Симбирцев Игорь

Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825

ПРЕДИСЛОВИЕ

В последние годы в России резко возрос интерес к истории отечественных и зарубежных спецслужб, как и к литературе о разведке или спецслужбах в целом. Тема и сама по себе вечно будоражит интерес, да еще и до недавнего времени была практически недоступна широким читательским массам. Соразмерно этому интересу к «шпионской» литературе более пристально общество всматривается и в действующие спецслужбы. Что так же совершенно естественно в стране, где за последний век институт спецслужб сыграл столь значительную роль в жизни страны, что у многих граждан на подсознательном уровне через поколения остался закрепленным страх перед «органами» и врожденное недоверие к представителям спецслужб.

Подобный интерес к истории спецслужб и попыткам осознания их роли в истории, а главное — попыткам определить для спецслужб соответствующее место в жизни государства и рамки их участия в его жизни наблюдается в последние годы и за пределами России. С окончанием «холодной войны», со снятием грифов секретности с части архивов спецслужб и преданием гласности многих секретных операций спецслужб прошлых лет, с потоками мемуаров бывших разведчиков и водопадом настоящих и дутых сенсаций на этой почве назрела необходимость нового взгляда на проблему под названием «Спецслужбы в современном государстве» или «Власть, спецслужбы и общество».

Широкие читательские массы в нашем отечестве или за рубежом больше интересует беллетристически-скандальная сторона вскрывшейся частичной правды о деяниях спецслужб в XX веке. Узкий же круг работающих в этой теме политологов или историков спецслужб (с недавних пор в исторической среде сложилась такая новая общность исследователей) все чаще упирается в своих разработках в главные на сегодня вопросы относительно будущего спецслужб разных стран мира. Как получилось, что в течение всего неспокойного XX века изначально необходимый и красивый по своему замыслу институт органов разведки и контрразведки отметился по всему миру не самыми благовидными или откровенно преступными действиями? Политические убийства и охота на лидеров иностранных государств. Участие в государственных переворотах и в массовых репрессиях внутри собственных государств. Уотергейт и «дело о подделке иракского досье» на Западе, репрессии ЧК-НКВД-КГБ и участие этой структуры уже на ее закате в путче ГКЧП по нашу сторону «железного занавеса». Тайные «эскадроны смерти» и выстрел в папу римского — это только самые известные и скандальные страницы мрачной эпопеи.

Какую роль необходимо оставить спецслужбам в государстве, какие для них определить границы полномочий и какого рода установить контроль власти за их деятельностью, чтобы исключить опасность несанкционированного вмешательства спецслужб в ход государственной жизни или непропорционально большого их влияния в государстве? Как вообще совместить специфическую роль и задачи этих служб с законностью и современным пониманием моральных норм? Прямых ответов на эти краеугольные вопросы вокруг спецслужб на сегодня нет ни в одной стране.

Если говорить об этой проблеме в общемировом масштабе, особенно после того, как по итогам трагедии в Нью-Йорке в сентябре 2001 года, перед лицом наступления терроризма миру явлено столько деклараций о новых принципах взаимодействия спецслужб ведущих стран мира, то давно назрела необходимость законодательного закрепления этих принципов. Коль скоро государства — субъекты мирового права давно используют для урегулирования своих взаимоотношений в мире такой институт права, как конвенции (о космосе, об Антарктиде, о правилах ведения войны или обращении с военнопленными и т. д.), пора бы в международном праве учредить нечто похожее на конвенцию о правилах поведения спецслужб и их взаимоотношениях. Ведь даже подобные по специфике отношения полиций разных стран урегулированы уже почти век назад, в 1923 году, хотя бы на бумаге, статусом международного координирующего органа полиций под названием Интерпол. В отношениях между спецслужбами разных государств и правовой регламентации их деятельности ничего подобного не предпринято, по крайней мере в международном масштабе. Нет у спецслужб и единого координирующего органа по примеру Интерпола, что совсем не удивительно: спецслужбы, в отличие от полиций, чаще всего противостояли в XX веке друг другу и были неприятелями в тайной войне, да и сегодня не многое в этом плане изменилось. Хотя по силовому потенциалу и возможным негативным последствиям этот вопрос для мира никак не менее важен, чем раздел сфер влияния в космосе или на далеких льдах Антарктиды.

Если данная виртуальная пока конвенция и некий единый комитет надзора за спецслужбами, независимый ни от одного государства мира, будут созданы в обозримом будущем, то место и рамки спецслужб в мире можно будет закрепить хотя бы на бумаге. Можно будет как-то унифицировать их законодательно. А дальше останется лишь разработать систему контроля исполнения этой конвенции мировым сообществом и отдельными государствами.

Поскольку, будем реалистами, разведка в силу своего предназначения всегда будет вести работу по сбору информации в других странах, а органы госбезопасности обеспечивать порядок внутри своих границ, то и отказа от этой деятельности от них никто не потребует. Речь пойдет только о правилах игры, единых для всех, о границах дозволенного по закону и об ответственности за их нарушение. Ведь и армии на войне (не тайной, а открытой) противостоят друг другу и заняты совсем уж открытым убийством. А все же в XX веке субъекты мирового права в виде отдельных государств договорились сообща следовать некоторым принципам ведения войн: соблюдать права военнопленных на человеческие условия плена по Женевской конвенции, запрету на некоторые виды оружия и ограничениям на другие, неприкосновенности парламентеров на войне и т. д. Думается, со временем государства разработают такую конвенцию для собственных спецслужб. Именно государства в лице их властных органов и их дипломатов. И именно гласную и легальную международную конвенцию, а не сами спецслужбы втихую в двухстороннем, трехстороннем или ином порядке установят некие никому не известные и негласные «джентльменские» соглашения между собой, как это зачастую бывало в XX веке. Толку от таких кулуарных договоров изначально не доверяющих друг другу партнеров пока особого не замечено, если сами их участники и нашли в том какую-то пользу для самих себя, то обществу от этого не легче, да общество о таких договорах в основной своей массе и не догадывается.

А вот общая и обязательная для всех стран-подписантов наша утопическая пока конвенция смогла бы многое регламентировать и перевести действия спецслужб на юридический язык. Если бы в ней запретить, например, тайные убийства спецслужбами или убийства без соблюдения судебной процедуры как граждан своих стран, так и иностранцев или собственных эмигрантов-оппозиционеров за рубежом. Поставить вне закона любой страны мира убийства свидетелей и убийства для сокрытия информации собственных же сотрудников спецслужб. А выявленных по этим статьям конвенции виновных по обязательству наказала бы по внутреннему уголовному кодексу власть их же собственных государств.

Тогда со временем удалось бы свести на нет практику охоты за зарубежными гражданами и политическими деятелями, примеры которой нам за XX век продемонстрировали неоднократно и советский КГБ, и американское ЦРУ, и французское СДЕКЕ, и израильская Моссад и еще масса спецслужб государств так называемого третьего мира (только в Латинской Америке шесть лет существовала секретная программа «Кондор» нескольких южноамериканских спецслужб по совместным убийствам собственных эмигрантов). Со временем удалось бы такой конвенцией заставить спецслужбы прекратить практику ликвидации своих бывших офицеров-перебежчиков, вынудив их регулировать сей щекотливый вопрос переговорами между собой или в суде. Пока же ситуация такова: на дворе третье тысячелетие, а Гордиевский в Лондоне все еще скрывается и гримируется в страхе перед уже не существующим КГБ. Или бывший сотрудник британской МИ-6 Томлинсон из-за написанной книги продолжает, как заяц, бегать по миру от гнева бывших коллег. А число убитых бывшими соратниками перебежчиков к концу XX века в мире перевалило, по самым скромным подсчетам, за триста человек.

Возможно, в отдаленном будущем окажется пресечена и практика бессудных убийств «лиц, причастных к терроризму», поскольку «эскадроны смерти» еще ни в одной стране проблемы террора или сепаратизма не решили, а израильско-палестинский гордиев узел и вовсе затянули, похоже, на века, порождая обоюдную ненависть и новых «шахидов». И это если еще не считать «ликвидаций по ошибке», неизбежных при таком накале тайной войны. Несчастный марокканский эмигрант в норвежском Лиллехаммере, застреленный ликвидаторами из Моссад на глазах у беременной жены в 1973 году из-за своего внешнего сходства с арабским террористом Саламехом, — только самая известная и скандальная жертва такого «эксцесса исполнителей» из спецслужб. Террористов спецслужбы смогут и дальше арестовывать и предавать суду, вплоть до смертной казни, которую не собирается пока отменять большинство стран мира, но все должно оставаться в рамках законодательной процедуры. Убийство солдатом или спецназовцем повстанца-мятежника, бросающего вызов государству с оружием в руках, или террориста при пресечении теракта, — это законный акт обороны государства. Убийство уже обезвреженного террориста или плененного повстанца, применение к ним пыток в процессе дознания или варварский обычай захвата в заложники родни террориста (на самом деле только развращающий спецслужбы и уравнивающий их в моральном плане с террористами, чего те, собственно, и добиваются) — будут когда-то такой конвенцией поставлены вне закона.

Вне закона со временем должны быть поставлены и тайные аресты людей спецслужбами без санкций и соответствующих процедур, будь эти люди трижды шпионами или террористами — есть официальная процедура ареста, а все иное должно квалифицироваться как похищение. О запрете пыточного следствия и говорить нечего, это сегодня головная боль многих государств. По той же конвенции должны преследоваться и любые контакты руководителей и сотрудников спецслужб с террористическими и запрещенными организациями, не говоря уже о прямой помощи или финансировании таких групп, а равно и со структурами организованной преступности независимо от их национальной принадлежности.

Необходимость в такой хартии назрела давно, кажется, на стыке второго и третьего тысячелетий это осознает все большее количество исследователей спецслужб, самих их сотрудников и политиков. Уж очень значим и серьезен этот институт сегодня во множестве стран мира, и слишком много прецедентов «темных страниц» в истории спецслужб накопилось за прошлый век. Не раз это мощное оружие выходило из повиновения породившей их власти и начинало диктовать свою волю, оставляя кровавый след в истории целых народов.

Разумеется, в ближайшие века отменять необходимый изначально для любого государства институт разведки, госбезопасности или тайной полиции никто не собирается. И это совершенно очевидно, как бы ни мечтали гуманные утописты, как американский писатель Карл Сэндберг, объявивший, что «постоянный мир на земле однажды наступит, правители объявят войну, но на нее никто не придет». Поэтому человечеству пора бы сообща придумать такой действенный институт контроля за спецслужбами, исключающий в XXI веке появление нового мартиролога невинных жертв спецслужб и нового перечня вскрытых их темных дел. Ведь и оружие во многих странах гражданам закон разрешает держать дома, но при этом оговаривает целый ряд обязательных условий для таких владельцев: хранение в специальном сейфе, недоступность для детей, применение только при явной угрозе в целях защиты, официальное декларирование своего оружия в полиции. Так и власти обязаны будут официально «задекларировать» свои спецслужбы, оставляя в тайне только узкоспецифические оперативные и технические приемы их работы. Будут обязаны не допускать к их использованию «детей» в виде дилетантов и политиканов, будут использовать их только для непосредственных целей разведки и госбезопасности, не давая подниматься над обществом и курировать всю его систему. Только тогда институт спецслужб утратит вековой ореол ужаса, каковой в разной степени в разных государствах отделяет его от общества и народа, со времен первых архаичных прообразов тайной полиции древних Египта или Шумера до наших дней. А сами спецслужбы станут обычным и необходимым рабочим институтом государства, столь же практически нужным, как полиция, банковская система или коммунальные службы.

Но эта роль «нестрашных» и правильных спецслужб, как и сама международная конвенция их поведения, на сегодняшний день в мире не более чем утопическая мечта, смелый прогноз на века вперед в духе Герберта Уэллса. Если хотя бы лет через двадцать такая конвенция увидит жизнь, это уже будет достижением человечества. И хорошо бы в преамбуле ее для всех спецслужб будущего и в предостережение о некотором прошлом стояла в качестве главного девиза формула древних римлян: «Nullum scelus rationem habet!» (Никакое преступление не имеет законного основания!)

Увы, сегодня международное положение не располагает властные элиты договариваться о создании таких хартий или органов контроля. Поэтому в практическом плане на первое место выходят возможности каждого отдельного государства выстраивать такой механизм со своими собственными спецслужбами и подтягивать их к некой норме цивилизованности, тогда со временем дело дойдет и до международных соглашений в этом плане.

У нас в России эта проблема особенно актуальна. И в свете того, что и спустя полтора десятилетия после кончины Советского Союза мы мечемся в потемках эксперимента с построением некоего нового общества. А спецслужбы новой России при этом задерганы экспериментальной неразберихой и постоянно меняющими свой вектор реформациями, что по российской вековой традиции ведет только к постоянному ослаблению и гибели реформируемого органа. И потому, что любой социологический опрос российского населения показывает, сколь высоким остается уровень подсознательного страха и недоверия к «органам» родного государства. Да и к институту спецслужб вообще, при всей любви к кинематографическим Штирлицу или Джеймсу Бонду. И вследствие той неоднозначной роли, которую спецслужбы сыграли в событиях двух последних веков на просторах сначала Российской империи, а затем и государства под названием СССР.

Поэтому нам в России особенно предстоит задуматься о том, какими должны быть наши отечественные спецслужбы и какое место им должно быть отведено в системе государства. Как они должны выстраивать свои отношения с верховной властью в стране, с общественным мнением, со средствами массовой информации, со своими критиками, с каждым отдельным человеком, наконец, как ни пафосно на первый взгляд звучит это утверждение. А для этого, в первую очередь, необходимо разобраться с тем, как обстояло дело со всеми этими проблемами в нашем российском прошлом.

История вопроса содержит множество интереснейших фактов и закономерностей. Примеров того, как часто спецслужбы в России, с момента создания в 1718 году первого такого постоянного органа под названием Тайная канцелярия до прекращения в 1991 году деятельности органа с аббревиатурой КГБ, были далеки от норм законности и морали, великое множество. Их, увы, столько, что они давно в общественном сознании и в истории забивают своей массой случаи достойного служения отечеству сотрудников спецслужб, их героизма или просто честного выполнения тяжелой и рутинной работы. Но, не тревожа старые раны, невозможно сделать правильных выводов и понять, какие спецслужбы необходимы будут России в будущем, а главное — кто и как будет их контролировать.

Эта книга тоже, как покажется скептикам, сосредоточена на мрачных и негативных сторонах истории отечественных спецслужб. Но бравых и прославляющих мемуаров в последние лет десять в России вышло столько (особенно из-под пера бывших сотрудников спецслужб советского периода), что иногда в отрезвляющем порядке можно вспомнить и о негативной стороне дела, хотя бы в порядке предостережения на будущее. Тем более что автор не ставил цели копания в грязном белье спецслужб прошлых лет, а подлость и ложь в жизни спецслужбы любого государства вплетены в одну историю с самопожертвованием и тяжким трудом разведчика (контрразведчика) неразрывно. Речь идет только о том, чтобы на примере не самого далекого прошлого задуматься о том, как опасно бывает выпускать из бутылки джинна с огромными полномочиями, оставляя его за рамками закона и представлений об элементарной морали. А также о том, какие этапы прошел в своем становлении и развитии сам институт российских спецслужб. Какие особенности были у каждого из таких ключевых периодов, каков был принцип взаимоотношений по линии власть — спецслужбы или спецслужбы — общество. Какова роль отдельной личности в истории спецслужб. Что общего и различного между спецслужбами империи Романовых и Советского Союза. Каково соотношение единых процессов в истории отечественных и иностранных спецслужб и в чем отличие наших национальных особенностей в этом вопросе.

