесилию и поморщилась. – Зря я это при тебе.

– Не страшно, – махнула рукой Сесилия. – Он мне не отец. Говорить гадости про дядей можно. Венди попросила, чтобы я посидела с близнецами.

– А что говорит обо мне твой отец? – обратилась Астрид к Сесилии.

Сесилия выжидательно посмотрела на нее, вилка зависла в пяти сантиметрах от ее лица. Берди подняла бровь.

– Астрид!

– В каком смысле? – осведомилась Сесилия. Ломтики жареного лука пахли очень приятно, и она, как шпагоглотатель, отправила их в рот. – Что он о тебе говорит – когда?

– В смысле, если твоя мама спросит, говорил ли папа со мной, что он ей скажет? С каким выражением лица? Мне просто любопытно.

Берди прищелкнула языком.

– Астрид.

– А что? Это же уникальная возможность! – Она взглянула на внучку. – Можешь не рассказывать.

Сесилия хмыкнула.

– Ты хочешь знать, говорил ли он про тебя гадости? Типа, жаловался?

– Или нет! Может, упоминал что-то хорошее.

Берди свела брови.

– Такие разговоры добром не кончаются.

Астрид наклонилась к ней и поцеловала в губы.

– Я примеряю новый подход к жизни. Он называется «задавать вопросы».

– Честность – штука опасная, сама знаешь, – заметила Сесилия. – Не знаю, Буля, готова ли ты к ней.

Астрид торжественно кивнула.

– Выдержу.

Сесилия положила вилку на край тарелки, вытерла нос уголком салфетки.

– Не увиливай! – велела Астрид.

– Черт! Ладно! Ладно. – Сесилия подняла глаза к потолку. – Отец считает, что ты слегка… жестковата.

– Как бы сильная? – У Астрид дернулись веки.

– Как бы… застывшая. Типа, ничем не прошибешь.

– Может, слегка суховатая? – подсказала Берди.

– Это еще что? – Астрид ущипнула Берди за колено. – Измена!

– Просто хочу ей помочь! – Берди подняла за сиденье свой стул и подтянула ближе к Сесилии.

– Он бы точно сказал, что ты – человек организованный. Аккуратный. Это ему нравится, потому что сам он не такой, – объяснила Сесилия. – Мои родители всегда спорят, кому мыть посуду, оба не хотят.

– Вот, это уже ближе к истине, – обрадовалась Астрид. – Никакие это не гадости.

Ники увидит, что она – человек гибкий. И пошутить умеет. И в состоянии не просто принять и накормить его дочь, но и позаботиться о ней как надо. Когда ее дети были маленькими, на душевное тепло не хватало времени, все-таки их трое, сходить с ума тоже не хотелось. А в подростковые годы они все равно не обращали на нее внимания. Астрид помнила, как выбирала цветы для дочери, когда на ежегодном школьном параде та стала королевой урожая, – дело серьезное, считала Портер, как пукнуть на людях, – так Портер ей даже спасибо не сказала. Когда умер Расселл, Астрид пришлось стать жестче. Шмыгающая носом раздавленная вдова – не ее образ, так же? Ни за что. А вот теперь – кто знает? Можно попробовать стать мягче.

– Ладно. Тут еды – медведя накормить, так, Сесилия? – спросила Берди. – Мороженое хочешь?

– С удовольствием. – Сесилия снова превратилась в ребенка и подставила пустую тарелку.

Глава 19

Двадцать недель

Беременные женщины видятся с лечащими врачами чаще, чем с друзьями, у Портер по крайней мере было именно так. Своих коз она и то видела реже. Но доктора Макконнелл любила. Бет Макконнелл – афроамериканка из Олбени, в очках с огромной роговой оправой и щелью между зубами, в каком угодно третьем классе такая девчонка на вес золота – всезнайка-ботаник. Больше всего Портер любила доктора Макконнелл за привычку ругаться («Вот черт, смазку забыла, сейчас приду») и не заморачиваться, ну и не последнее дело – они с Портер ровесницы и обе холостячки.

Ей предстояло сканирование, крупным планом видишь все части детского тельца, подробная замедленная съемка в реальном времени – совершенно естественный и при этом диковинный процесс, когда одно существо растет внутри другого. Портер нервничала.

– Вы увидите все. Абсолютно все.

Портер давно знала, что родится девочка, у матерей за тридцать пять все время берут дополнительные анализы крови, ведь опасность каких-то жутких дефектов возрастает с каждым днем – наказание за то, что тянула резину, словно восставала сама яйцеклетка, как это ее так долго не приглашали на банкет!

– Ага, – продолжала доктор Макконнелл, – предсердие и желудочек, кровоток, почки, пальчики ног, позвоночник…

– Надеюсь, не в этом порядке. – Портер лежала в кресле, подняв рубашку до ребер.

Ей уже давно казалось, что она становится толще, все тело размягчается, точно пюре, – кроме грудей, эти крепкие камешки так и рвались превратиться в булыжники. Живот, как положено, уже округлился скобкой, даже когда она лежала на спине.

– Нет, конечно. – Доктор Макконнелл энергично потерла руки. – Знаю, на улице тепло, а у нас тут гоняет кондиционер, руки, видишь ли, мерзнут. – Она ощупала живот Портер, подушечки пальцев твердо уперлись в ее лобковую кость. – Вот низ утробы. – Пальцы поднялись к грудине. – Тут у нас верх, все отлично. Развиваемся идеально. – Она стала готовить машину для УЗИ, быстро вернувшись к привычным обязанностям.

От слова «идеально» на глаза Портер навернулись слезы. Должно быть, доктор Макконнелл говорит такое каждой беременной, но Портер все равно была ей благодарна. Это что-то новое – ведь из того, что она в этой жизни делала и делает, на идеальный уровень не тянет ничего. Вот бы слышать это слово почаще! Родители Рэчел вовсю расхваливали ее достижения, лента Рэчел в Фейсбуке замусорена постами от ее мамы – детские фотографии, вырезки из газет, какие-то гиппопотамы резвятся в мутных водах. А подтекст такой – ты просто идеал. Может, мама хвалила ее всегда, может, старалась таким образом заменить ее беспутного мужа, не важно. В общем, гнула эту линию до сих пор, наверняка Рэчел ее даже не просила. Астрид иногда говорила что-то похожее Ники. Без слова «идеальный», в ее лексиконе такого слова не существовало, но иногда выдавала что-то типа: «О-о, я заглянула в книжный магазин Сьюзен, а там две молодые дамы у кассы обсуждают новую книгу, и одна из них говорит: «Это прямо как «Джейк Джордж»! Потом обе схватились за сердце и обмерли от восторга». О Портер она никогда в таком духе не высказывалась, хотя Портер знала: тем, как она вкалывает и чем занимается, мама гордится. А вот доктор Макконнелл сказала «развиваемся идеально», значит, и она, и ребенок – на верном пути.

– Так, посмотрим ближе. Вы же хотите ее увидеть? – Она толкнула свой стул на колесиках к стене, выключила верхний свет. Высветила первую часть тельца – позвоночник.

Портер прослезилась.

– Извините, – проговорила она.

На экране билось детское сердечко, мелькало, как самолет в ночном небе, ровно и ритмично.

– Извиняться не за что. Она прекрасна.

Осмотр продолжался, а Портер все шмыгала носом и каждые полминуты промокала глаза бумажным платочком. Младенец свернулся креветкой, легонько шевелил ножками, согнутые ручки развернуты к лицу.

– Если хотите, можете кого-то привести с собой, – предложила доктор Макконнелл. – Маму? Брата?

Портер представила, как рядом, держа ее за руку, сидит мама. Она будет плакать? А сама Портер будет плакать, если придет мама? Или Эллиот – будет стоять в углу, украдкой поглядывать в телефон, кивать время от времени в знак поддержки. Ники – может пустить слезу. И Сесилия тоже. А если позвать Рэчел – почему нет? Так и будут поддерживать друг дружку! У Рэчел уже есть поддержка – мама. Может, заглянет Джереми? Они виделись уже трижды – на ферме, у нее дома и еще раз в его ветеринарной клинике посреди ночи. О ребенке речь практически не заходила, хотя руку к ее животу он прикладывал, как только что делала доктор. Конечно, он же знает, что там внутри. Доктор Макконнелл пошевелила своей волшебной палочкой – на экране крупным планом возникло личико. Нажала кнопку – и изображение стало трехмерным. Картинка слегка бурая, чуть смазанная, будто информация шла издалека, хотя, наверное, так и было, через кожу, изнутри наружу. Портер вдруг подумала обо всех мужчинах, какие есть на свете, – делают вид, что это их работа, просто потому, что теперь им придется меньше спать. Только все не так. Женщина всегда одна, со своим ребенком один на один. Есть бремя, опыт, которые разделить невозможно.

Уняв слезы, Портер смотрела, как младенец шевелится, крошечное тельце плавает в ее нутре, но уже живет своей жизнью.

Портер вернулась на работу и из загона позвонила Ники. Обычно звонить приходилось раз шесть, Портер всегда слала ему эсэмэски, чтобы вышел на связь, а тут он ответил после третьего сигнала.

– Пуэрто, – произнес он. – Мама мне доложила насчет ребенка. Поздравляю.

Портер отогнала козу, которая уткнулась ей в голень.

– Доложила? Я хотела доложить тебе сама! Что ж не звонишь, чучело!

– Я же говорю, поздравляю! Занят был. Люблю тебя. – Ники откашлялся.

Он всегда покуривал травку. Портер надеялась, с возрастом это пройдет, однако ему, ее младшему братику, уже тридцать шесть, а марихуана играет в его жизни не меньшую роль, чем в отрочестве. Будь он другим человеком, уже создал бы какую-нибудь конопляную империю, засадил поля марихуаной в слоновий рост. Только не Ники – кишка тонка. Получать удовольствие – это пожалуйста. Мало кто запросто откажется от карьеры знаменитого актера, а вот ее братец такой. Травка – да. Слава – нет. Было много всякого, о чем другие только мечтают, а Ники от этого отказался – вечеринки в Голливуде, твое фото в глянцевых журналах, случайный секс. А от марихуаны не отказался.

– Девочка.

– Девочки всегда лучше. Как там моя? – Он замер.

– Она классная, вопреки тебе. – Резковато, конечно, но Ники – ее брат, на ком еще практиковаться? Портер знала, что он не обидится.

– Это точно. И была такой всегда. Я это не сразу понял – они ведь такие, какие есть, с самого рождения. С Астрид она ладит?

– Вроде да. По-моему, мама ее пока не достала.

День стоял чудесный, дело шло к осени, но потихоньку, все еще тепло и светло. Найти бы такое место, где круглый год погода – как сентябрь в Клэпхэме, Портер бы туда переехала. Северная Калифорния не в счет – не доедешь.

– Отлично. Я им все никак не могу дозвониться. Не смейся, – сказал он, но Портер уже смеялась.

– Мой второй сапожок. Соскучилась по тебе.

– Я тоже. Вот бы посмотреть на тебя с пузом. Это же круто, Пуэрто. Ты будешь на высоте. И не слушай Астрид, тебе никто не нужен. В смысле, муж. Общество – да, друзья, которые принесут еду, помоют посуду и постирают белье – да. А муж тебе ни к чему. Это я тебе говорю. Толку от нас мало.

– Ладно тебе прибедняться. – Портер сунула руку в карман и достала шоколадку – разве она ее покупала?

– Чувствуешь себя нормально? По утрам не тошнит? Помню, Джульетту рвало по четыре раза в день, и не один месяц. Всегда носила с собой ментоловые конфетки, и в карманах, и в сумках. Уж сколько лет прошло, а какую сумку ни возьми – там обязательно валяется упаковка блевательных конфеток. Она их так и называла – блевательные конфетки.

Портер молча слушала. Она знала: брат хочет сказать что-то еще.

– Знаешь, так странно, что Сесилия не с нами. Когда мы вместе, это как созвездие. Одну звездочку вынь – картинка уже не та. У меня сейчас как раз такое ощущение. Стрела без наконечника. Ложка без нижней части. И все рассыпалось. Джульетта и я: каждый занимается своими делами, то да се, когда вместе, когда врозь, всяко. Но без Сесилии, кажется, один оторвется и полетит по своей орбите, а другой даже не заметит. Ведь она – якорь, который нас держит.

Примерно так Портер думала и о себе с братьями – они три части целого, просто как-то расползлись в разные стороны. В детстве она братьев обожала, мечтала (когда отец был жив), как они втроем куда-нибудь сбегут навстречу приключениям, ничего плохого не случится, ведь их трое. Сейчас Ники и Эллиот совсем разные, да они и раньше были разные, только в детстве эта разница не играет особой роли, просто им написали такой комедийный сценарий, конкуренты в мыльной опере. Ники – их маленький талисман, Эллиот – безоговорочный лидер, а Портер – смазка, ореховое масло. Ее они любили больше, чем друг друга. Когда Ники стали снимать в кино, и он оказался в центре внимания, откуда ни возьмись, как с неба свалились Портер и Эллиот – пара охранников. Он откололся первым, а потом умер отец, в свободное плавание пустились и остальные, и Портер всю свою взрослую жизнь думала, как бы снова собрать эту мозаику. Джереми тысячу раз говорил ей, что на братьев можно забить, он со своим братом общается не чаще раза в год, и что? Однако Портер не желала сдаваться. Она никогда не звонила Эллиоту, а он никогда не звонил ей, их редкие встречи вызывали у нее раздражение. И все-таки. И все-таки.

– Люблю тебя, Ники.

Он бы точно расплакался на УЗИ, держал бы ее за руку. Рассказал бы что-то про их отца, о чем она забыла. Несправедливо, когда люди уходят, ведь они, сами того не желая, забирают с собой немалую часть тебя.

– И я тебя, сестричка. Мою девчонку обними за меня, ладно?

– Обниму, – заверила Портер и в знак подтверждения обхватила руками себя.

Иногда у нее возникал вопрос: удается ли убедить всех в городе, что она такая же крепкая, как ее мама, как ее братья? В этом никто не сомневался, никому и в голову не приходило ее проверять – и так ясно, что у нее все в полном порядке. А ведь это не так, только никому нет дела. Станет матерью – возьмет себе за правило спрашивать дочь, как у нее дела, хотя бы раз в неделю, а лучше каждый день. И внимательно слушать, что дочка ей ответит.

Глава 20

Август говорит правду

Часть первая

Впервые эта мысль сформировалась у Августа, когда он узнал, как соединяются и множатся клетки, и каждый человек – их собственный научный эксперимент. Однажды в третьем классе Августу это объяснили родители. Мама Августа, Рут, сказала: произвести на свет ребенка – как испечь торт, в процессе подготовки ты смешиваешь разные ингредиенты, соблюдаешь особый порядок, а потом ждешь и смотришь, сработал ли рецепт. Наверное, подумал тогда Август, с моим рецептом что-то пошло не так, в меня положили слишком много мамы и слишком мало папы. Позже эта мысль – в корне ошибочная – не раз приводила Августа в смущение, но ребенок есть ребенок. Августу было всего восемь лет.

Не то чтобы вышла ошибка. Просто в результате получилось нечто другое. Бывает, два разных человека что-то делают по одному рецепту, а получают два разных торта: один положил больше ванили, другой меньше, один взял такое масло, другой другое, один делал смесь столько-то времени, другой столько-то. Один проявил больше терпения, другой меньше. Один заглядывал с проверкой в печку чаще, другой реже.

Помогала одежда – магазин предлагал массу возможностей. Родители Августа считали, что это просто наряды, однако Август все понимал иначе.

Когда ему исполнилось десять, семья впервые отвезла его в летний лагерь. Август умолял их о поездке, страсть к исследованиям у него уже проснулась, и этот лагерь он откопал в интернете. Лагерь был весьма прогрессивный, даже для Клэпхэма, даже для всего северо-востока, даже для таких, как Рут и Джон, которые торговали одеждой и удобряли землю червями. Фирменная лагерная футболка гласила: ЛАГЕРЬ СОЛНЕЧНАЯ ДЕРЕВНЯ, КОНКУРЕНЦИИ, РАСИЗМУ, ГОМОФОБИИ, ТРАНСФОБИИ, СЕКСИЗМУ, КОММЕРЦИИ – НЕТ. Интересующее его слово так и звенело в центре надписи, в глазах Августа всякий раз вспыхивала искра, когда он его видел. Лагерь притаился в лесах Массачусетса, всего в нескольких часах езды, едва Джон свернул с трассы на подъездную дорогу к лагерю – переделанные сараи и другие постройки старой фермы – Августа даже затошнило, этим летом выяснится, заметит ли кто-нибудь его особенность, а если кто-то узнает правду, что тогда будет.

В лагере каждый осваивал что-то новое: макраме, бисексуальность, похудение, фрисби, французский поцелуй, косметику, брил ноги. Август решил, что для начала сменит имя. Он попал в палату на двенадцать коек, она называлась «Вечнозеленая», каждому ребенку полагалось взять с собой пару простыней, спальный мешок, походный ящик, четыре пары шортов, восемь футболок, две фуфайки, как можно больше нижнего белья. Августу досталась койка внизу, на что он и рассчитывал, хотя спать наверху тоже клево, и когда Дэнни, кудрявый блондин из Бруклина, предложил ему махнуться, Август обрадовался, обнял Дэнни и закричал: «Чувак! Как скажешь!» Вечером вся палата собралась вместе на первую посиделку, каждый что-то рассказал о себе, кто он и откуда, и Август уверенно, будто не раз об этом говорил, объявил, что дома его зовут не Август, а Робин, вот так пусть они его и зовут. Возражений не последовало. Все очень просто. Словно черную комнату пронзил лучик света.

Иногда ложь – вовсе не ложь, если она приближает тебя к истине. Иногда ложь – это как заветное желание, молитва.

Робин Салливен. Имя такое, что сразу и не поймешь. Промежуточное, чтобы привыкнуть, самое то. Больше всего Август дружил с девчонками из соседней палаты, каждое утро он подбегал к их столу, и они всякий раз затягивали хором: «Птичка Робин, птичка Робин, к нам скорее прилетай». Август от удовольствия даже глаза закатывал, как пес, которому чешут брюшко. Они не были похожи на девчонок в Клэпхэме, те все как одна носили легинсы в обтяжку, отращивали волосы до середины спины, гоняли на розовых великах с розово-фиолетовой бахромой на руле и красились помадой одного цвета, когда родители давали поблажку. Девочки в лагере – совсем иное дело. Одна пострижена под машинку, у кого-то в ухе три дырки. Девушки-вожатые тоже другие: мешковатые обрезанные джинсы, в носу кольца, некоторые в коротких платьицах в цветочек и с длинными волосами, как у Рапунцель из сказки братьев Гримм. Одна, которую все звали Гусь, хвалилась, что никогда не стрижет ногти на ногах. Чернокожие девочки спали прямо в шелковых платках. Все девчонки громко пускали ветры и по этому поводу громко ржали. Раньше Август считал, что девочка – существо особенное, утонченное. Девчонки же в лагере в корне отличались от тех, кого Август знал дома, притом все были разными. Все они считали, что Август – гей, и переубеждать их не хотелось, вроде как глупо. Геев в лагере хватало, парни постарше ходили по двое, держались за руки и целовались после танцев или за койками, когда думали, что их никто не видит, точно самые обычные парочки. Казалось, на территории лагеря все известные тебе правила и нормы поведения стерли, нажав клавишу, а вместо них – полная свобода, веди себя как заблагорассудится, как нравится, никто тебя дразнить не будет. Входишь в ворота – и попадаешь на другую планету.

Отчасти Август выбрал этот лагерь еще и потому, что никто из Клэпхэма сюда не ездил, и как только Джон и Рут отчалят, некому будет следить за ним и осуждать. Пусть считают его тем, кем хотят, зачем их переубеждать?

Недели проходили быстро: дети катались в лодках, пели песни у костра, бронзовели на солнце, у многих вылезали веснушки. Дэнни, спавший под Августом, во сне ровно посапывал – белый блондин со встроенным механизмом. Джон и Рут звонили раз в неделю, каждый день слали письма, и по дому Август не скучал.

За неделю до конца смены был родительский день. Август сказал Джону и Рут, что приезжать не обязательно, однако им, понятное дело, приехать хотелось, и упираться Август не стал.

В лагере он кое-что примерял: топик подруги, рукавчики с оборками. Ожерелье. Все красили друг другу ногти, даже самые красивые парни, которые играли в баскетбол, одна команда в рубашках, другая без, им было уютно в своих телах – смотрите, кому интересно.

Каждый вечер, лежа на койке, Август задавал в пространство вопросы:

В чем разница между твоим телом и твоим мозгом? Ни в чем? Во всем?

В чем разница между тем, кто ты есть, и за кого себя выдаешь?

В чем разница между ложью и тайной?

В чем разница между страхом и стыдом?

В чем разница между тем, что у тебя внутри и снаружи?

В чем разница между метеором и метеоритом? Метеорит ударяет землю. Вступает с ней в контакт. А как назвать метеор, который сам выбирает, когда ударять и ударять ли вообще?

Август был такой не один.

В лагере очень любили игру «Смотреть за облаками» – ты просто лежишь на склоне большого холма и пялишься в небо. Иногда облаков много, иногда нет вообще, но это не важно. Кто-то из вожатых рядом читает книгу или просто лежит с закрытыми глазами, а все дети вокруг, будто цветочные лепестки. Одна вожатая предлагала смотреть за облаками чаще других – высокая, худенькая, веснушчатая, каштановые кудряшки торчат во все стороны. Ее звали Сара, и кое-кто из палаты Августа утверждал, что раньше у нее было другое имя. Мужское. Мертвое, как говорили ребята, отдыхавшие в лагере не первое лето, и в голову лезли истории с привидениями. Так говорила и сама Сара, и все ее любили, и мертвым именем ее никто не называл, никогда. Август всегда ходил смотреть на облака с Сарой, старался устроиться ближе к ней, так, что их головы почти соприкасались. Кто-то из ребят Августа легонько поддразнивал (да, в лагере все-таки дразнили, но по-доброму), мол, он на нее запал, в каком-то смысле так оно и было, только не в том, какой они имели в виду.

В день приезда родителей все чуть нервничали, ходили слегка на взводе. Дети знали – это лето их изменило. Как и любое лето. Именно поэтому в сентябре дети возвращаются в школу другими. Ребенок – существо постоянно меняющееся, даже если он и не хочет. А уж если хочет – тем более.

Август долго думал, в чем встретить родителей, и наконец сделал выбор: махнуться с Эмили. Теннисный свитер Джона с логотипом клэпхэмской школы он обменял на длинное платье в сине-белую полоску с короткими рукавами. В нем Август стал выше и стройнее, эдакий танцор на палубе из фильма сороковых годов. Так сказали все ребята, и когда он прошелся по их палате, как по подиуму, все заулюлюкали. В родительский день Робин вырядился в платье. Родителей все встречали на главной лагерной лужайке. По одному дети подскакивали и неслись по траве в объятья мам и пап. Прыгали даже те, кто уверял, что ни секунды не скучает по дому. Чувства, обычно скрытые от глаз, имелись у каждого, и Августу это нравилось.

Август увидел родителей – держась за руки, они вышли из-за угла. Стайки детей летали во всех возможных направлениях, Рут дергала головой из стороны в сторону – искала его. Джон козырьком приложил руку ко лбу, закрываясь от солнца. До них тридцать шагов, двадцать, десять. Август шел им навстречу, Рут ойкнула и, раскинув руки, кинулась к нему. Август был почти с нее ростом, но разве в этом дело? Для мамы он всегда останется ребенком. Длинное платье слегка его ограничивало. Август оказался в маминых объятьях, сверху на них накинулся папа, они сплелись в счастливый комок. Август держался уверенно. Пока они обнимаются, вопросов не будет – только любовь.

После обеда – свободное время, если хочешь, родители могут забрать тебя за территорию и погулять, а потом – лагерная самодеятельность. Считалось, что когда родителям придет время уезжать, все так выдохнутся, что на грусть сил уже не останется.

Август, держа Рут за руку, провел ее по палате, показал, где они спят, показал укромное местечко в стене, где он держал ее письма. Она забралась с Августом наверх, пока Джон ходил в туалет («пахнет так, будто все эти двенадцать пацанов писают на пол!»), и они стали шептаться.

– Отличное платье, – похвалила мама и потрогала ткань на колене Августа.

– Это моей подруги, – сказал Август. – Просто дала поносить.

– Ясно, – кивнула мама. – Тебе очень идет.

– Спасибо. – Август прикоснулся к деревянной стене, на которой не одно поколение детей писали свои имена и даты пребывания в лагере. Иногда в эту палату селили девочек, иногда мальчиков. Август потрогал выцарапанную надпись «Зоя».

– А кто Робин? – негромко поинтересовалась мама. – Тебя здесь так называют?

Август и не думал, что родители заметят.

– Да. Псевдоним такой.

– Хочешь, мы тоже будем тебя так называть? – Рут говорила шепотом. – Дома?

– Может быть, – сказал Август. – Может, не надо. Не уверен.

– Вы что там обсуждаете? – На уровне матраса появилось лицо Джона.

Он вжался носом в колено Августа, точно пес, который выпрашивает угощение. Весь народ собрался на лужайке, в ожидании концерта. «Вечнозеленые» собирались петь попурри из «Битлз», Сара будет аккомпанировать им на гитаре. Она уже показала Августу несколько аккордов. Август не спускал с нее глаз.

– Потом об этом поговорим, – предложила мама, пристально глядя на Августа. – Но, если хочешь, можем и сейчас.

– Давай лучше дома, – ответил Август.

– Идем, не хочу пропустить концерт! – Летний лагерь Джону нравился, здесь и взрослые могут прилично оторваться, поорать песни с детишками.

– Я тоже, – отозвался Август.

Рут спустилась по лесенке, родители стояли внизу и ждали свое чадо, как пожарники с батутом.

– Осторожно, – предупредила мама. – В платье труднее.

– Справится, – подбодрил Джон. – А если рухнешь, мы поймаем.

Август повернулся к ним спиной и начал спуск, ниже, ниже – и наконец нога уперлась в пол.

Глава 21

Мертвые птицы

План был такой: Сесилия выпрыгивает из школьного автобуса, вскакивает в седло шикарного прогулочного велосипеда Астрид и катит к дому Эллиота, там он или Венди ждут ее у открытой двери, а от стен в прихожей отражаются бешеные вопли. Она входит, они выходят – и возвращаются в шесть часов. В промежутке она отвечает за то, чтобы Айдан и Захари остались в живых. За это она получает сто долларов, столько она никогда не получала от родителей за что бы то ни было, то есть, выгода налицо.

До переезда к Буле Сесилии в общем и целом довелось провести наедине с Эллиотом минуты три, если не меньше. Подкатив по полукруглой дорожке, в дверях она увидела его. Он двигался взад-вперед, точно огромный шарик для настольного тенниса.

– Привет! – Сесилия соскочила с седла и плавно остановила велик.

– Спасибо, что приехала, – сказал Эллиот, и в голове у Сесилии мелькнуло: вдруг он не помнит, как ее зовут?

Эллиот и Портер выглядели намного старше ее папы. Может, отца она просто лучше знает? Вряд ли дело в этом. Казалось, чем дальше, тем быстрее разница в годах между Эллиотом и Портер и их младшим братом приближала их к предыдущему поколению. Дядя выглядел старомодным, из тех, кто не в курсе, как работает интернет, не знает, что называть незнакомую женщину «дорогая» плохо. Наверное, все дело в том, что у нее никогда не было дедушки, а Эллиот в семье самый старший?

– Давай проведу быструю экскурсию. – Эллиот повернулся и ушел в дом, не успела она упереть в землю подножку велосипеда.

Из глубин дома доносились боевые кличи.

Эллиот, Венди и мальчишки жили в нескольких кварталах от Большого дома. Дом Були свой возраст показывал: скрип лестницы, старинная лепнина, массивные дверные ручки, которые не всегда слушались, ночные шорохи, будто чихает и кашляет простуженный старик. А дом Эллиота – Сесилия поняла это с первой секунды – не издает даже шепота. Прямо антипод Большого дома, его противоположность, хотя квадратные метры такие же. Стены темно-серые, диван бежевый. Нельзя сказать, что дом Астрид заставлен вещами, но он обитаемый: на стенах картины, в каждой комнате книги. А у Эллиота – пустота, если не считать огромные конструкции из «лего» на ковре, тоже, кстати, бурого цвета.

– Классно у вас, – похвалила Сесилия, и в ту же секунду в нее сзади врезался Захари.

Прямо не дом, а гостиница или декорация в мыльной опере. Каминную полку гигантских размеров украшали лишь свечи, и то не настоящие, а с кнопкой выключателя. Ее родители здорово бы посмеялись. Дома, построенные Эллиотом, они называли Макстриками – не бог весть какой комплимент.

– Ха-ха-ха, попа! – закричал Захари и тут же унесся в противоположном направлении.

– Здесь кухня, – показывал Эллиот. – Вон туалет. Их комната наверху, сами покажут. Там жуткий бардак, даже представить невозможно. Вот выход на задний двор, мой совет – вытолкни их туда, закрой дверь и гуляй с ними, сколько влезет. Он скрестил руки на груди. – Что еще? Не захотят есть обед, пусть едят все, что найдется в холодильнике, – это проблема Венди. Деньги на барной стойке, там же, если что, – номер моего телефона.

Тут мальчишки на полной скорости кинулись к двери во двор и врезались в стекло.

– Мы птицы! – объявил Захари.

– Мертвые птицы! – радостно добавил Айдан.

– Были такие проблемы, – пояснил Эллиот. – Окна большие, птицы не понимают, что это стекло. – Он нахмурился. – Насколько я знаю, никто из моих клиентов на это не жалуется, но кто знает? Может, просто не сказали. Все в порядке, управишься? Кстати, я куда-то свой мобильник засунул, если поищешь, будет здорово. Он где-то здесь, но я два часа провел с ними в заточении, а сейчас не могу найти. – Он еще раз похлопал себя по груди и карманам, вдруг телефон объявится, как по мановению волшебной палочки?

– Управлюсь! Ребята, пошли во двор! – позвала Сесилия, копируя интонации лагерной вожатой. Помахала Эллиоту рукой. – До скорого!

Двор был широкий и какой-то плоский, высокий деревянный забор окружал дом с трех сторон. Близнецы рванули мимо качелей в самый конец двора и принялись что-то строить из палочек. Сесилия пошла следом, однако остановилась и села на качели из шины. Откинув голову, стала смотреть на беспорядочно плывущие облака.

Эллиот во многом похож на папу. Вернее, так мог выглядеть папа, позови его кто-нибудь в телешоу, – одежда более облегающая, аккуратный, короткая стрижка, без бороды, солидные туфли. У них с братом даже голоса похожие, высоковатые, будто лижешь языком карамельку. Отец обожает петь, какой-нибудь соул из шестидесятых. Интересно, а Эллиот поет? Вряд ли, отец говорит, что Эллиот всегда был скованный, а такие, конечно же, не поют. (Это ей понятно, она сама стесняется петь на людях.) Семья – штука диковинная. Только представить: ее папа, Эллиот и Портер живут в одном доме. Каждый день вместе завтракают и обедают. Селятся, когда вся семья едет в отпуск, в одном гостиничном номере. Как видеоигра: помещают всех людей вместе и смотрят, кто из них выживет.

Кто-то из мальчишек закричал, и Сесилия выпрямилась. Издалека казалось, они всем довольны, но когда она слезла с качелей и подошла чуть ближе, оказалось, что у одного из близнецов – Захари, если они не поменялись обувью – на лице кровь.

– Черт! – Сесилия кинулась к ним, но оба уже сами бежали в ее сторону. – Черт, черт, черт!

В ванной комнате, которую показал Эллиот, лейкопластыря не нашлось, не было его и в кухонных ящиках, Сесилия открывала их по одному, выдвигала и задвигала, держа на бедре кровоточащего близнеца, весил он килограммов пятнадцать, если не больше, а его брат норовил оседлать Сесилию с другой стороны.

– Давайте поищем наверху, все нормально, – успокаивала их Сесилия, хотя какое тут нормально?

Крошечные капельки крови падали ей на рубашку, на ковер в гостиной, на сияющие половицы из твердой древесины. Захари вопил, порез был под глазом, прямая линия в пару сантиметров. Однако пара сантиметров на детском личике тянула на километр. Сесилия ухватила Захари чуть повыше, взяла Айдана за руку и потащила за собой.

Спальня Эллиота выглядела безупречно. Сесилия, кажется, в жизни не видела спальни без кучи одежды в том или другом углу. Захари лицом зарылся ей в грудь, и на рубашке появились пятна крови. Сесилия посадила его на край раковины и открыла медицинский шкафчик. Вот он, пластырь, тюбики с антисептиком, щипчики, какие-то бутылочки с кремом – столько всего есть разве что в магазине косметики. Сесилия вытащила пакетик с пластырем из коробочки и начала его разворачивать. Захари перестал реветь и уставился на нее с подозрением.

– Ты ему глаз вынешь? – спросил Айдан с надеждой.

Его подбородок был на уровне ее бедра.

– Что? Нет, обойдемся пластырем, – ответила Сесилия. В знак разочарования Айдан ущипнул ее за бедро. Сесилия прижала уголок полотенца к лицу Захари, остановить кровотечение, он негромко всхлипывал. Полотенце было чистым, как все в этом доме, появится на нем пятно крови их сына – переживут. Она выпустила полотенце на пол и наложила на рану пластырь. Не Захари, а игрушечная версия боксера Рокки. – Все будет хорошо, обещаю. Идем смотреть телик.

Второго приглашения Захари не требовалось. Он соскочил на пол и кинулся по лестнице вниз, безо всяких тормозов, его брат бежал на пару шагов впереди. Сесилия нагнулась и подобрала полотенце, потом, открыв и закрыв несколько дверей, нашла стиральную машину. Открыла дверцу, чтобы бросить туда окровавленное полотенце и тут же увидела на стальной раковине мобильник. Прямо не день, а взлеты и падения, сначала ребенок порезался – полетели вниз, а потом подскочили вверх – найден телефон Эллиота. Может, она не такая уж плохая сиделка. Как они вообще ее об этом попросили, с учетом ее нового сомнительного статуса? Что, если потерянный телефон – проверка, он просто хотел выяснить, может, она в придачу еще и воровка?

Снизу понеслась шумовая какофония – дети включили «Щенячий патруль». Продвинутые, уже знают, где и что нажать. Сесилия сунулась в соседнюю комнату – кабинет. Тут уже не беж, как в остальных помещениях, а плотное темное дерево, массивный стол под старину, хотя явно новый.

Сесилия принялась искать бумагу, написать записку. На столе лежал блокнот, наверняка дело рук Венди, в верхней части каждой страницы – фото улыбающихся близнецов. Сесилия выдрала лист и открыла ящик стола – наверное, ручка лежит в нем. Там и правда обнаружились несколько ручек и карандашей, какая-то диковинная монетка и блестящая черная папка. Сесилия машинально ее взяла, уж больно зазывный у нее был вид, сверху лого «Бар красоты». Эллиот вроде не из тех, кому нужен салон красоты, Венди – другое дело. Когда первое отделение «Бара красоты» открылось в Бруклине, Катрин и Сесилия с подружками пошли туда и попробовали все, что можно: губная помада, крем от морщин, румяна, спрей для придания волосам объема, мазь для смягчения десен. Салон так и сиял, все в черных тонах, как папка Эллиота, каждый этаж – огромная чернильная лужа. Сесилия открыла папку – на первой странице был чертеж. Это явно местная развязка, вот книжный магазин Сьюзен, вот «Спиро», вот «Стрижем красиво», все магазинчики строго на своих местах, как солдаты у Букингемского дворца, а в левом верхнем углу, рядом с пиццерией – «Бар красоты». Гордо подавляет все остальное – он выше, шире, темнее, как ураган, который решил не улетать, а замереть на месте.

– Ух ты! – Сесилия вытащила первую страницу и стала читать.

Потом черкнула короткую записку, оставила ее вместе с мобильником Эллиота на столе и спустилась вниз – Айдан и Захари лежали, развалившись, в своих круглых креслах-подушках с вышитыми именами владельцев. Она втиснулась между ними, ребята чуть придвинулись к ней.

– Ну, что там показывают? – Шоу было из тех, что она уже не застала – надо же, твое детство так далеко, что появились мультики, про которые ты и слыхом не слыхивала.

Когда-то и она станет старше, как Эллиот, а Айдан и Захари будут объяснять следующему поколению то, что впитали с молоком матери. Например, для нее вполне естественно, что геи могут вступать в брак, а Гугл отвечает на любой вопрос в долю секунды. Интересно, что именно следующее поколение будет подробно объяснять младшим, закатив глаза к небу? Мальчишки на ее вопрос не ответили, оба балдели от удовольствия, и Сесилия стала смотреть вместе с ними – целых пять коротких эпизодов. Она разобралась, как кого из щенков зовут, усвоила главную песню, познакомилась со второстепенными персонажами в Бухте приключений, осложнявшими щенкам жизнь. Услышав, как Венди поворачивает ключ в двери, Сесилия вынырнула на поверхность, поцеловала на прощание близнецов, оседлала бабушкин велик и покатила назад, к Большому дому, а в кармане приятно похрустывали наличные.

Глава 22

Девичник

Портер заехала за Рэчел – какой смысл сидеть за рулем обеим?

– Ты ведешь туда, я обратно, – предложила Рэчел, садясь на пассажирское место. – Или найдем каких-нибудь алкашей и завезем их домой тоже – еще кому-то польза от нашей трезвости. Будем местными ангелами-хранителями.

Портер решила отвезти Рэчел в «Желтую сову», этот фермерский ресторан в Тиволи открыли несколько лет назад. Один из дюжины ему подобных – сюда за здоровой пищей сбегают бруклинцы, а также любители фотографировать еду, значит, тут подают фирменную капусту, сырое мясо и дорогостоящее рагу. Внутри стояла полутьма, а между столами совсем не было пространства, и Рэчел и Портер, пока пробирались к своему, задевали все остальные, как комические персонажи из детской сказки.

– Испытание! – воскликнула Рэчел, когда они наконец сели. Маленький стол украшали три декоративные свечи. Она взяла меню и быстро его проглядела. – Мне пасту. Я бы только пасту и ела, три раза в день.

– Правильный выбор. Они в равиоли добавляют мой сыр. – Портер погрызла хлебную палочку.

Рэчел поглаживала живот в такт музыке из стереосистемы.

– Равиоло, – прочитала Рэчел. – Это равиоли, только огромное. Как-то странно звучит.

– Муж не объявлялся?

Рэчел закатила глаза.

– Объявлялся. Я хотела тебе послать эсэмэску, потом решила, какого черта тоску наводить? Стал названивать. Пишет длиннющие мейлы. Сначала зациклился на сексе, теперь зациклился на извинениях. На днях даже лично заявился.

– Куда?

– Ко мне домой. Как в эпизоде с Джулией Робертс в девяностые. Когда она учится плавать, чтобы спастись от назойливого муженька. Тот самый случай. Приперся. Понятно, что он знает, где меня найти, но ведь понятно и то, что я его послала, и он мне на фиг не нужен. – Рэчел тоже взяла хлебную палочку, с хрустом откусила кусочек коренными зубами. – Вкусно.

– Так вы поговорили?

За соседним столом ворковали влюбленные. Лет двадцать пять, сплели ладони посредине стола, и свечи им не помеха. Каким-то образом, подумала Портер, у них получилось то, что у нее и Рэчел явно не получилось.

– Нет, слава богу, меня дома не было. Он застал матушку, а это для него – нож острый. Даже когда мы еще ладили, он ее боялся как чумы. А теперь – сама понимаешь. Она ему выдала по полной программе – ясно, как такому вломит женщина, которая всю жизнь мечтала стать бабушкой. – Рэчел засмеялась. – Велела ему катиться колбасой. Вроде бы он даже рыдал. Будь я там, мне, наверное, стало бы неловко. А маме – ловко. Короче, жесть.

Портер кивнула.

– Может, передумаешь? Захочешь, чтобы он вернулся?

– Когда родится ребенок?

– Да, или позже. Я, понятное дело, на твоей стороне, но ты никогда не думала, что это у него, типа, временное помешательство? У мужиков такое бывает. Они этого по-настоящему боятся. «Этого» – в смысле, нас, когда мы в положении, да и потом. Растянутое влагалище, грудное молоко. И все такое прочее. – Портер положила руку на живот.

Рэчел задумалась.

– Может быть. Не знаю. Как подумаю, что в родильной палате со мной только мама – выть хочется. Он мне это устроил, а вопить от боли мне одной? От геморроя страдать одной? Кто мне скажет, что растяжки на пузе выглядят как картинка? Черт! Пусть пострадает! А так – ему приз, а страдания – мне. Мне просыпаться среди ночи, а не ему, козлу вонючему! Не знаю. Наверное, придется с ним замириться. Какой-никакой, а муж. Да, он – позорный козлина, но это мой козлина. А потом думаю, что же это, я хочу, чтобы он вернулся в наказание, а разве ребенок – наказание? Нет. Просто знаю, что одной будет трудно, нужна помощь, а я пока что разъярена, как львица. Говнюк! – Пара за соседним столиком оглянулась на нее. – Извини, – сказала Рэчел. – Гормон гуляет.

– У меня был секс с Джереми, – призналась Портер. Выпалила и тут же поморщилась. Подошел официант и спросил, хотят ли они чего-нибудь выпить, Рэчел только смерила его взглядом, и он ушел. – У нас с ним давно, потом была пауза, а сейчас снова. Не прямо сейчас. Но было. Извини! Я просто на нервах, не думай, что я рехнулась.

– Ты не шутишь?

Возможно, Портер поторопилась с откровением, она это поняла, глядя, как меняется лицо Рэчел: сначала удивление, потом гнев, а потом и боль. Ей хотелось рассказать Рэчел и о самом сексе – тут и смех, и грех, – и о ее нынешних фантазиях. Конечно, это фантазии, Портер понимала, да только как не помечтать? Джереми наконец разводится с Кристен, перебирается с Портер в новый дом и становится заботливым родителем, вместе с ней не спит по ночам. Время сейчас не самое подходящее, однако жизнь далека от совершенства. Джереми приспособится, почему нет? Ведь он всю жизнь заботится о маленьких существах! Такого не смутишь. И своих детей у него двое. Да он лучше любой повивальной бабки! Ничего подобного Портер вслух не говорила, а хотелось – посмотреть, как это прозвучит? Совсем полным бредом или просто информацией в колонке брачных объявлений? Трудно сказать.

– Нет, – ответила Портер. – Так вышло.

– Что значит «так вышло»? Попала под гипноз? Накачалась? Просто интересно. – Рэчел скрестила руки на столе, рот вытянулся в жесткую линию. Даже сигару из хлебной палочки отложила.

– Случайно встретились, пообедали, потом был секс. Старое не забывается, как велосипед, раз научился – на всю жизнь. Вроде того. Знаю, кажется, как-то с налету, но так вышло, а поскольку раньше оно бывало, мне и не показалось, что тут что-то из ряда вон. – Объяснение, конечно, так себе, ну уж какое получилось. На самом деле, когда Портер все это проговорила, привкус у истории оказался сомнительный, вроде тут крылся некий умысел – конечно же, он был. Она же представляла Джереми голым, когда они стояли около его клиники, языком провела по его верхней губе. Хотела сесть к нему в машину. Хотела, чтобы он ее куда-то отвез. Все она хотела, с первой и до последней минуты. – Раньше у нас все было по-серьезному. И долго. Да, пожалуй, и сейчас. Похоже, он – любовь всей моей жизни. Звучит по-дурацки и как-то слащаво, но, мне кажется, так оно и есть.

– Какая разница, слащаво или нет, Портер? Слащаво – не самое страшное! Мы беременны! А что меня незнакомые люди на улице называют «мамочка» – это не слащаво? Что мои родственники шлют мне детские распашонки с утятами? А вот что он женат, Портер, – уже не шутки. С детьми, так? И кто ты при этом получаешься? Та самая дама, чьим анусом интересовался мой муж. – Двое за соседним столом, как какие-нибудь миссионеры-мормоны, прямо съежились над своими чахлыми коктейлями и цыплятами, приправленными лимоном и чечевицей.

– Это не одно и то же, – возразила Портер, потому что такая версия ее не устраивала. – Они-то несчастливы. А он сначала был моим. – Тоже не сильно убедительный аргумент, но ей хотелось, чтобы он работал.

– Откуда тебе известно, что они несчастливы? Ты знаешь, что они женаты, есть семья, а он все равно занимается с тобой сексом – без обиды, но это не очень хороший признак. Ты собираешься стать матерью. И если я правильно помню, ты с ним такое уже проходила. – Фыркнув, Рэчел поднялась. Оттащила свой стул в сторону и выбралась из-за стола. – Чистый пипец. Извини, какой-то полный отстой. Между прочим, ты всегда была такая. Только времена королевы урожая давно прошли. Ты выросла.

Ресторан гудел. Уход Рэчел заметили лишь за соседним столиком, да и официант, когда вернулся.

– Одна? – спросил он, имея в виду лишь книжку с меню.

Портер кивнула.

– Одна.

Она посмотрела в меню. Что заказать – куриный суп, пасту с тефтелями? Ей нравятся блины в «Спиро». Рэчел не понимает, о чем говорит, ее муж с кем-то переспал, но это вовсе не значит, что у нее с Джереми не может все сложиться по-настоящему. Тоже мне, моралистка! Портер выросла! Выросла. Если кто и не вырос, так это Рэчел, если думает, что у всего в жизни есть свое уютное парковочное место. А Джереми возьмет и оставит жену – разве не может такое быть? Оставит жену – что за язык прошлого, пятидесятых годов, будто Джереми возьмет чемодан и больше в жизни ее не увидит. Это же Клэпхэм, двадцать первый век. Никто больше не оставляет своих детей, да и жен с мужьями. Люди поздравляют бывших с Рождеством и выкладывают фотки в Инстаграм. Сошлись, осознанно разошлись. Как принц Чарльз и Камилла – Диана была очаровательной красоткой, но в глубине души все знали: его женщина – Камилла. Портер не хотела быть Камиллой, не хотела, чтобы Кристен погибла в жуткой автомобильной катастрофе, однако, положа руку на сердце – разве подобный сценарий никогда не приходил ей в голову, где-нибудь под душем? Приходил. Она будет заботливой мачехой. Такое возможно. А кому не нравится – пусть идут в жопу.

– Давайте пасту, – сказала Портер, когда официант вернулся. – И бифштекс. – Младенца надо кормить.

Она будет хорошей мамой, хочется в это верить. А если паре за соседним столом кажется, что она не только ест, но и плачет, это их проблема.

Глава 23

Элизабет Тейлор

Участвовать в Парадном расчете Августу не сильно хотелось.

– Это просто не… Не знаю… – разразился он яркой речью.

– Скажи как есть, – предложила Сесилия. – По-твоему, это лажа.

Они сидели за последним столом в читальном зале библиотеки, к учебнику по истории Америки Август приткнул свой телефон. Август взял обязательство познакомить Сесилию с Элизабет Тейлор, своей любимой актрисой. Они посмотрели несколько эпизодов из «Кошки на раскаленнной крыше» и «Клеопатры» и уже добрались до «Гиганта», любимого фильма Августа. Они поделили одну пару наушников, один лепесток торчал в правом ухе Августа, другой – в левом ухе Сесилии.

– Пойми правильно, что-то создавать и украшать я люблю, – сказал Август. – Он тщательно подбирал слова. – Но парад на праздник урожая – это всегда толпа девиц, таких как Сидни и ее свита, на всех одинаковые платья на бретельках и ботинки со шнурками, все с дурацкими кудряшками под королеву красоты, будто они журнал никогда не открывали. Думаю, куда интереснее провести, типа, альтернативный парад, где-нибудь в противоположном конце города.

– Как единственный друг ты разве не должен меня поддерживать? – Сесилия выудила из кармана желатинового мишку и передала Августу. – С тобой платформа будет в сто раз лучше! Давай сделаем ее вместе! Хочешь что-то изменить – начинай с себя, так же? А если я стану королевой урожая? Знаешь, как говорят: надо мечтать, и мечта сбудется.

Благодаря Элизабет Тейлор Техас выглядел похотливым и унылым, как какой-нибудь Висконсин, но Сесилия все равно смотрела на экран мобильника с интересом.

– А я? Я тоже могу стать королевой урожая! По крайней мере наряжусь во что-то забавное. Ладно, ладно. Делай что задумала. Не пойду же я наперекор твоей мечте.

Никаких пышных праздников Ники и Джульетта дома не устраивали. В лучшем случае цветы и шоколадки на День влюбленных, блины утром в День рождения, а Рождество и День благодарения они обычно проводили в гостях у людей более организованных. Дома никакой елки, никакой индейки. Правда, был один обряд, который они с рождения Сесилии совершали всегда: в канун Дня благодарения садились в метро, везли ее к музею естественной истории и смотрели, как надувают воздушные шары. Поскольку событие разворачивалось вечером, тут присутствовал некий ореол таинственности, хотя людей вокруг собиралось полно, сотни или даже тысячи. Толпа Сесилию никогда не смущала. Будто вечером оказался в собственной школе, только гигантских размеров, вроде бы что-то нарушаешь, даже если и не нарушаешь ничего. Родителей она держала за руки – скажите, ну чем плохо быть единственным ребенком? Она в середине, в центре вселенной, рядом родители. Именно поэтому ей хочется построить платформу. Если она получится яркой, сияющей – вдруг родители одумаются, сядут в поезд, приедут в Клэпхэм и заберут ее домой? Унизительное детское желание, она скорее умрет, чем выскажет его вслух, – но оно есть. Получалось, что она оказалась чересчур проблемным ребенком после двенадцати лет идеального, нормального и беззаботного поведения. А потом – несколько месяцев кошмара – какие-то смущенные звонки от школьного психолога, слезы, разговоры с чужими родителями, не просто о том, кто с кем играет. В итоге ее родители решили передохнуть от родительской обузы. Она это восприняла именно так: предательство, замаскированное под заботу. Родители Катрин, в кожаной обуви и застегнутые на все пуговицы, потребовали у школы извинений, угрожали подать в суд, неделю держали дочь дома, а потом стали искать для нее частную школу. А Сесилию сбагрили к бабушке.

– Просто хочу научиться что-то делать, – сказала Сесилия.

– Тут не возразишь, – согласился Август. – Посмотри на ее блузку.

– Август, ты единственный до пятидесяти, кто говорит слово «блузка».

– Значит, кое-чему можешь поучиться и у меня. – Он поклонился.

В библиотеке стояла тишина – читальный зал вмещал не больше трети восьмиклассников, им разрешали заниматься снаружи, прямо на лужайке, и всех остальных это вполне устраивало. За соседним столом, ближе к двери, три прилежных девицы делали домашнее задание по математике, еще несколько человек сидели по одному и читали. Здорово, подумала Сесилия, что у нее есть Август, тетя Портер, вообще вселенная. Друзья просто так с неба не падают, их надо ценить.

В дверном проеме появилась Лизель, она разговаривала с кем-то в коридоре – не видно, но и так ясно, с кем. Сесилия локтем толкнула Августа, а Лизель уже шла мимо низких полок прямо к ним. Она протянула им сложенный бумажный квадратик, Сесилия осторожно, будто мог укусить, взяла его. Лизель тут же повернулась и быстро вышла в коридор.

– Покажи. – Август взял записку, аккуратно развернул, разгладил верхнюю часть.

КТО СТУЧИТ, ТОТ НЕ ВЕДЬМА, А СУЧКА.

Сесилия оторопела.

– Откуда, черт, она узнала?

– Наверное, из интернета. Откуда все обо всем узнают? Подожди, тут еще что-то. – Август провел пальцем до самого низа листка и развернул его целиком. А вдруг, подумал Август, утечка пошла от него? Он же рассказал маме, а мама могла рассказать маме Сидни, они вместе ходят на йогу. Лучше с Сесилией такими сомнениями не делиться. Пусть думает, что Сидни все нарыла в Инстаграме, ясно же, что она целыми днями в нем копается. Внизу шли буквы поменьше:

А ТВОЙ ПАПОЧКА БЫЛ ОГО-ГО, ОХРЕНЕТЬ

– О господи! – воскликнул Август. – Это перебор, даже для них. Такую записку подбрасывают в тюремной столовой перед тем, как проткнуть тебя заточенной зубной щеткой!

Сесилия уронила голову на руки.

– Что вообще у тебя случилось? – Детали они не обсуждали, она рассказала ему об этой истории в самых общих чертах. Зачем грузить новых друзей подробностями?

На прямоугольном экранчике перед ними Элизабет Тейлор каждые три минуты становилась все старше. Кто-то не пожалел времени и залил на Ютуб трехчасовой фильм, и они смотрели его, иногда проматывая вперед, чтобы успеть посмотреть почти все за сорок пять минут. Сесилии хотелось увидеть все сразу, понять, что там на выходе. Все тянется так долго – школа, родительские свары, пубертация, летний лагерь, очередь в кондитерскую по утрам. Вот бы прожить жизнь быстро, как в Голливуде, – ускоренная перемотка, вот тебе и морщинки из папье-маше. Почему всего нужно так долго ждать?

Когда Сесилия была поменьше, и мама танцевала больше, чем преподавала, то вечерами частенько отсутствовала. А Ники почти все время проводил дома, его работа, вся его работа так или иначе строилась на каких-то фантазиях, и перед сном он наполнял ей ванну с пеной и рассказывал истории про русалок, пока у нее не захлопнутся ресницы. Сесилия не возражала, с отцом ей нравилось, но как-то внезапно поняла: мамы нет, потому что она – в другом месте. Мама не просто испарилась на один вечер, она находится в другом месте, с другими людьми. Это открытие ее ошеломило. Отец не мог понять, почему Сесилия так плачет, а объяснить она толком не могла, как объяснишь, что несправедливо быть ребенком в семье взрослых, чувствовать, что тебя бросили, оставили на произвол судьбы? По утрам Джульетта всегда была дома, но по утрам Сесилия еще не успевала прийти в себя и злилась – эдакая защитная реакция. Вряд ли детям нравится, что у их родителей есть какая-то другая жизнь. Кому нужна независимая мама? В детстве перед тем, как заснуть, Сесилия часто повторяла про себя: перемотка, перемотка, перемотка – чем скорее заснет, тем быстрее проснется, тем скорее пройдет время. Не то чтобы она хотела стать старше, просто скорее бы попасть на другую сторону – непонятно, чего именно. И чтобы маме не нужно было уходить, куда там она уходила.

– Я тебе говорила. Моя подруга Катрин. Устроила мне большой напряг за то, что я устроила напряг ей. Примерно так. Она познакомилась с парнем, а он оказался хрен знает чем. Ну, типа, взрослым. Я про это рассказала – не хотела, чтобы ее убили, и тут она обвинила меня, что я на нее наехала, а я и не думала на нее наезжать. И у меня из-за нее до сих пор большой напряг, вот родители меня сюда и сослали, чтобы все улеглось, стерлось, устаканилось, будто в жизни так бывает. Почему мне это понятно, а им – нет? Ребята, вы про интернет слышали? Хоть десять раз шифруйся – интернет все видит. Никуда не скроешься. Если только в Антарктику.

Август покачал головой.

– Ну не знаю.

– Буду участвовать в Парадном расчете. – Сесилия сложила записку и убрала в рюкзак. Не оставлять же здесь? Найдет библиотекарша, и снова завертится-закрутится, только этого не хватало.

– Ладно, – согласился Август. – Я с тобой.

– Честно? Спасибо. Ты настоящий друг. Спасибо.

Скрестив лодыжки, Сесилия смотрела на Элизабет Тейлор, та стояла, опершись о дверной косяк. Ей, похоже, тоже хотелось нажать на кнопку перемотки. Все промотать, только не вперед, а назад. Все стереть и начать сначала. Может, когда-то этого захочет и Сесилия – но не сейчас.

Глава 24

Жара в большом городе

Посадив Сесилию в поезд, Ники взял такси и поехал в аэропорт Кеннеди, откуда планировал улететь в Альбукерке, с пересадкой в Далласе, однако, уже пройдя службу безопасности, он вдруг понял – никуда лететь ему не надо. Он развернулся и, катя за собой маленький чемодан на колесиках, снова встал в очередь за такси. Отрыв от Сесилии вверг его в какое-то странное состояние, и отрываться еще и от Джульетты не хотелось. Они днями кружили по квартире, как пара лунатиков-дуэлянтов, избегали разговоров, но были счастливы, что есть друг у друга. В конце концов Ники поступил, как поступал обычно в минуты кризиса – отправился в русские бани на Десятой улице, привести себя в норму с помощью пара. Бывая в Таосе, Нью-Мексико, Ники любил приехать к берегу Рио-Гранде, где находятся природные горячие источники – небольшие, выложенные камнем бассейны с горячей водой. В Нью-Йорке такой успокоительной реки не было, как не было свободного и тихого пространства, и Ники сел в поезд до Манхэттена, доехал до Ист-Виллидж и отправился в баньку, где поменял свою уличную одежду на пару безразмерных шортов.

К бане он пристрастился еще в колледже, в те восемь месяцев, когда съемки «Жизни и времени Джейка Джорджа» уже закончились, а фильм еще не вышел. Навел его на эту мысль Джерри Пустыльник, актер, игравший в фильме его отца, он играл отца еще в полудюжине подростковых душещипательных драм, на его счету было множество детективов и преступников всех мастей и калибров – наверное, режиссеров привлекал его игривый животик и пухлые щеки, что могло означать как строгость, так и угрозу. Джерри, будучи в Нью-Йорке, ходил в баню раз в неделю, и молодому Ники он сказал, что баня способна сделать тебя другим человеком. Поддавшись на уговоры, Ники захватил с собой плавки, не зная, чего ждать, вскоре они оказались в обществе русских евреев с животами, перед которыми брюшко Джерри позорно пасовало. В парилке Джерри заплатил банщику десять долларов за то, чтобы тот отхлестал его веником из огромных дубовых листьев, потом они ели малосольные огурчики и борщ, кожа Джерри раскалилась докрасна, и Ники понял – насчет другого человека Джерри совершенно прав. Намеренное самоистязание – в присутствии публики, не иначе! – отупляло разум, потому что думать ты мог только о том, как из тебя по капельке вытекает влага.

Бани слегка обновились, однако запах плесени никуда не делся, она явно свила гнездо за каждой плиткой кафеля и под каждой половицей. Краны гоняли воду круглые сутки – плеснуть на себя холодной воды, когда жара становилась невыносимой. Как и раньше, тут преобладали голые кости, хотя демография Ист-Виллидж заметно изменилась, а на входе стоял дородный русский, забравший у Ники деньги за удовольствие. Шорты были все те же, и, как ни поразительно – Ники не появлялся здесь полгода, если не год – некоторые лица и тела в парилке оказались ему знакомы. Он положил на полку полотенце, растянулся сверху. В этот день баня была совместной, что мало кому нравилось, разве что богатеньким сосункам, бравшим с собой модельных красоток, да парочкам, которые за тем и пришли, чтобы испытать физическую неловкость и неудобство. Жара царила запредельная, и пот пошел сразу. Подлинные любители бани смазывали грудь и ноги вазелином – так капелькам пота труднее пробиться на поверхность. Ники, закрыв глаза, ровно дышал, каждая клеточка тела заявляла о том, как ей некомфортно. В том-то вся прелесть, ты борешься с желанием уйти. Впрочем, он занимается медитацией вот уже двадцать лет, и здесь – то же самое. Сиди в условиях дискомфорта. Сиди наедине с собой. Просто сиди.

Когда Ники было восемнадцать, он запросто мог без устали пробежать много километров, прилично играть в любую новую игру – достаточно понять правила. Тело умело все. Его не мучила жажда конкуренции, хотя командные виды спорта он любил. Однажды он увидел, как Джульетта танцует, это был вечер их знакомства, помолвка общих друзей, которые с тех пор уже развелись, – она и ее ансамбль танцевали самозабвенно, руки и ноги так и порхали, дергались, наносили уколы и тряслись, чтобы повеселить себя и окружающих, и тогда Ники понял. Понял, как Джульетта движется по миру – главную роль играло тело.

Иногда они с Джульеттой приходили сюда вместе, хотя чем быстрее менялась здешняя демография, тем реже Ники здесь появлялся. Ему нравился этот телесный хаос всех возрастов – вот хасиды, а вот работяги после ночной смены, всем надо что-то выжечь из своих внутренностей. Впервые Ники пришел сюда с Джерри, чтобы выпарить боль, – внезапно умер отец, а мама словно закрыла дверь, защититься от сквозняка. Обсуждать нечего, все кончено. Разговор не клеился. На родительские собрания Астрид ходила без малейшего желания, просто чтобы поставить галочку в списке, исполнить материнский долг. Ники помнил комнату, в которой они тогда собрались: кушетка из темно-фиолетового вельвета, стеклянный столик для кофе, в середине – коробка с влажными салфетками, у противоположной стены – стулья из потрескавшейся кожи. Портер и Ники сидели в одном углу кушетки, Астрид притулилась в другом, а Элиот на стуле напротив постукивал коленками. Ники и Портер всхлипывали, обвив друг друга руками. Хорошо, что врач догадался поставить поблизости коробку с влажными салфетками.

Актерская профессия Ники особенно не увлекала, хотя и чуждой не была. Он хорошо запоминал текст, умел выступать перед публикой, когда в зале темно, а луч направлен тебе на лицо. В восьмом классе они поставили отрывки из «Юга Тихого океана», голосок у Джейми ван Дусен, игравшей Нэлли, звучал тоненько и робко, всякий раз, когда ей предстояло петь, она легонько хихикала, будто признавая, что высокий класс не покажет, но сделает все, на что способна. После выступления Расселл кинулся к Ники, оставив Астрид и Портер стоять с цветами, и крепко его обнял. Ники и сейчас помнит теплое дыхание отца и его шепот на ухо: «Сынок, это было чудесно», будто создателем этого чуда являлся именно он, Николас Стрик, а вовсе не авторы Роджерс и Хаммерстайн. Вовремя поддержать, подтолкнуть в нужную сторону – очень важно. Конечно, нужна и природная склонность. Рассел мог бы подталкивать Портер к карьере актрисы хоть каждый день, да только она от одной лишь этой мысли становилась краснее свеклы и была готова проглотить язык. Ники понимал: что-то в нем есть для актерской профессии, какая-то искорка, которую разглядел отец. Потом Ники играл во всем подряд: «Моя прекрасная леди», «Богема», «Наш город», «Суровое испытание». И когда руководитель школьного драмкружка порекомендовала Ники для кинопроб, Рассел захлопал в ладоши. Он знал, что Ники роль получит – требовался такой кокетливый обаяшка, половина зала будет его мысленно целовать перед сном, а другая половина – копировать в школьных коридорах. Рассел пришел бы от фильма в восторг, хотя то был обычный проходняк, а сейчас безнадежно устарел. Расселл был бы счастлив увидеть сына на обложке глянцевого журнала. Представляете, Ники Стрик на журнальных столиках во всех стоматологических клиниках страны! Рассел дружески похлопывал бы незнакомых людей по плечу. Сиял бы от счастья. А он взял и умер, когда съемки уже закончились, а фильм еще не вышел, завис во времени, когда могло произойти все – или ничего. Все равно, Рассел бы очень гордился сыном.

Кто-то тронул Ники за ногу, он открыл глаза. Перед ним стоял молодой блондин с короткой стрижкой.

– Массаж? – спросил он.

Все, кто работали в этих банях, были связаны друг с другом родственными узами, однажды Джерри поведал Ники семейную сагу – сначала банями владели братья, потом они рассорились в хлам и стали управлять паровым хозяйством в разные дни, то есть покупаешь билет у Дмитрия, можешь ходить сюда только в дни Дмитрия, а его брат Иван, если явишься в неурочный день, нахмурится и отправит тебя восвояси. Остальные сотрудники бани тоже являлись членами семьи, однако старались держаться независимо, как часто бывает с детьми, чьи родители развелись. Парень наверняка чей-то племянник или двоюродный брат. Ники всегда хотелось быть членом такой семьи, когда и сам не знаешь, двоюродный это твой брат или троюродный, да оно и не важно, главное – он свой, семья. Но для этого надо, чтобы на игровом поле было много народу, чтобы существовала преемственность поколений, чем Стрики похвастать не могли.

– Нет, спасибо, – отказался Ники, и парень отправился на поиски следующей потенциальной жертвы.

Напротив мурлыкали две молодые женщины, по возрасту явно ближе к Сесилии, чем к нему, намного ближе. Сесилия всегда была взрослой. Астрид пришла в ужас, когда он сказал ей, что они в десять лет разрешили дочери ездить одной на метро – Сесилия уже вполне для того созрела! Осторожная, внимательная, заснуть в поезде на ветке «Д» и проснуться в Кони Айленде, как в годы колледжа бывало с ним – такое просто исключено! Поэтому вся эта история со школой, с подружками повергла их в такое смятение, будто после стольких лет у них с Джульеттой спала с глаз повязка, и вдруг оказалось, что Сесилия – всего-навсего ребенок! А они всегда считали ее взрослой.

Ники так толком и не знал, что же сделала Сесилия. По словам ее лучшей подруги, Катрин, они с кем-то познакомились через интернет. Вместе, обе. Болтали с мужчиной, которого принимали за мальчишку. Потом поехали к нему на квартиру. Сесилия сказала, что она туда не ездила, а Катрин сказала, что ездила, тогда Сесилия сказала, что ездила, но ждала на улице или просто подобрала Катрин потом, и она все знала, знала с самого начала. Такое может случиться, есть мужчины, которые в интернете выдают себя за подростков и вполне могут взаимодействовать с его дочерью – этого Ники вынести не мог. И поступил так, как поступил бы любой родитель на его месте: выдернул из розетки шнур, а заодно и Сесилию. Не оставлять же ее в этой ядовитой луже, ходила она туда или не ходила – какая разница? Дети не меняются, сколько их не проси. Легче изменить погоду.

У Ники хватило разума ни в чем дочь не обвинять. Все-таки от родителей нельзя требовать многого. Особенно от твоих собственных, которые тебя по-настоящему любят, во всех твоих проявлениях видят себя. Когда фильм вышел, Ники только что перебрался в общежитие Нью-Йоркского университета, и жизнь его – по сравнению с тем, какой была год назад, когда он подавал заявки на учебу, – коренным образом изменилась. Он стал молодым тусовщиком и пытался заполнить дыру, оставленную его отцом, всем, что можно засунуть в рот: части тела прекрасных девушек, бесконечные самокрутки, треп на дурацких вечеринках, попытки перекричать ди-джея в модных заведениях, а вокруг тебя танцуют актрисочки, все до одной – участницы круглосуточного шоу под названием «Пой и пляши, веселимся от души».

Режиссер «Джейка Джорджа», мужичок в квадратных роговых очках со Среднего Запада, пообещал Ники, что познакомит его со своим приятелем, тоже режиссером, тот снимает фильмы потоньше. Приятелем оказался Роберт Терк, уже получивший статус легенды, хотя снял всего три фильма. Часть отснятого материала «Джейка Джорджа» ему удалось посмотреть, и он пришел от Ники в восторг. Как-то в пятницу вечером Роберт позвонил Ники и пригласил на скромную вечеринку, ничего особенного, несколько друзей. Ники три раза переоделся, после чего сел в поезд и поехал на север Манхэттена.

Роберт Терк жил в здании со швейцаром на углу Уэст-энд авеню и Восьмидесятой улицы. В вестибюле – белый мрамор, у двери охранник, еще один – за стойкой, оба в фирменной одежде и шляпах.

– Привет, – поздоровался Ники. – Я в гости. К Терку.

Мужчины не улыбнулись, просто кивнули в сторону лифта.

– Шестой этаж, справа в конце коридора.

Было десять часов. Еще год назад Ники считал, что десять часов – не начало вечеринки, а ее завершение. У него в бумажнике лежала пара самокруточек, он знал, что ходить в гости с пустыми руками не годится, конечно, это самоделка, однако где в той части города можно купить косячок, он не знал, а рисковать не хотелось. Может, никто ничего курить тут и не станет, а если станет? Лучше быть готовым. Когда Терк позвонил, он попросил Ники никого с собой не приводить, мол, только для своих, и Ники приехал один. Он не возражал. Каждый так или иначе сам по себе, понимаем мы это или нет.

Ники постучал в дверь, 6Е. Кто-то крикнул «входите», он повернул ручку и вошел. Квартира оказалась круче, чем он ожидал: подсветка снизу, ни пылинки, на всех стенах – обрамленные кадры из кинофильмов.

– Есть кто-нибудь? – позвал Ники.

Несмело шагнул в прихожую.

– Привет. – В дверном проеме появилась голова Роберта Терка. – Сюда.

Ники снял рюкзак и поставил на пол в прихожей. Сцепил руки.

– Я слишком рано?

Он подошел к двери и увидел за ней узкую кухню. Окна выходили во двор и смотрели на квартиры дома. Во всех горел яркий и праздничный свет, почти все – без занавесок, будто обитатели негласно договорились: свет важнее уединения.

Роберт протянул Ники бокал вина.

– Знаю, никакой телевизор не нужен, – сказал он. Стукнул с легким звоном бокал о бокал Ники, сделал большой глоток. – Молодец, что выбрался.

Было ясно, что в квартире больше никого нет. Ники осушил свой бокал, оглядел книги на полках Роберта – то, что сейчас происходит, нормально? На щеках появился румянец. Роберт расхаживал у него за спиной, наблюдал за ним вблизи – так ходят в клетках животные в зоопарке, – лучше разглядеть, осмотреть под разными углами.

– Можно быстро позвоню? – спросил Ники. – Забыл, что обещал позвонить подружке, будет потом пургу гнать, не против?

Роберт указал в сторону спальни.

– Телефон там. Вперед. – Он уселся на кушетку, заложил ногу на колено.

Ники нырнул в комнату, прикрыл за собой дверь. Никакой подружки у него не было. Он взял трубку и позвонил маме.

– Уже почти полночь, – напомнила Астрид, когда Ники, прикрыв трубку рукой, сказал, что это он. – Что случилось?

– Я в квартире режиссера, – объяснил Ники. – Он пригласил на вечеринку, но кроме меня никого нет. Как-то странно.

– Ясно.

Наверное, Астрид в постели, читает на ночь книгу. Ники представил: глаза полузакрыты, перед ней раскрытая на середине книга.

– Думаешь, мне уйти?

– Ты взрослый человек, Ники! Откуда мне знать? Ты хочешь уйти?

– Не знаю. – Ему хотелось, чтобы она ему сказала: «уходи». Чтобы сказала, что сейчас вызовет ему такси, и оно будет на всякий случай ждать внизу. Что готова прийти на помощь по первому зову, что бояться нечего, она всегда печется о его благе, она всегда рядом, как в детстве, когда он просыпался среди ночи, увидев страшный сон. – Не знаю, что хочу от тебя услышать.

Астрид засмеялась.

– Ники, дорогой, пожелай мне спокойной ночи. Я тебе доверяю. Выпей чего-нибудь. Все будет хорошо.

Ники открыл дверь спальни, и Роберт улыбнулся. Он чуть сменил позу, и Ники увидел, что его джинсы в верхней части топорщатся, будто тянется к небу шалашик.

– Гонит пургу, – сообщил Ники. Поставил бокал вина на кофейный столик. – Надо ехать.

– Точно? – Роберт погладил пальцем промежность. – Я думал, мы познакомимся поближе, Ник. Мне кажется, у нас отличные перспективы. Начать можем прямо сейчас. – Он чуть подмигнул, и Ники понял – он действует так всегда, и результат почти всегда успешный.

– Да, конечно, спасибо, обязательно. – Ники подхватил рюкзак, прижал к груди и заспешил к лифту.

Лифта не было целую вечность, сердце колотилось так громко, что Роберт, наверное, мог услышать стук из своей квартиры.

Ники проскочил мимо швейцара – по Уэст-Энду гулял ветер. Застегнувшись на все пуговицы, он побежал к Бродвею. Зачем бежать? Можно позвонить Джерри, кому-то из друзей, только для чего? Всю жизнь люди относились к Ники, как к картонной куколке, которую можно одеть, раздеть – эдакая занятная плоская игрушка. От его желаний на самом деле ничего не зависит – он стал актером, потому что у отца в глазах стояли слезы. Стал кинозвездой, потому что ему дали роль. Он танцевал с красотками и целовал их, потому что они были красотки, но главным образом потому, что они, как и он, притворялись, будто свои роли получили заслуженно, будто имели право выбирать. Фотографы знай себе щелкали, вот его рука лежит на бедре у модели, а потом свидание, а потом она стала его подружкой, а потом они расстались, даже не разделив трапезу, даже не узнав, как зовут их братьев или сестер.

Русская баня пахнет солью, тускло блестит, все поверхности пропитаны влагой. Поры Ники раскрылись – шире некуда. Вот она выходит из него – вся злоба, вся его слабина, когда он позволял себе сказать «да», а надо было говорить «нет». В сотый раз перед глазами мелькнуло: он пробкой вылетает из той квартиры, а потом, сквозь пар и жар, привиделось другое: он садится рядом с Робертом и разрешает ему поиграть в картонные куколки. Ники тогда не знал, станет ли он родителем, женится ли и все прочее, однако точно знал другое: если это произойдет, он всегда будет слушать слабый голосок существа, которому дал жизнь, и постарается ответить на все его вопросы – и те, что будут заданы, и те, что стыдно задавать.

Оттолкнувшись от полки, Ники поднялся, наполнил ведро и вылил на себя ледяную воду. Пора идти.

Глава 25

Общими усилиями

Контракт оказался скромнее, чем она поначалу думала. Венди проглядела его довольно быстро. В кабинете Эллиота они были вдвоем. Вот почему нужна помощница по дому: в придачу к ее работе с неполной занятостью у Венди имелся еще один бесплатный клиент – ее муж. Безусловно, «Бар красоты» предлагал хорошие деньги, лучше, чем любой другой бизнес на Мейн-стрит, однако речь идет об аренде всего на пять лет, с правом возобновления, а рост арендной платы на весь срок не мог превышать полпроцента. За все остальное должен платить владелец участка: уборка снега, кондиционирование воздуха, аренда во время строительства, на которое может уйти до девяти месяцев, – куда больше обычных трех.

– То есть не годится? Так? – Эллиот захлопнул дверь кабинета, чтобы им никто не мешал.

Он сделал карьеру на строительстве домов, фактически же просто управлял бригадами рабочих и супружескими парами, чьи проблемы обычно разруливали архитекторы и дизайнеры по интерьеру. Главные его хлопоты – объяснить клиентам, которые хотят перенести электропроводку и туалеты, что электричество и вода не возникают в стене по волшебству, их надо откуда-то подвести.

– Это первое предложение, – сказала Венди. – Они тебя прощупывают.

Эллиот кивнул.

– Хорошо. Ладно. Что дальше?

– Делаешь им встречное предложение, всю эту хрень выбрасываешь и говоришь, что именно тебя устроит, и если они не согласятся, с меня миллион долларов. Знаешь, какие у этой компании бабки, Эл? Миллиарды! Могут заплатить за все. Просто не хотят, если можно не платить.

– А если согласятся? – Эллиот глянул в окно, на дереве друг за другом гонялись две белки. – Тогда придется строить?

– Не раньше, чем подпишешь контракт, – заметила Венди.

Эллиот потер руками челюсть.

– И хочется, и колется. – Он походил по комнате. – С одной стороны, я за. Весь город изменится – благодаря мне. А с другой стороны, весь город изменится – и виноват буду я.

– Новые предложения появятся, – заверила Венди. – Можем внимательней изучить обстановку, провести опрос, понять, чего люди действительно хотят. Им нужна красота? Пожалуйста. А возможно, что-то другое им нужно больше. Увидишь, Эл, это средненькое предложение значит, что в конце концов они предложат что-то стоящее. Нутром чую. – Венди открыла ноутбук и стала печатать. – Выкидываю все лишнее и начинаю сначала. Это я люблю. Инстинкт убийцы.

Эллиот вскинул бровь.

– Неужели?

Венди не подняла головы.

– Это же круто, Вен.

Теперь она посмотрела на мужа. Эллиот медленно вернулся к своему столу. Управляющий сидел в конце коридора. Ничего не увидит и не услышит, тем более за закрытой дверью.

– Я тебе скажу, что` круто. – У Венди дернулась нижняя губа. – Садись.

Эллиот подкатился на кресле к ней, оба теперь сидели спиной к двери. Венди расстегнула джинсы – сначала себе, потом ему.

– Спроси меня: «можно потрогать»? – велела она.

– Можно потрогать?

– Можно.

Венди взяла руку Эллиота и просунула ее себе ниже талии.

– А я у тебя и спрашивать не стану. Просто сделаю с тобой, что хочу, и будет тебе счастье.

– Будет, – согласился Эллиот и сосредоточенно прикрыл глаза.

Когда-то, в годы учебы в колледже, в библиотеке они желали друг друга с такой страстью, что занимались сексом в туалете, запершись в кабинке. Нельзя сказать, что с рождением детей желание обладать женой уменьшилось, что он перестал ценить ее тело – просто они оба всегда так жутко уставали. В их бездетные времена Эллиот любил Венди до безумия – какая она умница, какая красавица, как уверена в себе. Он до нее не дотягивал, она – это высшая лига, но за любовь она платила ему любовью. Детей они оба хотели, и все же приятно вспомнить, как до этого они хотели друг друга. Если у тебя малолетние дети, о какой любви может идти речь? Наверное, как раз о такой. Что-то делаешь в течение рабочего дня – готовишь документы, от чего-то получаешь удовольствие. А быть с ней ему хотелось всегда.

Глава 26

Участвуем в параде

Парадный расчет собирался на седьмом уроке, когда школьный день официально уже закончился, но все спортивные команды тренировались, а по коридорам школьники-музыканты тащили по полу чехлы с виолончелью. Сесилия вошла в свой класс только со звонком. Торопиться незачем.

Госпожа Школьник сидела за столом, уперев колени в края складного столика. В классе с полдюжины ребят, никого из них Сесилия не знала. Один парень за последним столом был словно после бессонной ночи и мог сойти за взрослого, если бы не линялая футболка с покемоном и спортивные шорты. Впереди, сложив руки перед собой, как на молитве в церкви, сидела длинноволосая девочка. Мальчик и девочка во втором ряду через проход держались за руки. На голове у паренька – корона из герметической клейкой ленты. Август, закативший было глаза, захлопал в ладоши.

– Сесилия! – с энтузиазмом воскликнула госпожа Школьник. – Ага! Заходи!

Сесилия уселась рядом с Августом, ногой подоткнула ближе портфель.

– Ну, всем привет! Вы знаете, что наш клуб на следующей неделе переберется в мастерскую, чтобы заняться делом как таковым, но первую, организационную встречу мы проведем здесь. Будем действовать быстро и ловить кайф! Начнем с мозгового штурма! Для новеньких… – Госпожа Школьник подмигнула Сесилии, – скажу, что темой прошлогодней платформы был «Повелитель колец». У кого есть предложения? Кто выйдет к доске и возьмет мел?

Парень с короной из клейкой ленты подскочил с места, раскрыл ладонь для мела, потом круто развернулся.

– Миледи! – воскликнул он и встал на колено.

Стерженек мела он держал над головой, эдакий крошечный меч.

Его рыжеволосая подружка в футболке с логотипом компьютерной игры Fortnite отвесила поклон, выскользнула из-за стола, взяла мел и пошла к доске, покачивая бедрами, будто рекламировала товар фирменного женского магазина.

– Э-пэ-о[2], – шепнула Сесилия Августу.

Август придвинулся чуть ближе.

– Да, есть такое дело. Меган и Джеймс втюрились друг в друга еще в пятом классе. Наверное, поженятся. Говорят, она его по пятницам на большой перемене в туалете обслуживает. Нет, я слухи не распускаю! Но так говорят. Они ходят в драмкружок, как же платформа без них?

Рыжая Меган подошла к доске и откашлялась.

– «Закусочная Боба», – предложил парень в линялой футболке.

Меган медленно, круглыми буковками, записала.

– «Чем дальше в лес…» – сказал Джеймс. – Или просто какая-то сказка.

– Элизабет Тейлор, – подал голос Август. Сесилия с удивлением посмотрела на него, и он добавил: – А что? Раз уж я тут сижу, могу внести свой вклад.

Через пятнадцать минут список был готов: «Закусочная Боба», «Чем дальше в лес…», Элизабет Тейлор, «Тысяча и одна ночь», рок-н-ролл, восьмидесятые, Шекспир, Эмпайр стейт билдинг, да здравствует Клэпхэм! Август поднялся, чтобы сходить в туалет, и едва он вышел, девочка, сидевшая перед Сесилией, обернулась.