В этом плане особенно интересным представляется первый в отечественной истории опыт создания первого органа спецслужб России под названием Тайная канцелярия. Тем более что, на мой взгляд, в море специальной и исторической литературы на тему отечественных спецслужб первопроходцу на стезе политического сыска и разведки уделено незаслуженно мало внимания.

Глава 1

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ

ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Официально историю профессиональных и регулярных спецслужб в Российской империи часто начинают отсчитывать с 3 июля 1826 года, с момента подписания императором Николаем I указа о создании Третьего отделения при канцелярии его императорского величества. Третье отделение действительно имеет все отличительные особенности спецслужб: оно было предназначено исключительно для ведения дел тайной полиции, не отвлекаясь на другие, нехарактерные для спецслужб задачи, а вскоре внутри него появился и специальный отдел внешнеполитической разведки.

При этом в праве считаться первой российской спецслужбой отказывают одному из самых важных и одновременно самых спорных детищ петровских реформ, созданной еще в 1718 году Тайной канцелярии. При этом заметно по ряду признаков, что уже в этом петровском органе тогда еще примитивного политического сыска Российская империя получила свою первую спецслужбу. Даже с позиций сегодняшнего дня петровская Тайная канцелярия, просуществовавшая с перерывами и восстановлениями до конца XVIII века (а затем еще в измененном виде под другими названиями действовавшая до самого 1825 года), имеет очень много признаков полноценной спецслужбы. В этом она сходна со многими архаичными и тоже еще довольно примитивными службами госбезопасности других государств XVIII века. Ее же несхожесть со спецслужбами нашего времени определяется только отдаленностью от нас пропастью трех столетий и теми задачами, для которых она была приспособлена в империи Петра Великого и его ближайших наследников. В дальнейшем будет заметно, как отличалась она от первых попыток еще до Петра организовать в России дело тайного сыска без создания цельной спецслужбы, как изменялись со временем принципы ее работы и задачи при петровских преемниках на троне, и станет более понятно — отчего именно Тайную канцелярию с ее несколько переименованными наследниками можно смело назвать первой российской спецслужбой.

До создания в 1718 году Петром Тайной канцелярии в Российском государстве существовали в простейших формах непосредственно военная разведка при ведении боевых действий и архаичные средневековые органы властной машины, предназначенные в том числе и для сбора разведывательной информации или обеспечения государственной безопасности в стране. Но все это происходило без образования специального органа, который мы сегодня могли бы отнести к спецслужбам по ряду современных критериев такого института. Тем не менее, для понимания того, сколь значимым шагом на этом пути стало учреждение специального органа Тайной канцелярии — стоит вспомнить в общих чертах эти первые попытки организации разведки и тайной полиции при предшествовавших Петру I правителях.

ОПРИЧНИНА

Формально опричнина Ивана Грозного стала первым черновым проектом такой попытки организации политического сыска в России, переведя идею политических преследований в массовое и организованное русло. Отдельные политические дела и процессы, именуемые в Московском царстве «государевым розыском», встречались в русской истории и до Ивана Грозного. Но они были еще единичны, касались только представителей высших слоев царства, а также не существовало отдельного, хотя бы и примитивного органа осуществления политического сыска и репрессий. Некоторые историки считают начальным моментом процесса политического сыска в России еще XV столетие, поскольку примеры политических дел и преследований находят уже в той эпохе.

Хотя отдельные примеры организованных репрессий по политическим мотивам уходят корнями еще дальше, еще в Киевскую Русь, где князья со своими дружинниками тайно расправлялись с династическими оппонентами. И в первые века Московского царства, когда по приказу Дмитрия Донского изловили и казнили в Москве шпионившего в пользу татарского хана Мамая боярина Вельяминова или когда из разгромленного Новгорода везли в ссылку Марфу-посадницу и ее сторонников. Но обычно массовый характер таких процессов историки начинают отсчитывать с эпохи централизации Русского государства вокруг Москвы, то есть с эпохи Ивана III.

Так, исследователь «догрозненского» периода Московской Руси Михаил Кром в своем очерке «Зарождение политического розыска в России (конец XV — первая половина XVI века)» из сборника «Жандармы» (М., 2002) приводит примеры первых столь массовых российских политических процессов при Иване III и Василии III. Это казнь князя Лукомского за тайные контакты с польским королем Казимиром, дело группы средневековых «диссидентов» от церкви во главе с монахом Максимом Греком, дела первых политических эмигрантов (перебежчиков в Литву), расправа царя Василия с мощным кланом бояр Сабуровых после проявления ими недовольства разводом монарха с Соломонией Сабуровой и т. д. Здесь же М. Кром указывает на первые появления в Судебнике Ивана III Великого от 1497 года (своде уголовных законов) определений политических преступников в виде «крамольника» (мятежника), «переветника» (изменника в войне) и «подымщика» (организатора антиправительственных действий, политического оппозиционера в современной терминологии).

Все это, по мнению автора, также доказывает наличие в Русском государстве системы политического сыска еще при дедушке и отце Ивана Грозного. Впрочем, здесь же М. Кром признает, что никакой полноценной системы политического сыска или его отдельного учреждения в России в то время существовало. Да и не могли они появиться в государстве с отсутствием полной и абсолютной власти царя, распространявшейся вплоть до самых дальних уголков страны. Исполнение обязанностей творцов политических репрессий, еще единичных по своей природе, вместо отдельных органов брали на себя просто преданные царю бояре или служивые дьяки, как те же приближенные к Василию III князь Иван Шигона или боярин Михаил Захарьев. Именно эти придворные организовали гонения на семейство Сабуровых, а в годы войны с Литвой расследовали первое в российской истории «дело врагов народа», когда под подозрение в измене попали за компанию многие честные выходцы из литовских дворян на московской службе, включая князей Бельских и Глинских.

Но эти исполнители царской воли не возглавляли никакой отдельной службы политического розыска, занимаясь в государстве и другими важными делами. Сегодня Иван Шигона по приказу царя тащил в монастырь опальную Соломонию Сабурову и следил за высылкой из Москвы ее родни, завтра собирал рать в поход, послезавтра занимался вопросами царской казны — при таких разовых поручениях монарха говорить о его занятии тайным сыском не приходится.

Таким образом, сам процесс борьбы за сохранение власти, подавления оппозиции и обеспечения политической безопасности царства в Московском государстве существовал, просто он не был обеспечен отдельным органом тайного сыска. Была и яростная борьба за власть при Василии II Темном, сопровождавшаяся тайными убийствами, похищениями, ослеплениями, отравлениями противников, когда страна первый раз едва не свалилась в русскую смуту и гражданскую войну. Не имея при своей власти органа политической безопасности, Василий Темный был вынужден действовать против династических противников не репрессиями государственного аппарата, а теми же методами тайных акций, что характерно для многих средневековых государств до создания в них органов государственного сыска. Как в Венеции в отсутствие еще тайной государственной полиции правитель вынужден был нанимать такие же шайки наемных убийц для тайных ликвидаций политических противников, какие использовала против него же и оппозиция. Здесь вместо легальных репрессий сыска власть еще защищалась подпольными методами. Потому же сам Василий Темный был сторонниками оппозиционной партии Дмитрия Шемяки захвачен, ослеплен и принуждаем к отречению от московского трона. И его сторонники ответили оппозиции теми же захватами заложников и их ослеплением, так в итоге эта атака на власть была отбита, и на московском престоле остался род Василия Темного.

Его дети и внуки на русском троне уже перешли от таких террористически-домашних методов защиты к государственному и легальному по тогдашнему закону подавлению своих политических врагов, но опять же еще пока не создавая органов политического сыска и госбезопасности. Так, Иван III уже не похищал, а легально и в рамках своей великокняжеской власти арестовал и позднее казнил возглавившего оппозицию против него князя Стародубского, а князей Патрикеевых его люди арестовали и насильно постригли в монахи, вычеркнув их из процесса политической борьбы в Московском царстве. Но делали это опять различные люди из служивших царю бояр, «путных людей», сокольничих, окольничих и т. д. Если времена, когда до создания в России отдельного органа внешней разведки ее функции перепоручали дипломатам-послам, назовут позднее «разведкой по оказии» (то есть попутно, по случаю), то до Ивана Грозного у нас в отечестве был и «сыск по оказии».

И при сыне Ивана III (отце Грозного) Василии III та же картина поручения сыска по оказии различным государевым слугам с другими обязанностями при дворе. Так, Василий Иванович поручил своим ближним стольникам арестовать и казнить выступившего против него боярина Беклемишева. Побывавший при дворе Василия с дипломатической миссией немецкий дипломат Герберштейн, из чьих записок Европа впервые подробно узнала о государственном устройстве Московской Руси, писал о целом ряде таких процессов против соперников отца Ивана Грозного. Он даже заметил, что московский царь имел власть «распоряжаться свободно жизнью всех в своем государстве», но ни о каких-то даже временных и стихийных органах для обеспечения политической безопасности царства он не сообщает.

Так что все эти политические процессы российской истории до Ивана Грозного можно считать лишь рытьем фундамента под мощное в будущем и довольно мрачное здание российского тайного сыска. Первый же камень в основание был заложен именно при Иване Васильевиче по прозвищу Грозный, и назывался он опричниной. Здесь и стартовала русская тройка политического сыска и репрессий, которую затем несколько веков будет тянуть бессменная троица коренных в виде доноса, слежки и пытки. А позднее к ним присоединится еще и провокация, начиная забирать тройку в свою сторону и ее саму же все опаснее раскачивая. Причем, заметим, важность этих вороных постепенно менялась. Если при Тайной канцелярии Петра I и его наследников главную нагрузку на себе в этой упряжке госбезопасности тянула пытка, при Третьем отделении в XIX веке — слежка и донос, то последняя николаевская охранка прочно сделала коренным провокацию.

Оригинальное и сугубо российское явление опричнины при самом известном и наиболее спорном персонаже на российском троне в лице Ивана IV многие исследователи и историки считают первой попыткой создания единой службы политического сыска в России. Поэтому многие ведут отсчет истории спецслужб Российского государства именно с момента образования опричнины в 1565 году. На самом же деле это учреждение вряд ли можно по какому-либо признаку причислить к спецслужбам. Специально собранные в отдельные отряды царские слуги, именовавшиеся опричниками, вели розыск неугодных власти людей, организовывали их аресты, а чаще убивали на месте, участвовали в массовых пытках и казнях этого периода, как сказали бы сейчас, «массовых репрессий» против внутренней оппозиции царской власти в стране. Даже вырезали при своих набегах целые села и почти опустошали города по обвинению в «государевой измене». Часто во главе этой карательной конницы скакал сам русский царь. Но никакой серьезной разведывательной и контрразведывательной работы опричники не вели, оперативной работой в нашем нынешнем понимании не занимались, постоянной тайной агентурой не обзаводились. А всего лишь массово разъезжали по российским городам и весям, приторочив к седлам в качестве опознавательного знака собачью голову и метлу (символ чистки страны от измены), хватая и изничтожая недовольных по указу местных воевод, честным или ложным доносам, вырванным под пытками признаниям предшествующих жертв либо вообще по собственному усмотрению.

Это был в нашем современном понимании особый спецназ, или даже армейская гвардия, получившая вдруг карательные функции внутри страны. Как, заметим, следует это и из самого устаревшего слова «опричь», от которого пошло название явления. Оно означало «отдельно» или «особо» («опричь души», например). Опричнина была частью особого назначения, говоря современным языком. Правда, при этом в политическом терроре опричников проглядывались некоторые черты, свойственные будущим спецслужбам. Например, в штабе опричников в Александровской слободе под Москвой имелся первый в России архив политических дел и велись списки репрессированных, так называемые синодики для последующих поминаний за упокой душ убитых. Некоторые эти синодики приравнивали затем к реабилитации казненных ранее. Но, увы, это не так, синодики писали практически на всех убиенных опричниками, у нас же даже при Хрущеве стопроцентной реабилитации пострадавших при Сталине не было. Это была лишь отчасти снисходительная к уже убитым, отчасти циничная традиция помина казненных их же палачами. Так в те суровые времена было заведено. В самые мрачные годы инквизиции в средневековой Фландрии палачи перед казнью устраивали пир, на который в знак высшей милости приводили и приговоренного, чтобы он последний раз в жизни хорошо попировал. В той же Александровской слободе работало нечто вроде следственной комиссии опричнины, записывавшей показания арестованных, ее возглавляли Алексей Басманов и князь Вяземский (до тех пор, пока в 1570 году в такой же подвал для допроса притащили их самих). Хотя, разумеется, одних лишь записей синодиков опричниками, следственной палаты и постоянного штаба Опричного двора в Александровской слободе явно недостаточно, чтобы назвать это явление первой спецслужбой нашего государства.

При этом сам царь Иван Грозный в той же Александровской слободе имел свою загородную резиденцию, так что опричники заодно исполняли при нем роль охранников и гвардии. Всего в опричнину набрали шесть тысяч молодых людей из самых разных слоев тогдашнего общества. В целом уже из этого ясно, что их обязанности были намного шире обычного понимания тайного сыска в государстве.

Это явление до сих пор является предметом пристального изучения историка в силу именно уникальности созданного органа-войска для внутренних репрессий. Образ Ивана Грозного в российской историй в зависимости от ситуации то возвышался, то предельно демонизировался, но всегда опричнина и осуществленные ей репрессии в 60—70-х годах XVI века оставались главным обвинением ивановскому правлению. А приверженцы либеральной и западной школы истории и вовсе считают страницу опричного террора уникальным пятном позора в российской истории. Масштаб репрессий действительно поражает: в ходе натуральной резни по всей стране уничтожалось население целых поселков и городов.

Опричнину многие западники считают не просто первой российской спецслужбой, давшей толчок постоянным затем политическим репрессиям в Российском государстве, но и своеобразным символом этих репрессий на многие века, задавшим тон всем спецслужбам-последователям и создававшим их режимам. Так, известный своей особо западнической позицией политолог А. Янов, сравнивая ивановские репрессии со сталинскими, полагал, что опричнина стала образцом, который раз за разом под новыми именами возрождался затем в нашем отечестве. И все последующие эпохи «заморозков» в российской политике Янов уподоблял возрождению опричного времени, проводя постоянные исторические параллели, считая: первый глава опричнины (убитый позднее наследниками) Алексей Басманов — это Николай Ежов нашего Средневековья, а сменивший его на посту Малюта Скуратов — средневековый Берия, естественно. Противники западников из тех ярых патриотов, кто все готов Ивану Грозному простить за его усилия по созданию сильного и единого Российского государства, возражают Янову и его сторонникам: Басманов, Скуратов и другие вожди опричников являлись при этом талантливыми полководцами и государственными мужами, не в пример партаппаратчикам коммунистической поры Ежову с Берией. В целом история ивановского царствования и его «опричного воинства» конечно же сложнее таких упрощенных крайне западнических или крайне почвеннических схем. Но сам факт споров о феномене опричнины много веков спустя вызывает дополнительный интерес к ней даже сегодня.