– Привет. – Она была во всем черном, включая ногти и тушь для ресниц. – Ты Сесилия, верно?

Сомнительное начало.

– Да? – сказала Сесилия, будто сомневалась в ответе.

– Я Мелоди, – представилась девочка. – Седьмой класс.

– Привет.

– Вопрос можно? Вернее, два. – Мелоди выждала.

– Валяй, – разрешила Сесилия.

Мелоди склонилась к ней через пространство между их столами, и Сесилия, после секундного колебания, склонилась ей навстречу, они почти коснулись друг друга головами.

– Ты же дружишь с Августом, да? Он гей? Он же гей, да? – Глаза Сесилии оказались вровень с виском Мелоди – тонкая кожа двигалась с каждым вдохом и выдохом.

– Не знаю, – покачала головой Сесилия.

Ей это как-то не приходило в голову, и она сразу почувствовала себя дурочкой, хотя, конечно, не знала, правда это или нет. Ее поколение, по крайней мере в Нью-Йорке, было открытым, так всегда с восхищением говорил отец: «Вы, молодежь, такие открытые». Хотя какая альтернатива? Воплотиться в мир предыдущих поколений, когда люди восхищались паровым двигателем и носили цилиндры? А здесь – попробуй докопайся до истины. Ведь слухи так и расползаются – правда или нет, впрочем, если хоть как-то похоже на правду, а ты не мог себе такого даже представить, выходит, это втройне возможно. Кто знает, дает Меган Джеймсу, или чем там они занимаются в туалете? Все говорят, что дает, и что с этим будешь делать? Вот и Сесилия таким путем загремела в Клэпхэм. Да что она, если честно, знает о своем поколении?

– Ладно, не важно, – махнула рукой Мелоди. – Второй вопрос: правда, что тебя выгнали из школы за то, что ты переспала с каким-то случайным знакомым из интернета? А как они узнали? В смысле, твоя школа? Потому что… – Мелоди замолчала, набрала в легкие воздуха, – я тут говорила с одним взрослым парнем, он новенький, дружит с моим старшим братом, пока ничего не было, но он говорит, что через два года, когда я буду в старших классах, а у него будет выпускной, он меня пригласит, это, конечно, очень мило, но он же не мой парень, вдруг меня за это выгонят из школы? Как ты думаешь?

Сесилия отодвинулась, покачала головой.

– Нет, неправда.

Мелоди не сменила позу, явно ожидая ответа.

– Не знаю, – продолжила Сесилия. – Вряд ли за это выгонят из школы. Может, сказать родителям?

– Они знают. – Мелоди яростно закивала. – Ну ладно, ладно. Хорошо. Спасибо!

Госпожа Школьник оттолкнулась от стола. Взяла чашку, проверила, нет ли в ней чего, и заявила:

– Все, друзья! Голосуем! Берете листок бумаги, выбираете из списка, потом бросаете сюда.

От этой перебивки Сесилии полегчало. Она оторвала от листка из тетради уголок, склонилась над ним. Август скользнул на свое место.

– Голосуем? Давай за мое предложение.

Он тоже склонился над тетрадкой, будто они писали контрольную, и он не хотел, чтобы она у него списывала. Может, это и была контрольная.

Госпожа Школьник ходила по проходам, держа чашку, точно нищая, и когда все отдали свой голос, бросив в емкость сложенные бумажки, она вернулась к своему столу.

– Кто будет считать?

Меган снова выплыла к доске, будто телеведущая из «Колеса фортуны».

Оказалось, что победа с перевесом в один голос досталась теме «Да здравствует Клэпхэм!»

– Что ж, прекрасно. – В голосе госпожи Школьник звучало легкое удивление. – Не знаю точно, что вы имеете в виду, но как-нибудь разберемся.

– Что, если сделать круг с бельведером в середине? – услышала Сесилия собственный голос. – Типа, как символ города. Не знаю. Может, это глупо. – Больше всего Сесилия злилась на родителей и на Катрин за то, что ни в одном своем решении она не была уверена.

Август крякнул.

– А что? Очень хорошая идея.

Госпожа Школьник кивнула, и весь Парадный расчет, как по команде, оглянулся на Сесилию, темную лошадку.

Глава 27

Венди просит помощи

Венди позвонила Портер и предложила встретиться в «Спиро», что было на нее совсем не похоже. Портер вообще не помнила, видела ли она Венди за едой в ресторане Клэпхэма, хотя та замужем за ее братом уже не меньше десяти лет. Разве что холодный кофе, когда Венди разрезала пополам виноградины для мальчишек или спрашивала, полезно ли мясо в гамбургерах, но чтобы сидеть и вместе что-то есть – такого не было. Портер распирало любопытство, да и поесть можно. Она вышла из дома минут на двадцать раньше, чем требовалось, и села за руль.

После того как она побывала в доме Джереми, запарковаться перед домом не стоило труда. Она затормозила, однако выключать двигатель на всякий случай не стала. Утром в будний день Джереми скорее всего уже на работе, а вот жена могла быть дома. Или в магазине, в волонтерской организации, в банке, у маникюрши, в школе с детьми, где готовит в бесплатной столовой. Портер часто представляла себе, как Кристен всем этим занимается, добродетели так и наслаиваются друг на друга, иногда ей даже казалось, что она жертвует почкой в пользу незнакомого человека и одновременно читает вслух для слепых. Кристен и хороша, и плоха. И красива, и уродлива. И стройная, и полная. Кристен всегда делала правильный выбор, с той минуты, когда начала формироваться ее личность, в том числе и далеко не ограничиваясь тем, какое белье надевать под какую одежду, какую делать прическу, каким сексом заниматься в какой день недели, что сказать в ответ на признание в любви, что ответить на предложение вступить в брак. Она всегда все делала правильно, а Портер тащилась по жизни, прихрамывая, совершая глупые и дурацкие ошибки, в надежде, что выправить курс она всегда успеет. Сейчас она беременна и сидит в машине со включенным двигателем, как водитель разбойничьей шайки, и не отрывает глаз от входной двери.

Что-то мелькнуло, какое-то движение в доме. Может, кошка? Не дожидаясь чьего-то появления, Портер дала по газам и уехала. Проезжая мимо клиники, чуть сбавила ход – стоит ли на парковке машина Джереми? Вспомнились матерчатые сиденья его «Хонды», в пятнах после многих лет надругательства… интересно, а как Кристен рожала? Как протекали ее беременности? Ее тошнило, она много спала? Рожала естественно, без лекарств, эта мадонна в центре матери и ребенка? Или обводила кружочком дату в календаре, делала эпиляцию под бикини, готовясь к операции, чтобы выглядеть на столе безупречно? К горлу вдруг подкатила тошнота, пришлось даже опустить окно на водительской дверце. Да, она поступает плохо. Плохо, но и сейчас у нее покалывает под ложечкой так же, как в школе и колледже, когда в поле зрения оказывался предмет ее вожделения. Каждый человек имеет право на что-то личное, разве нет? Она хочет того, чего хочет. У каждого своя придурь, так же?

Когда Портер подрулила к «Спиро» и вошла внутрь, Венди уже заняла стратегическую позицию в одной из больших кабинок. По радио вещал Уэсли Дрюс: певучим голосом разговаривал со слушателями о предстоящем празднике урожая в Клэпхэме, о толпах туристов, любителей полюбоваться красками осени, которые вскоре атакуют Гудзонову долину, займут все парковки и столики в ресторанах, заполонят все гостиницы и кемпинги. Год за годом, в середине октября город два дня гуляет напропалую, а ее сыр «Счастливый Клэпхэм» идет на ура. Если каждый, кто приезжает на эти два дня в Клэпхэм, купит хотя бы один из ее сыров, в сорок лет можно уходить на пенсию. Однако самое главное для Портер – парад, когда молодежь строит платформы и вообще рулит. В год, когда королевой урожая на такой платформе восседала она, все пошло наперекосяк, но посмотреть на шествие со стороны она всегда любила.

Портер протиснулась в кабинку и села напротив Венди, перед которой лежал разрезанный напополам грейпфрут и тост с козьим сыром.

– Привет, – сказала Портер. – Как дела? Как все? Шикарный сегодня денек, да?

Венди покачала головой.

– Можно без прелюдий.

Мимо проплыла Олимпия, в каждой руке – поднос с грязными тарелками.

– Блины? – спросила она.

Портер кивнула.

– Как скажешь. – Портер даже полегчало. – Так что? Зачем ты хотела меня видеть? – Она провела рукой по животу. Эту привычку она замечала у других беременных женщин, неуемное желание прикоснуться к себе, как бы напомнить себе о своем двойном существовании, как-то связаться с человеком по другую сторону себя – так в тюрьмах заключенные прикасаются к стеклу в комнате для посетителей. – Советы будущей роженице? Напутствие опытной мамы?

Венди покачала головой.

– В общем, нет, хотя, если хочешь, можно поговорить и об этом. Я знаю, ты смотришь на вещи проще, чем я, но из списка советов роженице многое совсем не нужно: эфирные масла, маска для глаз, диск с песнями для новорожденных, помощница по уходу. Что-то, конечно, надо взять с собой в больницу: носки, пижаму, подушечку для грудного кормления, смену одежды для… Хотя это тебе ни к чему.

– Для моего воображаемого мужа? Ему дополнительная одежда точно не требуется. – В Портер вдруг проснулось раздражение. – Ладно. О чем ты хотела поговорить?

Она вполне могла сейчас завтракать со своими козами или сидеть в машине перед ветеринарной клиникой, зачем ей эта встреча? Если понадобится чье-то мнение, она позвонит маме или Рэчел. И вообще, полно женщин с детьми, которые, если что, скажут ей, на что обращать внимание, а на что лучше просто забить.

– Хорошо. Вопроса два. Первый: есть одна штука, которую мы с Эллиотом откладываем до бесконечности, – завещание. Но сейчас я решила, что нужно его написать. Ну и замечательно. Всего лишь листок бумаги, верно? Я адвокат, как это делается, всем известно. Только нужно выбрать опекуна для детей, если ты умрешь. – Венди замолчала, вдруг икнула. Она что, плачет? Портер в жизни не видела, чтобы Венди или Эллиот плакали, ни на своей свадьбе, ни при рождении детей. Эллиот не плакал даже по крайней мере в ее присутствии, когда умер отец. – И мы выбрали тебя. Если не возражаешь. Я знаю, ты ждешь ребенка, ты одна, так что можешь отказаться. Астрид уже в возрасте, мои родители – тоже, да и живут на другом краю Америки. Братьев или сестер у меня нет. Твой братец Ники – раздолбай. Остаешься ты. Ты здешняя, и им не придется всю жизнь кочевать с места на место. Ты их любишь, они тебя тоже. Может, не всегда это показывают, но любят. О том, чтобы у тебя на все хватило денег, мы позаботимся. Есть дом, если он тебе понадобится. Или деньги от его продажи. Ведь если мы умрем, нам он будет ни к чему.

– Вот это поворот, – проговорила Портер.

Ничего подобного ей никогда в голову не приходило. Когда умер отец, Астрид посадила детей перед собой и сказала, что они – единое целое, если она умрет, законными опекунами Ники станут Эллиот и Портер, а их финансами будет управлять господин Чанг из банка, любимый сослуживец Астрид. Портер иногда снилось, что мама умерла, и она вместе с братьями перебираются к господину Чангу, хотя они уже взрослые и в теории могут о себе позаботиться, и господин Чанг с женой учат их тому, чему их никогда не учили родители, например игре на фортепьяно, приготовлению пасты с нуля, и когда Портер просыпалась, ей было стыдно, что новая параллельная жизнь ей очень даже нравилась.

– Короче, если вы оба умрете, мальчики будут жить со мной.

Венди кивнула.

– И твой ребенок. То есть у тебя их будет трое. Много, конечно. Особенно, когда родитель один. Если тебе такое не по силам, прошу тебя, так и скажи. – Она все еще плакала, беззвучно, только иногда прорывалась икота.

Свою невестку Портер никогда не понимала, хотя, возможно, в не таком далеком будущем они и смогут подружиться, как в мире после апокалипсиса, разрушенного разной заразой и зомби, можно подружиться с человеком, которого ты в прежнем мире даже не встретил бы. Может быть, это и есть материнство, когда ты всем людям на свете желаешь добра?

Портер убрала руку с живота и протянула через стол.

– Конечно, – заверила она. – На случай, если тебя собьет школьный автобус. Любопытства ради – почему с этой просьбой ко мне обращаешься ты, а не мой брат?

Венди провела пальцем по щекам.

– Будем надеяться, обойдется без этого, но всяко бывает. А твой брат – он же мужчина. Думаешь, мужчин подобные вещи беспокоят? Я таких не встречала. Мы как-то говорили с ним, много лет назад, он пообещал спросить у тебя, в итоге с тобой говорю я.

– Ясно. Но ты мне доверяешь? Своих детей? – уточнила Портер. – Извини, это не то, что ты хочешь услышать. Мой ответ – «да», как я могу сказать «нет»? Для меня это очень важно. Что ты мне доверяешь, считаешь, что мне такое по плечу.

– Конечно, по плечу. – Венди уже вернулась в свое привычное состояние, такая шустрая морковка. – Женщинам все по плечу. Вот что могут мужчины, подумай? Тяжести таскать? Выносить мусор? Жарить мясо? Я тебя умоляю. Эллиот в жизни не зажарил куска мяса. А про мусор ему напоминаю я. А если надо передвинуть диван, я зову грузчиков.

– Пожалуй, ты права, – согласилась Портер. – Вообще, ты мне нравишься, Венди.

– Спасибо. Бумаги я подготовлю. – Венди сделала затяжной глоток из бокала. – Если понадобится помощь, еще одна пара рук, можешь на меня рассчитывать. Я не строю из себя твою маму, но дел у тебя будет по горло. Моя подруга из юридической школы тоже родила ребенка без отца и на первые три месяца наняла сиделку. Эта милейшая женщина приезжала к ней каждый вечер, давая ей поспать в паузах между кормлением. Короче, облегчить жизнь можно.

Как это несправедливо: столько думаешь о том, чтобы забеременеть, как именно забеременеть и как жить в этом состоянии, и тут сталкиваешься с реальностью – скоро ребенок окажется по ту сторону твоего тела. Понятно, что за одним следует другое, как работает человеческая репродукция, Портер была в курсе, однако сводить физическое и психическое состояние беременности к некому перевалочному пункту, будто ждешь на остановке автобус, – чистое женоненавистничество, и Портер испытала чувство личной обиды. Ни на кого. На людей. На мужчин.

– Ладно, а вопрос номер два? – спросила она.

Внутри младенец сделал сальто. Снаружи Клэпхэм наслаждался хорошим днем. Бельведер в заросшем мелкой травой центре развязки превратили в детскую площадку, на которой резвились двое мальчишек с загорелыми руками и ногами.

– Как раз про это. – Венди указала пальцем.

– Бельведер?

Портер смотрела, как дети бесятся в бельведере ровно так же, как и она с братьями в этом возрасте спрыгивали с перил прямо в центр, гоняли игрушечные автомобильчики по деревянным сиденьям. Мысленно она представила Айдана, Захари и свою пока безымянную дочь через несколько лет, по сути, их сестру, – и вдруг узнала резвых детей.

– Эллиот его купил. Не бельведер, а вон то здание. Пустое.

– Фогельманы! – воскликнула она, пропустив слова Венди мимо ушей.

– Что-что? – спросила Венди, следуя за взглядом Портер.

– Эти ребята, – объяснила Портер. – Я знаю их отца.

Девочка, дочка Джереми, была старшей из двух, блондинка – в маму. Длинные волосы ритмично покачивались, она цеплялась руками за перекладины бельведера. Портер никогда не видела их так близко – они старше, чем ей казалось, возможно, ровесники Сесилии. Почему не в школе? Тут же возник Джереми, с камерой в руке – настоящей, с какими ездят на сафари, не просто мобильник, которым вертишь из стороны в сторону. Он присел на корточки и щелкнул дочь.

– Что с тобой? – Венди подняла бровь.

– Все в порядке. Погоди, что ты сказала? Эллиот купил это здание? Но зачем оно ему? Астрид будет рвать и метать, что он прекрасно знает. Ты бы слышала ее, когда прошел слух, что «Вылазка за город» собирается прибрать к рукам Boutique Etc? Примерно так сумасшедшие мамаши в восьмидесятые клеймили группу Judas Priest – те, мол, хотят сделать из их детей сатанистов.

Олимпия вернулась – с высокой стопкой оладий. Маме полагается уметь печь оладьи, искусство, в котором Портер заметно уступает Астрид. Может, она соды не докладывает? Портер никогда всерьез не задумывалась.

– Знаю. Его самого это беспокоит. – Ложечкой Венди зачерпнула крошечную порцию творога и отправила в рот.

– Пусть построит что-то свое. Или переведет сюда свою контору, не знаю.

Портер иногда думала о брате как об инопланетянине, который невесть откуда свалился на Большой дом во время полового созревания. Выглядел он как всегда, а вот вести себя стал совершенно иначе. Жизнь в полной семье пошла бы на пользу всем знакомым Портер, в любом возрасте, но ведь такого не бывает. Отношения между братьями и сестрами ничуть не проще супружеских, только тут нет возможности развестись. Возникает отчуждение. Родители умерли, и братья и сестры сидят друг напротив друга и разбирают старые фотографии и вилки с ложками из разных наборов.

– Я предложила ему спросить у мамы, что она об этом думает, – сказала Венди и отвернулась к окну. – Так он просто взбесился. Не знаю, наверное, из-за Берди, всей этой новой истории с твоей мамой, но он среагировал неадекватно. А ведь она может быть ему полезной, кто-кто, а она печется о Клэпхэме больше других. Представляешь, она всех курьеров из службы доставки знает по имени!

– А ты своего курьера по имени не знаешь? – поинтересовалась Портер. – Эллиот – взрослый человек. Имеет право строить что хочет. В чем вопрос?

– Я знаю, как зовут только нашего курьера. Астрид знает, как зовут всех до единого. – Венди покачала головой. – Подозреваю, Эллиот сам не понимает, чего хочет.

Портер взглянула на невестку и хмыкнула.

– Что? – спросила Венди.

– Забавно. Ты его знаешь. То есть понятно, что знаешь, но забавно, что знаешь его с той стороны, с какой и я. Вот это и странно. Понимаешь? – Ребенок в ней опять кувыркнулся, будто на долю секунды тебя оставила сила притяжения на американских горках перед окончательным полетом вниз.

– Да, – согласилась Венди. – Поговоришь с ним об этом? Он меня не просил, чтобы я тебя просила, но, мне кажется, Эллиот любит, когда ему советуют, как считаешь? Любит, когда разрешают.

– Слушай, на мое мнение брату просто накласть, – пожала плечами Портер. – Ведь семейная растяпа – это я. Эл и Ники по крайней мере дали маме свадьбы и внуков. А я даю ей беременность в преклонном возрасте, да еще в одиночку. Едва ли ему нужен мой совет. – Она запихнула в рот огромную порцию сложенных блинов, и кленовый сироп капнул на стол, потом на ее салфетку, а потом, да-да, и на футболку.

Венди уперлась локтями в стол.

– Надеюсь, ты знаешь, что все не так. Не хочу настаивать, Портер, но скажу тебе прямо – все совсем не так.

Что ответить на эту вспышку искренности? Портер продолжала жевать. Проглотив блин, она запила его водой.

– Ну хорошо, могу попробовать.

– Спасибо. – Венди выбралась из кабинки, оставив на столе банкноту в двадцать долларов. – Угощаю.

Когда Портер вышла из «Спиро», Джереми все еще фотографировал детей в бельведере. Она бы не стала здороваться специально, однако сейчас все они находились снаружи, и к машине придется идти мимо них – не отворачиваться же? Джереми сидел на корточках посреди травы, объектив смотрел в небо.

Дочка Джереми была в свитере клэпхэмской средней школы, а выражение лица означало «сгинь, рассыпься», и Портер тотчас зауважала Сесилию еще больше, чем раньше.

– Привет. – Портер хлопнула Джереми по плечу.

– О-о! – воскликнул он. Неловко обернулся, даже упал на колени, тут же оттолкнулся от земли и встал на ноги. Приобнял ее и чмокнул в щеку – обычная встреча старых знакомых. – Дорогая, иди поздоровайся. – Его дочь закатила глаза так, что они едва не вывалились из орбит, но все-таки поплелась к ним, будто ее тащили на невидимой цепочке.

Портер спокойно ждала с приклеенной улыбкой на лице.

– Сидни, это моя знакомая, Портер, она делает сыр, который ты так любишь.

– Приятно познакомиться. – Портер протянула руку, Сидни скрестила руки на груди. – Ты в клэпхэмской средней? Туда недавно перешла моя племянница, Сесилия, восьмой класс. Сесилия Раскин-Стрик, знаешь такую?

– Угу, – буркнула Сидни. – У нас общие уроки по английскому и математике.

– Да что ты! Вы подруги? Как здорово!

– Вообще-то, нет. – И Сидни убежала в бельведер, где ее ждал младший брат.

Интересно, подумала Портер, что они за брат с сестрой? Держат ли друг дружку за руки, когда страшно? Кричит ли на них Джереми, щипают ли они друг друга, когда родителей нет поблизости?

– Извини, – сказал Джереми негромко. – Она сейчас в чистом виде жопа с ручкой.

– Ерунда, – откликнулась Портер.

А вдруг и у нее вырастет такая жопа с ручкой? До этой фазы материнства ее фантазии не доходили, пока рано думать, что твое чадо когда-нибудь превратится в дурынду. Ведь есть и промежуточные уровни, как в компьютерной игре про братьев Марио, которые скачут по облакам все выше и выше.

– Подростковый бунт, перебесится, – заметил Джереми. – Вполне могу с тобой поделиться этим родительским советом. Все проходит. Хорошее, плохое – все. Ничто не вечно. – Он пожал плечами.

Сидни скакала вверх-вниз в центре бельведера.

– Папа! – крикнула она. – Дава-ааай!

– Что вы тут делаете? – спросила Портер.

Она легонько коснулась его руки, такой жест возможен, когда спрашиваешь у незнакомого человека, как пройти туда-то и туда-то. Она и Джереми играют в эту игру уже давно, и пока никто не пострадал. Они дарят друг другу счастье, а видеть своих родителей счастливыми охота каждому. Так всегда говорят дети из распавшихся семей – даже если развод был болезненный и тяжелый, это лучше, чем жить внутри несчастливого брака. Или хуже. Впрочем, Джереми пока ни с кем не развелся.

– Будет участвовать в конкурсе на королеву урожая, – пояснил он. – Ты же была когда-то королевой урожая?

За нее тогда проголосовали из-за популярности ее братьев, но все-таки Портер выиграла, и в награду ей полагалась короткая поездка в грузовике, полном сена, с лентой через плечо и скипетром из кукурузных початков. Ей было шестнадцать, почти взрослая, родители так и сияли от гордости, будто она действительно совершила что-то значительное, и она совсем очумела от счастья, едва не сорвалась с катушек. Знай она, что через три года отца не станет, она бы радовалась еще больше. Некоторые жалуются, что нужно что-то сделать вместе с семейством – пойти на День благодарения или день рождения к родственникам супруга или супруги, показать ребенка друзьям тещи или свекрови. Портер всегда такое злило. Неужели эти люди не понимают, что смерть неумолимо приближается к каждому, каждый божий день? Портер даже хотела сделать поздравительные карточки с надписью: «Внимание! Вас ждет смерть, как и всех остальных! Будьте людьми!» А что, подходит для любого случая.

– Надо идти, – засобирался Джереми. – Рад тебя видеть. Встретимся? Снова? – Он поднял бровь, будто полностью донося смысл слов.

– С удовольствием, – ответила Портер. – Позвони. Или просто заезжай. – Она постаралась скрыть энтузиазм. – Если хочешь.

Джереми подмигнул и затрусил к бельведеру, где Сидни в шлепках топала по деревянному настилу и пялилась в экранчик своего мобильника. Когда подошел отец с камерой, она приклеила широкую улыбку и откинула волосы на плечо. В меру красивая, как модель в каталоге, все у нее на месте, однако ничего такого, что заставит тебя разинуть рот и отвлечься от шортов, которые она продает. Джереми сел на корточки в поисках плана получше, а Сидни каждую секунду принимала новую позу. Младший Фогельман, белокурый парнишка с наушниками и айфоном, сгорбился у противоположной стены бельведера, уткнув голову в куст пионов. Портер величаво, как королева красоты, помахала им на прощание.

Глава 28

Август говорит правду

Часть вторая

Пока красишь в белое миллион коротких деревяшек, есть время о многом подумать. Парадный расчет обернулся множеством разных творческих кусочков, которые надо объединить вместе, – так в детском саду ты делаешь что-то свое, а рядом другие дети делают свое. Госпожа Школьник ставила хорошую музыку, было весело. На руках Сесилии, на джинсах, даже в волосах – белые пятнышки. Ничего страшного. Сидеть на легком сквозняке в мастерской и что-то творить собственными руками ей нравилось.

– Наверное, поэтому взрослые любят делать книжки с цветными картинками, – предположил Август. – У меня мозги будто плавают в кувшине на столе.

– Да, есть такое, – согласилась Сесилия.

Похоже, она понимает, что Август имеет в виду. И что чувствует она сама, молча работая руками, вдыхая тонны кислорода, каким богата Гудзонова долина. Она хочет всем угодить, вот ее главная проблема. Хорошая девочка, независимо от обстоятельств. Умеет вести себя с родителями, умеет вести себя с друзьями. Не задает вопросов, если знает, что ответы приведут к разговору, который ей ни к чему. Будто цель жизни – жить без конфликтов, ладить со всеми. Ее отец годами постигал сию науку с помощью медитации. А мама, Джульетта, и думать не думала о том, чтобы всем угодить, да ей и незачем – эту работу взял на себя Ники. Сесилия прекрасно знала – никого изменить нельзя, значит, к чужим чудачествам надо относиться с пониманием.

Поэтому, когда Катрин впервые сказала Сесилии, что общается с парнем через интернет, Сесилия никак не отреагировала. Конечно, в интернете полно темных и страшных закоулков, но там полно нормальных детей, как она, и Сесилия предпочла поверить Катрин, вернее, поверить в то, во что верила сама Катрин. Парня звали Джесси, @dogg99 в Инстаграме, он постил только всякие граффити, закаты солнца и собачек. Сесилия намекнула, что если Джесси родился в 1999 году, значит, ему восемнадцать – не так чтобы очень много, однако и не самый лучший вариант. Восемнадцатилетнего интересует треп с восьмиклассницей – как-то странно. У нее есть знакомые девятиклассники, например старший брат Катрин, Люкас, и его дружки, так они их называют малышками и на улице держатся от них на приличном расстоянии. Катрин же настаивала – Джесси клевый. И Сесилия заткнулась.

В какой-то момент Джесси и Катрин стали просто засыпать друг друга эсэмэсками. В ее телефоне он значился как Джессика, если вдруг телефон попадется маме. Перед уроками, после уроков, каждый вечер. Сесилия привыкла сидеть за столиком в «Старбаксе» и смотреть, как Катрин улыбается и хихикает, а пальцы летают по кнопочкам со скоростью света. Иногда Катрин опускала телефон и говорила: тебе надо это услышать – и зачитывала их переписку. Мобильник она не выпускала из рук, точно боялась, что контакт будет потерян навечно. Сесилия знала: добром это не кончится, нутром чуяла. Он часто спрашивал Катрин, сколько ей лет, велел об их переписке никому не говорить. Разве восемнадцатилетнему есть до этого дело? Может, и есть. И все же в глубине душе Сесилия знала – тут дело нечисто. Однако расстраивать Катрин не хотелось. И она просто смотрела, как разворачивается вся эта история, будто при замедленной съемке.

– Все нормально? – спросил Август.

Сесилия подняла голову.

– Да, а что?

– Просто ты эту палочку от мороженого красишь уже в десятый раз. И так хорошо. – Он указал своей кисточкой.

И правда, палочка, которую красила Сесилия, уже намертво приклеилась к лежавшей под ней газете.

Когда Джесси и Катрин договорились о первой встрече, Сесилия пошла тоже. Катрин, проявив некоторую слабость либо насмотревшись телевизора, попросила Сесилию пойти с ней, но постоять где-то в сторонке, пусть Джесси думает, что она пришла одна, как и договорились. Встречу назначили на Гранд-Арми-Плаза, у входа в Проспект-парк, там по субботам с утра фермерская ярмарка. К вечеру она закрывается, остаются разве что растоптанные помидоры. Людей полно. Такой был план.

Катрин простояла почти час, потом плюнула и уныло приплелась к скамейке, где сидела Сесилия. Надо было тогда сказать родителям. Наверное, он пришел и понял, что их двое. Да и полицейские там ошивались около патрульной машины. Будь Джесси подростком, он бы к ним подрулил, как это сделал бы старший брат Катрин, с идиотским выражением на лице и испугом в глазах. Вот когда Сесилии надо было сказать. Если что-то подобное повторится теперь, она сразу закричит в полный голос. Чтобы никаких недомолвок, чтобы всем все сразу стало ясно. И только так.

Август и Сесилия шли к автобусной остановке. В школе они задержались, помогали госпоже Школьник убрать поделки после сушки, подготовить для покраски новые детали – пришлось вырезать для платформы крошечные двери и окна. Августа пригласили к Стрикам на обед. Солнце висело над деревьями, заливая небо пурпурно-розовым светом, и приходилось козырьком прикладывать руки к глазам, чтобы защититься от слепящего сияния.

– Вопрос можно? – обратилась Сесилия к Августу, тот перекладывал вещи в рюкзаке.

– Угу, – промычал Август, не поднимая головы.

– Ты гей? – Сердце Сесилии заколотилось, она вздрогнула от своего вопроса.

Вот это выстрел, среди всего этого великолепия, яркого солнца и свежего воздуха.

Август поднял голову. Такого вопроса он явно не ожидал.

– Тебе это кто-то сказал?

– Девочка спросила, из Парадного расчета. Семиклассница с веснушками. Я ответила, что не знаю. – Сесилия закрыла глаза, ее решимость растаяла с первой же попытки. – Если не хочешь, можешь не отвечать.

Август застегнул рюкзак на молнию, закинул за плечи. Прядь волос попала под лямку, он мягко ее высвободил.

– Меня давно об этом спрашивают. Какое-то время я думал, что так и есть. Но ответ – нет.

Резко взвизгнули тормоза – какой-то парнишка едва успел остановить машину перед светофором. Как дети вообще доживают до взрослого возраста, просто чудо.

– У меня в лагере есть подруга, она трансгендер, знаешь, что это? – Август говорил негромко.

Он выпрямился, подошел на шаг ближе, чтобы она хорошо его слышала.

Сесилия кивнула. В школе в Бруклине несколько ребят просили учителей называть их не «он», а «она», ее друзей среди них не было, так, просто любопытно. Она уставилась перед собой – густые деревья, пурпурное небо, ряды птичек на проводах. Это очень важный момент. Только без облома, сказала она себе. Не вздумай повторить ошибку. Потеряешь единственного друга. Никакого нажима. Никакого удивления или наезда.

– Трансгендер – когда ты родился в теле, которое не совпадает с тем, что у тебя в голове. Моя подруга родилась мальчиком, все и считали, что она мальчик, но в душе она всегда знала, что она – девочка. Всегда, понимаешь? Еще в садике. Всегда знала, что она – девочка. – Август перенес центр тяжести с одной ноги на другую.

Тоже нервничает. Из школы, шагах в пятидесяти, вывалилась стайка ребят, они громко смеялись. Голоса эхом отражались от деревьев.

– Понятно, – сказала Сесилия. – Она.

– Она, – подтвердил Август. – Именно так. Рассказать об этом нелегко, поэтому она молчит. Знает кое-кто в лагере да родители. Пока так.

Сесилия тоже подвинулась и встала вровень с ним, а не друг напротив друга, ее бедро коснулось его бедра, они смотрели вперед, словно заявляя: в этом пространстве мы вместе, заодно, луч света в царстве Сидни Фогельманов. Локти тоже соприкоснулись, две точки в темноте.

– Видно, она близкий тебе человек.

– Очень близкий, – подтвердил Август полушепотом.

– Совсем близкий? – прошептала Сесилия. – Как лучшая подруга? Эмили?

– Ближе, чем Эмили. Это моя плоть и кровь. – Голос Августа был едва слышен.

– Как ее зовут? Имя у нее есть?

Говорят, что нет ни прошлого, ни будущего. Есть. Просто они не совпадают по времени. Прошлое – вот оно, смотри на него, если хочешь. Но фокус в том, что свое прошлое ты всегда видишь по-разному, и для двух людей оно всегда разное. Каждый видит мир своими глазами, через призму того, что произошло с ним до этой минуты. Да и в настоящем попробуй разберись.

– Робин, – произнес Август. – Это мое среднее имя. И туда, и сюда. В смысле, имя и мужское, и женское.

– Рада познакомиться, Робин, – сказала Сесилия. – Никому не скажу, клянусь. Никому на свете, пока буду жива, пока ты не разрешишь.

Это важно, пусть Август это знает, пусть Робин знает. Раскрывать чужие тайны – больше никогда и ни за что. Ни подружкам, ни бабушке, никому. Сесилия чуть склонилась вбок, их головы коснулись. Видно, не ей одной хочется промотать ленту жизни вперед. Наверное, промчаться сквозь пространство в ту или другую сторону хочется каждому, главное, найти людей, которым с тобой по пути, чтобы с кем-то вместе. Из-за угла выехал автобус, описал круг, забрать детей после внеклассных занятий, водитель призывно нажала на гудок – я здесь, я вас жду. Сесилии подумалось, что громкий сигнал тревоги должен звучать всякий раз, когда школьник говорит, думает или делает что-то очень важное, от чего изменится вся его жизнь, о чем он будет вспоминать все свое взрослое существование. Всякий раз, когда шар в боулинге тяжелым накатом начинает свое движение. Но тогда бить в этот набат придется без передышки, целыми днями, и учиться будет просто некогда.

Глава 29

Барбара Бейкер, покойся с миром

Барбара была квакером, отпевание назначили в Приходе друзей Клэпхэмской долины, и там же, в подвальном помещении, – поминки. Астрид потащила с собой Портер и Сесилию, пообещав потом сводить их в кино, они взяли с собой домашнюю карамель, печенье и салаты с загадочной розовой заправкой – в церковных подвалах, независимо от вероисповедания, Астрид всегда угощали именно этим. В церкви к ним собиралась примкнуть Берди. Астрид из-за этого нервничала. Она и Берди были вместе в тысяче мест – в магазинах, в кино, во всех ресторанах города, в химчистке, в книжном магазине, в саду, в «Херон медоуз». В Клэпхэме и близлежащих городах пары геев и лесбиянок отнюдь не редкость, многие, как Берди и она, дожили до седых волос, эти пары завтракали в «Спиро», спорили о покупке нового шланга в хозяйственном магазине Фрэнка, рассматривали книги в магазине Сьюзен – занимались тем, что составляет каждодневную жизнь любого из нас. Однако тут дело обстояло иначе, тут был серьезный повод, люди держат своих супругов за руки и думают о том, как пройдут их собственные похороны. И Астрид нервничала.

– Кто такие квакеры? – спросила Сесилия негромко, когда они открыли дверь из легкого дерева. – В смысле, что им уготовано – рай или ад?

Портер пожала плечами.

– Наверное, их религия – делай для других. Рай или ад тут ни при чем.

– Рай! – воскликнула Астрид. – Почему не верить в рай? Абсурд, конечно, но разве вся наша жизнь – не абсурд? Рай – это пустыня, так? То, что ты получаешь после праведной жизни?

– Ты веришь в рай, мама? – Портер застыла на месте. – Серьезно? В ангелов?

По ту сторону двери большая толпа уже растеклась по всем церковным скамьям. Помещение довольно простое, окна с красными, желтыми и зелеными ромбовидными витражами. Наверное, так выглядят дошкольные заведения в Швеции, подумалось Портер. Тусклые, подсвеченные солнцем.

– Нет, не в буквальном смысле, – ответила Астрид. – Но я не атеист. Мои прародители уехали из своей страны в поисках свободы. – Она закатила глаза. – Конечно, Барбара верила, что люди творят добро во имя господа. Боже, я просто цитирую рождественскую песню!

Неподалеку от входа принимал соболезнования Боб Бейкер. Рядом с ним – похожая на Барбару женщина, с пером в завитых светлых волосах, букли спадали на щеки, как у ведущей на каком-нибудь сетевом телевидении – женщина явно сформировала свой образ в восьмидесятые и не желала с ним расставаться, и плевать ей, кто что подумает.

Астрид покачала головой.

– Это сестра.

– Сестра Барбары? – уточнила Портер. – Она здесь живет?

– В Вермонте, – пробормотала Астрид сквозь стиснутые зубы. – Выводит новые породы собак.

– Что-то вроде сутенера? – сказала Сесилия. – Разве в нашей культуре не принято считать, что евгеника – наука вредная и нам надо просто приспособиться? Кому в наши дни нужен генетический материал?

– Эй, это что за наезд? Во-первых, не надо сильно умничать. – Портер показала на свой живот. – Во-вторых, кое-кому, знаешь ли, иногда требуется помощь.

– Почему было не взять приемного ребенка, Портер? Это, кстати, прекрасный вопрос, Сесилия. – Астрид сделала паузу. – Никогда об этом не думала? Я без критики. Просто любопытно.

Портер закатила глаза.

– Мы на похоронах. Может, о моем решении завести биологического ребенка поговорим позже? – Она подтолкнула Сесилию в спину.

– Я про собак говорила, – заметила Сесилия.

– Вы тоже любите собак? – раздался голос.

Трое Стриков обернулись – к ним подплыла сестра Барбары. Кофта сплошь – вышивка из собак. Барбара никогда не надела бы такой кричащий наряд.

– Я развожу коз, – ответила Портер. – Но да, собак мы все очень любим. Примите соболезнования.

Астрид выставила руку вперед.

– Мы вам очень сочувствуем. Это всегда тяжело, я знаю. Я потеряла мужа. От тебя ждут, что ты все организуешь, а тебе охота одного – лечь в постель. Боб сказал мне, что вы ему очень помогли.

Сестра Барбары кивнула.

– Он прекрасный человек. Вообще они были прекрасной парой. Таких встретишь нечасто. – Она подняла глаза к небу. – Мы скоро начнем, так что найдите себе местечко.

– Спасибо, найдем, – сказала Астрид и направила Сесилию за плечо к последнему ряду, ближайшему к выходу. – Спорю на миллион, что Барбара сестру ненавидела. На два миллиона. Тот еще экземпляр, вторую такую хрен сыщешь. Она, небось, и не знала, что Барбара живет в «Херон медоуз». Точно. А все кошки Барбары – они разве чистопородные? Куда уж там. – Астрид посмотрела в сторону двери и увидела Берди.

Берди была одета очень элегантно. Темно-синяя рубашка с пуговицами на воротнике, брюки в тоненькую полоску, галстук-шнурок с серебринкой. Из-за этой серебринки седая прядь в ее волосах сверкала, точно сполох пламени, как у Стервеллы в «101 далматинце». По крайней мере в голову Астрид пришло именно такое сравнение. Она поднялась, махнула рукой и встретила Берди лучезарной – не совсем уместной на похоронах – улыбкой.