В опричнине и ее истории вообще много непонятных и не проясненных нам историей моментов, что неудивительно: документов и полноценных исторических свидетельств из тех времен до нас дошло не так уж много. Одна из загадок — это зарождение опричнины вообще и причины ее организации. Мы, строго говоря, точно знаем только факт ее организации и хронологическую точку отсчета. Задуман этот ход Иваном был, скорее всего, уже в конце 1564 года. В январе 1565 года царь Иван Васильевич вдруг по непонятным до конца историкам мотивам удалился из Москвы и объявил о своем отречении от царства, попытавшись возложить царский венец на крещеного татарина Симеона Бекбулатовича, себя же в письмах Симеону униженно именовал «Иванцом Московским». Но в феврале по просьбам многочисленных ходатаев Иван возвратился в Москву и вновь объявил себя царем, и тут же он объявил о разделе своего царства на земство и опричнину, созвав Опричный двор. День царского указа о создании опричнины — 5 февраля 1565 года — может считаться и днем зарождения в нашем отечестве феномена политического сыска и следствия.

Трактуют все это по-разному, вплоть до самых экзотических и фантастических версий. Если рассматривать более-менее достойные внимания, то полагают все эти действия либо борьбой с боярским засильем в царстве (не проясняя до конца всех этих странных маневров с отречением), либо печалью по умершей царской жене Анастасии с попыткой отомстить сгубившим ее врагам, либо просто очередными жестокими причудами полубезумного царя (версия ненавистников Ивана очень живуча в истории: вся эта коронация марионетки Симеона — фарс для развлечения перед последующей бойней оппозиции и выявление ее). Говорят еще и о том, что к этому времени царь осознал слабость своей верховной власти и зыбкость собственного положения на троне, решив обзавестись в лице опричнины сильным оружием. Хотя, отметим, моментов осознать шаткость трона и бренность собственного бытия у Ивана и до 1564 года было предостаточно: он едва не умер от страшной болезни — чумы — совсем молодым в 1553 году, позднее его царство было на грани уничтожения ворвавшейся ордой крымских татар и т. д. Но только десять лет спустя Иван Васильевич вдруг становится крайне злым и подозрительным, ему всюду мерещатся заговоры и покушения на него, он доходит в этой мании до полного одичания, покидает Москву и укрывается в Александровской слободе за спинами своих опричников.

Вопрос первичного толчка в создании опричнины очень важен для понимания ее роли в нашей истории вообще и в истории российского тайного сыска. Если отбросить крайние версии о внезапном безумии царя или его подмене на троне (такая версия тоже гуляет по историческим страницам, недавно мы все могли ознакомиться с «альтернативной историей» академика Фоменко и его версией о четырех разных царях под именем Ивана Грозного), то представляется самым вероятным вариант действий царя по совокупности накопившихся у него задач. Здесь и историческая необходимость обуздать всесильное боярство, и его воспоминания молодых лет о заговорах вокруг трона, и доносы о новых кознях в его окружении, включая намеки на отравление любимой жены Анастасии, как и упорные слухи об отравлении еще раньше матери Ивана — Елены Глинской. Анастасия за несколько лет до создания опричнины умерла, если верить хроникам, действительно при странных обстоятельствах: у молодой и здоровой женщины внезапно хлынула горлом кровь — на отравление действительно похоже.

Такие личные мотивы, толкавшие средневековых правителей на массовые репрессии, установление кровавой диктатуры, создание примитивных органов тайного сыска или религиозных трибуналов, можно встретить в истории различных государств. Так, почти в одно время с правлением в России Ивана Грозного баварского короля Максимилиана монахи-иезуиты уверили в том, что колдуны-еретики навели порчу и уничтожили его супругу, толкнув его одновременно на введение в Баварии суровой католической инквизиции и на расправы с политической оппозицией. Случай почти тождественный нашей истории с началом опричнины произошел лишь на несколько десятков лет позднее ивановского эксперимента. Такая своевременная подсказка царю могла наложиться на детские впечатления о всевластии бояр у его трона, о заговорах разных боярских группировок, об убитом такими заговорщиками на глазах маленького Ивана его родного дяди, лидера партии Глинских. И вот уже личный мотив для создания в России тайного сыска готов, а личные качества и характер Ивана Васильевича только ускоряют принятие такого решения.

Да и просто новое централизованное государство потребовало этой новой силы в руках царя, и опричнина стала черновым вариантом будущих служб госбезопасности Российского государства. Это главный из исторических мотивов, добавившийся к личному мотиву. В любой стране мира тайный сыск и как его более организованная форма — тайная полиция (спецслужба) появляются в эпоху создания единого абсолютистского государства при единой власти монарха над всем обществом, а личная жестокость царя (короля, султана, хана и т. д.) чаще всего сопутствует этому процессу. Не случайно наш российский тайный сыск облекся в организованные формы именно при царе Иване IV, а первую спецслужбу процесс его развития породил при Петре I. Именно самые жестокие и самодурные из всех Рюриковичей, а затем и из всех Романовых стали их организаторами. Первый любил «перебирать людишек» в своем царстве, второй над грудой убитых собственных солдат и над братскими могилами подневольных строителей Петербурга приговаривал, что «бабы новых нарожают». И Людовик XIV во Франции, и Филипп Испанский, и Карл VI из австрийских Габсбургов, дававшие санкции на создание первых тайных полиций своих держав, — монархи того же типа, абсолютные правители и лично очень жестокие люди вплоть до патологии.

На стыке личного мотива Ивана Грозного и новых реалий его абсолютной власти в России и родилась опричнина. Все же ее издержки и жестокости потом — исчадие сурового века (не только в России, а в мировой истории вообще) и проявления личной жестокости царя, возможно и подкрепленной некоторыми психическими отклонениями от норм нашего времени, хотя совсем уж сумасшедшим Иван Грозный явно не был, скорее жестоким и развращенным властью самодуром.

Приходилось слышать мнение многих авторитетных историков, что исторически создание опричнины вообще не оправдано, необходимости в Российском государстве в этом ордене тайного сыска тогда не было, что это исключительно инструмент для выхода личной жестокости и садизма Грозного. Что в убийстве на пиру за косой взгляд в сторону царя в личине скомороха известного боярина нет никакого элемента обеспечения госбезопасности, что бежать из-за неоконченной трапезы в подвал мучить и убивать арестованных ничего общего с делом политической безопасности не имеет и что всю эту борьбу за централизацию власти и искоренение боярской оппозиции царь-садист придумал лишь в качестве алиби своим зверствам по зову злобной души и помутненного рассудка. Хотя необходимо признать: характер определенного процесса обеспечения госбезопасности опричнина все же в себе несла, как носили характер государственной казни и многие расправы опричников. Историк Соловьев отдельно отмечал этот государственный элемент опричного террора, только дополненный элементами личной жестокости царя и опричных командиров: боярская оппозиция была, заговоры за спиной жестокого царя были, попытки новгородцев отделиться от московской власти были, идея централизации государства под властью царя в Москве была, и Грозный был ее ярым проводником. Другое дело, так ли уж не правы были новгородцы, отстаивая свою традиционную вольность и не желая идти в созданный царем Иваном такой московской «рай». Так ли уж не правы и «непрогрессивны» были бояре, сопротивлявшиеся наступавшей тирании Грозного, может, эти не самые последние на Москве тогда люди видели другим развитие страны, но пали под топором опричных репрессий. В любом случае и при любых перегибах элемента личной жестокости перед нами типичная попытка среднеевропейского монарха установить свою абсолютную власть в государстве и создать для ее защиты примитивный орган тайного сыска.

Как часто бывает в разгуле политических репрессий в каком-либо государстве, колесо это набрало ход не сразу, но, набрав его, ход этого колеса стал в своем кровавом движении очень страшным. Первые три года опричнина пробовала новое дело на зуб, процессы по политическим делам в ее застенках были еще единичным делом. Настоящее начало опричного террора в России принято датировать 1569 годом. В это время в руководители опричников выбился знаменитый «главный палач» ивановских времен Малюта Скуратов и его команда сподвижников (братья Грязные, отец и сын Басмановы, Бельский, Вяземский, Черкасский и др.). Старт массовым политическим процессам был дан процессом по обвинению в измене князя Владимира Старицкого, двоюродного брата самого царя Ивана, из него вместе с приближенными Скуратов со товарищи выбили на дыбе признания в заговоре в пользу польского короля, а затем умертвили их.

Год 1569-й можно считать отправной точкой российского тайного сыска, это фактически год его рождения, ведь в 1565 году появился только указ на бумаге, истинный террор опричников стартовал именно с дела Старицкого. Сам тайный сыск, таким образом, своим рождением намного опередил создание в России первой спецслужбы, начавшись опричным террором. В этот год произошло много событий, бывших первыми в долгой затем истории российской госбезопасности. В этот год, например, кроме дела князя Старицкого случились первые масштабные репрессии сыска против оппозиционного власти духовенства Русской православной церкви. Вступивший в полемику с Иваном Грозным митрополит Федор Колычев по требованию царя был лишен на соборе своего сана. При этом сам Успенский собор, где митрополит Филипп был лишен своей церковной власти, был оцеплен конными опричниками под началом царского любимца Алексея Басманова. Сразу после низвержения Филиппа опричники Басманова ворвались под церковные своды и схватили лишенного власти пастыря, избили его при всех и утащили в темницу, где позднее он был задушен лично пришедшим к нему в камеру Малютой Скуратовым.

В том же 1569 году впервые сыск получил поручение искать измену в армейском руководстве после военных неудач, что тоже знакомо нам и из более поздней российской истории. Скуратов лично допрашивал воеводу Нащокина, обвиненного в трусости и сдаче ливонцам города Изборска, в итоге отпущенный ливонцами из плена воевода после пыток убит опричниками — тоже довольно знакомый нам и по XX веку сюжет отечественной истории. И в том же 1569 году впервые сыск применял принцип коллективной ответственности за государственную измену: опричники вину за неудачи в Ливонской войне возложили на население целых городов, проводя массовые карательные акции в Твери, Торжке, Клину, Новгороде. А вслед за казненными опричниками «изменниками» впервые применили репрессии и к членам их семьей безо всяких дополнительных обвинений. Когда говорят, что чем период интереснее для историка, тем он для современников печальнее — к 1569 году в нашей истории это относится особенно. Для нас он отправная точка в истории российского тайного сыска, для населения Российского государства этот год был окрашен в кроваво-черные тона.

С этого года стартуют уже массовые опричные процессы и казни: дело о новгородской измене, казни в Москве на Поганой Луже, большое дело об измене в руководстве русским войском с казнью талантливого полководца Воротынского, массовое убийство польских пленных при личном участии в кровавой оргии царя, убийства для развлечения на пирах. В 1570–1572 годах опричники гуляли по стране, опустошая целые области.

В верхах власти постепенные волны репрессий уничтожили практически все окружение Ивана Грозного в первый до-опричный период его царствования. Убиты фактически все первые лица в государстве: Адашев, Оболенский, Висковатый, Вяземский, Воротынский, Старицкий, Шереметев, Яковлев. Не избежала террора и церковная элита страны: после убийства опричниками митрополита Филиппа Колычева репрессиям подвергли его родню и его сторонников в православной церкви. Ведущий воевода и военачальник царского войска князь Андрей Курбский прямо с театра военных действий в Ливонии бежал от неминуемой казни через границу в Европу, став первым в российской истории невозвращенцем такого ранга по политическим мотивам и из эмиграции обличая царя-деспота в неуемных жестокостях. В известной переписке Курбского из эмиграции с Иваном в Москве есть и немало мест, касающихся действий опричников, которых князь-эмигрант именовал «кромешниками» (людьми тьмы). В том числе и такие: «Царю, некогда светлому, от Бога прославленному, ныне же по грехам нашим огорченному адскою злобою в сердце, прокаженному в совести, тирану беспримерному, внимай! Вымышляя клевету, ты верных называешь изменниками, христиан чародеями, свет тьмою и сладкое горьким!» Царь на это отвечал пространными посланиями Курбскому, где рефреном повторяется одна главная мысль: «Бесстыдная ложь, что говоришь ты о наших мнимых жестокостях» — традиция отрицать до последнего перед заграницей внутренние жестокости сыска в России появилась с первых же лет существования первых прообразов политической полиции. Только в более поздних письмах царя Курбскому, когда правду о размахе опричных репрессий в России перед Европой скрывать было уже бессмысленно, Иван косвенно признал: «Ведаю свои беззакония, но спасет меня милосердие Божие», а затем пускался в демагогические оправдания своего террора в стране рассуждениями на библейские темы. В итоге Курбскому бессмысленные заочные прения с тираном надоели, он предрек расплату всему царскому роду и написал печально: «Засим кладу перст на уста, изумляюсь и плачу».

Кроме письменных посланий из Москвы на обвинения Курбского, царь ответил и новой волной еще более жестоких чисток в стране. В отместку опричниками убиты все слуги Курбского, а также его жена и малолетний сын, которых лично задушил один из главных опричников Федор Басманов. Доставивший Ивану Грозному из-за границы письма Курбского его слуга Василий Шибанов брошен по приказу царя в застенок и подвергнут опричниками пыткам. Репрессированы родственники талантливого полководца воеводы Воротынского, в 1572 году отогнавшего на Оке подошедших к Москве крымских татар, но уже через год казненного опричниками по надуманному обвинению в измене. Только по делу боярина Федорова, обвиненного опричниками в колдовстве, вместе с ним в считаные дни уничтожено почти полтысячи родственников и слуг.

Кстати, еще до создания опричнины и политической эмиграции Курбского в Литву было пресечено несколько попыток такого бегства через литовскую границу по политическим мотивам. Но изобличенные в таких умыслах князья Бельский, Ростовский, Курятьев до бегства Курбского и создания в 1565 году опричнины отделывались опалой от царя и ссылкой в провинцию. Дядя матери самого Ивана Грозного Михаил Глинский перебегал между Литвой и Московией несколько раз, при последней попытке уехать в Литву арестован, но не просто отделался внушением, а вскоре даже породнился с правящей династией Рюриковичей через брак племянницы с отцом Ивана Василием III. Само учреждение ордена опричников пересмотрело и взгляды на политические преступления, и наказания за них. Пытавшийся последовать примеру Курбского, но схваченный стражей на литовской границе князь Петр Оболенский привезен опричниками в Москву и немедленно жестоко казнен. Находившийся к-тому времени еще в ссылке за умысел такого побега смоленский воевода князь Курятьев также задним числом приговорен к смерти и задушен опричниками, не ведавшими современного принципа о том, что закон обратной силы не имеет. Тем не менее, само создание опричнины только подстегнуло бегство из страны, где начался такой широкий политический террор власти. В числе сбежавших в Польшу был и известный всем со школы наш русский первопечатник Иван Федоров, чей памятник стоит в Москве напротив «Детского мира». В школе нам о его политической эмиграции предпочитали не говорить, а он, по одной из версий, бежал как раз в годы опричного террора от преследований московской власти и церкви, свои главные книги на кириллице и на латинице он напечатал в польском тогда Львове под защитой польского гетмана Ходкевича, здесь во Львове наш первопечатник-эмигрант и похоронен.