Былая храбрость улетучилась. Утром над кроватью со стороны Берди словно проплыло облачко. Берди всегда – это Берди. Какая есть, такая есть. Астрид никогда не лгала, но никогда и не открывала все карты. Порой она задумывалась: что сказал бы Расселл, признайся она ему, что иногда мечтает о близости с женщиной? Не чаще, чем о близости с мужчиной, так, иногда. Примерно раз в пять лет ее внимание привлекал какой-то мужчина, и она представляла первый с ним поцелуй, потом и секс, свадьбу – однако через несколько месяцев это чувство проходило. В памяти оставил след учитель Портер в пятом классе, высокий крепыш, и как-то Астрид даже нарисовала себе целую картину: он приглашает ее прокатиться в Катскилльские горы, с палаткой, ночью добирается до ее тела. Еще вспоминалась ей чернобровая женщина, брови – просто блеск, она работала в книжном магазине Сьюзен, потом перешла в школьную библиотеку. Расселл был человеком ранимым, стеснительным, узнай он про такое, сильно бы расстроился. Впрочем, не умри он, они бы так и жили в браке, ничего такого она ему бы не рассказала. В том-то и есть суть успешного брака: не разводиться, не умирать! Все остальное можно уладить. Как живется, так и живется. Люби спокойно. Не надо мириться с тем, чего ты не заслуживаешь, просто живи спокойно, как дыхание в спящем теле, не дергайся. А вот Ники и Джульетта дергаются, каждодневный супружеский быт им скучен. И Эллиот с Венди страдают от того же самого. А надо ли? Пусть это старомодно, пусть угнетает, а как люди жили раньше? Именно это она хочет сказать своим детям. Всем троим. Жизнь есть жизнь! Думаете, ваши прадедушки и прабабушки, прапрадедушки и прапрабабушки всегда были влюблены? Конечно, вы слышали о парах, которые каждый вечер перед ужином танцуют около стола, которые держатся за руки, пока им не стукнет девяносто, а потом умирают с интервалом в два дня, потому что не в силах вынести потерю, – да только это исключения, разве нет? Хотя как сказать! Она и Расселл были хорошей парой, но вполне обыкновенной. Ему нравилась жуткая музыка. Они ругались, тыкали пальцами. Время от времени то он, то она проводили ночь на кушетке, потому что лечь рядом – невыносимо. Будь он жив, они бы и сейчас ругались, можно не сомневаться. А вот появились бы в ее жизни обеды с Берди? Стали бы они ходить в кино и есть попкорн из общего пакета, одновременно лезть в него руками, когда сталкиваются костяшки пальцев? Стала бы Астрид гладить крошечную молнию на позвоночнике Берди? Кто знает, кто знает.

– Буля, ты прямо фан Барбары, – шепнула Сесилия.

– Что такое «фан»? Профан? – Астрид вытянула шею, глядя, как Берди пробирается к их ряду.

Что похороны, что свадьбы – с незнакомыми не заговариваешь, все время ищешь знакомых, ходишь с одноразовыми тарелками и бумажными салфетками.

– Нет, фанат, поклонник. Ты – фан Барбары.

– Ясно, – сказала Астрид. – Вы обе, потише. – Она поднялась и потеснила Сесилию и Портер, высвобождая для Берди место рядом с собой.

– Привет. – Наконец Берди до них добралась. – Мы сегодня на галерке.

Астрид засмеялась и легонько поцеловала Берди в губы. На лице Берди заиграла улыбка, и Астрид даже разозлилась на себя – почему она с этим так долго тянула? Но и обрадовалась – наконец-то. Они сели рядышком и, полные внимания, смотрели вперед. Интересно, подумала Астрид, кто-то их заметил, она об этом еще услышит? Где-нибудь у входа в магазин кто-то задаст невинный вопрос?

К кафедре подошла женщина в черном платье и тканом шарфе цвета радуги, кивнула всем, подождала, когда наступит полная тишина.

– Мы собрались, чтобы вспомнить о жизни нашей подруги, соседки, сестры и жены, Барбары Бейкер, – заговорила женщина, и Астрид, к собственному удивлению, залилась слезами.

Берди взяла ее за руку, сплела пальцы со своими. Такого они не позволяли себе никогда, не в публичном месте, не средь бела дня, не у всего города на виду. Астрид заплакала еще горше. Она призналась своим детям, можно признаться и всем остальным. Спасибо Барбаре Бейкер, несчастной Барбаре Бейкер, Астрид открылась благодаря ей. Женщина в соседнем ряду – Сьюзен Кеннни-Джонс, владелица книжного магазина, чьи дети были примерно ровесниками детей Астрид, но давно из Клэпхэма уехали, – повернулась и передала ей пачку маленьких салфеток. Книжный магазин находится через две двери от «Стрижем красиво», и Сьюзен они видели каждый день. Астрид знала Сьюзен еще дольше, чем Барбару. У нее тоже умер муж, года четыре назад. Рак мозга. Слезы лились ручьем. Астрид никогда так не плакала, ни на людях, ни дома. Портер взглянула на нее с тревогой.

– Тебе совсем плохо? – шепнула Берди ей на ухо. – Хочешь, можем уйти. Девочки без нас не пропадут.

Астрид решительно покачала головой – распускаться нельзя.

Женщина-пастор продолжала.

– Для тех, кто не знает, как проходит служба у квакеров: мы сидим молча весь следующий час, наши тела и наше дыхание сливаются воедино. Если хотите что-то сказать, пожалуйста, поднимитесь и говорите. Это все. Спасибо. – Она склонила голову, и все последовали ее примеру.

Астрид происходила из семьи – точнее, из двух семей – где отвлекаться на свои мысли во время религиозной церемонии не полагалось. Ей нравилось делать вид, что ты внемлешь кому-то с сильным голосом, знатоку в вопросах веры, который наставляет собравшихся, говорит, во что им верить и почему. Но разве эта служба имеет отношение к религии? Чистый фарс. При чем тут религия? Ни при чем. Астрид вытерла глаза и перевела взгляд на Портер. Глаза закрыты, на лице бродит улыбка. Руки поглаживают живот. Ясно, она ведет бессловесный диалог, какой ведут все матери, ждущие первенца, со своими еще не родившимися детьми. Астрид вспомнилось, как она вынашивала Эллиота, тут и ужас, и восторг, и шепот посреди ночи, когда у него еще не было лица, не было имени. Интересно, Эллиот ее тогда слышал?

В другом конце помещения поднялась женщина. Откинув волосы со лба, она сказала что-то о картофельном салате Барбары и села. Глаза Портер чуть приоткрылись и снова закрылись. Каждые несколько минут поднимался кто-то еще, говорил несколько слов и садился. В Астрид нарастало возбуждение, она ерзала на скамье. Наконец, она оттолкнулась ногами от пола.

– Здравствуйте, – сказала она. Руку Берди отпускать не стала. Портер и Сесилия с удивлением вскинули головы. – Я Астрид Стрик, Барбару знала сорок лет. Я на таких церемониях раньше не была, извините, если что не так, но сказать хочу вот что: Барбара говорила правду. – Все вокруг согласно закивали. – А это не так просто. Вот все, что я хотела сказать. – Астрид неловко махнула свободной рукой и села на место.

– Молодец, Буля, – прошептала Сесилия и уткнулась носом в костистую руку Астрид.

Астрид обняла Сесилию. Как бы сложилась ее жизнь, будь она всегда и во всем честной? С детьми, с собой, с мужем, с Берди? Что, если правы как раз все эти сумасшедшие мамаши, а она – нет? Астрид о многом хотелось сказать этой группе молчаливых, респектабельных людей. Вот еще один пример того, что прямота Барбары взяла верх над тем, чем руководилась в своей жизни Астрид – по остаточному принципу, так, что ли? По остаточному принципу воспитывала троих детей, по остаточному принципу жила молодой вдовушкой. У нее всегда не хватало времени на то, чтобы хорошо что-то спланировать, чтобы осознанно исполнять родительские обязанности – в отличие от многих женщин, которые специально готовят вопросы, когда идут выбирать своему чаду детский садик. Астрид всегда жила заботами одного дня, наступит следующий – тогда о нем и позаботимся. Она думала, что из такого стиля жизни она когда-нибудь вырастет, однако времени в течение дня не хватало катастрофически. А вот у Барбары хватало на всех – вероятно, кроме себя.

Боб Бейкер сидел в первом ряду, в окружении кумушек, согнутых, как улитки в раковине, в такой позе женщина накладывает пластырь на ранку малыша. Их легко вычислить даже со спины – две вдовы, еще одна женщина, чей муж доживал свое в «Херон медоуз». Есть люди, которым позарез нужно состоять в браке, если ты один, это будто на тебе – одна туфля. У Астрид такие подруги есть, точнее сказать, были. Женщины, которым требовался спутник жизни, на поверку оказывались ненадежными подругами, и когда муж умирал в приступе удушья от семейных обязанностей, они отчаянно искали нового.

Наверное, невежливо сидеть и разглядывать всех подряд, но Астрид ничего не могла с собой поделать. Будто плывешь на океанском лайнере. Кроме Сьюзен из книжного, тут еще и Олимпия из «Спиро», и экстравагантная учительница йоги – тоже свидетельница гибели Барбары. А что случится, когда умрет она, Астрид? Берди и Портер вместе возьмут на себя хлопоты по похоронам? Так все и будет, как сейчас, полный зал старушек и добропорядочных местных граждан. Только кому из них есть дело, живет она на свете или нет? Сесилии, замечательной девчонке, но где она тогда будет? Вернется в Бруклин, уедет учиться в колледж, да мало ли где, когда ей вздыхать по бабушке? Мужчин в зале мало, Астрид стала их считать. Сначала слева, до конца прохода, вот уже три четверти зала – и вдруг наткнулась на Эллиота.

Он сидел один, то есть никого из знакомых рядом с ним не было, по бокам – седовласые старушки. Астрид взмахнула рукой, стараясь привлечь его внимание – безуспешно, зато на нее странно посмотрели другие люди. Вскоре пастор объявила: служба окончена.

– Идем, идем. – Астрид подняла Сесилию и Портер за подмышки и подтолкнула к проходу. За ними прицепом последовала Берди. – Извините, – бормотала Астрид, проталкиваясь сквозь гущу пришедших проститься с Барбарой.

Астрид хотела пробраться туда, где сидел Эллиот, однако ее вынесло на лестницу, а потом и в подвальное помещение, где ожидался прием. Перед ними оказались длинные складные столы с аккуратно разложенным по тарелкам сыром и кексиками. Астрид уклонилась от сестры Барбары у столика с кувшинами лимонада и холодного чая, продолжая вертеть головой в поисках сына. Наконец, он протиснулся к ним сквозь толпу, и Астрид вдруг поняла, что ее прошиб пот. Обняв сына, она проговорила:

– Жарковато тут, да?

Портер пожала плечами.

– Мне всегда жарко, я ращу человека.

– Так, слегка, – вставила Сесилия.

– Вроде нет, – сказал Эллиот. – Но женщинам всегда либо жарко, либо холодно.

Портер толкнула его в грудь.

– Ишь ты, сексист выискался!

– Я не знала, что ты придешь, мой дорогой, мог бы прийти с нами. – Астрид оттолкнула кулак Портер. – А почему ты пришел? – Лицо ее горело.

Ведь он же не знает про Барбару, что тогда позвонила именно она. Или знает? Астрид внимательно посмотрела на сына, но его лицо было непроницаемо. Кроме Барбары, обвинить ее в лицемерии мог только он.

– Боб работает в электрической компании, которую мы часто берем на подряд. – Через плечо он обернулся на закуски. – Портер, притащи мне пару кексиков. Да, эти. Держимся за руки на людях, это уже серьезно. – Он кивнул на сплетенные в узел руки Астрид и Берди.

Наверняка, подумала Астрид, заметил не он один, за ними наблюдают и обязательно перемоют им косточки, поедая итальянский салат и пасту на заседании какого-нибудь клуба любителей книги. Ну и пусть – и она подтянула к себе Берди еще ближе.

Астрид смотрела, как Эллиот целиком запихивает кексик в рот. Он даже закашлялся. Венди бы такое не понравилось. Однажды на день рождения близнецов вместо именинного торта она подала половину арбуза – мол, дети не любят сладкое.

– Мне надо на работу.

– Так быстро? – спросила Астрид. – Надо ехать?

– Мама, времени нет. Всем пока. – Эллиот подхватил еще один кексик на дорогу, и они смотрели, как он лавирует между седовласыми и тронутыми серебром гостями и гостьями и исчезает на лестнице.

Астрид хотелось остановить время, выбежать вслед, быть его мамой, настоящей мамой. Много ли у нее шансов? Именно об этом ей напомнила Барбара – не историей со звонком, а смертью под автобусом.

Голова Эллиота скрылась – Астрид снова упустила возможность сказать то, что нужно.

Глава 30

Сигнал тревоги

Когда Портер чувствовала себя не очень, козы всегда подбадривали ее, допустим, кружится голова, а они потычутся носами, и ей сразу легче. Она наклонилась вытереть с лодыжки их слюни – и вдруг в животе кольнуло. Ближайший туалет внутри, за углом ее кабинета, она уже не первый год хочет его обновить, да все руки не доходят, слив работает – и ладно. Портер села на стульчак, подалась вперед, уперла локти в бедра. Будто судороги, только вряд ли это они. Она сунула между ног клочок туалетной бумаги, боязливо вытянула руку – на бумаге возник маленький кровавый архипелаг. В другой руке Портер держала телефон и тут же набрала доктору Макконнелл. Через пять минут она уже ехала в больницу. По пути отправила сообщение Рэчел, хотя после того обеда они не общались. Просто наговорила в машине. «Черт, что-то страшное, еду к доктору, если свободна, приезжай туда, буду счастлива тебя видеть». Рэчел сразу не ответила, и Портер уведомила и маму, просто сказала, куда едет. И заплакала.

В комнате ожидания сидела только одна женщина, она вязала детское одеяльце небесно-голубого цвета, почти готовое, оно укрывало ее вздыбленный живот. Дарит тепло себе и будущему ребенку. Портер помаячила у стойки, сцепив руки, чтобы удержаться и не позвонить в звонок, который для того и предназначался. Вскоре появилась женщина в белом, материнского возраста, наверное, она и есть мать, и Портер ухватилась за край стойки, чтобы не упасть. Вниз ее тянула не боль, а страх. Джереми, Астрид, Берди, Сесилия – в последние дни много всего ее отвлекало, и она забыла, как сильно желает ребенка. Сколько лет она представляла, как ее тело округляется, а внутри растет нежное тельце, ее плоть и кровь. Как ей этого хотелось! Как же ей хотелось ребенка. Хотелось быть мамой. Бессонные ночи, расшатанные нервы, вспухшие соски – все это ерунда! Даже здорово. Портер воротило, когда ее старые подруги скромно жаловались на ранние подъемы и заляпанные детской рвотой футболки.

– Стрик? – спросила женщина. – Третий кабинет. Доктор Макконнелл сейчас будет.

Портер быстро прошла в кабинет и легла в кресло, руки прижала к животу. Боли не было, во всяком случае, такой, как на ферме, и ей немного полегчало, правда, был испуг, – а что, если не болит, потому что там никого нет? Так случается, вот сердечко бьется, и вдруг – темнота.

Короткий стук – и в дверь сунула голову доктор Макконнелл, а за ней – Астрид.

– Я встретила в коридоре вашу маму. Можно войти? – Портер кивнула.

Астрид быстро подошла к ней сбоку, с обеспокоенным видом взяла за руку.

– Что случилось? Давайте посмотрим. Говорите, была кровь? – Доктор Макконнелл села на стул с колесиками и надела перчатки.

Как же непросто – быть врачом. В любой другой профессии можно позволить себе ложь во спасение, смягчить правду надеждой, облечь ее в мягкую форму. А врачи лгать не могут. Они дают тебе результаты, каких не видно на графике.

– Да, – сказала Портер.

Когда заболевали ее животные, она действовала решительно. Звонила доктору Гордону, приносила в загон груду одеял и сидела с козами, пока гроза не проходила. И с собой надо так же. Сохраняй спокойствие. Дыши ровно.

Доктор Макконнелл велела ей раздеться ниже пояса, укрыла ее колени тонким больничным одеялом. Портер лежала и думала о себе как о животном. Доктор Макконнелл молча слушала живот Портер с помощью стетоскопа, прижимая там и здесь, иногда спрашивала, не больно ли.

Астрид отвернулась от обнаженной плоти, будто и не знала каждую клеточку тела дочери, будто ее голое тело не прошло через голое тело самой Астрид.

– Сейчас быстро посмотрим область таза, Портер, убедимся, что все в порядке, хорошо? Вроде все в норме. Легкое кровотечение пугает, но это всего лишь кровь. Вовсе не значит, будто что-то идет не так. Если продолжится, как при тяжелых месячных, – тогда да, если боль усилится – тогда да. Сейчас чувствуете себя нормально? – Портер кивнула. – А крови была совсем капелька, верно?

Портер снова кивнула. Прикрыла глаза. Она слышала дыхание доктора Макконнелл и мамы, слышала, как по полу со скрипом ездит стул.

– Хорошо, давайте быстро посмотрим. – Врач выдавила на живот Портер теплую слизистую влагу, растерла ее специальной палочкой – для УЗИ.

Комнату сразу наполнил звук бьющегося сердца, будто лошадь неслась галопом. Портер открыла глаза и увидела на экране младенца, он плавал в жидкости, эдакий водный балет. Астрид ойкнула и еще крепче вцепилась в руку Портер. Портер взглянула на мать – глаза на мокром месте.

– Ой, – выдохнула Астрид. – Вот и она! О боже.

– Да, живехонькая и здоровехонькая, и по виду, и по звуку, – заверила доктор Макконнелл. – И с вами все хорошо, и с ней. Так что не тревожьтесь. Может, есть какие-то причины для беспокойства? Что-то вас заботит? – Она положила палочку на место, чтобы дальнейший разговор шел в благоприятной обстановке.

Одним врачам это удается лучше, другим хуже. Портер стало жаль беременных женщин, которым приходилось иметь дело с гинекологом-мужчиной.

Ей задали вопрос. Портер думала об этом все утро. Она посмотрела на маму, та легонько держала руку на ее плече, так королева держится за край трона ее супруга.

– Мама, прошу, отнесись к этому спокойно, – начала Портер, – но из-за аборта… – Она остановилась. Она не смотрела на мать, но и так услышала, как Астрид вздрогнула. – Ты же знаешь. Я делала аборт, давно, а потом была кровь, и кровь сегодня утром мне об этом напомнила. Но сейчас ничего такого нет? Я же не теряю ребенка?

– Нет, конечно, – успокоила доктор Макконнелл. – Матка в прекрасном состоянии. Беременность протекает как положено, все отлично. Внутри много чего происходит, сами знаете. В вашем теле полно крови, она движется, делает свою работу. Маленькая капелька – конечно, сигнал, но это вовсе не значит, что дело плохо. И правильно сделали, что приехали, теперь мы точно знаем – все в порядке.

– Как насчет секса? – спросила Портер.

– Секс во время беременности никто и никогда не запрещал, – ответила доктор Макконнелл.

Вот как людям удается «держать лицо»? В медицинских школах врачи целыми семестрами говорят о том, что у нормального человека вызывает смех – и не смеются. Перед глазами Портер возникли ряды будущих медиков, которые, глядя друг другу в глаза, произносят «пенис», «вагина», «яичники», «фекалии» и все такое.

Астрид отпустила плечо Портер и скрестила руки на груди.

– Портер. Вот почему я тебе спрашивала о Джереми Фогельмане. Думаешь, у меня глаз нет?

– Неважно, мама! Ребенок в норме? Я в норме?

– Обе в полном порядке. – Доктор Макконнелл передала Портер тряпицу – стереть с живота липкую жидкость.

Цвета зубной пасты, неестественно голубая, и Портер знала – сколько ни скреби, все равно маленькие сгустки останутся, потом она их обнаружит в резинке своего белья либо под пупком.

– Как узнать, справишься ты или нет? – вздохнула Портер.

– С чем справишься? – Доктор Макконнелл уже наводила в кабинете порядок.

Ее наверняка ждет следующий пациент, еще одну будущую маму надо успокоить.

– С материнством. – Портер села, живот холодный и влажный. Подоткнула рубашку, разгладила на теле. – Со всем этим.

Астрид кашлянула. К ней вернулась обычная стойкость.

– Вас беспокоит что-то конкретно? В городе есть замечательные курсы для будущих мам, группы по уходу за новорожденными, специалисты по кормлению… – Доктор Макконнелл выжидательно умолкла.

Портер засмеялась.

– Да, конечно, все это тоже. Но по большому счету я боюсь, что не потяну. Не смогу быть хорошей, толковой, терпеливой мамой. В этом смысле.

Доктор Макконнелл кивнула. Подобное она слышала не раз.

– Вот что я вам скажу: как правило, если будущую маму беспокоит, что она не справится с материнскими обязанностями, это значит, что она с ними обязательно справится. Если вас осознанно тревожит психическое и эмоциональное здоровье вашего ребенка, вы будете за этим следить. Поводов для беспокойства не вижу. – Она прикоснулась к запястью Портер. – Расслабьтесь. Думайте о себе. Займитесь пренатальной йогой. Иглотерапией. Медитацией. Вы все время общаетесь со своим ребенком. Разговаривайте с ней. Делитесь чувствами. Вы должны пройти через это вместе, понимаете?

– Понимаю, – кивнула Портер, глядя на свой выпуклый живот.

– Тогда увидимся через несколько недель. Астрид, рада вас видеть. Вы тоже за своим ребеночком последите, хорошо?

Доктор Макконнелл обняла Портер и Астрид и упорхнула в коридор. И уже пригласила в смотровую следующую пациентку. Тоже, по сути, родительский уход, когда помогаешь стольким женщинам (и их партнерам, надо полагать) перебраться с одной стороны жизни на другую, преодолеть этот сложный барьер. Все, кто прошел через руки доктора Макконнелл, становились другими людьми. Рэчел как-то сказала Портер, она где-то слышала, что рождение ребенка – главная причина, по которой женщины становятся повитухами и акушерками, беременность и деторождение их так меняют, что они превращаются в наркоманок, не способных оторваться от уютной и теплой женской матки.

Портер думала, что в коридоре увидит Рэчел – сама бы она тут же примчалась, получи она подобную эсэмэску, однако Рэчел не было. Дружба – штука загадочная, как и любовь, правил тут нет. Или есть, но Портер они не известны. Она ведь никогда не была подружкой невесты. Стыдно себе в этом признаться, но факт! Из всех невест мира ни одна не пожелала, чтобы в день свадьбы рядом была именно она, Портер. Как же так? Она звонила, отправляла поздравления по электронной почте, посылала новорожденным подарки, приглашала молодых мамаш пообедать. Есть люди, которые движутся по жизни стаями, они окружены друзьями, как слонята, окружены матушками и тетушками, которые защищают их от житейских невзгод. А Портер – она всегда это знала – идет по жизни одна. Может, мама права, и решиться сейчас на ребенка – безрассудство, да только даже мама не знает подлинной причины. А Портер просто хочется кого-то изо всех сил любить – и быть любимой. Чтобы для кого-то она была незаменимой, важной, чтобы стереть ее из памяти было невозможно. У других для этого есть муж, верно? Законная связь, завязанная узлом лента, развязать которую не так просто. А у Портер связь с ее ребенком, их тела уже взаимодействуют, как команда, – это ли не счастье? Она будет хорошей матерью – или плохой? Доктору Макконнелл Портер до конца не поверила, хотя ей очень хотелось. Я люблю тебя, сказала она, обращаясь внутрь себя. Люблю, люблю, люблю.

Портер и Астрид медленно шли к лифту.

– Ты никогда не говорила мне про аборт, – упрекнула Астрид. – Почему?

– Как же, – сказала Портер. – Лишила тебя такой радости. Чтобы после того, как я стала королевой урожая, ты повела меня в центр планирования семьи? Ты была бы в полном восторге. – Она не хотела походить на дерзкого подростка, но не сдержалась.

– Мой восторг тут ни при чем, Портер. – Астрид остановилась. – Просто это слишком серьезное решение, чтобы принимать его в одиночку.

– У тебя была своя тайна. Я же тебя не осуждаю. Вот и ты меня не осуждай. Думаешь, было бы лучше, если бы я родила старшеклассницей? Вот уж твои подружки по садоводству, по городскому комитету да по теннису порадовались бы. А отец! Думаешь, он был бы счастлив? Еще раньше отправился бы в могилу.

– Портер Стрик! – Астрид прикрыла глаза руками. – Прекрати! Хватит.

По коридору в их сторону плелась беременная женщина. Шла медленно, короткими шажками, то и дело останавливалась глотнуть воздух, глаза полузакрыты.

Портер уже хотела предложить помощь, как тут из лифта выскочил мужчина – в руке сумка с вещами, под мышкой подушка для грудного кормления – и взял женщину за локоть.

– Почти добрались, дорогая, – произнес он и повел ее по коридору к родильному отделению.

– Давай не будем, ладно? – отмахнулась Портер, когда они прошли мимо, и нажала кнопку лифта. – И давно тебе известно про Джереми?

Астрид закатила глаза.

– Давно. Давай внесем ясность – любой имеет право на тайны. Тайны есть у всех. Мы люди! И рассказывать их всем мы не любим. Это нормально. И любителей излить душу в нашей семье тоже немного, знаю. Но, Портер, я же тебя люблю. Могла бы мне об этом сказать. Я бы давала тебе грелки. Болеутоляющее. Все, что требуется. – Астрид потянулась к лицу дочери.

Портер отпрянула, однако Астрид ее не отпустила. И Портер позволила матери повернуть лицо к себе.

– Я люблю тебя. И твоего ребенка. – Портер пожевала губы, привычка, которую Астрид всегда ненавидела. – Наверное, я сама виновата, что ты побоялась мне сказать.

Портер кивнула. Она тогда думала рассказать родителям, потом решила – а смысл? Все равно что нанять самолет, какие выписывают всякие слова в небе – ну пролетит он над Клэпхэмом, выдует из себя буквы, и они тут же растворятся в воздухе. Реальной помощи никакой.

– Сама виновата, – повторила Астрид.

Она прижала лицо Портер еще ближе, обе чуть не потеряли равновесие. Портер не привыкла в объятиям матери, и их руки не сразу нашли, где им надо быть, но в итоге мать и дочь обняли друг друга.

Лифт звякнул, двери распахнулись. Портер и Астрид шагнули в лифт, и вдруг телефоны у той и другой начали тренькать и звякать.

– Что за хрень? – возмутилась Портер. – Это все наши горе-операторы. Надо позвонить, вставить им клизму. – Портер поднесла телефон к уху и начала слушать. – Черт, – выругалась она. – Это из школы Сесилии.

Астрид кивнула и показала на свой телефон, тоже прижатый к уху.

– То же самое. Поехали. Порт, отвези меня к дому, потом вместе поедем в школу, ладно?

– Ладно. – Портер опустила глаза и поняла, что изо всей силы вонзила ногти в ладонь.

Глава 31

Сесилия показывает коготки

Шел последний урок, по пятницам – математика. На уроках математики класс делился на группы, как и в ее школе в Бруклине, то есть из тех, кто с цифрами на короткой ноге, делали одну группу, а в другую отправляли тех, у кого устный счет прихрамывал. Сесилия и Август сидели рядом в последнем ряду, где поглощали знания с трудом или не поглощали вовсе, их это не сильно волновало. Кому-то высшая математика нужна позарез, чтобы во взрослом возрасте добиться успеха на серьезном поприще: один метит в ученые, другой – в космонавты, третий – в профессора, которых когда-нибудь в киноверсии по роману о их жизни сыграет британский актер с землистым цветом лица. Сесилия и Август в эту группу не входили.

Сидни Фогельман сидела на один ряд ближе к доске, изолированная от своих клевреток по способностям, и все сорок пять минут то взбивала волосы в высокий конский хвост, то снова распускала.

Август подтолкнул тетрадку ближе к себе и написал: «Когда Сидни надо что-то сосчитать, она складывает пляшущих человечков из мультика».

Сесилия засмеялась и написала в своей тетрадке: «У нее в телефоне вместо цифр одни смайлики».

Их учителю математики, господину Дэвидсону, двадцать два года. Все же кто-то относится к математике всерьез – они спросили его об этом в первый же день. Учитель-мужчина – всегда повод для легкой радости, по крайней мере родители с пониманием кивают, но только не родители Сесилии. Они никогда не спрашивали о том, кто ее учит, по какому предмету, вообще не брали в голову, что она каждый день общается со взрослыми людьми, кто эти люди, даже не заморачивались. Катрин точно запала бы на господина Дэвидсона. Высокий, поджарый, с усами, наверняка попавшими на его лицо не случайно. Брюки цвета супа из моллюсков, модные кроссовки.

На доске значилось сложное алгебраическое уравнение, строчки и закорючки, Сесилия не врубалась. В целом она училась неплохо, однако в данном конкретном случае – затык. Бывает. Она подняла руку.

– Да, Сесилия? – спросил господин Дэвидсон.

– Извините, можно объяснить еще раз? На x/y я сбилась.

– Кто-то готов выйти к доске и разгрызть этот орешек? Объяснить, что тут такое? – Рука, державшая мел, обвела комнату.

– Давайте я, – вызвалась Сидни, снова собирая волосы в конский хвост, так уличная задира снимает серьги перед тем, как устроить разборку. Она обернулась и одарила Сесилию и Августа презрительным взглядом. – Гребаные придурки, вот вы кто.

Она продефилировала между столами и приняла мел из рук господина Дэвидсона с намеком на сладострастие, будто это он выбрал ее, а не наоборот. Она нацарапала несколько цифр, вернула мел и отряхнула руки. Господин Дэвидсон проверил ее каракули.

– Прекрасно, да. Можешь объяснить, как у тебя получилось?

Сидни закатила глаза.

– Легко. X переносишь во множитель, а все остальное перемножаешь.

– Примерно так, – согласился господин Дэвидсон.

Сидни с довольным видом вернулась на свое место. Уютно устроившись, она до звонка возилась со своим конским хвостом. Когда все поднялись и начали запихивать тетрадки и учебники в рюкзаки, Сидни развернулась и уставилась на Августа.

– Думаешь, ты такой клевый, да? – Она улыбалась, что само по себе внушало тревогу.

– Ну я не математический гений, как ты… хотя погоди, как же ты оказалась с нами в одном классе, для тупых? Ой, извини. – Август хлопнул себя по лбу. – Опять ляпнул глупость.

– У меня есть подружка, она ездит в «Солнечную деревню», знаешь про это? – Сидни скрестила руки на груди. – Рассказала про тебя охренительную сказочку. «Робин».

– Это его среднее имя, – мгновенно вмешалась Сесилия. – Мое среднее имя – Вивьен, иногда меня так и называют. Особенно французская сторона моего семейства.

Август напряженно задышал. Сесилия взяла его за руку.

– Погоди, если он надевает платье и носит женское имя, – тут Сидни крутнулась и обратилась уже прямо к Сесилии, – а ты держишься с ним за руки, получается, боже правый, что ты тоже лесбиянка? Как твоя бабушка? Ну и семейка, сплошь извращенцы. – Сидни откинулась назад и радостно заржала. Достала из рюкзака мобильник. – Есть чем порадовать народ.

– Погоди. – Сесилия отпустила руку Августа.

– Сесилия, все нормально, – сказал Август.

– Не смей! – прошипела Сесилия. – Это не честно! Это вообще не твое дело! – Ей хотелось закричать, она стиснула зубы.

Второй раз она такого не допустит. Она уважает чужие тайны, но ложиться под каток, который снова закатает ее в землю, не будет. Дело не в том, правда это или нет, просто надо защитить друга. Она пыталась защитить Катрин, сейчас она защитит Робина.

Сидни закатила глаза.

– Развлекаться – мое любимое занятие. А это будет покруче «Отчаянных домохозяек».

Сесилия посмотрела на Августа, лицо его стало серым, как кусок хлеба без масла.

– Извини, – проговорила она. – Придется.

– Придется что? Поцеловать меня? Вот Инстаграм порадуется. – Она сделала гримаску и вытянула вперед руку с телефоном. – Ты тоже попадешь туда, «Робин», все девочки в одном кадре!

– Все, доигралась.

Сесилия отвела до плеча правый кулак – и выпустила стрелу прямо в нос Сидни. Раздался хруст, какой бывает, если сжать банку из-под колы. Из носа Сидни потекла струйка крови, будто открыли пакетик кетчупа, Сидни охнула, от боли, изумления или того и другого, и закрыла руками лицо. Сесилия и Август молча стояли перед ней, а к ним уже быстро шел господин Дэвидсон, улыбка исчезла с его лица – он понял, что яблоком раздора стали отнюдь не уравнения.

Перед кабинетом директора находилась приемная с ковром на полу, и Сесилия сидела здесь уже час. Родители Августа приехали за ним, после недолгой беседы в кабинете директора они вышли оттуда с потными лицами и пожали Сесилии руку в знак признательности, потом приехал отец Сидни и забрал ее, тоже посетив кабинет директора, а Сесилия все сидела и ждала, одна с секретаршей директора, толстушкой по имени Рита, которую все в школе обожали – у нее на столе всегда лежали горки печенья – бери сколько влезет. Сесилия уже съела три кружочка. Сама директриса давно исчезла, прихватив свой кожаный чемоданчик.

Рита, державшая трубку возле уха, покачала головой и откинулась назад в своей колыбельке.

– Тишина, дорогая.

– А тете Портер тоже звонили?

Рита глянула в свой блокнот, острым концом карандашика поставила галочки.

– Звонила бабушке, тете, маме, папе, потом еще раз тете. – Она нахмурилась. – Не переживай, деточка. Кто-нибудь с минуты на минуту объявится.

– Я могу еще успеть на последний автобус, – сказала Сесилия, глядя на часы.

– Деточка, это правило школы – если что случается, детей забирает кто-то из взрослых. – На Рите были очки, а вторая пара болталась на цепочке у ворота платья.

– Может, позвонить в «Стрижем красиво»? Спросить Берди? – Сесилия посмотрела на свои ладони.

Есть еще Эллиот и Венди, однако ей не хотелось сидеть между креслицами близнецов и получать тычки слева и справа или, еще хуже, ехать с дядей в полном молчании.

Дверь открылась, и влетела госпожа Школьник, в руках стопка книг, в зубах пачка бумаги. Бумаги она сунула в свой ящик, рядом с дверью, и только потом обнаружила Сесилию.

– Привет! – Госпожа Школьник взглянула на Риту. – Что случилось?

– Подрались в восьмом классе на уроке алгебры, у господина Дэвидсона, – объяснила Рита. – Ждем, когда приедет кто-то из родителей. Или членов семьи.

Забавно, взрослые обсуждают ее прямо у нее над головой, но Сесилия привыкла, что ее судьба решается без ее участия. Кого бы она сейчас хотела увидеть в этих дверях? Трудно сказать. Наверное, Булю, ведь за Сесилию отвечает она. Должна появиться Буля. Конечно, Сесилия очень хочет увидеть маму или папу, так хочет, что готова шмякнуть какую-нибудь стерву по носу, да только если явятся родители, это уже будет совсем серьезно. А кто виноват, как не она? Да, ее спровоцировали, обвинили невесть в чем, вот она и не сдержалась. Теперь сиди тут и жди, когда приедет «Скорая помощь».

Госпожа Школьник на цыпочках обошла по ковру стол Риты и склонилась к ней. Она прикрыла рот рукой, будто проверяла, не пахнет ли у нее изо рта, и тихонечко заговорила, так, чтобы Сесилия не услышала. Рита кивнула.

– У тебя ключи от дома есть, Сесилия? – спросила Рита.

– От бабушкиного? Есть. – Сесилия достала ключи из рюкзака и помахала ими.

Рита взглянула на госпожу Школьник, та кивнула.

– Раз директора уже все равно нет, а ни до кого из твоих дозвониться не получается, назначим встречу на следующей неделе, хорошо, дорогая? А домой тебя отвезет госпожа Школьник. Не против?

– Нет, конечно. – Госпожа Школьник тут же взяла Сесилию под локоть, вывела в коридор, а потом и на улицу.

Парковка для преподавателей находилась за зданием школы, рядом с футбольным полем. Там стояли всеми любимые «Хонды» и «Ниссаны», иногда попадались «Форды». С неба струился розово-оранжевый свет, солнце уже клонилось к горизонту.

– Извините, что вам из-за меня хлопоты, – сказала Сесилия.

– Перестань! Какие хлопоты? – В руке госпожи Школьник звякнули ключи.

– Странно, что не удалось ни до кого дозвониться. Вы же не должны всех развозить. У меня огромное семейство. Типа. В смысле, людей-то много. – Сесилия погрызла ноготь.

Вот тебе и огромное семейство, а забрать ребенка некому. Есть родня во Франции – туда, что ли, махнуть на самолете? По-французски она худо-бедно может объясниться.

– Что ты, я с удовольствием. – Пока они шли, госпожа Школьник держала руки на животе – явно беременна. Сесилия заметила это раньше, но она хорошо знала, что обращать внимание на беременных не надо, разве что в переполненном вагоне метро. – Иногда она меня так лупасит, будто готовится к конкурсу на американского ниндзю, и ее задача – выбраться наружу.

– Поздравляю, – произнесла Сесилия.

Говорить с учительницей за пределами школы, пусть даже на парковке, – вся притворная теория, в которую верит любой школьник, рассыпалась вдребезги. Оказывается, у учителей есть своя жизнь, они не просто марионетки в кукольных домиках, которые все время едят на переменах яблоки и составляют планы уроков.

– Ты врезала Сидни Фогельман по носу, да? – Госпожа Школьник остановилась около голубой машинки. Отперла водительскую дверь, села, опустила замок на пассажирской дверке. Сесилия тупо наблюдала за ее действиями. – Так были устроены машины в старые времена. Залезай.

На парковку выходили и другие учителя, кто-то держал в руках обычные или электронные сигареты, собираясь затянуться, как только выедут за территорию школы или просто сядут в свои машины. Господин Дэвидсон надел джинсовую куртку, и Сесилии от этого по непонятной причине стало грустно. Она обошла машину сзади и открыла пассажирскую дверку. Госпожа Школьник уже врубила кондиционер и подалась вперед, насколько позволял живот.

– Она заслужила, – заявила Сесилия. – За что, не скажу, но можете мне поверить. Она настоящая дьяволица. Знаете, есть хорошие люди, есть серединка на половинку, а есть такие, которые тебе на верхней ступеньке лестницы подножку поставят. Вот Сидни как раз из последних.

– Неофициально, я в этом не сомневаюсь. А если официально, для меня все ученики равны. – Госпожа Школьник оглянулась по сторонам. Щеки у нее были фиолетовые. – Мы с твоей тетей Портер подруги, я уже говорила? Как она?

Сесилия потрогала молнию на рюкзаке. Булино предложение научить ее водить пока висело в воздухе, а так ли ей хочется осваивать сию науку? Слишком большая ответственность – в твоих руках тонны стали. Лошадиные силы, так это называется, только при чем тут лошадь? Разве лошадь может сделать с человеком то, что делает машина?

– Вроде нормально, – ответила Сесилия и тут же поняла, что знать не знает, что там творится у тети, в этом перевернутом мире, где взрослым позволено вести себя, как детям. – Ну как, беременная.

Госпожа Школьник сдала машину назад и вырулила на улицу.

Сесилия раньше никого не била. Ни в боксерских перчатках, ни в шутку, вообще никак и никогда. Костяшки пальцев ныли. Сидни от изумления выронила мобильник, он шмякнулся на линолеумный пол, блестящий розовый чехольчик словно им подмигивал. Август оказался у Сесилии за спиной, а в передней части класса кто-то заулюлюкал. Что им так понравилось: что Сесилия врезала Сидни или что вообще кто-то кому-то врезал и вдохнул жизнь в урок математики? Трудно сказать. В Бруклине ее точно выгнали бы из школы за такое, драки там случались, результат всегда один. Нулевая терпимость. Тут же карающий меч сразу не опустился, и Сесилия оказалась в сумеречной зоне. Чисто математическая проблема: раньше за ней подобного не водилось, может, и сейчас виновата не она? Возникла угроза разоблачения, она предотвратила ее насилием – большой ли это грех? Или, наоборот, очко в ее пользу? Попробуй ответь.

Впрочем, самое странное даже не это. Не впервые в жизни Сесилии показалось, что на нее не просто не обращают внимания, как не обращают внимания на детей их богемные родители, и дети прямо в одежде засыпают на сваленных в кучу пальто в разгар какой-нибудь вечеринки. Нет, тут все куда менее гламурно – она вообще выпала из поля зрения родителей, они просто о ней забыли. Куда, черт возьми, они подевались, эти ее родители? Да, они шлют эсэмэски, иногда даже звонят, но какого хрена? Родители Августа машут ему – ей, когда он – она – каждое утро садится в автобус, вечером встречают ужином. Даже отец придурочной Сидни примчался в школу, будто сидел в машине со включенным зажиганием и только ждал команды. А ее родители – оба! – даже не взялись за телефон. Сесилия вдруг представила себя гигантским огнедышащим драконом с красной чешуей. Вот она, Годзилла, наступает на Большой дом и крушит его одной громадной лапой с перепонками. Дальше она переходит реку Гудзон, возвращается в Бруклин и там тоже все громит. Вообще все. Потому что там должны быть родители. Все, что от них нужно. Хорошие или плохие, главное – чтобы они были там.

Когда они вырулили на подъездную дорожку Большого дома, госпожа Школьник резко нажала на тормоза, они даже взвизгнули. Из гаража задом вылетела машина Астрид и замерла в двух метрах от лобового стекла госпожи Школьник. Сесилия едва успела перевести дух.

– Вылезай, – сказала госпожа Школьник, – никто тебя не съест. – Будто точно знала, будто такое можно обещать.

Сесилия все-таки открыла дверцу и выбралась наружу, кроссовки зашуршали по гравию. Астрид распахнула дверцу со стороны водителя, Портер – со стороны пассажира, обе выскочили и протянули к Сесилии руки. Они приближались к ней осторожно, как охотники, напавшие на след новой особи: девочка из Бруклина, происхождение – методистский роддом, Бруклин, Нью-Йорк. Она не улыбалась. Просто хотела, чтобы этот миг длился как можно дольше – все взрослые в ее жизни с замиранием сердца ждут, что она скажет.

Глава 32

Любовь и дружба

Портер обняла Сесилию первая, быстро заключила ее в объятия, только потом спросила, что случилось.

– Это наш классный руководитель, госпожа Школьник, – сообщила Сесилия, уже как бы небрежно выбираясь из объятий Портер. – Я так поняла, вы знакомы? – К ее лбу прилипли несколько локонов, вид был слегка диковатый.

Портер провела по ее щеке большим пальцем и ждала, когда из машины появится Рэчел. Дверца водителя распахнулась, Рэчел выставила ноги на гравий, а потом появилась и сама.

– Привет, Рэч, – сказала Портер.

– Рэчел Школьник, вы только посмотрите! Наверное, мальчик, такой животище! – Астрид показала пальцем, будто Рэчел могла не понять, о каком животе идет речь.

– Мне ты такого никогда не говорила, – заметила Портер.

– Так у тебя девочка! – ответила Астрид.

– Насчет животища, а у меня-то что? Одни костлявые бедра? Одни жирные руки? – Портер закатила глаза.

– Привет, Портер. Привет, Астрид. – Верно, выглядела Рэчел прекрасно, Портер так себя ощущала разве что в редкие минуты, когда мельком видела свой силуэт в витрине магазина. Портер хотела обнять Рэчел, однако та держалась возле машины. – Рада вас обеих видеть, – вежливо произнесла Рэчел. – Сесилия – отличная ученица.

– Правда? – удивилась Сесилия.

– Конечно! – заверила Рэчел. – И здорово, что она участвует в Парадном расчете.

– Ты участвуешь в Парадном расчете? – переспросила Портер. – То есть строишь платформу? Что же ты мне не сказала?

– Портер же у нас столярных дел мастер! Была королевой урожая, – заявила Астрид с гордостью, как комплимент, и сжала руку дочери.

– Ну про это рассказывать не обязательно, – возразила Сесилия.

– Зайдешь, Рэчел? – пригласила Астрид. – Я загоню машину, а ты запаркуешься перед гаражом. – Не дав Рэчел возможности ответить, она запрыгнула в свою машину и покатила назад по дорожке.

– У нас мобильная связь забарахлила, – пояснила Портер. – Так что случилось? Все в порядке?

Рэчел жестом предложила ответить Сесилии.

– Если коротко – моя рука столкнулась с чьим-то лицом. – И Сесилия тут же обхватила свое лицо руками.

– Что? – Портер взяла Сесилию под локти и развела их в стороны, будто открыла занавески.

– А теперь подробнее, – велела Рэчел.

Астрид призывно нажала на сигнал, захлопнула дверцу машины.

– Идемте в дом, мне тоже интересно, а всему свету слушать не обязательно, – сказала она уже с крылечка, хотя если кто и проходил мимо ее дома, так это соседи, два раза в день они с собакой отправлялись на пробежку.

Рэчел послушно и аккуратно забралась за руль своей машины и поехала вверх по дорожке, а Портер и Сесилия следом направились к дому.

Сесилия расположилась за кухонным столом, женщины сели рядом. Астрид вытащила из холодильника чашку с черникой и подтолкнула поближе к внучке, потом передумала, убрала чернику обратно, а на ее место поставила блюдце с мороженым и ложку.

– Надо бить людей чаще, – выдала Сесилия.

– Ты кого-то ударила? В эсэмэс про это ничего не говорилось! Просто написали, что ты подралась и за тобой нужно приехать! – Астрид прижала руки к щекам. Повернулась к Портер. – Мороженое убрать?

– Перестань, – отмахнулась от матери Портер, – что за ерунда! Что случилось, Сес?

Сесилия взяла ложку и воткнула в затвердевшую корку мороженого, соскребла шоколадную начинку.

– В моем классе по математике есть очень вредная девчонка. Мы с ней поссорились. Она считает, что стыдить и унижать человека нормально, а я не согласилась. – Она сунула ложку в рот и тщательно ее облизала.

– Кто эта девочка? – уточнила Астрид. – И что она сказала? Это кошмар, Сесилия! Полагаю, правда на твоей стороне, но бить! Людей бить нельзя, разве не знаешь? Твой отец придет в ужас. Ударить человека! Он за всю жизнь и таракана не убил. – Она повернулась к Рэчел. – Ники буддист.

– Буля, я никого не убила. Один раз врезала. – Сесилия снова поковырялась в мороженом, потом предложила ложку Портер, сидевшей рядом.

– И кто же эта корова? – спросила Портер. – Я готова ненавидеть ее вместе с тобой, хоть она еще ребенок.

– Готовься, – предупредила Рэчел. – Это вишенка на торте. – Она взглянула на Сесилию. – Я здесь как друг семьи, а не твоя учительница.

Сесилия закатила глаза.

– Ее зовут Сидни Фогельман. Не исключено, что я сломала ей нос. А может, и нет. Ведь сломать нос не так же просто, да?

Портер поперхнулась мороженым. Астрид выпучила на нее глаза.

– Фогельман? Дочка Джереми Фогельмана? – Она положила руки на стол. – О господи!

– Такой вполне симпатичный для отца, пахнет, как вымокшая собака? Он за ней приехал. Кстати, даже не представился. – Сесилия протянула руку за ложкой.

Портер пыталась унять кашель с помощью салфетки. Рэчел откинулась на стуле, положила руки на живот и расхохоталась.

– Ничего, все нормально, – проговорила Портер в полном замешательстве. – Я на минутку. Пописать надо. Сейчас вернусь. Только не бей Булю, ладно, Сесилия? Рэчел, под твою ответственность. – Портер хлопнула Сесилию по макушке и сделала гримасу матери.

Портер пошла не в свою старую спальню, занятую Сесилией, а в комнату, когда-то принадлежавшую Эллиоту. Комната какой была в школьные годы Эллиота, такой и осталась: все чистенько-аккуратненько, на задней стороне двери висит обветшалая мишень для игры в дартс, на стенах – несколько вымпелов бейсбольной команды «Нью-Йорк янкиз». Портер подумалось, что его любовь к бейсболу – вот корень ее проблем с братом. Больше всего на свете, даже больше денег, ему хотелось побеждать. А теперь он хочет победить себя, однако в этом матче он (со всей очевидностью) обречен на проигрыш.

На широкой кровати лежало, как всегда, мохеровое покрывало и четырнадцать подушек – для нормального человека многовато. Портер мягко плюхнулась на кровать, так аквалангист опускается в море. Достала из кармана телефон, прилегла на бок, подоткнула между колен две подушки.

Джереми ответил со второго сигнала.

– Привет, – сказала Портер. – Я уже в курсе.

– Насчет носа Сидни? Тебе повезло, что я врач! Иначе пришлось бы выставлять счет твоему смурному братцу.

– Подожди. – Портер чуть понизила голос. – Ты же не такой врач.

– Это что за наезд? – Джереми заурчал. – В порядке извинения?

– Извинюсь позже. Если ты свободен.

– Давай у тебя на ферме в десять, – предложил Джереми. – Боюсь, меня ждет больное животное. Срочный вызов.

– Сигнал бедствия, – подтвердила Портер. – Извини за нос. – Она подождала, когда Джереми отключится, линия замерла, и она посмотрела на книжную полку Эллиота, тесно заставленную книжками, которые он читал в старшей школе, несколько томов книги рекордов Гиннесса, какие-то спортивные награды, и никакого признака личности.

В дверь постучали.

– Да? – Портер осталась в горизонтальном положении.

На пороге появилась Рэчел.

– Ты как?

Портер попробовала изящно сесть, ее постигла неудача.

– Привет, – отозвалась она. – Извини, как раз собиралась спуститься.

Рэчел закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной.

– Надо же, чтобы Сесилия треснула именно Сидни Фогельман. Эта девчонка – большая дрянь.

– Мне тоже так показалось, – призналась Портер. – У Сесилии будут неприятности?

Рэчел покачала головой.

– Не знаю, что именно сказала Сидни, но думаю, это идет по категории «разжигание ненависти», так что если кто и вляпался по уши, так она сама.

Минуту обе помолчали.

– Как ты? – спросила Рэчел. – Ты сказала, что ездила в больницу?

– Немножко покровило, – объяснила Портер. – Но все в норме. А как ты?

– Тоже в норме. Поговорили тут с Джошем. Явился на ужин. Не знаю.

– Это же хорошо, – предположила Портер. – Или нет?

Рэчел пожала плечами.

– Все равно хочется его убить. Пока проверяю – вдруг расхочется? А что у тебя?

Портер, если честно, хотелось сказать подруге правду. Еще больше ей хотелось быть женщиной, которая и сама не будет вести себя дурно, и другим не позволит. Хотелось быть женщиной достойной. Она такой и будет. Есть четкая разделительная линия – финишная ленточка, флаг для отмашки, все такое. Портер воспринимала это именно так – один период в жизни сменяется другим. Ее время – до рождения ребенка, а потом, после толчков и схваток, она станет другим человеком. Она все это из себя вытолкнет, вместе с ребенком, вытолкнет эту часть себя, эгоистичную и подростковую, и в ее жизни откроется новая страница. А пока время есть.

– Я его почти не вижу. А что может произойти? – Портер испытывала желание сказать больше, но она поняла – не скажет.

Рэчел подошла к ней и крепко обняла. Недосказать все же лучше, чем соврать, – Портер так хотелось в это верить.

Глава 33

«Стрижем красиво»

Наказание Сесилии, если его считать таковым, свелось к помощи в салоне Берди: практика, за которую платить не будут. Август, бывший целиком на стороне Сесилии, вызвался к ней в пару добровольцем, и у Берди оказалось два помощника из восьмого класса. В салоне имелось еще два кресла, за ними трудились Рики, который говорил только, что «выглядит моложе своего возраста», носил подвернутые джинсы в обтяжку, из-под которых торчали цветные носки, и Кристал, широкобедрая хохотушка с короткими волосами голубого цвета. Как и везде в Клэпхэме, в «Стрижем красиво» люди болтали с соседями о погоде, о президенте, о чьих-то первенцах, о Барбаре Стрейзанд, и хотя в спорте Берди и ее коллеги не разбирались, поддержать разговор они умели.

Август и Сесилия по очереди подметали состриженные локоны, носили полотенца и накидки в прачечную самообслуживания за углом. В субботу и воскресенье бегали через развязку в «Спиро» за кофе и выпечкой. Мыли шампунем голову друг другу, потом вытирали ненароком разбрызганную по полу воду. Часто развлекали болтовней ждущих очереди клиентов. Август быстро научил Берди, как подключить к телефону кредитку, чтобы не платить лишние проценты за каждую операцию.

После рокового удара Сесилия спросила Августа, как его называть. На людях, наедине, перед своими родителями, перед придурками в школе. Ответ был четким: наедине она Робин. На людях он Август. Не навсегда, пока так. В мозгу у Сесилии непривычно щелкал тумблер, но не перепутать ей все-таки было не очень сложно, а вот Робин приходилось куда тяжелее. В общем, эту тему они старались не затрагивать, обсуждали что-то другое: какой клевый господин Дэвидсон, просто ли Шон Мендес красивая или красивая и талантливая, есть ли на свете родители хуже родителей Сесилии, всегда ли жареная картошка с сыром лучше, чем просто жареная картошка, или только иногда.

По пятницам салон работал до восьми, и перед тем, как разойтись по домам, Берди кормила их ужином. Последний клиент обычно уходил в половине восьмого, после чего они устраивали генеральную уборку, чистили все щетки, наводили порядок на всех трех рабочих местах, вынимали из розетки электрический чайник, выключали свет и запирали дверь. «Спиро» и пиццерия Сола работали допоздна, в остальном центр Клэпхэма с наступлением сумерек пустел.

Август сидел в кресле у окна – кресло Берди, Сесилия поворачивала бутылки с шампунем, чтобы все этикетки смотрели в одном направлении.

– Что хотите на ужин? – поинтересовалась Берди.

– Неаполитанскую пиццу! – закричала Сесилия.

Август только пожал плечами, покачиваясь в кресле.

– Как думаешь, мне постричься? – спросила Сесилия и встала у Августа за спиной. Взяла свои локоны и развела их по сторонам, как Пеппи Длинныйчулок. – Дурацкие у меня волосы. Дурацкие. Не то что у тебя.

– Почему дурацкие? – возразил Август. – Классика. У меня тоже ничего. – Август послал своему отражению в зеркале воздушный поцелуй.

– Что скажете, Берди? Что думает профессионал? – Сесилия хлопнула Августа по спине, и они поменялись местами.

Из глубины салона к ним подошла Берди. На ней были очки для чтения, на цепочке.

– Х-мм, давайте посмотрим. – Она распушила волосы Сесилии, прошлась гребнем тут и там. Склонила голову набок. – Тебе пойдет косая челка. Или добавить цвет. Никогда не думала покраситься?

Сесилии и в голову не приходило сделать с волосами что-то такое, на что люди обратят внимание. Волосы у нее были цвета, который не поддавался описанию, бурые, как у самки павлина, серые, как мышиный помет, как соломенные веточки на метле.

Берди вошла во вкус.

– Хорошо. – Она нажала на педаль, подняла кресло Сесилии и развернула лицом к себе. – Так, понятно. Тут можно снять, длина будет до подбородка. Добавить искры. Рыжий огонь. Как у Лолы в фильме «Беги, Лола, беги». Не видела? Наверное, он шел до твоего рождения.

– Точно! – воскликнул Август. – Я видел! Сесилия, давай! Почему нет?

Берди взяла ножницы и уперла руки в бедра.

– Август, сбегаешь через дорогу за пиццей? А я пока начну. – Она вытащила из заднего кармана кошелек и передала ему.

– Не оставляй меня! – воскликнула Сесилия. – Ой, нет, я хочу пиццу! Оставь меня, но возвращайся скорей! – Август кивнул.

– Запри за собой дверь, ладно? – попросила Берди. – Ключи на столе.

Август подхватил ключи, вышел на улицу и захлопнул дверь. Мейн-стрит погрузилась во тьму, стояла глубокая осень, и для борьбы с вечерней прохладой требовался свитер. Август был лишь в футболке и даже думал вернуться, однако в пиццерии оказалось тепло. Он сел, немного подождал, забрал коробку с пиццей и на улице увидел, как из здания на углу выходят двое.

У родителей Августа имелась теория: кто-то это здание придерживает, ждет, когда в город придут большие деньги. Несколько лет назад большая аптечная сеть, «Райт эйд», купила старую бакалейную лавку на окраине города, и все будто с ума сошли, испугались, что Клэпхэм в мгновение ока превратится в бездушный торговый центр. Родители Августа даже подготовили петицию: «Магазины маленькие, зато свои». Отовариваться в «Райт эйд» они отказались наотрез. Об этом здании у развязки Рут и Джон говорили постоянно – если его купил кто-то из местных и просто ждет, когда появятся деньги на строительство, Рут об этом знала бы, она входит в городской комитет. А если его прикупил какой-то корпоративный гигант, ей бы тоже было известно. Рут и Джон считали, что самый подходящий вариант – хорошее кафе-мороженое либо большая закусочная, где продают сэндвичи.

Улица погрузилась во тьму, кое-где попадались фонари, высокие и изящные, и Август подумал о Париже, где он никогда не был. Фонари из кованого железа, с элегантным изгибом, даже забываешь, что они сделаны из чего-то жутко прочного. Прямо на углу в желтом круге фонарного света стоял дядя Сесилии, Эллиот, он пожал руку другому мужчине, и тот ушел. Эллиот посмотрел ему вслед, потом повернулся в сторону «Стрижем красиво» и вместе с Августом увидел в окне Сесилию и Берди. Сесилия смеялась, Берди тоже, и Август – Робин, в голове она всегда была Робин – начала думать, какую прическу когда-нибудь сделает себе. Что-то русалочье, как у ее мамы, длинные распущенные волосы, на которые иногда случайно садишься.

– Может, зайдете? – предложил Август. Эллиот вздрогнул от неожиданности. – Мы с Сесилией – друзья. Угостим пиццей, – и он показал на окно уголком коробки.

– Конечно, почему нет? – согласился Эллиот.

Он несколько раз провел рукой по волосам и перебежал через дорогу, взял у Августа пиццу, пока тот отпирал дверь.

Берди работала проворно и быстро. На полу собралась внушительная горка волос Сесилии.

– Дела идут, – сообщила Сесилия, указав лицом на пол.

– Опусти подбородок, – попросила Берди.

– Я нашел твоего дядю, Эллиота, – сказал Август.

– Что? – Сесилия выглянула из-за стены волос.

– Привет, Эллиот, – кивнула Берди. – Приятный сюрприз.

Август достал из коробки кусок пиццы, переложил его на бумажную тарелку и аккуратно поместил Сесилии на колени, сам уселся в соседнее кресло и занялся своим куском.

– Я хотел с тобой поговорить, Берди. – Эллиот взял пиццу и разломил кусок пополам.

Берди подняла голову, ножницы застыли в руке. В зеркало она взглянула на Сесилию. Сесилии хотелось одного – чтобы люди перестали посвящать ее в свои тайны. Нет, не навсегда, хотя бы на время. Собственно, никаких тайн дядя ей не доверял. А на что она наткнулась в ящике его стола, Сесилия никому не сказала, значит, можно считать, она ничего и не видела.

– Что случилось? – спросила Берди.

Очки полуспущены на нос. Она старалась превратить Сесилию в картинку и делала это бесплатно. Своего дедушку Сесилия никогда не видела, даже не представляла, что он был за человек, но ей нравилось наблюдать, как Буля и Берди милуются на кухне, когда думают, что ее нет поблизости. Порой Сесилии казалось, что ее особое могущество – умение растворяться в пространстве и превращаться в серые обои. Катрин думала, что она будет держать язык за зубами. Август тоже. Эллиот позвал ее в дом, считая, что шарить по его ящикам она и не помыслит. Ее удел – статистка, главная роль не для нее. Даже сейчас акт превращения совершает Берди, а Сесилия – просто голова в кресле.

– Так что? – Берди продолжала щелкать ножницами.

Август держал пиццу перед ртом Сесилии, давал ей откусить кусочек и тут же убирал, чтобы на еду не попали волосы.

– Хотел поговорить с тобой о здании на углу, – продолжил Эллиот. – Не уверен, что мама знает, но его купил я.

– Правда? – Берди даже остановилась. – Ты же знаешь, что у Астрид это пунктик? Знаешь, конечно. Или нет? Она очень хочет, чтобы в нем что-то заработало, а я ей говорю – обязательно заработает. Значит, его купил ты?

– Да, – подтвердил Эллиот. – Именно так.

– Отлично! – одобрила Берди. – И что ты с ним надумал делать? Ведь у книжного магазина Сьюзен и у меня восемнадцать лет один и тот же хозяин. Еще до того, как я приехала в Клэпхэм. Да и «Спиро» здесь испокон веков. И Фрэнк. Для местных это очень важное событие, так что на тебе – большая ответственность. Тем более ты живешь здесь. Хозяева обычно держатся от своей собственности подальше. – Она снова занялась Сесилией, мягко опустила ей голову.

– Согласен, – сказал Эллиот.

– Что вы хотите тут построить? – поинтересовался Август. – Когда покупали, наверняка о чем-то думали?

– Все не так просто, – ушел от ответа Эллиот. – Я ведь купил недвижимость, а не услуги.

– Но вы же здесь живете, – напомнила Сесилия.

– Вам понадобятся сотрудники, – вставил Август.

– Этим деткам палец в рот не клади, – усмехнулась Берди.

– Вот бы открыть тут музей Инстаграма, – мечтательно произнесла Сесилия. – Есть места, которые для того и созданы, чтобы люди туда приходили, что-то снимали, а потом выкладывали в интернете.

– Ты это сейчас выдумала? – спросила Берди. – Разве такое есть?

– Есть, – подтвердила Сесилия.

– Думаешь, людям это нужно? – спросил Эллиот с озабоченными нотками в голосе.

Сесилия и Август переглянулись в зеркале и прыснули со смеху.

– Я знал, что ты шутишь.

Видно было, что Эллиот переживает. С ним такое часто случалось: что-то делаешь и сам знаешь – не то. А вот его брат, Ники, всегда делает то`, за редкими исключениями. Даже когда совершает вселенскую глупость, ему сходит с рук. Портер – то же самое. Его брат с сестрой могут вместо водных лыж встать на цементные плиты – и все равно заскользят по водной глади. У них есть важная черта – они уверены в себе. И эта уверенность позволяет им не думать о деньгах, не мечтать о большом доме, о нормальной жизни – с точки зрения окружающих. Когда Эллиот смотрел на экстравагантную женитьбу своего брата, на его крохотную квартирку или на отказ сестры вступить в брак хоть с кем-нибудь, ему становилось за них неловко, однако и за себя тоже – им явно не требовалось то, что требовалось ему, внутри у них работал какой-то двигатель, которого не было у него, который позволял им жить в своем ритме, а ему нравилось двигаться общей колеей. И в своей семье Эллиот чувствовал себя чудаком, потому что сначала женился, а потом завел детей, просчитал их появление на свет, и вообще, покупал кухонную утварь по каталогу.

Неужели причиной всего этого стал один разговор? Не может быть. Или может? Как устроен человеческий мозг? Один разговор может изменить ход жизни человека, может. Супруг или супруга говорят своей половине – мы разводимся. Или тебе звонят и говорят: твоя жена, сын или отец погибли, несчастный случай. Взять жизнь Боба Бейкера – один разговор начисто ее изменил. Может, и с Эллиотом так же?

Эллиот только что закончил колледж. Хотел сдать вступительный экзамен в юридическую школу сразу же, не дожидаясь, когда станет известно, что надумали все его однокурсники, пока он спит. После учебы вдали от дома было приятно снова оказаться в своей комнате. Кто-то из друзей Эллиота уже по-настоящему работал, либо в семейном бизнесе, либо в компаниях-консультантах на Манхэттене или в Бостоне. Эллиот попросил отца взять его в свою юридическую компанию, но Расселл, по каким-то туманным причинам, счел эту идею не самой лучшей. Он хотел, чтобы Эллиот для начала поработал в другом месте. А уж потом можно и к нему. Когда окончит юридическую школу. Когда поработает на кого-то еще. Будто это проще, чем сразу работать на родного отца.

Баллы Эллиота оказались чуть ниже среднего. Не плохими, все-таки неграмотным он не был, однако на респектабельную программу не тянул. А если твой уровень – четверосортная юридическая школа, кто тебя потом возьмет на работу? Летом Эллиоту предложили повкалывать на строительстве, в местной строительной компании. А осенью можно пересдать экзамены.

Лето стояло жаркое, световой день – долгий, и Эллиот спал как убитый, его утомленное тело валилось на кровать, иногда прямо в одежде, и лежало без движения десять часов. В выходные дни – двенадцать. Когда он, спотыкаясь, спускался из спальни в шортах и футболке, родители уже подумывали об обеде.

Если дул ветерок, Астрид и Расселл трапезничали на веранде, за столиком из кованого железа. Костюм Расселл по выходным не надевал, впрочем, никогда не позволял себе расслабиться, как другие отцы. Он носил рубашки со стоячими воротничками, сам гладил себе брюки. Джинсы считал забавой для детей и ковбоев. Более сердечный, чем его жена, мог пошутить или померяться с сыновьями силами, а в чем-то был под стать Астрид – любил четкость и ясность. В тот день Эллиот открыл холодильник, и оттуда вырвалась струя холода, такая приятная, что он подался вперед и прижался носом к пакету с апельсиновым соком. Словно с похмелья, только не от алкоголя, а от работы. В доме царила полная тишина, никакого Уэсли Дрюса, никакого рока, который любил включить Расселл, когда Астрид не было дома. Эллиот достал из холодильника апельсиновый сок, закрыл дверцу и прижался к ней. Взял губами треугольное горлышко и стал затяжными глотками пить прямо из пакета. Снаружи послышался смех отца.

Потом, когда он уже знал, что последует дальше, этот смех ранил его все сильнее, в тот же летний день Эллиот в ответ рассмеялся и сам. Смеялся отец как-то чудно, голос становился тоньше, чем когда он просто говорил, по сути дела, хихикал. Эллиот, держа пакет у груди, подошел ближе к двери в сад. Наружу выходить не стал. Портер явно не было, иначе она галдела бы на весь дом, болтала по телефону или уплетала бы чипсы, сидя между родителями и подзуживая обоих. Из детей дома – только он, и ему захотелось послушать, о чем говорят родители.

– Да брось ты, – сказал Расселл. – Ты же шутишь.

– К сожалению, не шучу, – ответила Астрид. – Не хочу в это верить, а приходится. Ведь он просвистел всю учебу. Сначала в школе, теперь из колледжа еле выполз. И он считает, что будет юристом, потому что юрист – его папа? Ну извините. Если обольщать его надеждами на то, чего никогда не случится, мы ему только навредим. – Ее вилка звякнула о тарелку, Эллиот отвернулся, однако заставить себя уйти не смог. А мама тем временем продолжала: – Думаю, в мире бизнеса ему делать нечего. Разве что йогуртом торговать.

– Йогуртом? – загремел Расселл. Эллиот затаил дыхание, отец его защитит, конечно же, защитит. – Йогурт – уже чересчур. Может, останется в строительстве. Построит на холме сияющие замки!

– Х-мм. Посмотрим. Если кто-то скажет ему, куда класть балки. Быть боссом дано не всякому, Расси.

Эллиот услышал, как одно из кресел заскрипело по каменному полу беседки, поставил апельсиновый сок на барную стойку и тихонько выбрался из кухни, поднялся к себе в комнату, где и просидел до конца дня.

– С кем ты встречался? – спросила Берди.

Уголки рта Эллиота опустились.

– Он делает мороженое. Живет в Нью-Пальце. Не знаю. Предлагает вдвое меньше, чем готовы заплатить другие. Не знаю. Его жена ходит на уроки пряжи вместе с Венди. Понятия не имею, откуда он узнал, что здание купил я.

– То есть он из местных, связан с городской общиной и делает мороженое, – подытожил Август.

– Понимаешь, это же бизнес, – сказал Эллиот. – А бизнес должен быть выгодным.

– Вы уже шестнадцать раз сказали «бизнес», – заметила Сесилия. – Без обид. – Она вспомнила о блестящей папке и вдруг почувствовала себя местной жительницей. Астрид ту идею не одобрит, Эллиот прекрасно знает. Набраться храбрости и признаться, что ей все известно? Но тогда окажется, что она сунула нос куда не следовало, а этого никто не любит. – Наверняка это будет круто.

Эллиот с удивлением глянул на нее, и Сесилия снова уставилась в колени. Он откусил два огромных куска пиццы, прислонился к стене. Громко выдохнул.

– Берди, я должен тебе сказать. Ко мне обращался «Бар красоты». По-моему, стрижкой они не занимаются, но укладку делают. И продают косметику.

– Магазины маленькие, зато свои, – вставил Август, повторяя мантру родителей.

– Супер, – выдала Сесилия, делая вид, что слышит об этом впервые.

– Дети, ведите себя прилично, – потребовала Берди и поцеловала Сесилию в макушку. – Тебе решать, Эллиот. Можно скажу? – Эллиот кивнул. – Главное, чтобы тебе самому хотелось. Мои родители мечтали, чтобы я стала учительницей. А у меня к этой работе никогда душа не лежала. Мои сестры живут в Техасе, в одном городе с родителями, обе учительницы. Не скажу, что они несчастливы. Просто надо принимать решения, которыми будешь гордиться лично ты, не важно, что подумают другие. В том числе твоя мама.

– Ты мою маму знаешь совсем с другой стороны, – заметил Эллиот. – Само собой. Однако дело не только в этом. Я привык, что мама говорит мне: ты что-то сделал не так. Я ведь первенец, сама знаешь.

Берди вскинула руку с ножницами.

– Я тоже. Мы с тобой солидарны.

– Я тоже, – вставила Сесилия.

– И я, – добавил Август.

– Нет, нет, вы – единственные, – возразила Берди. – Это совсем другое дело. С единственными детьми обращаются как с фарфоровой вазой, какие бы проблемы ни возникали. А старшие дети – как стекло, о них быстро забывают – появляется новая модель, ярче и изящней. Единственные дети – подарок. А старшие – полигон для испытаний. Так что я тебя понимаю.

Эллиот достал из коробки еще один кусок пиццы и сел в третье кресло салона. «Бар красоты» сделает его богатым, по-настоящему успешным, если, конечно, местные не объявят ему бойкот. Отказаться от «Бара красоты», плюнуть на большие деньги – какой же он тогда бизнесмен? Он по-детски поболтал ногами. В таком возрасте ждать родительского одобрения – несправедливо. Вот Ники оно ни к чему. И Портер тоже. Эллиот закрыл глаза, представил, каково это – жить без родительской указки? По словам Венди, о собственных детях ему пора думать больше, чем о матери, что он и делал, если посчитать в процентах время в течение дня, правда, она имела в виду нечто другое. Мол, движущая сила – это мысли о будущем. Эллиот же знал – оптимизм подобного рода ему не свойствен. Движущая сила любого человека, его, во всяком случае, – это прошлое.

Глава 34

Сказать вслух

На фермах не поскучаешь, занятие всегда найдется, дел невпроворот. Даже вечером. Что-то обязательно надо вычистить, что-то прибрать. Когда Джереми постучал около десяти, Портер разгребала гору бумаг на столе, эту задачу она все откладывала, а стопка тем временем уже грозила рухнуть и засыпать пол ее кабинета, точно одеяло из первого снега. У Джереми ушла пара дней на то, чтобы придумать вызов к внезапно заболевшему животному, впрочем, пара дней позже или раньше – какая разница? Портер крикнула, что дверь не заперта, и он шагнул в кабинет.

– У тебя, что, света нет? – спросил он, и Портер только сейчас поняла, что стемнело и единственный источник света в комнате – настольная лампа.

– Козам свет ни к чему, – ответила Портер. – Они отлично видят, даже в темноте. Между прочим, у них горизонтальные зрачки, и они видят почти во всех направлениях сразу. Как объектив «рыбий глаз».

– То есть у коз рыбьи глаза? – Джереми обошел стол и заключил Портер в объятия.

– О-о, ты явно учился в хорошей ветеринарной школе.

Портер позволила ему поцеловать себя, найти языком ее язык, они скользили один по другому, словно приглашая в гости. Тут же была чахлая кушетка – прикорнуть, а то и остаться на ночь, и Портер подтолкнула Джереми к ней. Все в нем возвращало ее в мир подростков, когда значим лишь один миг, только то, как сейчас завибрируют их тела. Не это ли имеют в виду люди, когда говорят, что влюблены? Наверное, это, ты жаждешь соединиться с другим телом, самое страстное твое желание. Джереми стащил с нее трусики, отшвырнул их в угол комнаты и зарылся лицом туда, где они только что находились.

– Я с тобой как девчонка, – сказала Портер.

Рот Джереми был занят, и ответа не последовало. Он и правда возвращал ее в отрочество. Возвращаться в прошлое Портер не желала, вовсе нет, ведь ее детские годы закончились именно тогда, после тех отношений с Джереми. А сейчас она хочет родить ребенка, хочет как можно больше секса с теми, с кем хочет иметь секс. Разве такое уж безумное желание, разве она должна проживать жизнь в вакууме? Она оттолкнула Джереми на спину, устроилась сверху, позволила ему войти в нее. Ее большой живот ему не мешал, он ее любил, а она любила его, значит, они поступают правильно.

Через полчаса Джереми начал одеваться. Портер смотрела, как он распрямил ногой брюки, прежде чем надеть.

– Эй, – произнесла она. – Может, поговорим?

Джереми провел рукой по шевелюре.

– Да, можно. Ведь рано или поздно придется, так? Жена будет на этом настаивать.

– Да, – согласилась Портер. – Конечно. И что ты ей скажешь?

Джереми застегнул джинсы, поискал среди подушек свою толстовку.

– Ну скажу, что мы поговорили, что Сесилия будет держаться от нее подальше? Потому что школа ничего делать не станет, они уже дали понять. Видимо, Сидни ляпнула что-то не вполне политкорректное, хотя лично я так не думаю.

– Погоди, – сказала Портер. – Я про нас с тобой. Ты скажешь ей про нас? Думаешь, она догадывается? Что-то ей наверняка известно. Мы с тобой никогда об этом не говорили. Но она же не дебилка, должна что-то чуять. И мне самой врать об этом тоже обрыдло, дело не только в тебе. – Как бы поддерживая ее слова, внутри тукнулся младенец.

– А-а. – Джереми сел, прижал ноги Портер к спинке кушетки. – Я-то про другое. – Он положил руки ей на колени. – Про Сидни и твою племянницу. Я сказал жене, что поговорю с тобой, получу гарантию, мол, больше она так не будет, а мы не будем лезть с обвинениями, в смысле, ничего страшного не случилось, можно обойтись формальным извинением, и жизнь пойдет дальше. Думаю, Кристен имела в виду примерно это. – Он откинулся назад, превратив ее ноги в подушку для поясницы. – Согласна?

– Пусть Сесилия и Сидни вместе со школой придумают, кому и перед кем извиняться. Конечно, никого нельзя бить, но нельзя и болтать такое, за что хочется тебе врезать. Я, кстати, не знаю, что там брякнула Сидни. Сесилия как воды в рот набрала. – Чуть напрягшись, Портер вытянула ноги из-под спины Джереми и перекинула их на пол. – А насчет остального?

Джереми поднял подбородок.

– Остального?

– Да. Нас с тобой. Я не хочу устраивать телесериал, напоминать тебе о выпускном, и все-таки?

Портер не единожды обдумывала подобный разговор, и всякий раз Джереми встречал его улыбкой. Подползал к ней по полу, протягивал кольцо, наполнял ванну лепестками розы. Бред, конечно, да Портер и не нужны дурацкие жесты. Только пусть он произнесет это вслух, как стюардесса пассажирам, которые сидят у аварийной двери.

– Ладно тебе, Порт, – отмахнулся Джереми и по-змеиному завертел головой. – Сама знаешь, не все так просто. Ты знаешь, я тебя люблю, любил всегда. Люблю ли больше, чем жену? Может быть. Да не может быть, а точно. Точно, блин. С тобой мне будто шестнадцать, мне любая гора по плечу, я просто Супермен. То, как ты на меня смотришь, Портер. Когда ты смотришь на меня, я забываю, что я – неудачник среднего возраста, который целый день сует палец в задницу собачкам и усыпляет котов, как это делал мой отец. С тобой я как пацан, который готов всю ночь трахаться, как кролик, а может, и весь следующий день. Ты знаешь, как часто я сплю с женой? Вообще не сплю. Никогда. Никогда с ней не сплю. Разве что в мой день рождения или в годовщину, если у нее нет месячных. Если у меня на толчке член отвалится и я его случайно смою, она и бровью не поведет. – Он подался к Портер и обнял ее. – А ты для меня – все. Ты клевая, и я тебя люблю. Этого тебе достаточно? Я хочу что-то придумать. Знаешь, каким бы я был счастливцем, если бы каждый день после работы меня ждала ты?

Портер обвила его руками. От Джереми исходил запах теплого пота. Наверное, она хотела услышать именно это, но почему ей так грустно? Когда Астрид откашлялась и объявила сквозь шум на кухне о своих отношениях с Берди, на лице ее читалась великая радость. Она нервничала и все же была счастлива, Портер видела. А сейчас Джереми сказал то, что она более или менее желала от него услышать – и ей вдруг захотелось пойти домой и принять душ, будто она слопала целый торт, который все равно выберется наружу.

– Мне пора, – проговорила Портер. – Да и тебе тоже.

Домой Портер добралась около одиннадцати. На крылечке темнота – она ведь ушла на весь день. Остановила машину, поиграла ключами. Деревянная дверь, как всегда, чуть застряла, и пришлось пнуть ее снизу – только тогда она распахнулась. Все старые здания в Клэпхэме в этом смысле одинаковы, страдают рахитом и прочими эксцентричными болезнями. Портер машинально нащупала выключатель, зажгла весь свет, и дом засветился желтым. В гостиной плавали розовые шарики, не меньше десятка. Она вскрикнула, рука метнулась ко рту.

– Эй! – обратилась Портер к шарикам, потому что в комнате вроде бы никого нет.

Вряд ли это убийца, зачем ему такие фокусы? На всякий случай Портер зажала ключ в кулаке.

С дивана донесся стон. Там, укрывшись одеялом, лежал ее младший братец, Ники.

– Сюрприз, – пробурчал он, голова все еще зарыта в подушку. – Где ты пропадаешь? Я притащил угощение. И шарики. Их, между прочим, везти в поезде совсем не просто.

Портер еще раз вскрикнула, уже от счастья, и оседлала грудную клетку брата. Для братьев и сестер личного пространства не существует. Когда Портер сердилась на маму, это спасение было всегда: Астрид подарила ей двоих братьев, и одного из них Портер по-настоящему любит. Приятно сознавать, что ты не одна.

– Мой малыш, – воскликнула она и чуть подпрыгнула, заставив Ники закричать.

– Я полная идиотка, – призналась Портер. – Даже не могу тебе сказать какая. Вернее, сказать могу, но ты все равно не поверишь. Или поверишь. – Она покачала головой.

– Нет, идиот – я, – сказал Ники. – Я идиот, потому что сбыл с рук Сеси и отправил сюда, потому что испугался каких-то девчонок и интернета. А почему идиотка ты?

Портер слезла с брата и села рядом с ним.

– Я сплю с Джереми Фогельманом. Снова.

– Снова? Ты даешь.

Портер взяла подушку и уткнулась в нее лицом.

– Знаю. Сущий мрак. Наверное, надо поставить на этом крест, раз и навсегда. Не вести себя как малое дитя.

– Ладно тебе. – Ники положил руку ей на плечо. – Все мы ошибаемся. Я ей не скажу. – И он показал на живот Портер.

Глава 35

И их осталось трое

Эллиот вышел в трениках и незаправленной мятой рубахе – первое, что попалось под руку в задрапированной полутьме его комнаты. Портер уже хотела нажать на гудок, когда он не появился на пороге своего дома через обещанные три минуты. Ники ее удержал. Было поздно, все кругом спали. Портер до этого никакого дела. Даже когда они заехали в «Будем дружить», единственный работавший допоздна местный бар, она не переживала, что может позволить себе лишь пару неубедительных глотков из напитков ее братьев. В голове у Портер вертелось одно: сегодня, может быть, только сегодня ее младший братец целиком принадлежит ей – если не считать ее старшего брата.

С минуту Эллиот ежился на крыльце, всматривался в стоявшую перед домом машину, будто не мог вспомнить, кто послал ему шестнадцать эсэмэсок о том, что его присутствие обязательно. Ники опустил стекло в пассажирской дверке и помахал рукой.

– Свистать всех наверх, старина, – скомандовал он.

Эллиот сбежал по ступенькам и уселся на заднее сиденье, разместился по центру, взявшись руками за оба сиденья впереди.

– Когда приехал? – спросил он, потирая глаза.

– Ты спал? – удивилась Портер. – Тебе сколько лет, девять? – В такое время она, разумеется, тоже спит.

– Пару часов назад. Хотел устроить сюрприз нашей беременной сестричке, но ее не было, так что устроил сюрприз себе и прикорнул на ее кушетке. – Ники потянулся назад и положил руку поверх руки Эллиота. – Рад тебя видеть.

– Точно, братан.

– Господи, Эл, ты прямо сгораешь от любви, так и льется через край, – хохотнула Портер и закатила глаза. – Давайте вольем в вас что-нибудь и посмотрим, смогу ли я нализаться, если обмакну в ваши кружки свои мизинчики.

– Брожение тебе полезно, – заметил Ники. – От пива никакого вреда. Некоторые сорта даже помогают вырабатывать молоко. Есть в пиве такие ферменты.

– Вот и я об этом. – Портер хмыкнула. – Наконец-то семья меня хоть в чем-то поддерживает.