Для убийств, пыток, казней и содержания арестованных для опричнины было выделено целое село Александровская слобода, где было организовано нечто напоминающее концентрационные лагеря XX века. Даже если сюда попадал невиновный, то его, согласно дошедшим до нас летописям, «уже не выпускали, дабы не рассказал о творимом здесь».

Отдельным обвинением Ивану является установленный факт его личного участия в казнях и принуждения к тому же собственного сына — царевича Ивана. Как почти всегда бывало в случае такого размаха репрессий в российском обществе, начиная с 1564-го и по 1593 год, в очередную волну чисток жертвами в массовом порядке стали сами палачи. В очередную волну казней по тому же обвинению в государственной измене бывшими товарищами уничтожены главные вожди опричнины князь Вяземский, князь Черкасский, Плещеев, отец и сын Басмановы. При этом самому жестокому опричнику (кроме фактического командира опричников и главного исполнителя множества убийств Малюты Скуратова, убитого в 1573 году на войне с поляками) Федору Басманову было приказано перед смертью лично зарезать собственного отца Алексея Басманова, что не спасло затем и Федора от немедленной казни, несмотря на личное обещание царя пощадить отцеубийцу. Так же в надежде на помилование еще перед казнью в Китай-городе другой известный опричник, Прозоровский, зарезал родного брата, но так же, как и Басманов, обманут жестоким царем и тут же лишен жизни.

На этом «процессе против опричников», происходившем в январе 1570 года в Новгороде и летом того же года уже в Москве (впавшие в немилость вчерашние вожди опричнины обвинялись в поддержке мятежа новгородцев против царя), и князь Андрей Вяземский руководил убийствами вчерашних товарищей, а затем и сам по тому же обвинению был посажен на кол. Хотя по другим свидетельствам, Вяземский умер от пыток еще на стадии допросов, и на площадь Поганая Лужа в московском Китай-городе втащили для казни уже бездыханное тело бывшего свирепого вожака опричнины. Очевидно, вожаки первого периода опричнины Вяземский и Басманов-старший к концу 60-х годов свою миссию выполнили, и Иван Грозный просто зачистил неугодных ему исполнителей, к тому же ненавидимых уже всей страной. По всей вероятности, к расправе с Вяземским и Басмановыми царя подтолкнула шедшая к власти в этом органе вторая волна опричных командиров (Скуратов, Грязной, Нагой, Бельский), руководившая им в 70-х годах. Хотя часто в истории встречается версия о том, что Вяземский и Басманов, напуганные размахом новгородской резни и уже опасавшиеся за собственные жизни, действительно имели тайные контакты с новгородской оппозицией и склонялись к заговору против царя. Здесь теперь историкам истину установить уже трудно, но в любом случае мы знаем этот поучительный пример из истории русского тайного сыска. Люди, развязавшие эту кровавую бойню и лично руководившие массовой резней, сами попали под жернова раскрученной ими мельницы террора, закончив жизнь в 1570 году на Поганой Луже и в застенках своих вчерашних подчиненных.

На этой московской площади, оцепленной опричниками Малюты Скуратова по всему периметру, вместе со вчера еще всесильными опричниками Басмановыми и Вяземским были в тот же день четвертованы многие первые лица ивановского царствования: глава внешней политики Висковатый, первый казначей царства Фуников, бывший советник царя боярин Яковлев. Такого одномоментного истребления среди властной элиты Россия не знала со времен монголо-татарского нашествия, но ведь она до этого не знала и самого тайного сыска, тогда убивали чужеземные пришельцы — теперь свои. Только в этот день на Поганой Луже казнены и замучены несколько сот самых известных в России людей. После чего опричники бросились по их домам расправляться с родней репрессированных и грабить их имущество.

Пример первых в России организаторов политических репрессий, которые внезапно сами попали под раскрученное ими колесо террора, будет затем повторяться в различных вариантах в истории российских спецслужб. Участь Басманова и Вяземского не предостережет ни светлейшего князя Меншикова, ни самодовольного вельможу Волынского, ни организатора петровской Тайной канцелярии Толстого, ни железного наркома Ежова и его наследников Абакумова с Берией. А практически все вожди Опричного двора закончили плохо, даже те, кого не репрессировали свои по сфабрикованному делу о новгородской измене. Скуратов погиб в бою с поляками. Василий Грязной попал на войне в плен к крымским татарам, где и закончил свои дни. Его брат Григорий Грязной тайно умерщвлен по приказу Ивана Грозного как вышедший из доверия. Последний командир опричников Богдан Бельский, племянник Малюты Скуратова, сумел благодаря своей хитрости пережить и Ивана Грозного. После гибели Малюты Бельский был до конца дней Грозного самым близким ему человеком, именно с ним в 1584 году царь играл в шахматы в момент своей смерти. Пережил Бельский и сына Ивана Грозного — Федора, и своего нового хозяина — царя Бориса Годунова. И даже во времена Смуты Бельский успел перебежать в стан самозванца и послужить Лжедмитрию, «признав» в самозванце своего родственника царевича Дмитрия. Но и его настигла кара за участие в опричном пиру террора: в 1611 году восставшие горожане Казани жестоко расправились с присланным самозваным царем воеводой Бельским. Так что первое поколение лидеров российской машины политических репрессий, поголовно уничтоженное после исполнения своей мрачной миссии, осталось в истории пророческим предостережением своим наследникам по стезе политического сыска.

Иван Грозный действительно лично рубил головы вместе с опричниками. Царевич Иван-младший, как известно, убит лично царственным отцом в припадке неожиданной ярости. Все эти шокирующие подробности первых российских политических репрессий такого масштаба, равными которым станут затем в истории только репрессии Петра Великого, послереволюционный красный террор и чистки Сталина, дают многим историкам право говорить о печальной уникальности российского явления опричнины в мировой истории. Действительно, в России еще никогда до Ивана Грозного размах убийств собственных граждан не достигал таких размеров: согласно Псковской летописи, только по делу об «измене в Новгороде» в 1570 году казнены и замучены десятки тысяч человек, опричники целыми днями топили в Волхове трупы.

Между тем подобные кампании массового террора, практически неизбежные в суровых условиях становления самодержавной власти в молодых централизованных государствах той эпохи, были в разной мере организованы во всех крупных державах Европы, а уж на Востоке это к тому времени было обычным явлением. Даже явно не симпатизирующий правлению Ивана Грозного Валентин Пикуль в своем историческом романе «Псы господни», изобличающем российскую опричнину, постоянно проводит сравнения с такими же репрессиями самодержавных правителей в других странах мира той же эпохи, подводя к неутешительному выводу: везде одно и то же.

Не в оправдание зверств опричников, а для исторического объяснения процессов — согласимся. Действительно, почти все коронованные современники Ивана утверждали в средневековом мире свое единовластие над молодым классом служилого дворянства и старой знатью удельных князей таким образом. Это были естественные процессы сурового XVI века с его становлениями абсолютной власти в европейских империях — века семейства Борджиа или испанского Филиппа Кровавого, ничуть не отличавшихся в этом плане от русского «грозного царя». И хотя ряд исследователей, как, например, профессор Иловайский, видят в ужасах опричного разгула сугубо российский феномен, объясняя его наследием татарского владычества над Русью и последующей оторванностью Московии от Европы, скорее правы те, кто указывает: Средневековье в этом плане пропитано ужасом повсеместно, и Россия здесь исключением не является.

Ссылки же на личностные характеристики и персональную жестокость Ивана Грозного (а многие исследователи все же задним числом уверены в его психической невменяемости с момента начала опричных чисток до самой смерти) не выявляют уникальности российского опыта создания первого войска с функциями карателей и тайной полиции. И за имевшим не менее крутой нрав французским Людовиком XI во Франции неотлучно ездил целый отряд палачей. И в Швеции современник Ивана Эрих XIV был не более вменяем в момент своих массовых казней, в Упсале он лично участвовал в массовом обезглавливании своего первого министра Свена Струрре и десятков его соратников. Его, кстати, вскоре сами шведы признали умалишенным, свергли и заточили в темницу, но и сменивший его младший брат Юхан террора не прекратил. И печально известный правитель Валахии Влад Колосажатель, получивший затем в истории прозвище Дракула и перекочевавший с ним в современные фильмы ужасов, мог бы с Иваном поконкурировать в личной жестокости. И современник Ивана Грозного в Шотландии Яков VI из-за мифического заговора против его персоны развязал кровавые репрессии по всей стране. И в Англии в те же времена все подземелья Тауэра были забиты как политическими, так и личными неприятелями Генриха VIII. Генрих тоже создал в Англии особую службу людей для сбора информации и карательных действий, отдаленно похожую на ивановских опричников, ее возглавлял при нем лорд-канцлер Томас Кромвель, и про генриховскую эпоху в Англии потом сложат знаменитую поговорку про «шпиона короля под каждым камнем». Генрих с нашим Иваном вообще очень схожи, даже своих жен они казнили почти синхронно, хотя друг с другом знакомы не были. А уж про мрачного Филиппа Испанского с его инквизиционным террором по всей Западной Европе или методах подавления недовольных Тимура Хромого и говорить нечего.

В конце концов, Иван Грозный и до создания опричнины не отличался кротким нравом, жестокость ему была свойственна с юных лет. Как и многим его предшественникам на московским или киевском еще троне из рода Рюриковичей. Просто раньше его жестокость выливалась в личные акты зверства или приказы об этом ближним слугам. Известно из истории, что еще в 1547 году и задолго до создания опричнины (царю тогда было только 17 лет) по дороге на охоту Ивану Васильевичу встретилась делегация ходоков из Пскова, жаловавшихся на своего воеводу Пронского. Иван пришел от дерзости «мужичья» в такую ярость, что стал бить челобитчиков, подпалил им бороды и приказал слугам их убить. Но тут царю сообщили свежую новость — в Москве упал большой колокол в Кремле, и любознательный юноша поскакал смотреть на последствия его падения, а спасенные этой неожиданной вестью наивные псковские ходоки смогли сбежать. Здесь ордена опричников еще не было, а монаршая жестокость уже на месте.

Если говорить о размахе репрессий, то и здесь Россия ивановских времен не превзошла ни деяния инквизиции в той же Европе при Габсбургах, ни массовую резню' собственных подданных Великим Моголом шахом Джахангиром в Индии, ни тотальный террор против недовольных султана Селима Я вуза (Грозного) в Османской империи.

Та самая инквизиция самый большой размах в Западной Европе набрала именно во времена царствования Ивана Грозного в России. Опричнина — это своего рода русская инквизиция, опрокинутая в нашу действительность и не носящая религиозного характера. Эти процессы очень похожи. Только в Европе властители утверждали свою абсолютную власть при помощи авторитета католической церкви, а в Московии церковь верховной властью и ее примитивным сыском опричников от этих процессов была отодвинута, она даже сама становилась объектом репрессий. Если в Англии король Генрих VII осмелился убить вступившего с ним в спор лондонского архиепископа Тома Беккета и после яростной атаки на него папы и всей католической церкви был вынужден прилюдно каяться за это в соборе, то нашего Ивана Грозного за такую же акцию против митрополита Филиппа одернуть было некому.

Однако при всей схожести печальных процессов в мире в течение жестокого XVI века российский феномен опричнины все же уникален. Не количеством пролитой крови и не личностью устроившего террор монарха, а именно попыткой приспособить для этого особый орган или род войск, прообраз будущей тайной полиции. Во всех перечисленных случаях иностранных внутренних репрессий в качестве ударной силы использовали либо армию, либо просто приближенных царя, либо предназначенную для боевых действий элитную гвардию, как янычары турецкого султана (от турецкого «єни чари» — элитное войско, тот же спецназ Средневековья). Но нигде под это специфическое дело не создали «опричь всей остальной страны» отдельного розыскного и карательного органа.

В истории XVI века мне известны только два случая похожих экспериментов, когда политическими репрессиями занимались отдельные службы, отдаленно напоминающие русских опричников. Во-первых, «орднунг-герихт» (служба порядка) шведских королей, но она, в отличие от опричнины, была и обычной полицией в ее гражданском понимании, прообразом МВД. Во-вторых, Звездная палата английского короля Генриха VII, но она носила скорее судебный характер, ведя следствие и приводя в исполнение приговоры. Нигде конные головорезы с метлой у седла не метались из конца в конец страны, зачищая от инакомыслия целые районы и не имея при этом никакой другой задачи в государстве. В Западной Европе в разгар инквизиции по городам тоже разъезжали особые следственно-карательные бригады, но они работали по доносам, опричники же часто носились по России по собственному усмотрению.

Даже в войне опричные отряды особо не использовались, будучи выделенными специально для внутриполитического террора. Только в 1578 году, когда положение России в Ливонской войне было особенно сложным, Иван погнал свою царскую рать на фронт во время осады Вендена (сегодня это латвийский город Цесис). Но и здесь, если верить историческим источникам, опричники чаще занимались привычным делом репрессий против местного населения и насилием над пленными немцами и поляками. Даже в действующей армии они являли из себя аналог будущего Смерша и заградительных отрядов. О зверствах армии Ивана Грозного в этом вторжении в Ливонию больше известно на Западе, чем в нашей истории, а они действительно имели место. Перебита без особого смысла масса местного населения, как и замучено много ливонских или польских пленных. Попавший в плен под Ревелем (Таллином) ливонский маршал Каспер фон Мюнстер был ослеплен и насмерть замучен опричниками. Подавляющая часть жестокостей в этом походе осуществлена именно отдельными отрядами опричников в тылу русской армии, хотя и сама армия была в этом плане не ангелом. Как, впрочем, и любая другая воюющая армия Средневековья, здесь опять же дело не в жестокости московитов или их «азиатско-татарском наследии». В ответ на это самое наступление войска Ивана Грозного в Ливонии в том же году польская армия короля Стефана Батория нанесла контрудар южнее, прорываясь на Псков и углубившись в русские земли. При взятии города Великие Луки венгерские наемники войска Батория учинили точно такую же массовую резню русского населения и православных священников, какую месяцами ранее творили в Пярну и Вендене ивановские опричники. Так что дело не в жестокостях воюющих армий жестоких веков, а в том, например, что закаленное в карательно-репрессивных походах и издевательствах над мирным населением (и чужим, и русским) воинство опричников Ивана в серьезных битвах было не слишком дееспособно. Этот феномен известен многим странам и народам: из специфических карательных войск тайного сыска плохая подмога действующей армии в дни серьезных сражений.

Некоторые исследователи предшественниками опричнины считают баскаков Золотой Орды, но эти отряды татар только собирали дань и карали за ее недобор, это средневековый прообраз налоговой полиции современности (даже скорее прообраз современных рэкетиров), тайной полицией Чингисидов баскаки не были. Поэтому эксперимент с созданием опричнины все же имеет свою уникальность в исторической ретроспективе. Еще одним его отличием стало значительное количество иностранных наемников и авантюристов в опричном войске, что было вполне уместно при специфических функциях войска «опричь всей страны». На Западе об опричнине и узнали из рассказов ее участника и германского наемника Генриха Штадена и его немецких коллег по опричной службе Краузе, Шлихтинга и Таубе, именно немцы среди иностранных опричников составляли явное большинство. Именно от этих наемников просочилась на Запад правда о терроре опричников, поскольку в России сам Иван Грозный тщательно инструктировал своих послов все такие свидетельства перед чужеземными правителями отрицать, списывая их на «мужичьи бредни». Это тоже доказывает, что в Россию при Иване еще до создания спецслужб пришел «тайный сыск», и понимался он поначалу как буквально тайный (не-признаваемый перед обществом и заграницей), что характерно для черновых вариантов тайного сыска и в других державах Средневековья.

Конечно же опричнина никак не может считаться первой российской спецслужбой. Это только первый ее проект, причем не долговечный, между опричниной и тем же Третьим отделением или даже петровской Тайной канцелярией разница такая же, как между неандертальцем и современным гомо сапиенс. Ее особенность в том, что впервые со времени создания в России на основе Московского царства сильного и централизованного государства молодая самодержавная власть задумалась о необходимости создания отдельного органа для обеспечения своей государственной безопасности. То есть о необходимости оберегать не только лично царя, ведь институт дворцовой стражи и царских телохранителей (рынд или гридников) имелся еще со времен Киевской Руси, а об обеспечении безопасности страны и существующего в ней правящего режима в целом.

Историки до сих пор спорят о предназначении самого института опричнины в российской истории. Даже такой мэтр, как В.О. Ключевский, в различных местах своих работ именует опричников то личной охраной царя, то ивановской гвардией, то специальным его орудием в борьбе с боярским засильем, скатившимся затем к бессистемному террору. И в целом в истории оценка феномена опричнины колеблется очень широко. От приниженного значения этого института в роли шайки головорезов на царской службе, подобных восточным башибузукам или европейским кондотьерам, до сложной реформы всего Российского царства с разделом его на «опричную» и «земскую» части.

Чем же была опричнина в нашей истории? На мой взгляд, это все же первый и экзотический с высоты прожитых веков черновой эксперимент создания спецслужбы в России. При всех метлах, собачьих головах и пролитых реках крови, это все же первая и достаточно наивная попытка создать в стране орган госбезопасности. Просто она так же похожа на современные спецслужбы, как средневековая деревянная арба на «мерседес» последней модели, но ведь путь к «мерседесам» начинался именно с таких телег. При всех особенностях этого эксперимента Ивана Грозного, к жизни его вдохновила историческая необходимость создать орган для обеспечения государственной безопасности в молодом тогда Российском царстве.

Первый эксперимент с воплощением таких мыслей на практике с учетом тогдашней ситуации и личности его архитектора, царя Ивана Грозного, и дал такой спорный продукт, как опричнина. О нем еще долго будут спорить историки разных школ. От апологетов Ивана IV, как вынужденно допустившего жестокость во благо сильной державы мудрого государственника, до его либеральных обличителей, видевших в нем абсолютное и бессистемное воплощение векового российского варварства, которые словами поэта-либерала Александра Галича через ивановскую опричнину выносят приговор всей эпохе российской державности:

Мы, Иваны Четвертые,

Место лобное в мыле.

Только злой и уродливый,

Рот беззубый раззиня,

Плакал в церкви юродивый,

Что пропала Россия.

Эх, Россия, Россия!

Ни венца, ни спасенья!

И все равно раз за разом новые поколения государственников или ура-патриотов будут находить опричнине разумное историческое объяснение, а то и оправдывать ее, даже ставя в заслугу централизаторской политике сильной власти в России Ивана Грозного. Не случайно в XX веке очередной всплеск положительных откликов в адрес этого царя и его правления пришелся на годы власти Сталина в Советском Союзе, который буквально требовал от деятелей искусств создания положительного образа Грозного в литературе и кинематографе. Сталин и к самому феномену опричнины поэтому относился положительно, видя в нем не только инструмент в руках средневекового своего предшественника по искоренению политической оппозиции, но и руководство к подобным действиям в своей практике. Накануне войны он в беседе с писателем Алексеем Николаевичем Толстым, уже имевшим опыт написания понравившегося Сталину эпоса о Петре I, настойчиво предлагал тому создать большой роман об Иване Грозном и его эпохе с позиций положительного прочтения его образа. И отдельно Сталин просил А.Н. Толстого дать позитивную оценку опричнине, чтобы прекратить пересуды дореволюционных историков об ужасах этого явления. При этом Сталин с привычным большевистским ханжеством давал Толстому настойчивый совет «не касаться вопроса знаменитого женолюбия Ивана» и вообще по возможности обойти эту тему в будущем произведении. Написать заказанную вождем партии книгу Алексей Толстой, впрочем, так и не успел, но этот «положительно-оправдательный крен» в оценке дел Ивана Грозного, включая историческое оправдание его опричников, сохранялся в советской истории и в дальнейшем, и сейчас у этого направления политической мысли достаточно сторонников.

Опричный террор и сам институт розыскного и карательного войска во времена Ивана Грозного еще не был спецслужбой, способной переходить по наследству от монарха к монарху. Поэтому опричнина так и осталась разовым оружием в руках создавшего ее «грозного царя». Но зароненное семя идеи создать особый институт по государственному надзору за обществом и искоренению в нем крамолы дало побеги уже в следующем веке при одном из первых Романовых — царе Алексее Михайловиче.

ТАЙНЫЙ ПРИКАЗ

После смерти Ивана Грозного в деле политического сыска в России наступил некоторый перерыв почти на сто лет. В России тогда еще не возникли такие условия в государстве, когда пусть и примитивный орган тайного сыска уже был жизненно необходим правящей власти. Он мог быть при Иване IV, решившем зачистить страну от политических противников и выкорчевать боярскую оппозицию, а могло его и не быть. Сыну Ивана Грозного Федору сыск оказался не нужен, он мило всем улыбался, любил звонить в колокола на звоннице и совсем не хотел заниматься государственными делами, зачем же такому царю тайный сыск и опричники. Некоторые полагают, что Федор был тихим сумасшедшим, юродивым на троне, основываясь только на недостоверных легендах и рассказе шведского посла своему королю, что московский государь Федор Иванович мочится под себя прямо на троне при приеме иностранных делегаций. Скорее всего, это был просто инфантильный и добрый юноша, на котором природа в плане жестокости и воли вообще решила отдохнуть после бурного папы. Но тайный сыск Федору, за которого фактически правила клика придворных, действительно был не нужен, и он был заброшен временно в чулан истории.

Севший после смерти Федора на трон его шурин Борис Годунов был более тверд и решителен, но и он решил обойтись в России без единого органа тайного сыска, доверив по старинке дело искоренения крамолы своим приближенным боярам и армии. Когда на него пошел войной самозванец под именем царевича Дмитрия, искоренять его сторонников по российской глубинке Годунов послал свои полки стрельцов, усиленные наемниками и татарскими отрядами, и они зверствовали в западных областях страны не хуже опричников, которыми Годунов при Иване Грозном тоже командовал. Но армия не спасла династию Годуновых, большей частью передавшись вскоре под власть самозванца, Годунов умер в Москве, а его успевший принять царский венец сын Федор без органа тайного сыска легко стал жертвой дворцового переворота и был убит заговорщиками. Сама история подсказывала российской власти новую реальность — орган тайного сыска необходим, никакие временные боярские комиссии и армейские отряды, пусть даже самые преданные, его не заменят. Но тут на много лет началась великая Смута, в России временами не было никакого единого правительства или было сразу по нескольку в разных районах страны, в таких условиях отсутствия единой власти и вообще государственности о тайном сыске вообще говорить трудно. Поэтому второй черновой проект сыска в России появился только после окончания Смуты, когда на престоле опять единого царства прочно утвердилась династия Романовых.

В отличие от Ивана Грозного второй царь романовской династии Алексей Михайлович, венчавшийся на царство в 1645 году, в русской истории получил прозвище Тишайший.

Первые попытки вернуться к этой идее замечены еще при отце Алексея — Михаиле, первом царе из Романовых. Он стал создавать некие временные комиссии для расследования конкретных дел по государственным преступлениям или рассмотрения отдельных доносов. То есть, в отличие от Ивана Грозного, Михаил Романов видел дело своего сыска более временным, а значит, и менее важным, не желая создать под него отдельный орган политического сыска на постоянной основе. Эти комиссии стали называть «приказами» царя, из них уже при его сыне вырастут постоянные Тайный приказ и Сыскной приказ (для разбора менее значимых и уголовных преступлений, прообраз будущего российского МВД). Такой временный приказ при Михаиле расследовал дело «порчи» царской невесты Марьи Хлопониной, помолвку с которой царь Михаил расторг в 1616 году ввиду ее постоянной болезни. В 1620 году этот приказ начал работу по доносу, что четырьмя годами ранее невесту царя умышленно травили медленным ядом злоумышленники, чтобы расстроить царскую свадьбу. И только в 1622 году виновные в «порче» невесты выявлены, и главные обвиняемые в этом, князья Салтыковы, сосланы из Москвы. С момента преступления до наказания виновных прошло шесть лет, но при временном и неорганизованном характере работы этих михайловских приказов большей оперативности от их следствия требовать вряд ли было возможно.

Постоянным органом сыска стал Тайный приказ, учрежденный указом царя Алексея в 1648 году, он также назывался приказом Тайных дел. Некоторые исследователи и эту дату предлагают считать отправной точкой истории профессиональных спецслужб в России, однако Тайный приказ не менее далек от спецслужбы в нашем понимании, чем воинство опричников. Хотя внешне он и отличается от свирепых ивановских опричников своей большей организованностью и большей разумностью действий по политическому сыску так же разительно, как хладнокровный царь Алексей лично отличался от жестокого и взрывного царя Ивана.

Вопреки утверждениям некоторых историков, Тайный приказ не занимался разведкой и контрразведкой в нашем современном их понимании, а также не имел оперативного аппарата. В его функции, как и у многих современных приказу иностранных служб архаичного политического сыска, входил розыск неблагонадежных лиц и их допросы, как правило, с применением пыток, а также передача после этой процедуры царскому суду. В нашем понимании это некий следственный комитет, занимавшийся и политическими, и уголовно-бытовыми делами.

Один из главных специалистов в российской истории по алексеевскому ее периоду — Казимир Валишевский, касаясь Тайного приказа, так описал его предназначение: «Это было нечто вроде тайной канцелярии Людовика XV, отличие было лишь в том, что сфера деятельности ее не ограничивалась только областью внешних сношений… То было какое-то странное и протеобразное собрание, на которое Татищев смотрел как на инквизиционный стол, Леклерк — как на «кровавый трибунал». Современные же историки открыли в нем, подобно Костомарову, зародыш будущей тайной полиции»[1]. Здесь очень удачно сравнение с зародышем, если опричнину считать семенем на поле будущих российских спецслужб, то Тайный приказ Алексея действительно зародыш, побеги взойдут еще спустя почти два века.

К созданию Тайного приказа Алексея Михайловича подтолкнули почти непрекращающиеся волнения в государстве, которыми Тишайший был очень озабочен: масса самозванцев с претензиями на царство, бунт донских казаков Степана Разина, Медный бунт в Москве, мятеж 1650 года в Пскове, Соляной бунт и т. д. По свидетельствам современников, царь на всю жизнь запомнил свой страх, когда толпа взбунтовавшихся москвичей пришла к его загородной резиденции в Коломенском и смела кордоны стрельцов. В тот день ему  первому из российских самодержцев пришлось лично выйти к мятежной толпе, вести с ней переговоры, да еще ударить; по рукам с безвестным представителем возмущенного люда, именовавшегося тогда «бунтовским миром». В дни этого кровавого «соляного выступления» летом 1648 года (народ московский взбунтовался из-за повышения цены на соль) царь вполне мог ощутить свое бессилие перед русским бунтом. Бушевавшая толпа заставила царя не просто объясняться со своими представителями по поводу ценовой политики в государстве, но и выдать ей на растерзание его любимцев, бояр Плещеева и Траханиотова. Третьего обвиненного в соляных спекуляциях, своего любимца боярина Морозова, царь под охраной успел вывезти из Москвы и объявил восставшим о его опале и ссылке. Это был для царя Алексея Михайловича уже личный толчок к организации приказа Тайных дел, какими для Ивана Грозного явились смерть супруги, раскрытие какого-то боярского заговора и, очевидно, еще какие-то события, до нас историей не донесенные.

В Тайном приказе по большей части разбирали уголовные преступления, а также призывы к бунту или хулу на правящую власть. Здесь впервые в России была опробована система политического сыска, известная как «Слово и дело». С алексеевских времен любой выкрикнувший эту страшную формулу мог указать на кого-то в качестве антиправительственного злодея, после чего следовал донос и долгое пыточное следствие, поскольку обвиняемый мог по цепочке обвинять в соучастии следующих субъектов. Система «Слово и дело», как главный стержень политического сыска в России, начавшись еще при первых Романовых, действовала на протяжении всего XVII и XVIII веков. Впервые законодательно систему «Слово и дело государево» закрепило при Алексее Михайловиче Уложение 1649 года, тогдашний уголовный кодекс Российского государства. И в Алексеевскую, и в Петровскую, и в Аннинскую, и в Елизаветинскую эпоху можно было видеть человека в маске, водимого сотрудниками Тайного приказа по местам массового скопления людей в надежде на то, что свидетель опознает кого-то из злоумышленников и выкрикнет «Слово и дело». Значительную часть преступлений, разбиравшихся во времена Алексея Михайловича в Тайном приказе, составляли дела религиозной оппозиции. Именно при Алексее произошел кровавый раскол Русской православной церкви под влиянием реформ патриарха Никона, и многие не признавшие церковной реформы раскольники и сторонники мятежного протопопа Аввакума прошли через систему «Слово и дело» и Тайный приказ перед казнью или высылкой в северные районы России.

Это Уложение царя Алексея Михайловича на долгие годы затем определило в романовском царстве перечень тех государственных преступлений, выявлением и расследованием которых занимался тайный сыск. Потомки Алексея затем только вносили в этот список дополнения в виде правок в Уложение 1649 года, но вся работа тайного сыска продолжала крутиться вокруг дел об измене государю, планов покушения на его личность или честное имя, хищения царского имущества или попыток заговора и бунта. Уложение ценно и тем, что кроме четкого понятия «государственный (государев) преступник» впервые ввело на века в российское право понятия конфискации имущества за государственное преступление (в формулировке «Отписать на государя»), ответственность за недонесение о государственном преступлении («Про ту измену ведал, но не донес»), а также впервые четко приравняло к государственной измене факт бегства россиянина за пределы отечества за границу, причем независимо от мотивов этого бегства.