Казалось, «Будем дружить» всегда закрыт, несмотря на неоновый знак снаружи. Бар размещался в подвале большого здания, с улицы вниз вели три узкие ступеньки, и там в любое время суток не было солнца и отдавало сыростью. И в этом – свой кайф. Трое Стриков, подталкивая друг друга, пробрались к кабинке у задней стены бара.

– Тут ничего не поменялось, – заметил Ники.

Он взял подмокшие бирдекели и сделал из них кривую башенку в духе современной песочной скульптуры, которая раскрошится от влаги и времени. Портер уронила голову на плечо брату, закрыла глаза. Живот ткнулся о край стола.

– Сесилия у нас работает няней, – доложил Эллиот в голос, будто хотел перекричать громкую музыку, слышную только ему одному.

Он сидел напротив Портер и Ники. Портер никак не могла представить, что она кладет голову на плечо старшему брату. Он пошел в Астрид, его словно окружала невидимая электрическая стена. Так что никаких прикосновений. Ники – другое дело, Портер держала его на руках, когда ему исполнился всего один день от роду, мягкое тельце, даже шеи не было. Ники рожден для обнимашек.

– Ну и отлично, здорово, – сказал Ники. Он потрепал Портер волосы. – Боже, как я по ней скучаю. Думал, послать ее к Астрид – самое простое решение, а сейчас прямо не знаю. Никогда не знаешь, какое решение будет верным.

Эллиот положил руки на стол и откинулся на спинку дивана.

– Если хочешь поговорить о сомнительных родительских решениях, мы в твоем распоряжении. Давай сначала по первой. – Он пошел к барной стойке.

– Мне, пожалуйста, минералку, – крикнула ему вслед Портер, и Эллиот поднял вверх два больших пальца – принято. – Он меня бесит, – пожаловалась она Ники, хотя Эллиот ничего предосудительного не сделал. Просто он бесил ее постоянно.

– Думаешь, Сеси в норме? – спросил Ники.

Как здорово, что он приехал, пусть и ненадолго. Ники всегда был ее любимой куколкой, лучшей игрушкой, с которой можно поржать и поворковать. Она всегда хотела поиграть с ним в «покажи и расскажи» и тащила в домик на детской площадке, будто он мог просидеть там целый день.

– Она молодчина, Ники. Честное слово. Не знаю точно, что там приключилось в школе, но мне кажется, она стала супергероем. И, по-моему, это очень здорово. – Портер стиснула его руку. – Она отличная девчонка. Просто супер. Нам до нее далеко.

– Эй! – Ники сделал вид, что обиделся.

Вернулся Эллиот с тремя емкостями. Поставив их на стол, он проскользнул на свое место и откинулся на потертую кожаную спинку дивана. Основательно отпил из короткого бокала, коричневая жидкость перетекла ему в рот, подобно меду.

– Расскажи про Берди, – попросил Ники. – В общем и целом я слышал. Но как там по сути? Я понял, история давняя.

Из музыкального автомата звучал рок-энд-соул Холла и Оутса. Портер подумала, что на этом автомате никогда не проигрывалось ничего, записанное после 1997 года.

– Мне кажется, это просто чудо, – сказала Портер. – Будто смотришь фантастический сериал, «Черное зеркало». Но не те эпизоды, когда роботы захватывают мир, а позитивные. Короче, верьте или нет, Астрид счастлива.

Эллиот подался вперед, локти уперлись в стол. Башенка из подставок рухнула.

– Ничего чудного тут нет, это какая-то странная хрень.

– Ну началось, – вздохнула Портер.

– Нет, Портер, погоди. Погоди. А тебе самой не кажется, что это странно? Астрид столько лет играла Маргарет Тэтчер Гудзоновой долины, а теперь вдруг преобразилась в мужеподобную комедиантку Эллен Дедженерес. Берди мне нравится. Даже очень. Но все равно эта парочка выглядит странно. – Эллиот покачал головой.

– Ага, значит, стоит женщине сделать что-то, что ей нравится, ты строишь кислую рожу! А ты знаешь, какой сейчас год? Год женщины! И не в первый раз! Женщины имеют право на все. На глупости, на чудачества, на придумки, на ляпы. И не надо ни у кого спрашивать разрешения! – Она хлопнула по столу, да так, что пиво из бокала Ники выплеснулось на и без того липкий стол.

– Я не об этом, – начал отрицать Эллиот. Он тут же дал задний ход, в чем Портер не сомневалась. Рычать Эллиот умеет, а кусаться – нет. – Просто не мамино амплуа. Прекрасно, что она счастлива, но раньше я никогда ее счастливой не видел, и это просто… Не знаю. Ее будто подменили.

– По-моему, счастливой она была и раньше, – вступил Ники. – Просто ее счастье живет в маленькой табакерке. У него есть свои границы. Лично я – за. Берди ее моложе. Когда кто-то есть рядом, это важно. Когда кто-то о тебе заботится, это важно.

– Ники, она не сиделка, она – ее подруга! – Портер не думала, что придется набрасываться на обоих.

– Знаю, Пуэрто, – мягко произнес Ники. – Но стареть – дело не простое, и те, кто стареет вместе, счастливее и живут дольше. Меня как раз тревожило, что она – одна. Конечно, вы оба здесь, а мне издалека так даже спокойнее.

– Тоже мне, святоша нашелся. – Эллиот отпил из бокала. – Для меня проблема в том, что она всегда была как кремень, вроде и мы на эту модель равнялись, понимаете? Отец умер, у нас осталась только она, и вот она такая жесткая. Такая матушка-утятушка, пасет всех своих утят, эй, ребята, вы не туда потопали, топайте сюда, хотя при этом учила нас уму-разуму.

Ники потянулся через стол и потрепал брата по щеке.

– Ты и сейчас топаешь, как утенок.

– Перестань! Тебе не понять, потому что тебя она любила больше всех. Не только она – все! Она даже не притворялась, будто и нас любит так же. Что гордится нами или что там еще. А ты знаешь, что «Джейк Джордж» – полное фуфло? – Эллиот поднял ладонь, ожидая, что Ники согласно кивнет, что тот и сделал. – Видишь? Сам знаешь. И все это знали. Но Астрид до сих пор ждет, что тебя пригласят получать премию Оскара.

– И Нобеля заодно, – добавила Портер. – Это точно. Ты у нее как был любимчик, так и остался. Сам посуди, мы оба застряли здесь, и она смотрит на нас так, будто мы не оправдали ее надежд, а ты ей даже никогда не звонишь, но у нее на глазах пелена, стоит ей произнести твое имя. Странно, что у нее на холодильнике не торчит твоя фотка!

– Да брось ты. – Ники отхлебнул пива. – Ничего такого нет.

– Еще как есть, – возразил Эллиот. Портер чокнулась с ним своим бокалом с минералкой. Может, он и не всегда ее бесит. Портер на секунду представила будущее, в котором она и Эллиот встречаются не по необходимости, а ради удовольствия. – Родители так себя вести не должны. Я могу считать, что мои пацаны – чудовища, но, по крайней мере чудовища они оба.

– Я вам вот что скажу, – заговорил Ники. – Они вели себя со мной по-другому, потому что сами были другими. Появись у нас с Джульеттой после рождения Сесилии второй ребенок, мы были бы уже другими родителями. У тебя, Эл, были одни родители, согласен, у Портер – другие, а у меня уже третьи. А чисто внешне они выглядели одинаково.

– И что, так и должно быть? Нам надо смириться с тем, что наши родители любили тебя больше, чем нас? – Щеки Эллиота раскраснелись, хотя и не было похоже, что он сердится. Портер знала за ним такое с детства, у него делалось такое же лицо, когда его команда проигрывала, потому что он прошляпил три броска, или на каких-нибудь выборах в классе выбирали не его. Все его переживания всегда были направлены внутрь. – Нет, они должны были врать. Заставить нас верить, что любят нас не меньше.

– Ты в этом не виноват, – подытожила Портер. – Я тоже.

– Прекрасно, – согласился Эллиот. – Я не виноват.

– Ладно вам, – остановил их Ники. – Разве вас кто-то винит?

– Давай спрошу тебя про другое, Эл. – Портер решила, что ледок между ними подтаял, можно топить его дальше. Она выпрямилась, хрустнула костяшками пальцев. – Венди рассказала мне про здание.

– Какое здание? – удивился Ники.

Эллиот вылил в себя остатки пива.

– Что она тебе сказала? Когда? Она тебе звонила?

– Мы с Венди вместе обедали. – Портер повернулась к Ники. – Наш старший братец купил здание на углу развязки. Только это страшная тайна. – Она поднесла палец ко рту.

Сидеть вечером в баре со своими братьями – уже сам этот факт ее опьянял, хотя она сделала всего один глоток из кружки Ники.

– На углу? Где винный магазин? – уточнил Ники, вертя головой между братом и сестрой.

– Когда-то был винный, не так давно. Мейн-стрит, семьдесят два. Рядом с пиццерией Сола. Как это Венди тебе рассказала? – Эллиот вспыхнул. – Просто я не хотел, чтобы поднялся тарарам, чтобы все лезли ко мне с советами, что надо делать, а что не надо. Я взрослый человек, и строительство – это моя работа. – Бокал его был пуст, но он все равно поднес его к губам.

– Но это же классно, Эл! – воскликнул Ники. – И что хочешь там построить? Переведешь туда свою контору? Или станешь сдавать? Построишь что-то новое? Суперновость! Будешь в центре внимания. Астрид знает? Она закатит целое представление. Всем раструбит по электронке, никого не обойдет, и все мы получим по пятьсот писем.

– Господи, – выдохнула Портер. – Будь Берди помоложе, она бы научила маму такие номера не выкидывать.

– Нет, мама не знает. Буду вам признателен, если оставите ее в неведении. Я веду переговоры с потенциальными клиентами, когда все решится, тогда ей и скажу. – Эллиот прокатил бокал по краю стола. – Ведь в любом случае мой выбор будет неправильным, поэтому и не спешу ей рассказывать.

Зазвонил колокольчик. Ники сунул руку в карман и извлек мобильник.

– Джульетта, надо ответить. Обещал ей позвонить, когда приеду, но взял и заснул.

Портер подвинулась и выпустила Ники из-за стола. Он проворно подбежал к тяжелой входной двери, толкнул ее и скрылся на улице.

Портер протянула руку Эллиоту, тот отмахнулся и поднялся на ноги сам. Они вместе прошли к бару и прислонились к сияющей глади деревянной стойки. Перед Эллиотом появился свежий бокал пива, перед Портер – новая порция минералки. Когда она в последний раз так тесно общалась с братом в вечернее время – и не вспомнить. Сейчас, в полутьме, она видела его достаточно четко, знакомый профиль, широко расставленные локти, когда нервничает. Взрослый человек все время меняет кожу, а вот скелет не меняется, сколько себя ни обманывай.

– Почему ты не хочешь ей сказать? – спросила Портер.

Быть членом семьи – это как «День сурка». Что бы ни случилось, завтра утром Эллиот все равно будет ее старшим братом, не важно, принесет ли сегодняшний вечер радость или они вдрызг разругаются, как часто бывало. Ее мама останется ее мамой. Она попробовала просчитать в уме – если у нее, Эллиота и Ники были разные комплекты родителей, эти комплекты так и оставались разными на шкале времени, вплоть до настоящей минуты? Или есть кнопка перезагрузки? Такой кнопкой стала смерть их отца, это известно наверняка. Может быть, тогда Астрид и начала меняться, а они так переживали, что не заметили?

– Ты разве не видишь, что со мной она куда жестче? Чем с вами обоими? Помнишь случай, когда я задержался со Скотти, так она меня заставила спать на крылечке?

– Ничего такого не было, – возразила Портер.

– Было. Да, через час она вышла и пустила меня ночевать в своей комнате, но час я проторчал на крылечке. А когда отец умер, ты приходила домой из школы, и вы с Ники целую неделю спали в одной постели? А я оставался в своей комнате. – Эллиот отпил пива.

– Ты никогда не говорил, что хочешь спать с нами! – запротестовала Портер. – Мы должны были твои мысли читать?

– Ты так и не поняла. Еще поймешь. Кто знает, может, и я со своими детьми так поступаю. Ладно, сейчас они еще маленькие, авось не запомнят.

– Ничего кошмарного пока не вижу, – заметила Портер.

Ники включился в разговор и поцеловал брата и сестру в щеку.

– Джульетта приедет завтра, – сообщил он. От бороды и дыхания шел запах водорослей. – Будет Сесилии сюрприз. Пока не забыл – у меня к вам вопрос. Кто такая Барбара Бейкер? Мама сказала про нее раз шесть, а я ее вообще на фиг не помню.

– Она была замужем за Бобом Бейкером, помнишь такого? Он всегда возил платформу на празднике урожая. Вся штука, черт дери, в том, что все произошло прямо у мамы на глазах. Погибнуть запросто могла она. Я об этом постоянно думаю. – Эллиот снова отхлебнул пива.

Портер уже открыла рот – объяснить, что Барбара была своему мужу больше чем женой и оказалась крайне неудачной заменой их матери, но тут женщина лет тридцати в другом конце бара посмотрела на них с прищуром, который все трое тут же опознали.

– Ох, – пробормотал Ники.

Женщина слезла с табурета возле стойки и, пошатываясь, подошла к ним.

– Вы Джейк Джордж? – Фанатам фильма Ники сейчас было от тридцати до сорока, они по уши увязли в поисках жизненного пути, до сих пор балдели от своих подростковых пристрастий, каких-то парусов надежды на настоящую любовь. Сесилия поведала Портер, что кое-кто из ее одноклассников этот фильм видел, даже что-то из него цитировал – строчки, которые сейчас звучали как расизм и сексизм в чистом виде. А ведь каких-нибудь двадцать лет назад они казались вполне приемлемыми и даже остроумными! Ники все это ужасало еще тогда, тем более сейчас, но как человек вежливый он протянул руку и сказал «да». Женщина взвизгнула от счастья и тут же обошла его со спины – сделать селфи. Ники, в принципе, не любил селфи, однако женщина попалась на диво проворная, при том, что явно пребывала под градусом, – и после вспышки он сразу же укрылся в своем углу за братом и сестрой. Когда ты не один, оно спокойнее.

Глава 36

Астрид готова

Астрид подвезла Берди к ее парикмахерской, высадила и неторопливо покатила в своей большой и тяжелой машине дальше по дороге, которую лучи солнца сквозь густую листву сделали крапчатой. Октябрь в этих краях – самый шикарный месяц в году, летом не укрыться от жары, зимой все завалено снегом, а осень – просто прелесть. По этим улицам она спокойно может ехать с повязкой на глазах, если бы не пешеходы и собаки, мышечная память помнит каждый ухаб и поворот. Астрид проехала мимо «Спиро», бакалейного магазина, красного сарая «Счастливый Клэпхэм», мимо Ассоциации молодых христиан, мимо толстого паука «Херон медоуз», мимо вокзала, мимо дома Портер, мимо церкви, где Эллиот и Венди сочетались браком, мимо младшей школы, мимо старшей школы, шесть раз мимо развязки, пересекая город во всех направлениях. Ники написал ей, что он в городе и остановился на ночь у Портер, а утром заедет к ней. Приезд Ники заставил ее нервничать – он ведь не любит Клэпхэм, а может, он не любит ее. Когда родителей двое, вину за проблему с ребенком всегда можно переложить на другого, а когда ты одна, такой подушки безопасности нет. Астрид очень хотелось, чтобы их отношения были лучше, хотя все ее попытки их улучшить давали обратный результат. Раньше она старалась не ограничивать Ники, не ругала, когда он задерживался, как бывало с Эллиотом. Честно пыталась исправить свои ошибки! Только в семье все ох как не просто: вроде бы все хотят как лучше, а в итоге – полный провал. Любовью всего не вылечить, когда кто-то что-то недоговорил или ненароком кого-то обидел во время обычного разговора за обедом. Любовью не справиться с неправильно понятой эсэмэской или вспышкой гнева.

Астрид позвонила Ники и Джульетте по отдельности и объяснила, что произошло в школе Сесилии. В здешней школе. Она знала, что не уделяла своей бедной внучке должного внимания. Погибни Барбара раньше, она бы, возможно, и вообще отказалась бы принимать у себя Сесилию. Астрид была счастлива, что внучка приехала, Сесилию она любила. Проблема заключалась в Барбаре. Астрид как женщина, как человек оказалась не такой железной леди, какой выглядела в глазах своих детей, – вот в чем крылась проблема.

После рождения близнецов Ники попал в Клэпхэм впервые. Три года! Было время, три года казались Астрид вечностью, когда ее дети считали свой возраст, используя четверть и половину, потому что целый год воспринимался ими неисчислимым пространством, и в его начале они и представить не могли, что он закончится. А сейчас три года – как дни, в лучшем случае недели. Ники все равно остается ее ребенком, быстро ли бежит время или тянется медленно, большие охватывает промежутки или маленькие, когда Ники нет в стенах родного дома, для нее это трагедия. Только кому пожалуешься? Портер и Эллиот привыкли жить в харизматичной тени Ники, значит, им не пожалуешься, несправедливо. Расселла нет. Двое из ее троих детей живут на расстоянии пяти минут! Подругам тоже плакаться не станешь – их дети перебрались в Лос-Анджелес, Портленд или Чикаго, туда надо лететь самолетом, даже чтобы просто поговорить через сеть, надо договариваться заранее из-за разницы во времени, а без этих сеансов внуки вообще забудут, как выглядят их дедушки и бабушки. Джульетта и Сесилия приезжали погостить два или три раза в год, оставались на выходные, просто чтобы развлечься, сходить в местный зоопарк, поплавать в местном бассейне, когда от Бруклина уже хочется выть. Так что три года – не такой уж большой срок, нельзя сказать, что они отдалились друг от друга или, не дай бог, поссорились, просто Ники не любит сюда приезжать, ему хорошо с самим собой, он любит путешествовать. Когда появилась Сесилия, ездить в гости стало сложнее, Астрид понимала. До чего же, однако, матери хотелось любви своего взрослого сына!

Астрид сделала поворот и оказалась на улице, где живет Эллиот. Наверное, с самого начала она собиралась именно сюда. С детьми так – каждому нужно что-то свое. Одному – чтобы его обнимали и тискали, другому подайте свободное пространство и тишину. Астрид пыталась, честно пыталась дать каждому из своих детей то, что им хотелось, но преуспеть на этом поприще оказалось невозможно. Наверное, Эллиот еще не видел брата, и Астрид решила пригласить его на ужин – пусть к ней приедут все ее дети и внуки. Это же так просто – не в связи с праздником или какой-то годовщиной, когда в центре внимания кто-то один и все вертится вокруг него, а просто так, потому что все они живы, находятся рядом – это ли не чудо? С возрастом Астрид все лучше понимала: ее родители и ее дети – самые близкие ей люди, поколения скользят быстро, двадцать пять лет между ней и ее мамой и тридцать с чем-то лет между ней и ее детьми – пустяк, ведь еще живы жертвы Холокоста, который случился меньше чем за десять лет до ее рождения, а ее дети читали об этой трагедии в учебниках истории. Все пролетело в мгновение ока. Ее дети были детьми, а сейчас они – взрослые. Все они – взрослые, здесь и сейчас.

Астрид поставила машину у подъездной дорожки к дому Эллиота, позвонила в звонок – громкий, электронный сигнал, нарочитая имитация колокольчика. Никто не ответил, она взялась за дверную ручку, и дверь вдруг открылась. Через широкое окно в гостиной Астрид увидела во дворе Венди и близнецов. Венди стояла на коленях перед одним из братьев и обрабатывала мелкую ранку. Она хорошая мама, строгая, но любящая. Астрид уважала Венди за ее бесконечное терпение – ведь ее шалопаи выведут из себя кого угодно. Они в этом смысле покруче ее собственных детей, правда, в восьмидесятые жизнь была совсем другой и предъявляла к ней куда более скромные требования. Тогда не существовало даже ремней безопасности. Ей хотелось предложить Венди нечто большее – посидеть с детьми, что-то подсказать, рассказать какие-то забавные истории из детства Эллиота и его сестры с братом, однако она знала, что ее намерение будет принято без энтузиазма, и держала рот на замке. Стоило ей удариться в воспоминания, как крошка Эллиот бухнулся на плотную пеленку, учась делать первые шаги, Эллиот смотрел на нее с прищуром, будто она спрашивала, как у него нынче со стулом.

Дверь в кабинет Эллиота была закрыта. В огромном доме Айдан и Захари занимали одну комнату, еще несколько спален, предназначенные для возможного пополнения семейства, после мозгового штурма превратились в места для всяких абсурдных занятий: домашний спортзал, игровая комната, библиотека, для нее купили большие книги в кожаных твердых переплетах, читать которые никто не собирался. Астрид постучала, подождала. Услышала, как Эллиот вздохнул, заранее недовольный, – и медленно повернула дверную ручку.

Эллиот играл в гольф. Имитировал – с помощью видеоприставки и экрана телевизора. Астрид бесило, что в кабинете у него стоит телевизор. Не кабинет, а гольф-клуб, подростковая фантазия на тему взрослой жизни.

– Привет, мама, – сказал Эллиот, не поворачиваясь.

– Откуда ты узнал, что это я? – спросила Астрид.

Эллиот отвел локти назад, изображая удар, в руках крошечный пульт – и якобы запулил мяч высоко в иллюзорное голубое небо.

На экране появился результат, после чего Эллиот нажал кнопку, и экран погас. Он швырнул пульт на стол.

– Какие новости?

– У меня к тебе пара вопросов. Можно сесть? – Астрид показала на кожаное кресло для посетителей напротив его стола.

Он кивнул, и она села, выпрямила спину, скрестила лодыжки, сумочку положила на колени.

Эллиот убрал телефон со стола, нажал несколько кнопок.

– У меня скоро встреча, надо кое-что обсудить, но, конечно, давай. – Он уселся на край стола, как нетерпеливый директор старшей школы.

Сердце застучало в груди, пробиваясь к поверхности ближе, чем обычно. Астрид оглядела фигуру Эллиота, все еще стройную, как в отрочестве. Жизнь человека трудно зафиксировать, поделить на конкретные периоды. Да, подруги детства всегда выглядят повзрослевшей версией себя, а коллег по работе сложно представить в опасном возрасте с мудреными зубными скобами. Но когда Астрид смотрела на своего старшего сына, она видела его целиком и сразу: спортивный юноша, очаровательный карапуз, безутешный ребенок, студент юридического факультета, муж, новоявленный отец. И все они вместе и врозь – это Эллиот.

– Извини, – произнесла Астрид.

Эллиот отошел от стола и встал перед окном. Она поднялась, они оба смотрели на лужайку. Там резвились Захари и Айдан, по очереди лупили бейсбольные мячики со специальной пластиковой подставки. Всякий раз ребята изо всех сил напрягали свои маленькие тельца, едва не падая, не важно, попадали по мячу или нет. Венди сидела в сторонке, в садовом кресле. Мальчишки любили покуролесить, поиздеваться над взрослыми, хотя друг друга не обижали никогда, и сейчас каждый терпеливо ждал своей очереди в этой баталии на двоих.

Эллиот напряженно смотрел в окно.

– Портер тебе сказала? Или Венди?

– О чем? Нет, дорогой, я хотела перед тобой извиниться. – Она зашла не с той стороны, он ее не понял. – Насчет Барбары Бейкер. Это ведь она мне тогда сказала, что видела тебя, помнишь?

Эллиот повернулся к ней. За его спиной светило солнце, и лицо оказалось в тени.

– Господи, Ники прав, тебе эта Барбара Бейкер покоя не дает. Дичь какая-то. Что я должен помнить?

В голове у Астрид мелькнуло: а не придумала ли она все? Может, ей пригрезилось? Нет, все-таки вымысел с правдой она обычно не путает.

– Ты был в седьмом классе. Я сказала тебе: кое-кто мне сообщил, что видел тебя. На камнях, у воды. С симпатичным пареньком, он вскоре уехал. И я тебе сказала: чем бы вы там ни занимались, это надо прекратить. И вот за это я хочу извиниться. – Она все впихнула в короткую фразу, да и времени с тех пор прошло бог знает сколько. Но едва эти слова вылетели изо рта, у Астрид будто гора свалилась с плеч. – Прости меня, сынок. Я только потом поняла, как была не права.

Эллиот склонил голову набок. Его лицо – насколько она могла видеть – не отражало ровным счетом ничего.

– Я этого не помню, – произнес он.

За окном раздались хлопки, но они даже не обернулись. Мальчишки радостно улюлюкали. У одного из них получилось ударить, и мяч взмыл высоко в воздух. Венди зааплодировала, застучала в ладоши, этот звук они и услышали.

– Твой приятель, Джек? Его родители переехали в Калифорнию, в Беркли. Примерно туда, откуда Венди родом. Ты его помнишь? – Вот тебе и детские годы твоих детей! Она всегда переживала, когда кто-то из них (а то и все трое!) забывал слова песни, которую она пела им пятьсот раз, или содержание книги, которую они читали вместе, уютно устроившись рядышком, по шесть, семь или восемь раз в день, а потом оказывалось, что они ничего этого не помнят, хотя Астрид эта информация казалась очень важной. Неужели история с тем мальчиком – очередная детская сказочка? И она сама наполнила ее таким смыслом, что та повисла камнем на шее, именно на ее шее, а не на шее ее сына. – Нет так нет, – сказала Астрид. – Был такой паренек, вроде бы вы дружили. – Она не стала продолжать.

– Все нормально, мама, – выжал из себя Эллиот наконец. – Не парься. Ничего там плохого наверняка не было. – На столе завибрировал телефон, он встрепенулся. – Извини, надо ответить. – Эллиот подхватил телефон, сказал кому-то «привет», открыл дверь кабинета, позволил маме выйти в коридор и закрыл за ней дверь.

Астрид избавилась от тяжелой ноши. Сняла гору с плеч. Высоко подняв подбородок, она гордой походкой вышла из дома.

Глава 37

Парный массаж

Первое расставание у Портер и Джереми случилось очно, теперь же Портер решила, что лучше сделать это по телефону. Если не смотреть Джереми в глаза, ее решимость будет больше. Почему-то устоять перед его лицом ей всегда трудно. Диабетикам совсем не обязательно смотреть на холодильник, полный кока-колы, если они решили завязать со сладким. Чем проще, тем лучше.

День был рабочий, и Портер позвонила в клинику. Помощница Джереми, то ли Стефани, то ли Трейси, Портер никогда не могла запомнить ее имя, перевела звонок на него. Сердце бешено колотилось, но она точно знала, как надо поступить.

– Привет, – сказал Джереми.

– Привет, – ответила Портер. – Слушай. Знаю, я уже говорила, но в том, что мы повторили этот номер, виновата я. Ни тебе, ни мне от этого ничего хорошего. Так? Согласен? – Вопрос, за который она себя ненавидела, будто он оставался открытым, будто ответить на него можно по-разному.

– Ты всегда так говоришь. – Он там явно улыбается, ему не надо сидеть перед ней, Портер прекрасно видит его лицо и по телефону.

– Да. Но сейчас я серьезно. Пока, Джереми. – Она отключилась, лишив его возможности ответить.

Слез не было, только руки дрожали. Портер закрыла глаза, глубоко вздохнула. Как в наплыве, она увидела все сразу: они еще дети, ветер в голове, она звезда праздника, потом холодная раздевалка, потом они впервые переспали, а потом впервые переспали после его женитьбы. Так хочется быть лучше, чем ты есть на самом деле! Если верить ее братьям, родители постоянно совершают ошибки. И сейчас, когда Портер вот-вот сама окажется в данной категории, ей хотелось по крайней мере не совершать ошибок осознанно. Может быть, когда-нибудь она скажет Эллиоту, что прислушалась к его совету.

Портер снова вздохнула и потянулась к телефону. Проглядела контакты и нашла то, что искала. Нажала клавишу «звонок», и через несколько сигналов ей ответила Рэчел. Портер сразу перешла к делу.

– Есть план.

В четыре Портер ждала Рэчел на парковке. Та освободилась после уроков, без задержки – внеклассных занятий не было. Портер сразу увидела, что живот у Рэчел, как и у нее, подрос, уже не скроешь. Кофта распахнута, при мысли о молнии ее живот смеялся.

– Привет, беременная, – воскликнула Рэчел.

– От беременной слышу, – парировала Портер.

Они обнялись, Портер положила руку подруге на плечо.

– И чем мы тут занимаемся? – Рэчел показала на здание, за которым они стояли. Оно называлось «Спа на море», хотя до моря несколько часов езды. – Педикюр?

– Нет, – сказала Портер, ведя ее ко входу по выложенной камнем дорожке. – Сейчас увидишь.

Внутри молодая женщина взяла у них верхнюю одежду. Изо всех углов комнаты доносилось журчание ручья, и казалось, что это не ручей, а водосток во время проливного дождя.

– Так и тянет пописать, – хихикнула Рэчел.

– Кто про что. – Портер хлопнула ее по плечу.

Девушка за стойкой предложила обеим по ложной «мимозе» – апельсиновый сок с минералкой.

– Думаю, полбокала шампанского нам не повредят, – заметила Рэчел. – Как считаешь, Порт?

– Ясен перец, – согласилась Портер. Девушка смущенно поежилась, наверное, в голове у нее заплясали страшные картины – мозговая травма и тому подобные ужасы. – Обойдемся апельсиновым соком. – Девушка сразу оттаяла, с облегчением вздохнула и оставила их одних – в комнате с большим псевдокамином, заставленной креслами.

Рэчел, мурлыча от удовольствия, отхлебнула напиток и опустилась в кресло.

– Я прямо чувствую три капли дешевого шампанского, которое она уже собралась нам налить.

Портер тоже отпила из бокала.

– О да. С легким привкусом лимона.

Две женщины сунули головы в комнату ожидания.

– Парный массаж? – спросила одна, покрепче и повыше.

– Точно, – подтвердила Портер. Она коснулась руки Рэчел. – Не бойся, крошка.

Рэчел засмеялась.

– Если разобраться, это не парный массаж, а четверной.

Высокая крепышка вместе с кургузой и плотной напарницей провели Портер и Рэчел по тусклому коридору в совсем уже полутемную комнату. Бок о бок стояли два массажных стола, две хрустящие простыни были откинуты в форме аккуратных и одинаковых треугольников. В центре каждого стола – отверстие.

– Это еще зачем? – удивилась Рэчел.

Она потрогала боковины отверстия.

– Для вашего живота, мисс. Если неудобно, можно лечь на бок. Но многие предпочитают именно так.

Рэчел взглянула на Портер.

– Будто у меня своих дыр не хватает. – Она засмеялась, все тело затряслось, как у Санта-Клауса в мультике.

– Извини, подсунула тебе дырку от бублика. Это шутка незапланированная, но вполне удачная, а? – спросила Портер.

Рэчел великодушно ухмыльнулась.

– Погоди, пописать все равно надо. – И она заковыляла по темному коридору, а Портер разделась и постаралась изящно устроиться под простыней.

Живот утек в отверстие. Она будто плавала. Закрыв глаза, Портер слышала, как спускается вода в туалете, как Рэчел шаркает по полу, аккуратно снимает одежду и недовольно ворчит. Наконец, она забралась на стол и тоже упрятала живот в отверстие.

– А-ххх, – проурчала Рэчел из колыбельки для лица. – Супер.

– То ли будет дальше, – заверила Портер. Она вынула левую руку из-под простыни и сунула ее в проем между столами. – Рэч, – позвала она.

Рэчел подняла голову, увидела руку Портер и опустила в проем правую руку.

Они сплели пальцы. Портер хотелось сказать, что она все-таки решилась расстаться с Джереми, но Рэчел, наверное, и так считает, что эта история давно закончилась.

– Готовы? – спросила одна из массажисток откуда-то из темноты, где они затаились, будто убийцы.

– Готовы, – ответили Портер и Рэчел в унисон.

Они отпустили руки друг друга, и Портер счастливо улыбнулась: она отправляется в дальнее плавание, одна, но не одна, обе они плыли в своих телах, а на борту, внутри – неизвестные пассажиры, плывет себе океанский лайнер по сумеречному океану. Одна, но не одна, внутри – счастье.

Глава 38

Родители возвращаются домой

Во вторую половину дня Астрид и Сесилия планировали сделать подписные листы, вдохнуть новую жизнь в петицию «Магазины маленькие, зато свои» – Астрид купила пять планшетов с зажимом для бумаги, коробку карандашей. Идея принадлежала Астрид. Дома надо все подготовить, поехать в центр города, припарковаться и остаток дня ходить по Мейн-стрит и собирать подписи. Сесилия согласилась участвовать в этом как в части наказания, хотя было ясно, что все ее наказания можно смело ставить в кавычки – скорее это приятное времяпровождение с друзьями и семьей. Сесилия предложила Августу составить им компанию, и он согласился, если не понадобится родителям в магазине. Втроем они сидели за кухонным столом – и тут в дверь позвонили.

– Открой, сделай милость, – попросила Астрид.

Она опустила очки и посмотрела на Сесилию через переносицу. Сесилия пожала плечами и сползла со стула. Распахнула тяжелую дверь, не глянув в глазок, потому что глазками в Клэпхэме не пользовались – даже если нагрянет маньяк-убийца, дверь скорее всего все равно не заперта, так что глазок никого не спасет.

На огромном дверном половичке стояли ее родители, за спиной у каждого – по чемодану. Отец привел бороду в порядок, а на загорелом лице мамы сияли веснушки, как всегда в конце лета и начале осени. Рты у обоих раскрыты в застывшей улыбке, точно они позировали для фото.

– Мама? Папа? – У Сесилии ком подкатил к горлу, она пыталась его проглотить, как-то отогнать.

Первой вперед шагнула Джульетта и прижала дочь к груди, Сесилия зарылась лицом в мамины волосы, учуяла ее духи, ее естественный дезодорант, никогда не справлявшийся со своей работой, запах стирального порошка, о котором она никогда раньше не думала и вот унюхала его сейчас. Ком в горле разросся до ужасающих размеров, и она зарылась лицом в маму еще глубже, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Отец обошел ее и стиснул снаружи, превратив в начинку семейного бутерброда.

До переезда Сесилия бывала в Большом доме без родителей очень редко, сейчас же видеть их здесь было как-то странно, будто посетители зоопарка вдруг полезли через заграждения и прямо к зверям в клетки. А что она за зверь, подумала Сесилия. Наверное, какой-то из диких, похожих на обычную собаку – дети подойдут к решетке, глянут внутрь и шагают себе дальше. Родители поцеловали Астрид в знак приветствия и прошли за дочерью в ее спальню.

Ники ходил по комнате, трогал занавески, ручки комода, выщербленные края зеркала в полный рост. Наконец, устроился в кресле с подушками у окна, положил ногу на ногу, в сандалях шевелились поросшие волосками пальцы ног.

– Эта комната мне всегда нравилась. Тут самый лучший свет, – сказал он.

Джульетта вместе с Сесилией забралась на кровать.

– Отличная комната. Просторная!

Сесилия позволила маме прижать ее к себе, они были как две ложки из одного набора. Лицом, волосами, кожей Сесилия походила на отца. Если твой отец не Брэд Питт, ты от такого сходства не в восторге. Сесилии всегда требовались доказательства того, что от материнской красоты ей кое-что перепало. И сейчас, когда мамино тело было совсем близко, Сесилия вспомнила обо всем, что отличает ее от мамы в невыгодную сторону: как выглядят в кроссовках мамины лодыжки, с глубокими ямочками с каждой стороны, эти лодыжки так и просятся в журнал. Или рубашки Джульетты, которые свисают с ее ключиц, будто висят на вешалке. Мамино тело никогда не было неуклюжим – если только она сама того не хотела. А у Сесилии все ровно наоборот. Она неуклюжая всегда. Даже когда ее тискает мама, она не знает, куда девать руки.

– Так кто эта твоя одноклассница? – спросил Ники. – Что вообще случилось?

– Зачем о ней говорить прямо сейчас? Одноклассница, не особо приятная, – отмахнулась Сесилия. – Я знаю, что врезала ей зря. Даже и не собиралась. В основном я держу себя в руках.

– И она – дочь Джереми Фогельмана? – уточнил Ники, подняв бровь.

– Кто такой Джереми Фогельман? – поинтересовалась Джульетта у шеи дочери.

– Парень Портер в старших классах. Человек-клюшка для игры в лякросс. – Ники покачал головой и потер щеки, точно надеялся, что борода от этого будет расти быстрее.

– Что такое лякросс? – спросила Джульетта. – Что-то вроде хоккея?

Сесилии нравилось, как мама произносит по-английски незнакомые слова, «хо-ки».

– Да, – подтвердил Ники. – Не так жестко. Можно играть в кедах.

Джульетта хмыкнула.

– Ладно, но что она тебе сказала, amour? Что она такого сделала?

– Сказала обидное моему другу, Августу.

Сесилия решила, что тайну Августа раскрывать не станет, говорить на эту тему трудно, но ведь Август ее поймет? Нет, в школе она не расскажет никому, только родителям, иначе как объяснишь свой поступок? Она закрыла глаза и изо всех сил прижала к себе мамины руки. Несколько минут она притворялась, что заснула, а потом и правда стала отплывать, даже представила себя на плоту, который движется от одного острова к другому. Подплывает к острову, отталкивается от подводных скал – и опять в открытое море.

Дома, когда обстановка совсем накалилась и она решила рассказать родителям все как есть, Сесилия с отцом сели по разные стороны двери в туалет и начали разговаривать, дерево чуть приглушало их голоса. Это была единственная дверь в квартире. Сейчас этим деревом были ее ресницы. Сесилия слышала, как отец ходит по коврику, потом дальний край матраса просел – Ники расположился у ее ног.

Поначалу Сесилия не хотела ничего рассказывать про Катрин – подумают, она завидует подруге, у которой завелся парень старше. Катрин сама так и сказала – ты просто завидуешь, самой охота познакомиться с каким-нибудь парнем через интернет. Эсэмэски от незнакомых Катрин получала и раньше. Однако тут она впервые с кем-то реально встретилась. И заявила, что Сесилия не понимает, потому что она еще не женщина, ей только в игрушки играть. Через две недели Катрин рассказала Сесилии, что тот парень запер ее в своей квартире и стал перед ней мастурбировать, а она сидела рядом. Рассказала, будто отличный прикол, легкая шалость, взрослые тоже такое делают. Сесилия знала, что это не так, что ей это не нравится, что это точно плохо. Как сказать людям то, чего они не хотят слышать? Как о таком скажешь родителям? Придется потом рассказывать кому-то еще, и чем все кончится? Она будто встанет у Катрин под окном и начнет вещать в мегафон. Про себя такое рассказать жуть как трудно, а про другого человека? Получалось, что и сказать нельзя, а не сказать – тем более. Выходит, она должна предать свою подругу, чтобы та совсем не наломала дров. А что будет с Августом, если она скажет о нем на ушко отцу? Мама не поймет и заставит ее повторить вслух? Они позвонят в школу? Сесилии очень хотелось быть хорошей. Чтобы и мысли у нее были хорошие, и люди вокруг были хорошие. Август (Робин!) – ее друг, надо поступать так, чтобы ему было хорошо. И ей. Чтобы им обоим было хорошо.

Сесилия почувствовала, что отец тоже прилег, коснулся головой ее ног. Скрючился на краю постели. Мама подвинулась дать ему место, и Сесилия выпустила из легких воздух, знала, что их тела беззвучно соприкоснулись, что родители тоже сейчас что-то чувствуют. Что именно – невозможно представить, как не представишь, что помнит плод, когда находится в чреве матери.

– Не переживай, милая, – сказал отец.

Он выпрямился, Сесилия увидела это через занавеску ресниц.

– Она спит, дорогой, – отозвалась Джульетта. – Пусть спит.

Центр тяжести на кровати переместился – отец коснулся маминой ноги.

– Меня мучит совесть – мы ее подвели, – признался Ники. Он с шумом выпустил воздух. – Оставь мы ее дома, ничего такого не случилось бы. Надо было дать бой этим козлам. Господи, как я их ненавижу, родителей Катрин! И мы им поддались, позволили настоять на своем.

Сердце Сесилии бешено колотилось. Отец никогда не говорил о людях плохо. И никогда ни перед кем не извинялся. Оборотная сторона буддизма, как ее понимала Сесилия, да и многолетнего терапевтического лечения – никто ни в чем не считает себя виновным. Ты открыт для чувств другого человека, все во вселенной уравновешено. Если все должно идти, как идет, тогда и извиняться тебе не за что.

– Все нормально, amour, – заверила Джульетта. – Успокойся.