При этом на Тайный приказ помимо функций следствия и примитивного политического розыска возлагалось множество иных функций, совсем нехарактерных для спецслужбы, что еще раз доказывает экспериментальный характер этого проекта в разрезе истории спецслужб. На дьяков, поддьяков и писцов Тайного приказа помимо розыска инакомыслящих и борьбы с раскольниками возлагались и обязанности сообщений с иностранными послами в России, и поставки продуктов к царскому двору, и организация царской охоты, и оснащение российского войска артиллерией, и издание книг, и организация противопожарных мер в Москве, и хлебная торговля, и поиск месторождений железной руды в стране, и множество иных разовых поручений.

Фактически это было своеобразное агентство сервиса для различных потребностей царского двора; однажды дьякам Тайного приказа Алексей поручил даже раздачу от собственного имени милостыни московским нищим. Так что считать приказ первой российской спецслужбой было бы явной натяжкой. Разведывательные функции были вне ведения Тайного приказа, в отсутствие постоянного органа внешней разведки их продолжали выполнять в разовом порядке непрофессионалы: купцы, послы за границей, воеводы приграничных крепостей и т. д. Функции контрразведки в тогдашнем российском войске, на которые часто ссылаются исследователи, считающие приказ Тайных дел первой нашей спецслужбой, фактически сводились к тому, что по царскому указу от 1665 года Разрядный приказ (тогдашнее Министерство обороны) был обязан ежедневно сообщать Тайному своему коллеге сводку о положении в армии. Вряд ли это может считаться настоящей контрразведывательной работой. Тайный приказ может скорее считаться неким органом высшего контроля в государстве. Право следствия по государственным делам приказ делил с Боярской думой и воеводами на местах. В 1663 году к Тайному приказу перешли функции бывшего Большого приказа дворца, своего рода средневекового управления делами царя. При этом приказ Алексея можно считать и предтечей российской прокуратуры, именно здесь разбирались «челобитные» (ходатайства) и «изветы» (доносы) по разным категориям дел, включая и совсем не связанные с политической безопасностью государства. Отдельным указом Алексей Михайлович запретил даже обращаться с челобитными лично к царю, минуя Тайный приказ. При этом Тайный приказ исполнял еще и функции современного Госкомстата, ведя для царя статистику по важным государственным вопросам. А также занимался еще массой не присущих нынешним спецслужбам дел.

Ввиду окончательного сползания Тайного приказа к контрольно-хозяйственным функциям его руководителями в чине «дьяка тайных дел» назначались в основном не родовитые князья или воеводы, а активные люди не самого знатного происхождения (как сказали бы сейчас, «крепкие хозяйственники»): Перфильев, Михайлов, Башмаков, Ртищев, Полянский. Хотя они при этом могли пользоваться большим доверием царя, как тот же Дементий Башмаков, который руководил также Сыскным приказом (уголовной полицией), а в руководители политического сыска выбился после личного конвоирования мятежного протопопа Аввакума к месту его северной ссылки в Пустозерск. При этом Башмаков был верным цепным псом царя, готовым репрессировать по его указанию кого угодно, он же затем командовал следствием по делу опального патриарха Никона, главного гонителя в прошлом Аввакума и его сторонников. Тот же Башмаков руководил высылкой Никона в Ферапонтовский монастырь, а когда возок с опальным патриархом двинулся из Москвы и Никон попытался воззвать москвичей к своей защите и освобождению, главный царский опричник быстро пресек эту проповедь, применив к всесильному недавно патриарху грубую физическую силу. Дементий Минеевич Башмаков вообще был человеком не сентиментальным, именно он в 1662 году руководил массовым розыском и пыточным следствием против организаторов Медного бунта в Москве.

Обязательным условием работы для сотрудников приказа была грамотность, так что попасть в него в то время было делом не простым, ведь доносы требовалось записывать и использовать затем в качестве улик. Дело политического доноса в эпоху Алексея Михайловича впервые попытались систематизировать и отразить в законодательстве: Соборное уложение 1649 года впервые в российском праве вводит смертную казнь за недонесение о государственном преступлении или местонахождении государственного преступника.

В нашей истории главным специалистом по Тайному приказу Алексея Михайловича считается И.Я. Гурлянд, так что к его мнению о назначении этого государственного органа стоит прислушаться. В своей работе приказ Тайных дел он особенно отмечал эту безбрежность компетенции детища царя Алексея, отвечавшего в государстве едва ли не за все важные государственные вопросы. Гурлянд в этой связи призывал вообще не считать Тайный приказ прообразом специальной службы, поскольку сыскные дела составляли в нем лишь незначительную часть повседневной работы. В той же работе историк пишет и о слишком плотном контроле за приказом со стороны самого царя, приводя примеры частых визитов Алексея Михайловича в приказ и личного разбора некоторых его дел. Так, Алексей Михайлович при расследовании Тайным приказом дела атамана Степана Разина лично составил список вопросов бунтовскому вожаку, пытаясь выявить связь Разина с деятелями раскола или с опальным патриархом Никоном, находившимся в ссылке. Но это один из немногих случаев вмешательства царя Алексея именно в политическое дело Тайного приказа. В других оставшихся для истории записках царя для Тайного приказа практически нет примеров разбора дел политического сыска, все больше о снабжении хлебом каких-то отдаленных областей царства и о перераспределении финансов из казны. Эта иллюстрация тоже отдаляет Тайный приказ от образа даже средневековой и черновой спецслужбы. А зачастую сам царь, напротив, лично занимался вопросами защиты политической безопасности своей власти, не прибегая к услугам своего Тайного приказа. Как это было, когда по доносу в кознях против него был обвинен царский тесть Милославский, и царь безо всякого следствия или ареста просто избил отца своей жены кулаками, а позднее простил и даже, если верить легенде, попросил у тестя прощения, ведь он был Тишайшим царем.

И все же за статус далекого прообраза службы госбезопасности в лице алексеевского Тайного приказа стоит заступиться, видимо, в основе его создания поначалу все же лежала идея сосредоточения политической безопасности царства в руках одного органа. Многие факторы говорят в пользу этого предположения. Это и сбор в стенах приказа всего политического следствия по системе «Слово и дело». Это и частая передача в Тайный из Сыскного приказа расследования тех дел, где выявилось согласно Уложению Алексея Михайловича 1649 года наличие умысла против основ государства и царской власти. Только Тайный приказ вел дела мятежного протопопа Аввакума, бунтовщика-казака Разина, патриарха Никона, вожаков Соляного бунта в Москве. Протопопа Аввакума и его сторонников в Пустозерск на казнь отвезли сотрудники Тайного приказа, как развозили они по тюрьмам и ссылкам его активных сподвижников. На знаменитой картине Сурикова «Боярыня Морозова» именно сани Тайного приказа везут непокорную Феодосию Морозову в монастырскую тюрьму, где в камере (фактически, в сырой дыре в земле) ее уморят голодом в 1671 году.

В делах Тайного приказа, дошедших до нас, осталось даже переданное ему из Сыскного первое документально подтвержденное дело о покушении на российского монарха, хотя, кажется, и притянутое за уши. Это дело некоего московского мещанина Сумарокова, который с чердака стрелял по голубям на куполе Чудова монастыря, а одна пуля случайно долетела до стены кремлевских покоев царя Алексея. В те времена, когда даже описка в титуле российского царя могла повлечь для писца судебное преследование, легкомысленный москвич Сумароков, совершавший по нашим современным меркам обычное хулиганство (за хранение огнестрельного оружия тогда еще не преследовали), был записан в русской истории первым «покушавшимся» на главу государства, чье дело разбирал Тайный приказ. Это не единственный пример такого дела из наследия Тайного приказа, по нашим сегодняшним меркам раздутого из явно неполитического пустяка или казуса. Здесь и дела каких-то «ворожей», собиравшихся навести порчу на Алексея Михайловича, и дело стрельца Томилы Белого, притащенного в подвал Тайного приказа за нелепую фразу о том, что он ездит на лошади лучше самого царя. По тем временам такую «хулу на царское имя» и собственно покушения на убийство царя или на бунт особенно не разделяли, это характерно для архаичного и чернового тайного сыска разных государств мира.

В пользу некоторой специализации приказа в деле тайного сыска говорит и факт постоянного присутствия его руководителя, «дьяка тайных дел», при приеме в Москве новых иноземных послов, здесь даже просматривается отдаленный прообраз контрразведывательных функций. Когда в 1660 году у главного российского дипломата тех лет Афанасия Ордина-Нащокина сбежал за границу сын, его при посольствах за границу на всякий случай стали сопровождать дьяки Тайного приказа, — так, на мирных переговорах в Копенгагене при Ордине-Нащокине состоял сотрудник этого приказа подьячий Казанец. После этого уже во всякую русскую делегацию дипломатов за границу стали включать представителя Тайного приказа, по-видимому, и для разведывательных целей, и для надзора за самими русскими дипломатами. Это очень похоже на прикрепленных в обязательном порядке к каждой делегации за рубеж советских граждан «людей из органов» три века спустя. А один из первых политических русских эмигрантов-невозвращенцев Григорий Котошихин, из чьих уст Европа впервые услышала тогда о Тайном приказе в Москве и о практике прикрепления его людей к посольствам, добавлял еще и такую красочную и вполне даже нам сейчас понятную особенность: даже стоявшие формально рангом выше «чистые дипломаты» из глав таких посольств часто лебезили перед представителем Тайного приказа и старались ему угодить. Котошихин добавлял также, что и в самой России полновластные в своих владениях воеводы часто так же «прогибались» перед приехавшими к ним подьячими не самых высоких чинов из Тайного приказа.

Для нас в России и сейчас все это очень узнаваемо и понятно, мало что изменилось и со времен беглеца Котошихина, и с гоголевской эпохи городничего с Хлестаковым. В целом же все эти примеры позволяют считать алексеевский Тайный приказ вторым в российской истории черновым проектом создания органа госбезопасности. Хотя и был он почти столь же экзотичен, как ивановская опричнина, а загруженность его иными государственно важными делами заметно размыла для нас, людей XXI столетия, его направленность именно в деле политического сыска.

В силу своего положения Тайный приказ со временем стал доминировать над другими, например, над Посольским приказом (прообразом будущего МИДа), Разбойным приказом (предком МВД, занимавшимся борьбой с уголовной преступностью), Разрядным приказом (тогдашним главным армейским органом, фактически Минобороны). Это вызывало недовольство руководителей этих органов управления. Возможно, в силу этого Тайный приказ не пережил своего создателя. После смерти Алексея Михайловича в 1676 году от водянки и его детище скончалось вскоре от такой же своеобразной «водянки», его распирало от множества сосредоточенных в приказе разнородных обязанностей, делая одновременно для многих пугающим и ненавистным монстром. Сын и наследник покойного царя Федор Алексеевич по совету ряда придворных упразднил этот занятный контрольно-сыскной орган.

Нелюбовь к Тайному приказу, видимо, в тогдашней России была высока, поскольку сразу после его упразднения архив приказа был разграблен москвичами. О таком накале «народной любви» к этому органу, свойственному, впрочем, любому органу средневекового архаичного тайного сыска, говорит и такой исторический факт: при любых народных выступлениях этого «бунтовского века» толпа немедленно собиралась громить избу Тайного приказа. Восставшие в год Медного бунта в 1662 году москвичи среди главных «виновников бед народных» требовали у царя выдачи на смерть и тогдашнего главы Тайного приказа Башмакова, и его предшественника на этом посту Ртищева, их имена одними из первых стояли тогда в «воровских листах», расклеенных восставшими по Москве листовках. Неудивительно, что, узнав об указе царя Федора Алексеевича, упраздняющем страшное ведомство, масса москвичей бросилась к его «офису». На приказном архиве отвела душу толпа, как впоследствии в России при падении очередных режимов будут жечь документы николаевской охранки в 1917 году или растаскивать секреты архивов КГБ в 1991 году. Те же немногие документы Тайного приказа, что все же дошли до нас, были спасены от огня бывшим его главой Дементием Башмаковым. Он при расхищении архива унес их к себе домой, и они через петровский Сенат затем добрались до архивов современных историков. Тайный приказ Алексея был еще слишком экспериментальным и аморфным образованием, потому и не пережил своего основателя и верховного руководителя. Он ушел в небытие за царем Алексеем подобно тому, как сгинула опричнина после ухода Ивана Грозного.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ

Петр I после своего непростого прихода на царство, который едва не сорвали взбунтовавшиеся в пользу его старшей сестры Софьи стрелецкие полки, также ощутил необходимость создания особого органа обеспечения безопасности своей власти. Он и станет в 1718 году архитектором первой спецслужбы своей империи — Тайной канцелярии. Но это будет уже в поздние годы царствования Петра Алексеевича, в разгар его знаменитых реформ, перевернувших Российское царство. Поначалу же Петру было суждено написать последний черновой проект российского примитивного политического сыска под названием Преображенский приказ. И довольно характерно, что автором последнего черновика и строителем первой спецслужбы стал один и тот же правитель на русском троне, с Петра и его времени у нас многое в истории произошло впервые.

К созданию сначала ордена преображенцев, как и Тайной канцелярии затем, петровское правление привел закономерный тандем из исторической необходимости такого шага и личных устремлений императора. В таком абсолютистском государстве, каковой являлась молодая Российская империя при Петре 1, от личности монарха всегда зависит очень многое, дополняя и преломляя законы исторической закономерности его личными устремлениями и взглядами на государство.

У Петра в этом плане был свой личный позыв. Как Алексей Михайлович помнил свои переговоры с бунтовщиками в Коломенском, как Ивана Грозного преследовала тень «изведенной злодеями» жены Анастасии и воспоминания сквозь бред о грызущихся у его больничного ложа боярах, так и Петра всю жизнь преследовало видение мятежных и пьяных стрельцов у дворца, растерзавших нескольких его сторонников. Еще мальчиком в 1682 году он видел это буйство стрельцов и примкнувшей к ним черни, утвердившей тогда власть его старшей сестры Софьи в стране при номинальных двух соправителях, собственно Петре и его сводном брате Иване. Эти стрельцы тогда разорвали и насадили на свои секиры многих сторонников партии Нарышкиных, к которым принадлежала его мать. В этот день убиты и два родных дяди Петра, братья его матери. И маленький Петр видел этот погром с крыльца Московского Кремля. Фактически защиты у Нарышкиных и Петра в тот день не было, при желании Софьи их могли уничтожить и в тот день, и позднее, расчистив путь к власти в России первой женщине-императрице. Органа политической безопасности при власти тогда в России не было вовсе. Даже созданный Алексеем Михайловичем Тайный приказ при недолгом правлении старшего брата Петра Федора Алексеевича был упразднен. В истории российского тайного сыска на эти годы последнего допетровского периода Российского государства приходится очередной пробел.

Укрепившись у власти, свергнув уже своим переворотом власть Софьи и ее соратников, Петр немедленно заполнил эту пустоту созданием Преображенского приказа. Тайный сыск в Россию вернулся, и с ним немедленно вернулись политические репрессии, где петровских преображенцев использовали в роли былых опричников. И первыми пострадавшими от них стали ближайшие сторонники Софьи. Саму царевну насильно постригли в монахини и отправили в монастырь. А ее первых советников либо изловили и казнили по обвинению в заговоре против Петра, как Сильвестра Медведева, либо сгноили в ссылке, как видного полководца и дипломата Василия Голицына. В своем деле переобустройства почти всех сторон российской жизни на европейский манер, а также при том тихом и явном сопротивлении петровским реформам со стороны поборников старины, софьинской партии, «русской партии» сторонников отдаления от Европы, ряда церковников, стрелецкой верхушки, Петр Великий быстро вспомнил о начинании отца. Приказ Тайных дел был восстановлен в 1690 году, только он был переименован в Преображенский приказ.

Руководил приказом князь Федор Юрьевич Ромодановский, один из самых преданных соратников Петра и его дела. Он был дорог Петру благодаря воспоминаниям об однозначной поддержке Ромодановским молодого царя в непростые 80—90-е годы XVII века, а окончательно выдвинулся в руководители политического сыска петровской империи после жесткого руководства розыском, пытками и казнями мятежных стрельцов после бунта 1698 года (так называемым «стрелецким розыском»). Интересно, что поначалу Петр собирался назначить на должность главы Преображенского приказа очень близкого к нему в первые годы царствования боярина Тихона Стрешнева. Писавший в XIX веке генеалогическую историю Романовых и многих дворянских родов России историк и политэмигрант князь Петр Долгорукий вообще считал Стрешнева настоящим отцом Петра Алексеевича, на том основании, что Стрешнев еще при жизни царя Алексея был любовником матери Петра, Натальи Нарышкиной, а сам Петр внешней статью и характером более походил на Стрешнева, нежели на царя Алексея Михайловича. На Востоке вообще хорошим тоном для правителя считается поставить во главе своей службы госбезопасности близкого родственника. Но у нас этого при Петре не случилось, да и предположение Долгорукого и других исследователей о такой родственной связи Петра Романова и Тихона Стрешнева в истории доказательств не имеет.

В итоге Петр остановил все же свой выбор на Ромодановском, бывшем ему верным все годы борьбы за власть с партией Софьи и стрельцами и потерявшем при стрелецкой атаке на Кремль в 1682 году нескольких ближайших родственников, убитых за поддержку Петра. Стрешнев же был поставлен руководить Разбойным приказом, который до создания Петром первой российской полиции исполнял функции уголовного розыска и следствия.

Ромодановский доверие Петра в полной мере затем оправдал. Он был точным воплощением образа руководителя черновых проектов тайного сыска в России, во многом схожим с фигурами Малюты Скуратова или Дементия Башмакова, о которых мы упоминали ранее. Всех их отличало сочетание жестокости и личной преданности поставившему на этот пост царю, а также фактическое отсутствие собственных политических взглядов — это помогало просто «верно служить» и репрессировать без раздумий любую новую мишень без оглядки на ее идеологию. Федор Ромодановский как последний начальник органа тайного сыска до создания первой спецслужбы вполне соответствовал такому типажу. Приказали репрессировать стрельцов — исполнил, приказали искоренять окружение бывшей правительницы Софьи — искоренял. Приказал царь постричь насильно в монахини и заточить в монастыре ставшую ему в тягость супругу Евдокию Лопухину, на свадьбе царя с которой Ромодановский был даже посаженым отцом, — выполнил и это без колебаний.

Преображенский приказ имел меньший круг обязанностей, чем Тайный приказ Алексея. Он так же сосредоточил в своих руках политический сыск и следствие по государственным делам, а также и по части уголовных дел, но так же был отсечен от судебной процедуры. Как и алексеевский Тайный приказ, он был основан на системе «Слово и дело» и также в вопросе сбора доказательств опирался на пыточные методы, во главу обвинения ставя признание вины самим обвиняемым. От множества побочных, контрольно-хозяйственных функций он, в отличие от приказа Алексея, был освобожден. Но и на одном только тайном сыске сосредоточиться приказу тоже не довелось, настоящей спецслужбой он так и не стал. Помимо политического сыска за Преображенским приказом оставался еще контроль за набором рекрутов и вопросами материального снабжения русской армии, а также некоторые функции управления двором царя.

При этом уже в первые годы правления Петра I усилилась работа по преследованию церковных раскольников, пик репрессий против которых пришелся именно на эпоху царствования Петра Великого, получившего за это от старообрядцев прозвище Антихрист. Это в эти годы с раскольников брали издевательский ежегодный налог на право носить бороду и заставляли их носить на одежде для отличия желтый лоскут, превращая в изгоев в собственной стране. Именно в петровские времена зачаточный тайный сыск в Российской империи обрушился на сторонников старого канона веры с поистине свирепой яростью. Именно тогда из России раскольники бежали целыми селами и областями, образуя за границей целые колонии-поселения (как в польской области Ветка) и свои настоящие эмигрантские центры, которые затем перейдут к настоящей подпольной борьбе с «антихристовой» властью взамен прежнего пассивного сопротивления.

Эта сейчас еще мало популярная в нашей истории тема борьбы разных ветвей раскола против власти и ее сыска будет актуальна еще два столетия после смерти главного гонителя старой веры Петра Алексеевича. Сегодня нам уже трудно понять, как такая многовековая драма церковного раскола началась из-за вопросов, тремя или двумя перстами креститься и нужно ли писать «Иисус» вместо прежнего «Исус». При первых же Романовых это движение раскольников было для их власти первой по-настоящему идейной и упорной оппозицией снизу, из народных масс, а не из придворных группировок по разделу власти. Это первое в России идейное подполье со своей тайной структурой и с неистовыми идеологами и поднаторевшими в конспирации организаторами сопротивления власти. Такими как монах Варлаам или автор множества подметных листов и книг о «Петре-антихристе» Григорий Талицкий, после долгих розысков в 1700 году изловленный Преображенским приказом и казненный.

Тайный сыск при Петре I и многих его последователях именно на борьбе с активными группами раскола сосредоточил многие свои силы в отсутствие еще не подошедшей идейной оппозиции республиканцев или либералов. Ответом стало осознанное и политическое сопротивление раскольников-старообрядцев верховной власти в России, затянувшееся на несколько веков. Это не только пассивный религиозный процесс сопротивления, как принято считать, не только уход в глубь Сибири и на Кавказ, не только самосожжения, не только не стриженные напоказ бороды. Уже с петровских времен часть наиболее активных «согласий» (ветвей раскола) переходят к активному вооруженному сопротивлению, уже не чисто религиозному, а именно политическому. Мятеж стрельцов 1682 года с бойней в самом Кремле был почти полностью организован и осуществлен сторонниками старой веры, как и последующая «хованщина» стрельцов-староверов.

И восстание стрелецких полков 1698 года было организовано старообрядческими агитаторами, в «утро стрелецкой казни» осужденные стрельцы, ложась на плаху, на глазах у царя с вызовом крестились по-старому двумя перстами. А потом будут массовые приходы старообрядцев в армию Пугачева, их хлеб-соль армии Наполеона в Москве, пожертвования промышленников из старообрядцев, таких как Савва Морозов, большевикам, и все это из желания отомстить «антихристовой» власти Романовых за прошлые страдания и репрессии. Эту первую в истории России массовую «пятую колонну» отчасти создала себе сама российская власть при активном участии ее тайного сыска, и в никоновскую реформу при Алексее Михайловиче, и в зверских преследованиях сторонников раскола сыском его сына Петра.

Место Преображенского приказа в системе петровских органов управления было очень значительным. Во время неоднократных поездок царя в Европу именно Федор Ромодановский оставался в стране главным человеком. Император Петр Алексеевич вообще считал любую полицию, в том числе и тайную, «духовной основой и стержнем общества». Если тайная полиция в виде Преображенского приказа при Петре была поначалу черновым вариантом до создания Тайной канцелярии, то полноценную обычную (уголовную) полицию он в Российском государстве сразу учредил, первым из Романовых придав ей высокий статус в госаппарате.

Еще одно новшество Петра, имеющее прямое отношение к истории российского тайного сыска, никак нельзя обойти вниманием. При Петре в России впервые предпринята попытка создать отдельный орган по заслушиванию и систематизации хаотических доносов по уголовным и политическим делам, которые тогдашним законодательством не разграничивались друг от друга. Такой орган был создан в виде фискалитета во главе с обер-фискалом Мякининым еще до Тайной канцелярии в 1711 году. Фискалитету дали тогда очень широкие полномочия. Он не был подчинен Преображенскому приказу и подчинялся непосредственно императору, а уже от него нужные указания по доносам принимались к работе преображенцами князя Ромодановского. В указе о создании фискалитета от 1711 года есть такие строки: «А буде фискал всего заявленного и не докажет, так в том его не винить, ибо не может он один всего ведать». То есть от ответственности за необоснованные доносы, не подтвержденные затем следствием, фискал этим указом заранее освобождался. Далее в том же указе Петр приказывал, что даже если донос окажется совсем ложным, но умышленной вины фискала в этом не будет установлено, то его карать только легким штрафом, фигуры же представителей фискалитета в губерниях были ограждены самой серьезной защитой государственной власти, они никак не подчинялись местным губернаторам, только обер-фискалу в столице.

Позднее это смелое начинание Петра дало сбой: самих фискалов все чаще стали ловить на взятках за укрытие дел по уже состоявшимся доносам и организацию липовых дел по заведомо ложным доносам. Дошло до того, что главного обер-фискала империи Нестерова по личному указанию Петра казнили за массовые нарушения в его ведомстве и личное взяточничество. Сменивший его во главе фискалитета обер-фискал Желябужский тоже недолго просидел на столь хлебном месте: за злоупотребления сам попал в подвалы Ромодановского и после суда сослан на каторгу. Так первая попытка создания единого и легитимного госоргана для работы с доносами обернулась в петровское царство фарсом, подтверждающим старую русскую истину о том, что каждый имеет то, что приставлен охранять. После создания Петром I его Тайной канцелярии фискальный орган закончил свое существование, поскольку отпала сама необходимость в нем. Петровская спецслужба Тайная канцелярия, как ей и положено, объединила в себе сбор доносов по политическим делам, розыск и следствие по ним, а также исполнение приговора. Недолго просуществовав в качестве отдельного государственного органа, фискалитет канул в историческую Лету, скомпрометировав себя так, что ни одна последующая власть в России не решилась воссоздать «ведомство доносов» в его петровском чистом виде. Хотя можно сказать, что это начинание в тайном сыске отменило создание постоянной спецслужбы.

Хотя преображенцы впрямую к работе ведомства обер-фискала отношения не имели, но часто им приходилось начинать следствие именно по пришедшим из него доносам. Сам же Преображенский приказ располагался в московской слободе Преображенское, отчего и получил свое название. Главный же его штаб расположился в центре Москвы у Каменного моста, неподалеку от дома самого князя Ромодановского.

При этом переоценивать значение Преображенского приказа при Петре не стоит, полноценной спецслужбой он не являлся, и его роль в государственных делах была ограничена. И сам приказ, и его руководитель князь Ромодановский были обычными орудиями в руках самодержца Петра Алексеевича Романова. Несмотря на милости, которыми император периодически осыпал своего собрата по реформам и веселым пирушкам, битвам с русским Бахусом «Ивашкой Хмельницким», Ромодановский фактически был просто слугой императора и послушно исполнял его волю. Исполнял с яростью и свирепостью, присущими характеру князя-кесаря Ромодановского. В воспоминаниях современников он остался мрачным и нелюдимым садистом, к концу жизни сломленным хроническим алкоголизмом до полного душевного распада, который «весел только в тот день, когда крови изопьет». Один из деятелей Петровской эпохи, князь Куракин, оставил такую характеристику Ромодановского для истории: «Собою видом как монстра, нравом — злой тиран, превеликий нежелатель добра никому, пьян все дни» — и с различными вариациями такое описание повторяется почти у всех современников Федора Юрьевича, знавших его лично. Все отмечают его очень своеобразный юмор в моменты веселья после испития крови. Веселился Ромодановский, осыпаемый императором дарами и новыми званиями, очень своеобразно. Если не считать его веселия в застенке, то и на пирах в своем роскошном московском дворце на Мясницкой улице Ромодановский любил пугать хмельных гостей внезапно появлявшимся ручным медведем, совсем как пушкинский помещик-самодур Троекуров.

При этом же современники отмечают и безмерную преданность Ромодановского царю Петру до самых последних дней этого «преображенского министра сыска». Петр часто давал Ромодановскому почетные титулы, назначил его князь-кесарем, затем «королем Пресбурга» в своем потешном минигороде Пресбурге на берегу Яузы, а с основанием российского флота даже дал Ромодановскому звание адмирала, хотя глава его тайного сыска никакого отношения к флотским делам не имел. Когда Сталин перед арестом и казнью отправил своего Ромодановского по фамилии Ежов недолго поруководить речным флотом, это была еще более жестокая шутка диктатора. Ромодановский, в отличие от Ежова, с адмиральским званием благополучно дожил до своей смерти естественным путем.

При этом грозный для всей империи глава политического сыска и один из главных сановников петровской империи оставался обычным холопом своенравного императора Петра Алексеевича. Во всем известной анекдотической, но подтверждаемой историческими фактами истории о том, как насаждавший европейские порядки и нравы Петр остриг лично длинные бороды некоторым своим приближенным, Ромодановский был первым таким обритым царем вельможей. Однажды царь прилюдно набросился на Ромодановского за то, что под его личным руководством был убит под чрезмерной пыткой участник очередного стрелецкого заговора Ошихлин, Петр решил, что важного свидетеля убили сознательно, дабы скрыть истинных инициаторов заговора. Как и многим Другим любимцам и ближайшим сподвижникам буйного царя всесильному в стенах своего мрачного приказа Ромодановскому в этой ситуации пришлось так же проворно уворачиваться от палки взбешенного господина. По воспоминаниям Голикова, написавшего первые исторические мемуары о царстве Петра I, почти все самые высокие сановники петровской империи были знакомы с дубинкой и кулаками жестокого и своенравного императора. Когда же Петр в последние годы царствования частенько болел или страдал от очередного приступа похмелья, колотить своей дубиной приближенных он приказывал своему адъютанту капитану Синявину. Во время одного из «сражений с Бахусом» царь набросился на своего любимца и воспитателя с детских лет Никиту Зотова, старого алкоголика и князь-папу шутовского «Всепьянейшего собора». Ромодановский попытался в надежде на свой авторитет в глазах царя того утихомирить, но сам получил от обезумевшего Петра удар шпагой по руке, лишившись половины пальца. Так что современные главы тайных служб не должны завидовать своим предшественникам из далекого прошлого, те были такие же рабы деспотичных государей, как и иные подданные.