Ники на четвереньках забрался на кровать, сбоку. Джульетта чуть подвинулась к Сесилии, и Ники устроился рядышком – три анчоуса в консервной банке.

Сесилия позволила себе окунуться в родительское дыхание, иногда выныривая на поверхность. Не важно, что они явились не сразу, что сделали что-то не так. Главное – они раскаиваются и все-таки за ней приехали.

Глава 39

Детская команда

Часть первая

В каждой семье есть свои команды, союзы, которые помогают ее членам удержаться на плаву при какой-то травме, просто справиться с рутиной. Любому нужен старший по званию, приятель, советчик. Когда родился Эллиот, Астрид и Эллиот объединились против остального мира. Когда родилась Портер, дуэт составили уже Расселл и Эллиот, чтобы Астрид могла кормить Портер тысячу раз в день, менять ей подгузники на шатком деревянном столике в ее спальне. Так семья мутировала в течение нескольких лет, пока все дети не достигли школьного возраста, и никто уже не претендовал на безраздельное внимание мамы, затмевая остальных. Портер и Ники были не разлей вода, объединялись, когда какой-то вопрос в семье выносился на голосование: нужно ли остановиться, чтобы сходить в туалет, посмотреть ли в миллионный раз «Алису в Стране чудес» или «Робин Гуда», кому садиться на заднее сиденье в машине. Ясно, что, приехав в Клэпхэм, первым делом Ники отправился к Портер. Удивить Астрид это никак не могло. Не важно, сейчас он здесь, под ее крышей. Нельзя сказать, что младший сын ее как-то испугал, нет, конечно, но ведь Ники уехал, и правильность всех ее действий как матери оказалась под вопросом. И не просто вероятно, а вполне возможно, что он знал нечто такое, чего она понять не могла.

Астрид и Берди покупали продукты к ужину. Астрид не знала, что предпочтет Ники – суп или овощи, – однако накормить нужно всех. Берди всю жизнь прожила без семьи, всегда была одиночным дополнением к банкетам на День благодарения или приемам в честь свадьбы, поэтому она получала удовольствие от хаотичной природы материнства и готовки для целого выводка. Она посоветовала сделать тако, мексиканские пирожки из кукурузы с начинкой, готовить их легко и весело, а если Ники на вегетарианской диете, и ему подойдет. Астрид смотрела, как Берди наполняет тележку продуктами, которых у нее в кухне обычно не водилось: три разновидности стручкового перца, ананас, кинза, капуста.

– Здорово, – похвалила Астрид, шагая рядом с Берди, которая везла тележку. – Мне словно предстоит свидание, и ты хочешь сразить меня наповал.

– Это и есть свидание. – И Берди поцеловала Астрид в щеку. – Но сражать тебя наповал мне незачем.

Они расплатились и потащили тяжелые сумки к машине. Магазин находился на Мейн-стрит, в двух кварталах от развязки, за деревянным заборчиком – большая парковка. У выхода Астрид окинула взглядом Мейн-стрит. Осенью Клэпхэм прекрасен. Листья уже порядком опали, а те, что пока на деревьях, наливаются желтым, оранжевым и красным цветом. Город выглядел чудесно. И сейчас здесь – все ее трое детей. Астрид отошла чуть в сторону от парковки. Машины притормаживали перед светофором у развязки, просто останавливались, когда через дорогу шел пешеход. В общем-то, местный народ – люди вежливые. Следуют правилам, злу предпочитают добро. Голосуют на промежуточных выборах. Стригут свои лужайки.

– Ты никогда не думала вернуться в Техас? – Астрид повернулась к Берди, но смотрела вперед.

Берди положила подбородок на плечо Астрид.

– Нет. Я люблю зиму. В детстве мы иногда листали каталоги с зимней одеждой, я даже загибала страницы. И с обувью тоже. Зимняя обувь – моя слабость.

– Как думаешь, в Клэпхэме хорошо? Просто задумываюсь иногда. Не слишком ли маленький городишко? И после смерти Расселла надо было куда-то перебраться.

На белый пешеходный переход ступила женщина и подняла руку перед приближающимся грузовиком, будто маленькой рукой можно остановить гору металла. Астрид затаила дыхание, грузовик взвизгнул тормозами и остановился на приличном расстоянии от женщины. Все мы крепки задним умом, подумала Астрид, когда уже ничего не изменишь, даже если сильно захотеть – попасть в параллельную вселенную невозможно. Скорее у Астрид вырастут крылья, чем она уедет из Клэпхэма.

– Все здесь очень хорошо, – заверила Берди. – Просто прекрасно. А если бы ты нашла город получше, там бы не было меня. – Она опустила сумки и потерла предплечья Астрид. – Идем жарить свинину, тебе сразу станет лучше.

Оказалось, с вегетарианством Ники завязал. Дети же не обязаны рассказывать тебе все. Он вошел в кухню, когда Берди опытной рукой кромсала перец, и сразу начал ей помогать. Астрид сидела и смотрела, как Ники и Берди готовят еду вместе.

Он всегда был таким – общительный, сговорчивый. Даже в отрочестве Ники умел поддерживать долгую беседу с женщинами средних лет о садоводстве, о натаскивании собак и всяких других вещах, о которых явно не имел понятия. Зато здорово умел слушать.

– Хочу на выходные собрать всех, – сказала Астрид. – Не знаю, сколько вы с Джульеттой собираетесь пробыть, но мне очень хочется собрать вместе трех своих деток и всех трех внучат. – Берди поручила Астрид приготовить соус гуакамоле, и Астрид принялась послушно резать мягкое авокадо и выкладывать зеленую мякоть в большую миску.

– Запросто, – поддержал ее Ники. Он резал чеснок, трудился над тем, что подкладывала ему Берди. – Эллиота я вчера видел. Мы с Портер вытащили его в «Будем дружить».

– «Будем дружить»! – воскликнула Астрид. – Втроем? А я и не знала.

Она почувствовала укол ревности – как же ее не пригласили? Но и обрадовалась, все-таки ее дети любят друг друга, если решили собраться без ее надзорного ока. Астрид взяла лежавшую перед ней луковицу и разрезала ее надвое. В глазах, как всегда, тут же возникли слезы: почему никто до сих пор не додумался, как решить эту задачку?

– Да, он поехал с нами, – подтвердил Ники.

– Как он тебе? По-моему, у него с Венди проблемы. Не знаю. Какой-то он несчастливый, а ведь на работе все хорошо, сорванцы растут. Просто смотрю со стороны. Знаю, не мое дело, но мне так кажется. Я пробовала с ним поговорить, но он к себе никого не подпускает. – Астрид вытерла глаза рукавом. – Черт.

– По-моему, с Венди все хорошо. Конечно, теперь все немного иначе, они работают вместе, но это еще не проблема. – Ники поднял голову и прикусил губу, ожидая ответа.

– Она работает с ним? В «Стрик-строитель»? Мне никто ничего не рассказывает. А я тревожусь, что у него бизнес идет так себе. Знаю, для него очень важно быть вольной птицей, вести дела самостоятельно, но хватает ли у него заказов? Много ли проектов? – Астрид подняла голову, в глазах легкий туман.

– С бизнесом у него полный порядок, не парься. – Берди подняла крышку кастрюли на плите, и вся кухню заполнил теплый дымчатый запах. Она взглянула на Ники. – О новых проектах он с тобой говорил?

Ники склонил голову набок.

– Говорил. А с тобой?

– Говорил, – ответила Берди негромко. – Дети вечером были у меня в парикмахерской и возле развязки увидели Эллиота. Высматривал там какую-то собственность.

Ники встретился взглядом с Берди.

– Точно?

– Что вы там такое обсуждаете? – Астрид никак не могла унять слезные протоки. Она выскользнула из-за стола и принесла на рабочий стол свою разделочную доску. – Какую собственность он высматривал?

Открылась входная дверь. Смеясь, вошли Сесилия и Джульетта – Джульетта взяла машину Астрид, привезти из города вино, хотя за руль не садилась уже лет десять. Астрид не отказалась от мысли научить Сесилию водить, пока не выпал снег.

– Привет, малыш, – поздоровался Ники.

Сесилия просочилась сквозь родню и подошла к плите. Берди снова подняла крышку, и Сесилия насладилась сладким паром.

– Вкусняк, – одобрила Сесилия. – Сейчас все съем.

– Тебя Буля не кормит? – Ники подмигнул маме, зная, что она от возмущения закудахчет. – Шутка, мама.

– Подожди, не меняй тему. – Астрид положила руки на плечи Сесилии, как бы заявляя на нее свои физические права, хотя, конечно, родителям Сесилия принадлежала больше. – Так что там делал Эллиот? Что за бизнес? О чем речь?

Сесилия замерла.

– Вы ей сказали? – Она взглянула на Берди.

Берди покачала головой.

– Нет.

Джульетта притиснулась к Ники, хотя он держал большой нож.

– Все нормально, мама. – Ники посмотрел на Берди и скорчил гримасу. – Мне так кажется?

– Кто знает, – пожала плечами Берди. – Другие уже пробовали.

– Что пробовали другие? Что? Сейчас же кто-то объясните мне, в чем дело! – закричала Астрид. – Куда девать этот лук, Берди?

– Клади сюда, – жестом показала Берди. – Милая, все нормально. – Она взглянула на Сесилию, потом на Ники. Сесилия закрыла уши руками, однако Берди и не думала терять самообладание. – Дорогая, Эллиот в поиске. Он купил здание у развязки. Это здорово. И мы с ним об этом говорили. – Сесилия медленно опустилась на пол и заползла под стол.

– Не хочу разводить сплетни, но он ведет переговоры с крупными клиентами, – сообщил Ники.

– С крупными клиентами? Берд, ты об этом знала? – Взгляд Астрид заметался между ними. – Что такое «крупный клиент»? Какая-то сеть? Какая? – В голове у нее завертелись картинки с видами Клэпхэма, превращенного в один сплошной гипермаркет. – Почему мне никто ничего не говорит? Что за черт – все знают, кроме меня? Я единственный человек, кто его вообще о чем-то спрашивает, а он отмалчивается! Я что-то делаю не так? Объясните мне, будьте так любезны! Что я делаю не так?

Астрид трясло, ведь с Портер такая же история. Сколько она всего пропустила в жизни дочери, сколько ее решений, сколько ошибок, сколько сердечной боли? Она понятия не имеет, чем живут ее дети, что там у них кипит внутри. А ведь она спрашивает. Постоянно. Когда на ее глазах погибла Барбара, ей так захотелось быть честной, но честность – не дорога с односторонним движением. Астрид словно двигалась через паутину, пытаясь выкарабкаться на поверхность. Что она знает о своей дочери Портер? Что та – легкомысленное и инфантильное существо, Питер Пэн. Только сейчас она узнала про отроческий аборт, и что с этим делать? Вернуться в прошлое и перекалибровать, перетолковать все, что произошло потом? Вот Эллиот, счастлив в браке, купил историческое здание в центре города – только счастлив ли он на самом деле? Наверное, она тогда совершила жуткую вещь, всего одну, но по-настоящему жуткую. Так и есть. Или пропустила что-то еще, что отвратило от нее Эллиота? Ничего другого не припоминалось.

– Что ж, – мягко произнес Ники. – Кажется, ты наконец начинаешь задавать правильные вопросы.

Астрид посмотрела на своего прекрасного ребенка, в его глаза, так похожие на ее. Наверное, и с ним она здорово накосячила. Боже! Жаль, что нет кнопки, которую нажмешь, и сразу все знают – ты хочешь как лучше. От скольких страданий можно было бы уберечься! Ники, конечно же, это понимает. И он поцеловал маму в щеку.

Глава 40

Праздник урожая

Парад в честь праздника урожая назначили на пятницу, на десять утра. Остаток пятницы плюс субботу и воскресенье город принимал туристов и тех, кто приезжал только на выходные, прокричать хорошей погоде последнее ура – чтобы потом замереть до Рождества. Парад же, домашний и горделивый, прежде всего предназначался для жителей города. Вокруг развязки и дальше в обе стороны по Мейн-стрит люди с рассвета ставили складные стульчики, занимали места поудобнее. Родители приносили пакеты с едой для своих карапузов и позволяли им вволю резвиться на временно перекрытых улицах. Уэсли Дрюс восседал в специальной кабинке, вел прямой репортаж, и люди делали с ним селфи, на фоне его машущей руки в перчатке. В воздухе пахло яблочным сидром и пончиками с корицей, которые продавались в киоске перед «Спиро», Олимпия разливала дымящийся напиток по бумажным стаканчикам. Сесилия, Август и другие участники парада, скрытые от глаз, стояли возле своего творения шагах в пятидесяти вверх по Мейн-стрит. А глазам было на что посмотреть.

Поначалу Сесилия здорово сомневалась. Платформу украсили и просто установили в кузове неглубокого грузовичка, от самой Сесилии требовалось лишь выполнять указания, да так, чтобы не склеились пальцы. А вот Август, госпожа Школьник и другие члены команды сотворили нечто необыкновенное. Во-первых, они смастерили бельведер, точную копию настоящего, только в восемь раз меньше, во‑вторых, сделали всю развязку в миниатюре. Крошечный книжный магазин, крошечная блинная «Спиро», крошечная парикмахерская «Стрижем красиво», крошечное пустое здание, крошечные деревья, скамейки и все прочее. Сесилия приклеивала траву. Красила доски из прессованной древесины. Август шил миниатюрные занавески, вырезал сотни разноцветных крохотных листьев. Вся композиция располагалась на круглой платформе, которую медленно вращал кто-то из членов команды, шедший рядом.

– Может, это твое будущее, – заметила Сесилия Августу. – Делать что-то своими руками.

Август закатил глаза.

– Звучит соблазнительно. Все равно спасибо.

Госпожа Школьник собрала их, как цыплят на насесте. Меган и Джеймс, в восторге от своей работы, вовсю лизались, засунув руки друг другу в задние карманы джинсов, тискались безо всякого стеснения.

– Ребята, прошу вас. – Госпожа Школьник опустила фотокамеру. – Все-таки мы на параде.

Все смеялись, радостно теснились. Впервые Сесилия увидела Клэпхэм – большой Клэпхэм – ее будущего. Она и Август на выпускном вечере в мантиях, она протягивает руки к дочке Портер, которая ковыляет ей навстречу. Совсем даже неплохо. Больше того – здорово. Церемония напоминает День благодарения с шарами, только поменьше. У старшей школы своя платформа, у пожарной команды – своя, еще одна – у «Лосиного жилища», бог знает, что это такое. Эти группы крошечной армадой выстроились друг за другом. Госпожа Школьник раздала им ветки, настоящие ветки с большими разноцветными листьями, махать по пути следования. Что это? Полный кайф или дурацкое унижение – как посмотреть.

– Прибыла в ваше распоряжение, – раздался голос, и Сесилия обернулась.

Скрестив руки на груди, перед ней стояла Сидни, переносица заклеена полоской телесного пластыря. Вряд ли там есть синяк, подумала Сесилия, а если даже есть, на Сидни столько косметики, что его и не увидишь. Но это не все: веки сияют золотом, губы пурпурные, остальная часть лица – сплошь персиковая маска. При том, что осень уже вступила в свои права, и все перед «Спиро» были в кофтах на молнии, Сидни вырядилась в нарядный сарафан, из-под которого торчали коленки. Обнаженные руки и ноги покрылись гусиной кожей.

– Отлично, – одобрила госпожа Школьник. – Сюда, все на борт. – Она подтолкнула небольшую лесенку к боку платформы и поддержала ее рукой для равновесия.

Сидни, пошатываясь, поднялась на платформу, сверкая лодыжками и пятками. Наверху она поставила палец на крышу бельведера, доходившего ей до пояса.

– Клево. – Она скорчила гримаску, по которой невозможно было понять, говорит она всерьез или шутит. Потерла голые руки, покачалась на пальцах ног. – Скоро остальные подтянутся.

Она имела в виду свою королевскую свиту из школы. Список имен удивления не вызывал: Сидни, Лизель, Бейли. У каждой – ноль фантазии. Сесилию занимало иное. Вместе с Августом она обошла платформу с другой стороны и остановилась у модельки «Стрижем красиво». Заглянула внутрь – нет ли там крошечных Берди и Були?

– Эй! – окликнула Сесилия. – А ты уверен?

Август поднял в воздух рюкзак.

– Абсолютно. Идем, переоденемся?

Сесилия кивнула.

– Госпожа Школьник, мы сейчас вернемся, ладно? Надо заскочить в туалет.

Госпожа Школьник глянула на телефон.

– У нас десять минут. Одна нога здесь, другая там, ладно?

Сесилия и Август побежали вдоль квартала и заскочили в здание муниципалитета, там был самый пристойный общественный туалет. Они зашли в одну кабинку вместе.

– Если честно, я нервничаю, – призналась Сесилия. – Не из-за себя, из-за тебя. Ты точно готов? Знаю, я тебя уже спрашивала, но боюсь, как бы кто не наговорил тебе гадостей. Ты решился, потому что я врезала Сидни?

Август поставил рюкзак на стул и вытащил из него длинное платье. Сесилия узнала платье из секонд-хенда, оно висело на манекене в витрине. Бледно-желтое, из семидесятых, материал – полиэстер, взбитые рукава. Наверное, для танцев.

– Сесилия, – произнес он. – Дело не в тебе.

– Знаю, что не во мне. Просто не хочу, чтобы вышло, будто это я тебя на это толкаю, а ты еще не готов.

Август – Робин! – разгладила платье и прижала к телу.

– Обещаю, – сказала она. – Не будь я готова, я бы никогда на это не пошла. – И через голову стянула футболку.

На ней оказался подбитый ватой бюстгальтер, на Сесилии был точно такой же, и ее сердце чуть прыгнуло – у нее с Августом гораздо больше общего, чем ей поначалу казалось, и сколько всего им предстоит обсудить. Сесилия взяла из рук Августа платье, расстегнула молнию и протянула раскрытой стороной своему другу. Август легко положила руку на плечо Сесилии и влезла в платье, а уже потом стянула со своих бедер джинсы. Сесилия завязала шнурок вокруг шеи – и вместе они посмотрели в зеркало. Все, превращение состоялось. Август сняла с себя мужское обличье.

– Привет, Робин, – улыбнулась Сесилия.

Робин взглянула на нее в зеркало. Рядом стояли две девочки. Робин выпростала волосы из пучка, и они упали на плечи. Сесилии вдруг открылось будущее: Робин взрослая, она очень гордится тем, что сделала, гордится собой. А у Сесилии на то, чтобы уложить волосы, никогда не уходит больше минуты. Сесилии удалось заглянуть и дальше: в отдаленном будущем их класс собирается на вечер встречи, первый, на который Сесилия уговорила Робин прийти, и вот к ней, возле чаши для пунша робко подходит Сидни Фогельман, а Робин вся из себя такая грациозная, спокойно беседует с кем-то, кто в школе по-настоящему ей нравился. Сидни извинится, и разговор будет протекать в рамках приличия, а потом даже неловко увяжется за Робин в туалет, чтобы ее не потерять.

Портер стояла рядом с Ники перед «Стрижем красиво». По другую сторону от нее Эллиот и Венди изо всех сил пытались помешать близнецам исчезнуть в толпе. Астрид и Берди находились внутри, Джульетта тайком курила за углом. Французы – вечные подростки, роскошные и бессмертные.

– Ее платформа первая, – сообщила Портер, дергая Ники за рукав.

И тут же об этих словах пожалела – получается, что Портер и ее мама знают о жизни Сесилии куда больше, чем недавно приехавшие Ники и Джульетта, знают ее учителей и друзей. Вернее, друга. Хоть это им известно, и на том спасибо.

– Нервничаю, – признался Ники. – Сам не знаю, почему, а нервничаю.

Вернулась Джульетта, протянула руку через колени Портер, как ремень безопасности, и Ники взял ее. Портер хотела превратиться в невидимку, не тут-то было – руки Ники и Джульетты крепко обхватили ее массивный, прочный, заполненный живым существом шар. Младенец, как по заказу, лягнул ногой, и Ники с Джульеттой посмотрели на свои руки, будто их касание привело к крошечному землетрясению.

– Это она? – спросил Ники.

Джульетта кивнула, потому что матери знают. Левой рукой Джульетта держала за руку Ники, а правую прижала к животу Портер. Ребенок тут же дрыгнул ногой в ответ.

– Bonjour, – поздоровалась Джульетта мягко.

И посмотрела на Ники. Наверняка, подумала Портер, они сейчас вспоминают живот Джульетты, когда в нем была Сесилия, чудесная, невидимая рыбка. К ее животу люди прикасались постоянно – знакомые в магазине, доктор Макконнелл, какие-то шапочные знакомые, ее мама, Джереми, – но так, будто встретили симпатичную собачку на улице: ах, какая очаровашка. Впрочем, слезу не пускал никто. Просто эти люди сталкивались с беременностью раньше, с той, что была для них важна, и благодаря Портер они, как на машине времени, окунались в собственные воспоминания. А Ники и Джульетта – дело другое. Ее ребенок им близок, значит, и она тоже. Фактически она уже мать. Это произошло. У нее в животе растет ребенок. Она его слушает. Она к нему внимательна.

Вдали раздались аплодисменты – парад начался. Айдан и Захари заулюлюкали, Эллиот и Венди подняли их в воздух – каждый родитель по одному ребенку. Ники повернулся и постучал в окно «Стрижем красиво» – просигналил маме. Портер и Джульетта тянули шеи – платформы отправились в медленный путь. Казалось, они наблюдают за заплывом морских чудовищ.

Сесилия и Робин вышли из туалета, держась за руки. Платья на обеих были длинные, похожие свитерки с бисером, в воздухе веяло прохладой, и они нервничали. Сесилии показалось, что она услышала детский смех, но на парад вышел весь город, у всех хорошее настроение – мало ли кто и над чем смеется. Они пробрались сквозь толпу к своей платформе, там госпожа Школьник стреляла глазами направо и налево, переводила взгляд с телефона на толпу – было ясно, что она ищет их.

– Слава богу, явились! Мы первые. А то королевы уже извелись. – Она показала на дрожащую троицу возле миниатюрной развязки. Меган исполняла какой-то ритуальный танец, который сильно смахивал на танец Санта Клауса из «Вредных девчонок», и Сесилия не могла определить, то ли она издевается над Сидни, то ли дразнит Джеймса скорее всего то и другое. Сидни и Лизель бросали на нее сверху косые взгляды, а Бейли позировала для фото, хотя две заклятые подруги наверняка не разрешат ей вешать эти снимки в интернет – с такими фотками только позориться. Тут госпожа Школьник заметила, что они переоделись. – О-о. Интересно. Шикарно выглядишь, Август. Ты тоже, Сесилия. Но Август! Просто блеск!

– Можете называть меня Робин. Называйте меня Робин. Робин, понимаете? – И она сделала книксен.

– Робин так Робин, пожалуйста, – согласилась госпожа Школьник. – Знаешь что? – Тут водитель грузовика нажал на гудок. Их очередь. Вся команда собралась, ребята потирали от холода руки, ждали указаний. Не было холодно только мальчику с бородой и в шортах – впрочем, ему не было холодно никогда, даже в феврале. – А если поставить тебя на самый верх, Робин?

Значит, надо будет махать. Улыбаться. Стоять рядом с Сидни, Лизель и Бейли, фотографироваться. Фото попадет в книгу года, под каждым снимком – их фамилии. Робин Салливан, восьмой класс. То есть будет заявка, дебют, тысяча изумленных взглядов, смущение, аплодисменты. Робин повернулась к Сесилии.

– Справишься, – поддержала Сесилия. – Я здесь, все мы здесь. Буду твоей охраной. Хотя она тебе ни к чему.

– Хорошо, – кивнула Робин.

– Вот и чудно, – сказала госпожа Школьник. – Сидни, подвинься. – Троица наверху чуть подалась назад.

Места наверху было мало, тем более что весь центр платформы занимал бельведер, своими телами они облепили это маленькое белое сооружение, его стало хуже видно, да какая разница? Робин поднялась наверх и улыбнулась.

– Ого, – воскликнула Бейли. – Ну это круто.

– Угу, – подтвердила Лизель. Она оглядела Робин с ног до головы. – Платье классное.

– Спасибо, – сказала Робин. – Твое мне тоже нравится. – Она метнула взгляд на Сесилию, давая ей понять, что она просто из великодушия, что в эту минуту великодушие уместно, Сесилии за бдительность спасибо, только сейчас в этом нет нужды.

И Сесилия может расслабиться, по крайней мере ненадолго. Сесилия поняла: эти двое – всего лишь клевретки Сидни, не более чем глупые сороки, падкие на все, что блестит. И вовсе они не преданы Сидни, скорее они ее боятся как огня. Просто Сидни – самая красивая девчонка в их классе, а гламур – это же сила. Бейли и Лизель нужна модель для подражания, чтобы чувствовать себя уверенней среди ядовитых испарений средней школы. И вдруг самой гламурной персоной оказалась Робин. Это не значит, что ей не наговорят гадостей, не надерзят, однако Сесилия видела: Робин вписывается в образ, к которому стремятся Лизель и Бейли, в котором видят себя – ведь Робин хорошенькая. И тебя примут даже безмозглые. Слабое утешение, но все-таки.

Платформа тронулась, и Сесилия пошла рядом, со стороны, где находилась Робин, – для эмоциональной, да и физической поддержки, на всякий случай. Она была подстраховкой. Сидни смотрела вперед, и когда платформа поехала, поскользнулась на каблуках, у нее подстраховки не имелось, никакой, если разобраться, и на мгновение Сесилия ее даже пожалела. Сидни смотрела прямо перед собой, как человек, который хочет пробиться сквозь бурю. Интересно, подумала Сесилия, о чем таком она думает? Сердится, что пришлось потесниться? Что ее жажда популярности – не единственное, что важно на свете? Никогда не догадаешься, что на уме у другого человека. Робин махала рукой, ветер сдувал с плеч ее волосы. А где родители Робин? Да вот же, слева от платформы, в середине тупичка, который от развязки ведет к реке. Отец Робин поднес руки ко рту, он плачет, плачет и улыбается, плачет и смеется, и что-то выкрикивает, все сразу. Мать Робин вскинула кулаки в воздух, и Сесилию наполнила гордость за подругу и за себя – она понимает разницу между личным и тайным, между помощницей и соучастницей. Сесилия помахала родителям Робин, на мгновение забыв о том, что ее собственные родители тоже где-то здесь.

Портер увидела, как приближается платформа средней школы, с девчонками наверху, одетыми совершенно не по сезону, будто юность делала их неуязвимыми для погоды. Когда она была королевой урожая и плыла на высокой школьной платформе, ей казалось, что она вполне взрослая. Но ведь это ей только казалось, разве нет? Она была в зеленом платье свободного покроя – самое то для дискотеки. Астрид его ненавидела, всяческими способами – подкупом, оскорблениями – пыталась заставить ее надеть что-то другое. Вел платформу Боб Бейкер. Какие еще девчонки были рядом – теперь не вспомнить. Она знала тогда, что родители где-то поблизости, как и Ники, и Джереми, вообще все, но видеть никого из них не хотелось. От этого одна неловкость. Но тут она услышала свое имя – родители стояли перед магазином хозтоваров и отчаянно махали ей руками. Маму она видела яснее, чем отца, годы спустя она ненавидела себя за это ощущение, но чувствовала себя именно так. Ей надо было спрыгнуть с платформы, как героине боевика, подбежать к отцу, пристально в него вглядеться – и щелкнуть затвором своей внутренней камеры. Тогда бы она запомнила его лучше. В тот же день легкий туман ее не волновал, с туманом было даже легче. И она улыбалась во весь рот, по-настоящему счастливая.

Когда к выходным месячные не начались, Портер сказала Джереми – нужен тест на беременность. Две розовые полоски проявились, не прошло и минуты – тест ответил «да». Джереми считал, что сильно переживать не надо – он мастер выкручиваться, что-то придумаем. По дороге в клинику в Нью-Палц Портер даже не плакала – так была ошарашена. Ребенка она категорически не хотела. Какой ребенок? Ей казалось, от этого зависит вся ее жизнь, все ее будущее. Или одно, или другое. Ребенок и нормальная жизнь несовместимы. Каждый год в школе залетала хотя бы одна девочка, она становилась все больше и больше, а потом вдруг исчезала, растворялась в дымке. Иногда кто-то из них потом появлялся в школе, но в основном – нет. А затем их видели в городе с колясочкой, либо на детской площадке со своим чадом, иногда на тех же площадках, где по вечерам собирались старшеклассники – покурить травки и попить винца.

– Наверное, нам лучше расстаться, – сказала она тогда, глядя в окно. – Когда все закончится.

Именно так она тогда и думала: если они с Джереми не прервут отношения, ее родители скорее всего догадаются. Она делала ему подарок. Понимал ли он? Да, она не думала о совместном будущем, позволяла ему навсегда выбросить эту историю из головы – королевский подарок. Это был день как день. Только ее тело – здоровое и крепкое! – помнило все, даже те крошечные клеточки, от которых она избавилась.

Потом Джереми отвез ее домой, родителей не было. Зато в ее комнате торчал Ники, он покуривал травку, выдыхая в окошко, и ему – единственному – она все рассказала. Через год на празднике урожая будет новая королева. Девушки сменяют друг друга – как и полагается.

– Вон они, вон они! – воскликнул Ники.

Он показал на платформу, медленно плывшую по улице. Сесилия в длинном платье неловко вышагивала рядом, путаясь в собственных ногах, – это тебе не джинсы. Вместо того чтобы смотреть на толпу и весело махать рукой, как остальные подростки, шедшие рядом с платформой, она смотрела вверх.

Портер посмотрела туда же и увидела дочь Джереми, мрачную и посиневшую от холода, а рядом сияющую девушку в желтом. Август? Да. Портер вдруг задумалась: а какой самый отважный поступок в жизни совершила она? И после секундного раздумья положила руки на живот.

– Схожу в туалет, – сказала Портер Ники и Джульетте, которые просто замерли от счастья – их дочь участвует в городском празднике! – и что-то едва слышно хмыкнули в ответ.

Близнецы тоже пребывали в полном восторге, беспрестанно махали руками, а Венди и Эллиот радостно улыбались друг другу и всему миру. Как мало нужно, чтобы родители перестали хмуриться и засияли.

Туалет в здании муниципалитета был там, где всегда, и сквозь толпу Портер направилась туда по коридору. Кругом родители с детьми – папаши без зазрения совести говорят по телефону, будто не могут подождать хотя бы час, мамы, чуть согнувшись и вытягивая руки, отлавливают мелких отпрысков, которые носятся взад-вперед по коридору. В туалет собралась небольшая очередь, все обменивались улыбками и тут же забывали друг о друге.

Дверь из туалета распахнулась. Первым появился солидный живот, беременность во всем соку, почти полный круг, и Портер даже стало за себя неловко. Бугор обтягивало платье в вертикальную красно-белую полоску, эдакий гигантский человек-леденец, какой-нибудь персонаж из детского комикса. Взгляд Портер проследовал по телу женщины к ее голове. И она встретилась взглядами с улыбающейся Кристен Фогельман.

– Привет, – произнесла Кристен. Она показала на живот Портер. – Поздравляю. Джереми рассказал мне, что ты в положении.

– Точно. – Разум Портер взорвался, брань так и рвалась наружу, однако ей удалось сдержаться. Язык присох к гортани, будто его протерли бумажным полотенцем. Она просеяла слова, толкавшиеся в мозгу, и наконец выжала из себя целое предложение. Она показала на пляжный мяч Кристен. – А я и не знала.

– Нет? – Кристен стряхнула с рук остатки воды из-под крана. – Странно. Хотя третьим ребенком никого не удивишь. Лепестки с розы уже опали. – Она сморщила нос. – Впрочем, какая я сейчас роза? Скорее арбуз.

– Разница в возрасте будет приличная, – заметила Портер, вдруг представив, что отец ее ребенка – тот же Джереми. Нет, такое невозможно. Презервативами они не пользовались, уже четыре раза – сколько его крошечных сперматозоидов прячутся в ее теле, ищут ее яйцеклетку, обустраиваются, ждут, когда родится ребенок, а уж потом основательно пустят корни. Неужели она ничего не усвоила? – А он здесь? Джереми?

– Конечно. Сидни с подружками сегодня – маленькие королевы, такая прелесть! Так что сиделки у меня уже есть. – Она распрямила спину и подошла ближе к Портер. Остановилась прямо перед ней и наклонилась к ее уху, почти коснулась его. – Для полной ясности, – прошептала она. – Выбирать тебя он не собирался. Всем все известно, Портер. Ты единственная, кто считает это тайной. От этого еще печальнее, да? – Кристин положила руки под свой огромный живот. – Все нормально. Когда-нибудь повзрослеешь. Или нет. – Она отошла, покачивая бедрами, эдакая величественная слониха, которая точно знает свое место в царстве животных.

– Как получится, – отозвалась Портер.

За ней стоял хвост из женщин, терпеливо ждавших своей очереди. Портер не сразу вошла в кабинку, и женщина сзади – Портер узнала ее, она работала в кондитерской – пропищала:

– Вы идете? – Портер покачала головой, и женщина нырнула в дверь туалета.

Джереми приходил, потому что она его допускала к себе, а вовсе не потому, что он несчастлив в браке. Портер все-таки вошла в кабинку, когда она освободилась, уселась на унитаз. Снаружи доносились звуки парада, людям было весело. Детородную функцию после стерилизации у мужчин можно восстановить – еще один плюс для мужского самолюбия. Понятно, почему он ей ничего не сказал. Портер сделала из туалетной бумаги пакетик и попробовала дышать в него, крошечные волокна бумаги пробрались ей в горло. Она закашлялась, разразилась настоящим кашлем, забыв, что она в общественном месте, что ей придется подняться и выйти отсюда, встретиться со своей семьей. Вообще с людьми. С родителями Августа, которые вели себя абсолютно правильно, со своими братьями, они тоже старались быть на высоте положения. С Астрид, которая влюблена. Как же так получилось, что после всех испытаний в самой большой заднице оказалась именно она?

– Портер? – донесся голос по ту сторону кабинки. Астрид решительно постучала в дверь. – Портер, что с тобой? Все нормально?

– Привет, мама. – Портер поднялась и отперла дверь.

Мама внимательно оглядела ее, потом аккуратно шагнула в кабинку, протиснулась внутрь, чтобы можно было закрыть дверь.

– Так, – сказала она, нагнулась, и их лбы оказались на одном уровне, а колени стукнулись друг о друга. – Все будет хорошо. Ты сильная, смелая, ты будешь отличной мамой.

От этих слов Портер зарыдала еще горше.

– Это три самых прекрасных комплимента, которые я от тебя слышала. Можно выдавать их не все сразу.

– Постараюсь, – пообещала Астрид и обняла Портер за плечи, позволив дочери, как в детстве, приникнуть к ней всем телом.

Глава 41

Детская команда

Часть вторая

Парад закончился, все слезли с платформы, и казалось, что королевой урожая стала Робин. Сидни Фогельман держалась в сторонке, но ее клевретки были среди тех, кто обступил Робин и поздравлял за смелость. Лизель сделала с ней селфи. Почти все семиклассницы толпились вокруг Робин и уверяли ее, что в этом платье она – просто отпад, что, в общем, являлось чистой правдой. В нескольких шагах от себя Ники увидел родителей Робин – носы текут, глаза сияют, – и подошел поздороваться. Портер и Астрид вышли из туалета и стояли в обнимку перед «Стрижем красиво». Все кругом тараторили, и Портер, вернувшись в лоно семьи, не сразу поняла – тут происходит что-то еще.

Эллиот наклонился к сестре и что-то шепнул ей на ухо. Сквозь шум Портер с трудом его поняла, и он чуть пригнулся, ожидая, когда станет тише. Подошел Ники, поговорив с родителями Робин, и тоже присел рядом с братом. Астрид смотрела на три головы – сверху хорошо видно, как эти головы схожи, такие же русые волосы, одинаковая форма затылков. Может, не так уж она и накосячила в жизни? И ей все-таки есть чем гордиться?

Ники и Эллиот быстро встали и оглянулись – но не на Астрид, – и Ники указал на другую сторону улицы, которая для транспорта была еще перекрыта, и на ней толпился народ. Они побежали через улицу к Джереми Фогельману. Тот стоял у окна здания Эллиота и улыбался в пространство. Сидни и ее мама принимали приветствия на углу, точно смещенная диктаторша и ее помощница, Джереми стоял в праздной позе. Ники и Эллиот оказались перед ним. Среди уличного гама им пришлось кричать.

Видя это, Портер вскрикнула:

– Не надо! Ребята! Не надо!

Братья не услышали. Портер увидела, как Джереми выставил руку, Эллиот ее оттолкнул. Тогда Джереми поднял обе руки, изображая сдачу. Теперь на них смотрели и Кристен с Сидни, хотя делали вид, что ничего не замечают. Портер вдруг подумала, что Сидни Фогельман когда-нибудь понадобится вмешательство терапевта и в какой степени в этом виновата она, Портер. Слава богу, Венди с близнецами подошли ближе к платформе и изучали ее устройство. Портер не хотелось, чтобы такой день был испорчен из-за нее.

Нельзя сказать, что она никогда об этом не думала, – думала, конечно. Поэтому первым делом и порвала с Джереми. Или вторым делом, во второй раз. Уже взрослыми. Она рассталась с Джереми, потому что хотела быть человеком, который действует правильно, которого ценят не просто за готовность соблюдать приличия. Она решила завести ребенка, это здорово, и тут такой конфуз. Как она не смогла сдержаться? Ведь если катиться по наклонной плоскости и дальше, ее просто съедят динозавры. В доме появилась Сесилия, возникла Рэчел, и ей вдруг почудилось, что она вернулась в молодость, а на самом деле те годы прошли, прошли, прошли. И не так уж она по ним скучает.

– Все в этой жизни ошибаются, Портер, – сказала Астрид в туалете. – Не обязательно быть совершенством. Не обязательно даже делать вид, что ты – совершенство. – Но сейчас сыновья выпали из ее поля зрения.

Между тем палец Эллиота с расстояния в упор нацелился в лицо Джереми.

– Господи! – Портер рванулась через улицу, а Эллиот отвел руку назад.

Она едва не наступила на дружелюбного золотого ретривера посредине тротуара и подскочила к брату, когда его кулак уже летел прямиком к носу Джереми Фогельмана. До беды было недалеко, однако Джереми успел увернуться. И кулак Эллиота вместо лица Джереми угодил в толстое стекло витрины.

– Идиот! – заорала Портер. – Нашел место! Что ты, блин, делаешь?

– Тебя защищаю, – ответил Эллиот в полном изумлении, потому что в стекле появилась крошечная трещина и тут же расползлась паутиной. Джереми чуть отступил – вдруг стеклянная стена рухнет прямо ему на голову? Эллиот тяжело дышал, держа сжатые кулаки на бедрах, не зная, как быть дальше. – Это же мое окно! – наконец, прошипел он. – Блин!

– Нечего меня защищать, – успокоительно проговорила Портер. – А уж тем более от этого неудачника. – Джереми пожал плечами и быстро покинул поле боя, пока семейство Стриков не передумало.

– Я начал ему говорить… – вступил Ники.

– Что он ее кинул! И не удосужился сообщить Портер, что его жена в положении! Надо же быть таким козлом!

– Этого я не говорил, – возразил Ники. – Не думаю, что я такое говорил.

– Эй, братцы, – обратилась к ним Портер. – Спасибо, что вступились за меня, но ничего такого не требуется. Вернее, требуется, очень даже требуется, но не это. Дело не в Джереми, понимаете? Дело во мне.

– Все Стрики идут через дорогу, сейчас же, – скомандовала Астрид.

Она уже оказалась за спиной у Портер и грозно нависла над детьми. Конечно, уже перебор. Только ведь они все равно – ее дети, а она – их мама. Астрид резко хлопнула в ладоши и поспешила через дорогу, держа перед собой руку, как знак «стоп». Трое ее детей, а также Джульетта с Сесилией послушно пересекли дорогу, куда уже потихоньку вернулись осторожные водители, хотя толпа была еще вполне густой. Венди и близнецы, увидев семейную процессию, не сразу поняли, в чем дело, но быстро сообразили: Стрики на марше, они движутся, как одно целое. Между прочим, вспомнила Астрид, Барбара стояла именно здесь. Если бы вернуться в прошлое и проводить Барбару до тротуара, если бы они могли по-настоящему поговорить около почтового ящика, может быть, сейчас в руку Эллиота не впились осколки стекла? И Портер не вела бы себя как девочка-подросток, а сама она и Берди тоже не впали бы в детство? Астрид ворвалась в «Стрижем красиво», метнулась мимо стойки и нашла пластиковую банку с пластырем и антисептическими мазями. Остальные уселись на скамейку. Мальчишки резвились и бегали по салону, Венди держала пострадавший кулак мужа и целовала костяшки пальцев.

– Давайте разберемся, – вступила Сесилия. – Я пытаюсь защитить мою подругу, чтобы ее не изнасиловали и не убили, и меня за это высылают из города. А тут даю кое-кому в нос, и вся семья следует моему примеру?

Астрид вернулась в узкий коридор и передала банку Венди.

– Это же надо!

– Можно мне сказать? – подала голос Портер. – Я не просила, чтобы ты его бил. Это не его ошибка, а моя. Я плакала не потому, что злилась на него, – я злилась на себя. – Она перестала лить слезы и взяла себя за живот.

– Я и бить-то его не собирался! – крикнул Эллиот. – Бить – вообще не мой метод. Перестарался по части защиты ближнего.

Ники прикоснулся к Сесилии.

– Дорогая, прости меня. Прости. Мы все сделали через задницу. За тобой никакого греха нет, знаю. Если не считать, что ты ударила девочку в лицо. Бить человека по лицу – не дело. – Тут он окинул яростным взглядом брата, однако в глазах Эллиота мелькнул веселый огонек. – Я знаю, все, в чем тебя обвинила Катрин, – неправда. Я просто хотел уберечь тебя от разных напастей. А ты решила, что мы тебя просто бросили. Мы всегда с тобой, дорогая доченька, мы не бросим тебя никогда. Понимаешь? Никогда.

У Сесилии защипало в носу. Она отвернулась от отца, уставилась в стену за его спиной. В углу обои плохо склеены, как раньше она не замечала – два листа сошлись неровно, и рисунок точно споткнулся, сбился. Заикающийся букет цветов. Когда отец был в ее возрасте, как он представлял свое будущее? Мальчики вообще мечтают о женитьбе, о детях? А девочки? Только не Сесилия. В мечтах она видела, как под ее окнами идут городские автобусы, грузовики с мусором. Мечтала о подругах. Она не думала о том, чтобы быть счастливой или грустной, ей просто хотелось быть нормальной, иметь нормальных родителей. Робин дала ей почитать книгу об Элизабет Тейлор и одном из ее мужей, об их бурном романе. Сесилия сначала увлеклась – сплошные самолеты, шикарные гостиницы, крутые тачки, – но вскоре читать бросила, потому что дети и домашние животные Элизабет Тейлор всегда оставались на втором плане, она их начисто игнорировала, знай себе швыряла цветочные горшки в голову своего возлюбленного. Сесилии ближе детские книги Ричарда Скарри, где родители всех сортов и мастей всегда помогают детям чистить зубы или спасаться от взбесившегося грузовика с кетчупом.

– Робин сегодня пригласила меня на ужин, – сообщила она. – Можно я пойду?

– Конечно, – ответил Ники. Он протянул Сесилии руку, она ее приняла, и он крепко стиснул руку дочери. – А кто эта Робин?

Зазвонил колокольчик, все обернулись. Берди бедром открыла дверь, в одной руке – бутылка вина, в другой – букет цветов. Астрид и Берди не скрывали своих отношений, но не скрывать – еще не значит действовать в открытую. Чем дольше прячешь что-то от света, тем непристойнее это выглядит, однако ничего непристойного в Берди нет – трудолюбивая, добрая, веселая и прекрасная женщина.

– Берд, – только и сказала Астрид.

Эллиот, сидя рядом с Венди, постукивал ногой и слегка дергался, будто в голове играла музыка, которую слышал лишь он. Все сидели рядышком, как пассажиры в электричке в час пик, только они никуда не ехали. Он стиснул зубы – привычка еще с подростковых времен, когда он много на что сердился. Но почему? Почему ему не помогла мама? Сейчас легко оглядываться на прошлое и видеть, как пройти через лабиринт, куда сложнее просто идти по нему в реальном времени.

– Насчет того, о чем ты упомянула, – обратился Эллиот к Астрид, продолжая ритмично покачиваться. – Я думал об этом. О том, что ты тогда сказала. Я помню. Его звали Джек. И помню, что ты тогда заявила. Но я от этого далек. Ничего не было. Во всяком случае, ничего серьезного, просто… – На лице Эллиота возникло странное выражение. – Не совсем просто говорить о таких вещах с мамой, да не важно. Мне кажется, это что-то значило для Джека, но никак не для меня, понимаешь? Так что если ты и должна извиняться, то не за это.

Астрид вся обратилась в слух.

– За что же?

Эллиот кивнул, стараясь побороть в себе что-то.

– Ты сказала отцу, у меня не хватает ума, чтобы стать адвокатом. По крайней мере хорошим. Вы сидели на веранде и смеялись, обсуждали, какой у вас сын придурок.

Пальцы Астрид взлетели ко рту.

– Что я сказала? Когда? По-моему, ничего такого я не говорила.

– Говорила. Это было летом, я начал работать в Гудзоновой долине. Вы с отцом сидели на веранде, а я был в кухне и все слышал. Отец смеялся. Но он был огорчен, я это чувствовал. А ты говорила серьезно. И вот за это тебе стоит извиниться, а вовсе не за то, что меня пытался поцеловать какой-то пацан, когда мне было четырнадцать или около того.

– Черт, – вылетело у Портер.

– Да уж, – подтвердил Ники.

– Конечно, плохо, что у меня начинается паралич всякий раз, когда надо принимать решение, заниматься чем-то по своему выбору, но это и правда трудно, когда знаешь, что даже твои родители считают тебя полным придурком.

Астрид покачала головой, у нее отвисла челюсть.

– Нет, дорогой мой, что ты! Неужели я такое сказала? – Она потянулась к Эллиоту мимо Сесилии и Ники, взяла его за запястье. – Боже мой. А бедная Барбара! Мне было так стыдно – не за тебя, а за свою реакцию, – что я стала избегать ее, избегала так долго, что забыла, в чем причина. Пока ее не сбил автобус, я даже не думала, почему недолюбливала ее столько лет! Я люблю тебя, – выдохнула она.

Вот бы получить распечатку всех ее материнских ошибок, больших и поменьше, чтобы понять, какие из них она могла бы избежать (она часто срывалась, когда купала детей), а какие – нет. Интересно, ее тайны – они повлияли на тайны Портер? Могла ли она в свое время как-то облегчить дочери жизнь?

– Кроме того, – Эллиот поднял палец, будто нажал на паузу, – почему я сейчас об этом говорю? Потому что намерен сделать кое-что стоящее. Для тебя, для отца, для Клэпхэма. Я не хочу стать болваном, который меняет облик города просто так, ради забавы. И хочу, чтобы ты во мне ошиблась. – Венди стиснула его руку. Она любила его – Астрид злилась на себя за то, что иногда недооценивает невестку, а та смотрит на ее сына с такой любовью! Тебя любят – что еще нужно человеку?

– Я была не права, – покаялась Астрид.

Она не помнила, о каком именно дне говорил Эллиот, таких разговоров о детях у них было множество. О каждом из них. Родители в браке часто обсуждают детей, говорят и о хорошем, и о плохом, одна половина обычно видит плюсы, другая – минусы. У нее с Расселлом было именно так, плохой полицейский – она. За такими разговорами обсуждаешь все, из чего складывается жизнь. А как иначе? Ведь жизнь – такая головоломка! Иногда Астрид казалось, что они завели третьего ребенка по простой причине: двое первых оказались с трещинкой, и захотелось начать все сначала. Стать родителями по новой. Только дети ничего об этом знать не должны. Они должны быть всегда уверены и в себе, и в своих родителях. Слова потекли сами собой.

– Я никогда не была в тебе разочарована. И разве дело во мне, Эллиот? Это твоя жизнь. Твой выбор. Я за него больше не отвечаю. Как и за этот город, он принадлежит мне не больше, чем каждому из нас.

Она посмотрела сыну в глаза и вспомнила минуту, когда он появился на свет, вышел из ее тела, Расселл плакал, и они оба умильно глядели на новорожденного, потому что ничего прекраснее в жизни не видели. Сестра передала Эллиота – еще окровавленного, кричащего – Расселлу, а он передал ребенка Астрид. Кажется, до той минуты она никогда по-настоящему не обнажалась, именно тогда ей открылся самый глубокий слой ее личности – она родила ребенка и держала его прижатым к себе, сначала изнутри, потом снаружи. Какими она и Расселл были родителями? Ведь дети рассчитывают на безоговорочную любовь, но всегда имелись какие-то оговорки – Астрид не любила кормить грудью, Эллиот капризничал, он родился зимой, и приходилось сидеть дома, а Портер и Ники повезло, они родились в апреле и июне. Разве сделаешь все на пятерку с первой попытки? Проколов у Астрид хватало, какие-то ей известны, а какие-то так и остались незамеченными. Такова судьба родителей: косячить, косячить и еще раз косячить. А у детей судьба своя: расти, несмотря ни на что.

Эллиот остановился перед ней, взял себя за локти.

– Отец очень тобой гордился, – заверила Астрид. – И сейчас бы гордился, будь он жив. Представляешь, когда ты родился, он потерял сон, поэтому по ночам дежурил с тобой именно он. Сидел в кресле-качалке в твоей спальне и смотрел, как ты засыпаешь. Бывало, утром загляну, он спит в кресле, а ты уже проснулся и что-то лопочешь, будто не он за тобой присматривал, а ты за ним. – Она коснулась кисти его руки. – Без тебя мы не стали бы родителями. Были бы два человека, каждый вращается по своей орбите. А благодаря тебе мы стали семьей. Я люблю тебя.

Показывать слезы Эллиоту не хотелось, и он сдержался.

– Как скажешь. Хорошо. Я тоже тебя люблю.

На лучшую реакцию Астрид и не рассчитывала. И они стояли друг напротив друга, оба на зыбкой поверхности.

Берди подошла ближе и остановилась за плечом Эллиота.

– Привет! – Она выглянула из-за него, как из-за забора.

– Привет, – ответила ей Астрид.

Эллиот обошел Астрид, шагнул в конец салона, там на несколько секунд застыл, потом повернулся к брату и положил руку ему на плечо. Рядом возле раковины баловались близнецы, брызгали друг в друга водой. Потом придется протирать пол, но никто не стал их упрекать. Астрид услышала, как Ники и Эллиот обсуждают нью-йоркских баскетболистов из «Никса» образца тысяча девятьсот девяносто четвертого года, кто был лучше, Джон Старк или Патрик Юинг, положила руки на щеки Берди и поцеловала ее в губы. Я хочу стать твоей супругой, подумала она, тут же наклонилась к уху Берди и прошептала:

– Я хочу стать твоей супругой.

Одно в этой жизни она усвоила крепко: если хочешь что-то сказать – говори. Говори, не мешкая, второго шанса может не представиться.

Глава 42

Барбара идет вразнос

Барбара всегда покупала апельсиновый сок без мякоти – Боб предпочитал именно такой. У него были щели между зубами, и если сок оказывался с мякотью, который любила она – все-таки тут больше сока и меньше воды, – мякоть застревала у него между зубами, как попавший в ловушку омар, и приходилось призывать на помощь руки. Поэтому Барбара покупала апельсиновый сок, предназначенный для капризных детей, и не жаловалась. Свободного времени у нее хватало, никто и ни в чем ее не ограничивал, и на такие мелочи она не обращала внимания.

Когда Боб вышел на пенсию и стал целыми днями сидеть дома, Барбара поняла, что сок – это не все. Ему постоянно требовалась помощь. Он не мог самостоятельно приготовить обед, решить, пойти ли прогуляться, выбрать маршрут для прогулки, надевать куртку или нет. Боб шел за ней в ванную и разговаривал с ней через дверь, пока она занималась там своими делами. Кто-то из подруг предупреждал ее о подобном – мужьям нужно хобби, однако Бобу никакого хобби не требовалось, разве что вместе с Барбарой, и тогда Барбара решила завести хобби себе – такое, к которому Боб не подберется.

– Что значит скобки? – спросил Боб. – Для твоих зубов?

– Да, для моих зубов, – ответила Барбара. – Разве бывают другие скобки?

Другие скобки, разумеется, были, она все выяснила. Еще сколько! Само собой, металлические, есть и пластиковые, и керамические, и крепившие зубы изнутри, и невидимые, как презервативы, облегавшие зубы снаружи. Хочешь привлечь к ним внимание, пожалуйста – есть яркие резиновые полоски. Выбор большой, одним визитом не отделаешься. Барбара пришла в полный восторг.

В Кингстоне, по ту сторону реки, открылась новая ортодонтическая клиника, и добираться туда вдвое дольше, чем до доктора Пайсмена, который ставил металлические скобки всей молодой поросли в Клэпхэме. Тут есть своя прелесть – пока доедешь туда, пока обратно. В интернете Барбара нашла дантиста с отличной фотографией, молодой человек в белом халате и (разумеется) с сияющей улыбкой. Вот бы Барбаре такую улыбку – ее зубы начали дрейфовать не одно десятилетие назад, медленно, как ледники, сейчас они основательно наезжали друг на друга, забор перекосился и весь пожелтел, как кукуруза на початке. Время действовать пришло.

Ортодонтическая клиника «Ривер вэлли» находилась на первом этаже перестроенного здания в центре Кингстона. В приемной было чисто, ее пока не успели обезобразить подростки – любители пачкать сиденья кресел грязными кроссовками. Барбара записалась у администратора и стала ждать вызова. Наконец ее провели в смотровую, Барбара поставила сумочку на стул в углу – тут лучше всякого спа-салона! Там она всегда казалась себе старой и рыхлой. А здесь заботишься о собственных зубах! Не просто тщеславие. Зубы важны.

Сестра укрепила вокруг шеи Барбары бумажный фартук, отрегулировала кресло – теперь Барбара лежала параллельно полу.

– Хотите что-нибудь посмотреть? – спросила сестра через маску.

Она готовила инструменты на маленьком стальном подносе, они отвечали ей веселым позвякиванием.

– Посмотреть? Нет, спасибо, – отказалась Барбара.

Она не из тех, кого надо постоянно чем-то занимать – смартфоном, телеэкраном, бомбить барабанные перепонки каким-нибудь подкастом. Ее вполне устраивает собственное общество.

– Точно? У нас есть «Нетфликс».

Сестра повернула небольшой прямоугольник, и он повис прямо над лицом Барбары. Нажала кнопку, и экран загорелся.

– Нет, нет, спасибо, – еще раз отказалась Барбара, уже уверенная в правильности своего выбора.

На экране высветилось меню, и она уставилась на разноцветные квадратики, каждый сулил получасовое развлечение. Сестра похлопала ее по руке и сказала: врач сейчас придет.

В детстве Барбара обошлась без скобок – зубы были более или менее ровные, и вообще в те времена скобки обычно не носили, а вот когда она водила детей через дорогу, у половины школьников – полон рот металла. В двенадцать лет, в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, заботило ее лишь одно: как сделать завивку под Ширли Джонс из популярного мюзикла. Прическа не получалась, и Барбара прекратила бесплодные попытки. А вот у ее сестры, Кэрол, с завитками проблем не возникало, что не оставалось без внимания мальчиков и беспокоило родителей. Сестра была хорошенькой, а Барбаре, на два года моложе, эдакой домашней собачонке, доставались только объедки с барского стола.

Закончив школу, Барбара поступила в общественный колледж в Норуолке, осваивать бизнес-администрацию, решила, что станет секретарем. А Кэрол метила в актрисы и переехала в Лос-Анджелес, жила там в гражданском браке с каким-то мужчиной, от чего сильно страдали родители. С Бобом Барбара познакомилась в кафетерии – он учился на инженера, – им друг с другом было уютно. Барбара не помнила, о чем они тогда говорили, Боб просто смотрел на нее, как на кинозвезду, как на кого-то значительного и желанного, и вскор они обручились, а потом и поженились. Осчастливили родителей, сыграли свадьбу на заднем дворе их дома в разгар лета, гостей набралось пару дюжин, в основном подруги ее матери, все прошло быстро и очень мило. Барбара надела жемчуг, а Кэрол все время мрачно зыркала по сторонам – ее злило, что родители не пригласили ее парня, как выяснилось, он был женат. Дело в том, что в тысяча девятьсот семьдесят втором году до Коннектикута свободная любовь еще не добралась.

Конечно, они с Бобом хотели иметь детей. Естественно же. Единственной известной Барбаре женщиной, добровольно отказавшейся от детей, была ее незамужняя тетя Дора, медсестра, счастливо делившая жилье с другой женщиной в Роуд-Айленде. На праздники они приезжали вместе, привозили пироги и торты собственной выпечки, и никто не обращал на этот союз внимания, разве что иногда огорчался – как же две симпатичные женщины не сумели найти себе мужчин и вступить в брак? Барбара детей хотела, чтобы воспитывать их ответственно и строго, деля обязанности с мужем поровну, как в бейсбольной команде – не важно, кто в данную минуту машет битой, важен командный результат.

Они честно пытались. Барбара помнила, как после свадьбы решительно выбросила в мусор противозачаточный колпачок, хотя под вечер за ним вернулась. Всю неделю они с Бобом активно занимались любовью, почти каждую ночь – какое счастье, наконец-то они вдвоем! У них был секс и до свадьбы, однако не часто – найти время и место для уединения было не так легко. Теперь, в собственной квартире, можно заниматься сексом сколько влезет, что они и делали. Барбара задергивала занавески, будто кто-то мог подглядеть в окно второго этажа, и, вернувшись с работы и наскоро перекусив, они прыгали в кровать и играли с телами друг друга, как с самыми дорогими сердцу побрякушками, подаренными на день рождения.

Прошел год, а забеременеть все не получалось. Барбара пошла к доктору, та засыпала ее вопросами о менструальном цикле, выкачала из нее через согнутую в локте руку поллитра крови. На следующий год случился выкидыш, потом еще один, и еще один. Врач Барбары сказала, что, вероятнее всего, впредь будет то же самое, и если она очень хочет стать мамой, стоит подумать о приемном ребенке. Она обсуждала этот вопрос с Бобом не один год, пока Барбаре не стукнуло тридцать, и Боб наконец сказал:

– Знаешь, Барб, что-то не хочется мне чужого ребенка, – и вопрос был закрыт.

Если знаешь, что все обстоит так, а не иначе, с этим можно жить, подумала тогда Барбара. Осознанно мириться с тем, что есть, все лучше, чем идти наперекор себе и пытаться достичь недостижимого. В долгосрочном плане оно точно лучше. Если честно, в душе она была против, она любила бы любого ребенка, окажись он у нее, она знала это как дважды два, – но не все зависит от нее, правда же?

Дверь скрипнула, и Барбара обернулась. Вошел молодой стоматолог, чей снимок она видела в интернете, и сел на стул рядом с ней.

– Здравствуйте, – сказал он. – Я доктор Дэн. Можете называть меня доктор Вейс, если хотите, но пациенты в основном зовут меня по имени. – Он пожал Барбаре руку, которая немного затекла, потому что она лежала, опершись о локоть.

Возможно, он этого не заметил.

– Здравствуйте. – Барбара улыбнулась.

Живьем он оказался еще красивее скорее всего нет даже тридцати, волосы аккуратно причесаны, на щеках – едва заметное покраснение от лезвия, наверняка утром брился.

– Можно взглянуть? – спросил он, указывая на ее рот.

Барбара смущенно закатила глаза.

– Конечно, – сказала она и широко раскрыла зев.

– Теперь попробуйте укусить. И покажите, как вы улыбаетесь. – Доктор Дэн сам изобразил укус, а потом улыбку.

Стены кабинета были морковного цвета, как закат в Калифорнии. Барбара знала, что некоторые цвета по-особому влияют на человека, скажем, красный делает тебя более агрессивным. А морковный – помогает расслабиться?

Доктор Дэн наверняка это знал. Барбара продемонстрировала, как двигается ее челюсть.

– Ясно, – кивнул доктор Дэн. – Вы позволите? – Барбара кивнула, и он плавно завел руки в перчатках Барбаре в рот, одной ощупал верхнюю челюсть, другой – нижнюю.

Удивительно, ты приходишь к врачу, как правило, человеку незнакомому, и спокойно позволяешь ему касаться частей твоего тела, по поводу которых вы и встретились. Кончиками пальцев он провел по зубам Барбары, скользя от одного к другому, так велосипедист едет по дороге с небольшими ухабами. Она закрыла глаза, а он опустил руки к нижней челюсти и плавно покатился вдоль нее. К ней давно никто не прикасался. Перед сном Боб уютно устраивался рядышком, обнимал ее торс, как медвежонок коала, через пять минут откатывался и начинал посапывать. Она не помнила, когда он в последний раз забирался к ней в белье. А кроме него? Барбара попробовала составить список людей, которые к ней прикасались, и не могла вспомнить буквально никого – кроме одной женщины: Барбара придержала дверь в банке, и та похлопала ее по плечу, как какого-нибудь лабрадора, который принес тебе обслюнявленный теннисный мячик. А сейчас все иначе. Ей уделяют внимание. Барбара выбросила из головы все остальное и сосредоточилась на молодых, крепких руках доктора Дэна в ее рту.

– Хорошо. – Доктор Дэн медленно вытянул руки наружу и стянул перчатки. – Ничего сложного я не вижу. Сделаем вам форму. Полгода походите со скобками – и полный порядок. Максимум год. Можем взять не серебро, а природный материал, тогда форма будет в цвет зубов, менее заметной. Взрослые предпочитают именно это.

Барбара кивнула.

– Здорово.

Ей хотелось, чтобы он снова положил руки ей в рот. Есть же в Японии женщины, которым платят не за то, чтобы они с тобой спали, а за то, чтобы просто посидели рядом и поговорили? Ей ничего другого и не требуется. Секс совсем не обязателен, даже намек на него в будущем. Ей нужен спутник, которому от нее ничего не надо. Чтобы он без специальной просьбы покупал сок, какой ей нравится, чтобы целовал ее в щеку, когда этот сок принесет. Разве такой услуги нет? Это же, черт возьми, Америка, здесь возможно все. Не искать же такую услугу в интернете – вдруг увидит Боб? О том, что ты ищешь, запросто могут пронюхать другие. Хотя Боб вряд ли – откуда ему знать такие тонкости?

– Как часто надо у вас появляться? – Барбара надеялась, что спрашивает без излишнего энтузиазма.

Доктор Дэн пожал плечами.

– Раз в полтора месяца будет самое то. Улыбнитесь еще раз? – Барбара улыбнулась. – Да, – подтвердил доктор Дэн. – Раз в полтора месяца вполне. У вас все будет отлично. К тому же столько времени проведем вместе! – Он засмеялся.

Кому охота проводить время в обществе стоматолога? Никому – кроме Барбары. Она засмеялась его шутке, а потом еще дольше – своей, невысказанной. Доктор Дэн был доволен.

– Прекрасно! Сейчас к Кэссиди на рентген, она все подготовит, мы сделаем нужные оттиски. Годится? Я скоро вернусь.

Барбара глотнула.

– Хорошо, спасибо. – Доктор Дэн развернул свой стул-вертушку в сторону двери и грациозно соскочил с него, как Джин Келли в «Поющих под дождем», только в белом халате.

Барбара откинулась в кресле и уставилась на экран. Кто будет сюда смотреть, когда рядом – доктор Дэн? Прием закончился, и она записалась на следующий через пять недель, придумав, что уезжает путешествовать и хочет договориться о визите заранее, хотя, конечно, никуда она не собиралась.

Когда она приехала домой, Боб ждал у дверей.

– Ну как? – сказал он.

Кошки запрыгали по ступенькам и стали ластиться к ней, тереться боками о ее голые ноги. Вот кого они завели вместо детей, а Боб и не заметил. Будь у них дети, возможно, ей с ним было бы не так тошно. Тысячи раз она переводила через дорогу чужих детей, как своих, – и все же они были чужими. Они расходились по домам к своим мамам, те воспитывали их, как умели. А Барбара – просто сторонний наблюдатель, прохожий на улице. Совсем другое. Будь у них дети, Боб не стоял бы на пороге, а разговаривал с кем-то из них по телефону, вмешивался в их жизнь, как вмешивался в ее. Боб мог бы стать отличным отцом, оттого еще больнее. Прошли десятилетия, а он так и остался ребенком, а она мамой. Только ведь у нее всего одна жизнь, разве нет?

– За апельсиновым соком зашла? – спросил Боб. – А то у нас только густой.

– Нет, – ответила Барбара.

Ей еще не так много лет, она в состоянии принимать решения. Барбара прошла мимо Боба, чуть не споткнулась о спящую кошку – кого ей будет не хватать по вечерам, так это кошек, – прямиком поднялась в спальню и собрала сумку для недолгой поездки. С прочим она разберется потом. На первое время этого достаточно.

– Куда ты, Барб? – Боб широко раскрыл глаза.

Он смотрел, как она спускается по лестнице, открывает дверь и идет к машине.

– Какое-то время поживу у мамы, Боб. Я позвоню. Сок, какой ты любишь, есть в проходе, где молоко, в магазине, найдешь. Справа. Рядом с молоком.

Боб хотел что-то сказать, однако онемел от изумления. Барбара поставила сумку на заднее сиденье, решительно хлопнула дверкой и поехала к «Херон медоуз». Это временно. Все временно. Считать, что в жизни есть что-то постоянное – значит жить в мире иллюзий. Пусть и приятных.

Эпилог

Через некоторое время, планируя медовый месяц с Берди, Астрид наткнулась на круизы вокруг Аляски и наконец нашла нечто подходящее: Этим летом у вас есть возможность проплыть вдоль ледовых границ Америки! Шестидневный круиз стартует в Сиэтле, судно идет вдоль побережья Тихого океана, заходит в Кетчика, Джуно и Скагуэй, а потом встает на якорь в прекрасном канадском Ванкувере! Световой день долгий, и с палубы вы увидите лысых орлов, китов, полярных медведей, морских котиков. А в придачу к этому – ледники и 1200 лесбиянок! Где еще вы найдете такой круиз? Астрид забронировала каюту, не думая ни секунды.

Малышке, дочери Портер, Элеанор Хоуп Стрик – Астрид решила, что будет называть ее Хоупи, – исполнилось шесть месяцев. Крошечная, смирная, с безволосой головкой и идеальными кружками глаз, она напоминала персонаж из мультяшки. Астрид невнятно бормотала, как же она уедет, как они будут без нее, но Портер решительно сказала, что прекрасно управится и сама – Ники и Джульетта предложили на время перебраться к ней, – в итоге новобрачные покатили свои чемоданы к аэропорту и улетели на другой конец страны, чтобы оттуда пуститься в дальнее плавание.

Судно оказалось огромным, куда больше, чем Астрид могла себе представить, хотя фото на сайте компании изучила внимательно. Плавучая гостиница! И не такая, в каких Астрид иногда останавливалась, а гостиница-гигант, тут тебе и казино, и театр, и три бассейна, и пять разных ресторанов. Сразу и не поймешь, что больше восхищает – само судно или живая природа за его пределами. Возможно, зависит от человека.

Перед посадкой они оказались посреди моря женщин – все взбудоражены, на взводе, тащат свой багаж, кто-то целуется, кто-то бранится со своими женами или подружками, кто-то воюет с незнакомыми людьми за место в очереди – все как в аэропорту перед вылетом, только мужчин будто и на свете нет! Астрид и представить себе не могла, что молодых женщин – слегка за сорок, а то и тридцать с хвостиком – окажется так много. Она полагала, будут особы в возрасте, как она с Берди, кругом пучки седых волос, эдакий фитнес-клуб на занятиях по водной аэробике.

– Поплыли, – сказала Астрид.

Путешественницей ее можно назвать с большой натяжкой. Однажды они отправились в Диснейленд, когда детям было десять, семь и пять, и Астрид ненадолго потеряла Ники, пока Расселл повел старших детей на Космическую горку, – охвативший ее ужас оставался с ней до конца поездки. Астрид дергала детей всякий раз, когда они оказывались за пределами ее поля зрения, кричала на Эллиота, когда в ресторане гостиницы он выронил кусок масла. После этого Стрики если куда и ездили, то только в своем фургоне. А уж одной – куда ей было ехать? И все это поросло таким быльем, что она вообще забыла, для чего существуют путешествия.

Судно поражало своими масштабами, и у Астрид мелькнула мысль – что, если оно начнет тонуть, едва все они окажутся на борту? Нырнет под воду, точно здоровенный детский корабль в ванной?

Их каюта оказалась на палубе «Веранда», шестой ярус из десяти. Во всех коридорах – персонал в форменной одежде.

– Как в «Аббатстве Даунтон», – заметила Берди, кланяясь бравому стюарду.

– Или в «Титанике», – прошептала Астрид, открывая дверь в их каюту.

Каюта походила на обычный гостиничный номер, только вся мебель привинчена к полу, и никаких дурацких безделиц, всегда бесивших Астрид, – декоративные морские звезды из керамики, ваза с искусственными фруктами. Возможно, круизы предназначены для людей практического склада. Вдоль палубы за их каютой стояли тяжелые кресла и урны для мусора, все зацементировано в пол, а то улетит в океан и треснет по голове бедного дельфина (так предположила Астрид). В шкафу висели два спасательных жилета, для учебной тревоги, о чем их предупредили, прежде чем судно снимется с якоря, пассажиры должны явиться в свои зоны спасения – там всех пересчитают и, в теории, спасут от смерти в морской пучине. Довольно зловеще для начала круиза, однако правила есть правила.

Астрид и Расселл на медовый месяц поехали поездом в Монреаль. Апрель оказался куда холоднее, чем они рассчитывали, и домой они вернулись с набитыми доверху чемоданами – накупили в канадских магазинах всего, чтобы утеплиться. Что еще она помнит? В фойе гостиницы они играли в карты, ставки делали орешками, бармен так или иначе подливал алкоголь обоим, и кто кого, не имело значения. Любовью они занимались каждый день. Астрид вдруг подумала о мухах-однодневках – живут всего один день! И о черепахах – этим отмерено сто лет! Только им не дано испытать и капли того, что испытывает человек. Не смешно ли – вот она, Астрид, все та же, какой была тогда в фойе гостиницы, сидела напротив Расселла Стрика.

Свадьбу сыграли скромно: дети, внуки, близкие подруги. Ники уже получил соответствующие полномочия через интернет (он сочетал браком несколько пар своих друзей) и провел службу, заверив обеих, что все совершенно законно и в рамках гражданского кодекса. Портер плакала, Сесилия плакала, Венди плакала. Субботним утром, в девять часов они кружочком стояли в бельведере, в центре развязки. Ники прочитал стихотворение пулитцеровского лауреата Мэри Оливер, Берди надела кольцо на палец Астрид, Астрид надела кольцо на палец Берди, вот так две невесты стояли и радовались в центре города. А потом все пошли есть блины к «Спиро».

На судне их предупредили – интернет в открытом море неустойчивый, и Астрид первым делом пошла в бизнес-центр. Надо проверить, все ли дома в порядке, пока не отплыли далеко, мало ли что. Она и Берди сели в тяжелые кресла и стали набирать Портер через Фейстайм. Ладони Астрид взлетели ко рту, когда на экране вместо их собственных физиономий появилось личико Элеанор Хоуп, беззубым ротиком она посасывала мамин палец.

– Ну как вы? – спросила Портер, в кадр попала только нижняя часть ее лица.

– Супер! – заверила Берди.

– Супер! – повторила Астрид. Она сжала бедро Берди. – По-моему, со вчерашнего дня она выросла, нет?

– Мама, отдыхай, прошу тебя. Берди, пусть мама отдыхает. Элеанор ничего великого со вчерашнего дня не совершила, можете поверить. – Малышка на экране сосала палец Портер, будто хотела высосать его весь.

– Не согласен, – произнес другой голос из-за экрана. Тут же появилось лицо Ники. Он ухмылялся, открытый рот занял весь экран, так что видны были даже пломбы. – Элеанор повернулась на правый бок, а потом на левый. Это было грандиозно.

Астрид застонала.

– Так и знала, что мы пропустим что-то важное.

За спиной брата возник Эллиот.

– Подтверждаю – это было грандиозно.

Экраном снова завладела Портер.

– Хватит хохмить, братцы. Мама, все в порядке. Берди, развлекайтесь там. Усыновите моржа, спасите ледник, найдите себе забаву. – Она перевела камеру на ребенка, на них замигали огромные карие глаза.

Астрид погладила Берди по спине.

– Хорошо. Найдем, обязательно.

Берди послала воздушный поцелуй.

– Люблю тебя, Элеанор!

Столько всего произошло, о чем Астрид и думать не могла: новый брак, появилась еще одна родительница, спутница жизни, еще одна бабушка! Ничего себе, фокус – безо всяких детей сразу в бабушки! Берди в этой роли была прекрасна: из всех взрослых именно она баюкала Элеанор лучше всех. Наверное, благодаря рукам, окрепшим от ножниц, какими она орудовала не одно десятилетие. Может, Астрид все свои силы израсходовала на собственных детей? Так или иначе, Элеанор и Берди быстро подружились. Астрид никогда не причисляла себя к людям, которым позарез надо выйти замуж, но сейчас она вступила в брак и была от этого в полном восторге. Слово «жена» когда-то ее удручало, приуменьшало ее значимость, опускало – только вспомнить, сколько раз ее представляли просто как жену Расселла, ничего не добавляя, разве что имя – а сейчас слово «жена» звучало в ее ушах совершенно иначе. Дело не в Расселле, просто мир поменялся. Теперь это слово обрело второе значение – ты моя жена, я твоя жена, – удвоилось в размере. Так и должно быть. Дело не в том, что она принадлежит кому-то, а в том, что она обрела себя.

– Мама, все в порядке, – успокаивала ее Портер. – С нами все хорошо. Честно. Здесь все – взрослые. Кроме Элеанор. Она еще малышка. Но мы справимся. Мы тебя любим. Отдыхай.

– Хорошо, – сказала Астрид.

Портер и круглые щеки Элеанор мгновенно улетучились, Астрид и Берди остались наедине со своими отражениями. Иногда Астрид думала о том, как все в ее жизни могло сложиться иначе – ее счастье могли бы составить другие мужчины и женщины, у нее могли быть другие дети – или вообще никаких, она могла попасть в Париж, умереть с Расселлом в одной постели в возрасте ста лет. Она думала, как каждое ее решение волной бежало по жизням ее детей, даже это, последнее, когда она уже не отвечает за их жизни, ничего за них не решает, но все равно остается их мамой. Говорят, каждый человек рождается в одиночку и в одиночку же умирает. Неправда. Когда ты появляешься на свет, ты приносишь с собой множество других людей, в твои хрупкие косточки встроены целые поколения. Она сунула руку под привинченный стол и нашла руку Берди, и ощутила то же, что в день их первого свидания. Астрид тогда была еще молода, хотя о возрасте совсем не думала. Неужели это ощущение остается с тобой до самой смерти, ты вспоминаешь, как молода была когда-то, как глупа, сколько возможностей упустила? Наверное, так и есть.

Снаружи солнце искрилось на поверхности воды, будто океан хотел показать небесам, какие они все-таки замечательные. Каждый день приносит что-то новое. Потом она позвонит Сесилии, и Венди, и сыновьям, всему семейству. Она будет звонить им, пока любовь в них не польется через край, как льется в ней. Астрид еще раз посмотрела на экран компьютера, где отражались она и ее жена, и душа запела от счастья.

Благодарность

За время написания этой книги моя жизнь изменилась самым решительным образом, и страничка благодарностей оказалась очень длинной – прошу меня за это извинить. Последние две книги я писала, будучи беременной (две отдельные беременности – все-таки я не автомат и не слониха), а работая над «Здесь все взрослые», я родила книжный магазин – с помощью моего мужа.

Иногда люди ошибочно полагают, что работать в книжном магазине – это удобно устроиться на стуле и в абсолютной тишине читать, читать и читать. Если бы оно было так! Магазин «Книги – это волшебство» есть сложное переплетение коробок, заказов, систем, прихотей и, конечно же, тысяч книг и пятнадцати сотрудников – за последние два года мы провели более шестисот мероприятий! Прежде всего я благодарю мужа, Майкла Фаско-Страуба, за заботу о нашем магазине, работающих в нем людях, целый день и каждый день, только поэтому я смогла закончить эту книгу. Из-за книжного магазина наша жизнь стала намного богаче, но и намного сложнее, и я благодарна мужу, что в мое отсутствие весь этот механизм работает слаженно. А работы там великое множество, от замены лампочек до оплаты счетов и всякой всячины между этими двумя полюсами, и – спасибо моим звездам – со всем этим он прекрасно управляется.

Спасибо всем сотрудникам магазина «Книги – это волшебство», без которых волшебства там было бы гораздо меньше. Я ценю ваш талант, вашу энергию, вашу заботу. Спасибо, что отдаете себя магазину целиком, помогаете нам превратить его в пространство, куда люди приходят с удовольствием. Спасибо Эдди Джойсу и Мартину Бимону за то, что с самого начала поверили в нас и стали такими замечательными партнерами.

Спасибо Алексу Сейголу и всем в Cantine, где я провела много часов, работая над этой книгой, спасибо Одри Гельман и всем сотрудникам Wing Dumbo, где я провела много, много, много часов, работая над этой книгой. Возможность уютно устроиться где-то не дома – там постоянная стирка, горы игрушек и так далее, – где тебя кормят и потчуют вкусным чаем, – удивительное благо, за что я очень благодарна.

Спасибо моим друзьям и семье за их вклад в соответствии с их познаниями: Лоре Ройял, Тайлеру Форду, Джон Фаэрмен, Мег Волитцер и Адаму Кехлеру.

Спасибо Джулиан Фостер, моей маме, и учителям моих сыновей за прекрасную заботу о моих детях.

Спасибо Клаудии Баллард, моему агенту и подруге.

Спасибо команде Team Riverhead, в особенности моему вдумчивому и эмоционально прозорливому редактору, Саре Макграт, благодаря которой эта книга стала намного лучше, спасибо моим трудолюбивым сестрам-женам Клер Макгиннис и Лидии Херт, а также Джеффу Клоске, Кейт Старк и Джинн Мартин за то, что помогали этому судну не отклоняться от верного курса. (Очень большой штурвал.) Спасибо Джессике Лик и Гэби Янг, моим сестрам-женам по другую сторону пруда в издательстве «Michael Joseph».

Заканчивая книгу, я столкнулась с двумя вещами, которые считаю нужным здесь упомянуть: это эпизод с извинениями во всегда блестящем радиошоу Дженны Уортхэм и Уэсли Морриса «Still Processing», и поэзия Мэри Оливер, накрывшая меня волной после ее смерти. То и другое я вам сердечно рекомендую.

Примечания

1

МВП – мне вообще пофигу (англ. no fuck given).

2

ЭПО – это просто охренеть.

Content

Эмма Страуб
Здесь все взрослые

Глава 1 Внезапная смерть

Глава 2 Такси ТВ

Глава 3 О-Де-Коза

Глава 4 Несовершеннолетняя без сопровождения

Глава 5 Блинная «Спиро»

Глава 6 Большой дом

Глава 7 Август в чистилище

Глава 8 Забавная история

Глава 9 Красные шапочки

Глава 10 ЭМ-Вэ-Пэ

Глава 11 Секонд-хенд

Глава 12 Соболезнования

Глава 13 Счастливый Клэпхэм

Глава 14 Первый день Сесилии

Глава 15 Стрик-строитель

Глава 16 Фогельман

Глава 17 Венди просыпается

Глава 18 За семейным столом

Глава 19 Двадцать недель

Глава 20 Август говорит правду Часть первая

Глава 21 Мертвые птицы

Глава 22 Девичник

Глава 23 Элизабет Тейлор

Глава 24 Жара в большом городе

Глава 25 Общими усилиями

Глава 26 Участвуем в параде

Глава 27 Венди просит помощи

Глава 28 Август говорит правду Часть вторая

Глава 29 Барбара Бейкер, покойся с миром

Глава 30 Сигнал тревоги

Глава 31 Сесилия показывает коготки

Глава 32 Любовь и дружба

Глава 33 «Стрижем красиво»

Глава 34 Сказать вслух

Глава 35 И их осталось трое

Глава 36 Астрид готова

Глава 37 Парный массаж

Глава 38 Родители возвращаются домой

Глава 39 Детская команда Часть первая

Глава 40 Праздник урожая

Глава 41 Детская команда Часть вторая

Глава 42 Барбара идет вразнос

Эпилог

Благодарность

Примечания