Да и то, что Петр в письмах именовал иногда Ромодановского «Его Величество», себя смиренно называя его рабом, «холопом короля Прешбурга Петрушкой Алексеевым», говорит только о своеобразном жестоком юморе Петра Алексеевича, и больше ни о чем. Ведь этот смиренный раб колотил своего якобы господина дубинкой в минуты плохого настроения. И в тех же письмах из своих заграничных вояжей «холоп Петрушка» строго вопрошает «господина», почему тот пьет в Москве без меры, зачем «воюет с Ивашкой Хмельницким», забросив государственные дела. А «господин» и «король Пресбурга» в ответах испуганно оправдывается, что пьет мало и весь в делах царства, оправдывается в своей манере тем, что «каждый день в крови», то есть вовсю руководит работой преображенского сыска. Такая манера притворно самоуничижаться вообще была свойственна Петру Алексеевичу Романову: записать себя простым барабанщиком в роту гвардейцев, быть «плотником Петром» в своем посольстве за границу, приказать накрыть себе на чьей-то свадьбе за столом с прислугой, быть в походе на Нарву в своем войске «рядовым бомбардиром Петром». Все эти причуды, тут же выливавшиеся в очередные жестокие забавы, никого, включая Ромодановского, в иллюзии относительно их прямой зависимости от воли царя не вводили. Иван Грозный тоже напоказ самоуничижался перед коронованной марионеткой Семеоном Бекбулатовичем, именуя себя «Иванцом Московским», а потом вернулся в Кремль и устроил всей стране опричный террор на много лет.

Да и сама работа приказа не отличалась особой самостоятельностью, это ведомство карало или миловало по указу императора и тех, на кого он же и указал. Историк В.И. Веретенников, изучавший историю тайного сыска при Петре I, подсчитал, что около 70 процентов разбираемых на следствии в приказе Ромодановского дел возникло по личному указу императора. Известен и такой факт: когда в 1705 году против царских реформ взбунтовались жители Астрахани и послали своих депутатов взволновать донское казачество, то астраханские посланцы были казачьей верхушкой Дона выданы в Москву и попали в застенки Преображенского приказа, где их не ожидало ничего хорошего. Но узнавший об этом Петр решил по-своему. Он вызвал Ромодановского и приказал эту делегацию астраханцев во главе с купцом Кисельниковым выпустить и отправить назад в Астрахань, чтобы они уговорили горожан разойтись миром до посылки на них регулярного войска. Ромодановский немедленно исполнил царское указание, да еще дал Кисельникову с товарищами охрану из числа своих сотрудников на пути в Астрахань. Тон приказов Петра не оставлял Ромодановскому никакой свободы действий: «Как воров с Дону, которые бунтовались в Астрахани, привезут к Москве, изволь тотчас послать их за крепким караулом сюды!», а по поводу отправки их с сопровождением в Астрахань на уговоры соратников: «Чтоб провожатые их не как колодников, но как свободных провожали, понеже оные посланы ради уговору».

Уговорить мятежников к полной капитуляции помилованным посланцам не удалось, город пришлось брать штурмом петровскому фельдмаршалу Шереметеву, а зачинщиков вновь отвезли в подвалы ведомства Федора Ромодановского, но это было позднее. Мы же отметим явную подчиненность этого прообраза тайной полиции личной воле монарха, непосредственно занятого вопросами госбезопасности в своей империи в отсутствие сложившихся органов политического сыска на профессиональной основе. Также император, судя по его письму в Москву Ромодановскому от 1709 года, будучи в отъезде в Воронеже, затребовал к себе из его ведомства для личного допроса некоего Зернщикова из числа астраханских лидеров мятежа, видимо не доверив его допрос преображенцам.

Неудивительно, что при Петре было заведено: он раз в неделю принимал Ромодановского с отчетом о следствии в его приказе и сам выносил решения о том, вести дело дальше, освободить обвиняемого или предать суду. Сам же император заслушивал лично доносчиков по делам политического сыска, давая указания по началу следствия или его приостановлению. Приговор виновным тоже определял сам царь, за Преображенским приказом оставалось лишь приведение его в исполнение. Так что оперативной деятельности Преображенский приказ не вел вовсе, а о следственной деятельности при такой организации работы можно говорить с большой натяжкой. Тем более что лавры следствия преображенцы делили с многочисленными временными следственными комиссиями. То есть это был подручный орган для выбивания показаний и их оформления в бумагах. Кроме этого, приказ ведал рядом дел, совсем не относящихся к компетенции настоящих спецслужб, что лишает его права считаться таковой. Из множества указов императора Петра Алексеевича к исполнению Ромодановскому и его приказу некоторые еще хоть как-то сопряжены с вопросами государственной безопасности («Указ не пускать никого в Сибирь без ведома Сибирского приказа»), но большинство совсем из других сфер управления (например, «Указ Преображенскому приказу о введении табачного сбора»). Как и странный для нас сегодня указ Ромодановскому следить силами его приказа, чтобы на похоронах «не выли в голос, как раньше». Да и в письмах Петра I Ромодановскому из действующей армии в годы Северной войны далеко не в каждом вообще затрагиваются вопросы обеспечения политической безопасности в оставленной временно царем империи. Чаще император требует от главы Преображенского приказа все новых поставок в армию пушек и боеприпасов к ним.

Работа Тайного приказа при Петре I новизной и оригинальностью не отличалась. В книге М.И. Семевского «Тайный сыск Петра I» (Смоленск, 2001) приводится множество примеров конкретных дел, разбираемых при следствии этим приказом. При этом поражает даже не привычная для тех времен жестокость следственных методов, а однотипность действий, словно по заготовленной кальке: кто-то выкрикнул «Слово и дело» и на кого-то указал, а затем пытают и доносчика, и подозреваемого, и следующих по цепочке подозреваемых и так практически без конца. Тайный сыск тогда понимался только таким образом. То же происходило и в провинции, здесь розыск по системе «Слово и дело» в отсутствие у преображенцев региональных отделений вели местные воеводы по своему усмотрению или по рекомендациям из столицы, и только в исключительных случаях преступников конвоировали в Москву в подвалы ведомства Ромодановского.

Таких примеров в анналах петровского Преображенского приказа и созданной позднее Тайных дел канцелярии просто море. Только недавно историки получили возможность говорить правду о том, какой ценой обошлись нашей стране ускоренные реформы Петра и его «большой рывок» вдогонку за Европой. И начала вырисовываться полная картина сгона тысяч людей с насиженных земель на гигантские Стройки, уничтожения целых сел староверов, рубки лично царем голов и принуждения им к тому же занятию своих приближенных, злобных чудачеств Петра и повального казнокрадства некоторых его любимцев. Петровский сыск преображенцев в плане массовых репрессий переплюнул разгул опричников Ивана Грозного по многим показателям. И все эти громкие и бесчисленные процессы по выкрику «Слово и дело!», и сам император-реформатор, приказывающий на посаженных на кол людей надевать зимой теплые кафтаны, чтобы приговоренные не замерзали и дольше мучились перед смертью, — все это те страницы истории Петровской эпохи, которые бросают заметную тень на явные достижения петровских реформ. Это из-за разгула жестокостей петровского сыска в том числе титул Петра — Великий — часть историков сейчас упоминают, только заключая в кавычки.

Круг политических преступлений во времена Петра I не был очерчен, под нарушение законодательства и соответственно в подвалы Преображенского приказа мог попасть даже тот, кто что-либо писал за запертыми дверьми. Считалось, что писать запершись может только государственный злодей. Под «Слово и дело» можно было попасть как за организацию настоящего заговора (скопа), мятежа или плана убийства царя, так и за неосторожно брошенную фразу, которую могли истолковать как оскорбительную для государя. С 1715 года сам Петр 1 своим указом определил знаменитые «три пункта» для классификации по системе «Слово и дело» (замысел против личности царя, измена государству и казнокрадство), но и под эту троицу можно было подогнать многие действия или разговоры для начала политического розыска. Кстати, именно тогда в российской традиции и появилось двойное толкование слова «розыск», обозначающее одновременно и систему мер по установлению и привлечению к ответственности виновных, и жестокие методы ведения допросов в Преображенском приказе. Сегодня второе значение слова устарело и встречается только в исторических текстах, но тогда оперативные мероприятия и пытки были столь слиты в едином процессе работы тайного сыска, что породили такое двойное толкование одного термина в русском языке.

Многие историки сходятся в том, что новый, петровский вариант стихийного тайного сыска в России впервые в русской истории подражал западным образцам. Если опричное войско Ивана Грозного или Тайный приказ отца Петра были сугубо российским порождением, то свою систему примитивной госбезопасности Петр внедрял по европейским лекалам, как и многое из других сторон его реформы опиралось на заимствованные царем в Европе образцы, казавшиеся ему самому передовыми. Если в работе Преображенского приказа это еще не так заметно, то уж Тайная канцелярия с 1718 года заработала точно по европейским лекалам.

Не случайно отмечают и то, что отправной точкой репрессий Петровской эпохи стало дело об измене стрельцов и «утро стрелецкой казни» с двумястами обезглавленными в один день на Лобном месте 30 сентября 1698 года. Лев Николаевич Гумилев, полагая, что именно с этого мрачного утра 1698 года началась почти тридцатилетняя эпоха петровской ломки и изнасилования старой Руси при активном участии в ней структуры Преображенского приказа, написал в 1934 году стихотворение «1698 год», в котором есть такие строки:

Мглистый свет очей во мгле не тонет,

Я смотрю в него, и ясно видно мне,

Как в кровавой пене бьются кони

И Москва в трезвоне и в огне…

Но Москва, бессильней крымских пленниц,

На коленах плачет пред царем,

И стоит гигант преображенец

Над толпой с тяжелым топором.

Мне от дыбы страшно ломит спину,

Колет слух немолчный скрип подвод,

Ибо весь я страшно отодвинут

В тот суровый и мятежный год.

Это утро — на самом деле отправная точка истории петровской «перестройки» в России и начала сопровождавших ее политических репрессий петровского сыска. Незадолго до этого печального дня Петр Алексеевич вернулся из своей самой долгой ознакомительной поездки по Европе, длившейся полтора года, из которой он и вывез проект своей грандиозной перестройки России на европейские рельсы. При этом история не оставила отдельных свидетельств того, что в своей царственной командировке Петр изучал опыт постановки тайного сыска в посещаемых им странах, но у меня нет никаких сомнений в том, что и этой стороной государственного управления он интересовался. Он не мог не понимать, что затеянная им реформа потребует нового аппарата государственной безопасности, а за основу опять взял европейский опыт. Поэтому если его Преображенский приказ еще носит многие черты специфики Московского царства, то последовавшая вслед ему Тайных дел канцелярия уже схожа с немецко-голландскими образцами тогдашних служб тайного сыска. Никакой российской видимой экзотики, никаких поручений по организации Тайным приказом соколиной охоты, как при его отце Алексее, никаких собачьих голов и метел у седла опричника. На смену им в сыск при Петре и его Тайной канцелярии пришли четкая специализация и документализация процесса. Европейская империя Петра получила свой полноценный аналог средней европейской тайной полиции того времени.

Отметим еще, что Петр, руководствуясь своими крайними западническими взглядами на политическое устройство страны, едва не вошел в российскую историю и в качестве основателя русской церковной инквизиции. Этот эпизод прославляющие Петра Алексеевича историки вспоминать не любят. Если тайный политический сыск в Российском царстве своей суровостью и до Петра не уступал Западной Европе, то зловещей инквизиции и массовых религиозных процессов против ведьм и еретиков в нашей истории не было, как не было и централизованных органов религиозного сыска, подобных французской Огненной палате или испанской «Каса Санти» (Святой палате). Именно Петр попытался привить России организованный религиозный сыск по шаблону любимой для него Европы. Он издал законы о процессах над колдунами и знахарками с последующим их публичным сожжением, закрепив их в главном законодательном своде петровских времен — «Военном артикуле». Но эта практика в православной стране в силу религиозных и исторических причин не прижилась, уйдя в прошлое сразу после смерти ее инициатора.

Известно, что множество мемуаров посетивших Российскую империю иностранцев от Сигизмунда Герберштейна до маркиза Кюстина с его скандальной книгой «Россия, 1839 год» напирали на жестокость российских внутренних законов и брутальность системы российского политического сыска. Но при этом они удивлялись мизерному по европейским меркам количеству процессов по церковным мотивам. Так, хорват Юрай Крижанич в своих записках о путешествии в Россию поражался несоразмерности жестоких наказаний по политическим процессам и непонятной его католической душе терпимости к религиозным отклонениям от единой нормы. Крижанич вообще был потрясен небольшим количеством судебных приговоров со смертной казнью в их конце по сравнению с тем, что он видел в западноевропейских государствах. Правда, Крижанич посетил нашу страну еще в допетровскую эпоху при царе Алексее Михайловиче, но и при Петре картина в плане религиозных процессов изменилась незначительно, если не считать очередного наступления петровского сыска на русских раскольников. Удивление же Крижанича отсутствием репрессий на религиозной основе понятно: органов религиозного сыска в итоге в Российской империи так никогда и не появилось. При этом требовали от Петра введения настоящей русской инквизиции не только заезжие пропагандисты из католиков, но и отечественные фанатики из ревнителей строгой веры. Патриарх Иоаким еще молодому царю Петру написал перед смертью письмо, требуя введения в России смертной казни даже за попытку православному перейти в другую веру. Но при всей жестокости петровской власти это новшество в законы не попало, православной инквизиции у нас так и не случилось.

При этом необходимо отметить, что до Петра в российской истории стихийно организованный тайный сыск редко соприкасался с официальной православной церковью, если исключить трагическую эпоху раскола. С петровских времен российский политический сыск вступает в двухвековую, до самого краха романовской империи, сложную систему взаимоотношений с церковью. В нашей истории правители и до Петра могли силой сместить митрополита и назначить более послушного, как сделал князь Андрей Боголюбский, могли даже убить главу русской церкви, как поступил Иван Грозный с Филиппом Колычевым, или санкционировать огромный раскол в церкви на почве религиозных реформ, как отец Петра царь Алексей Михайлович. Но только Петр решил полностью подчинить русскую церковь своей абсолютной власти, загнать ее в машину своего государства, использовав для этого репрессивный аппарат своей власти, включая сыск в лице Преображенского приказа. Если даже не упоминать гонения со стороны политического розыска XVIII и XIX веков на католиков и униатов в украинско-белорусских областях империи, с официальной православной церковью отношения сыска резко изменились именно в годы петровского переустройства России.

Петр практически покончил в России с независимостью Русской православной церкви от государства, поставив ее под контроль своей власти и своего сыска в интересах государственной безопасности, из своих европейских вояжей он вывез тамошний протестантский закон: «Кто правит — тому и молись!» Чего стоит один царский приказ священникам открывать тайну исповеди, если речь идет о государственном преступлении, что будет стоить жизни царевичу Алексею и множеству менее именитых жертв петровского сыска, а будут еще и гонения на монашество, и запрет на открытие новых монастырей, и расстриженные и переданные для пыток в Преображенский приказ нелояльные петровским реформам священнослужители. Начавшаяся новая эпоха отношений тайного сыска с русской церковью стартовала еще с «утра стрелецкой казни» в 1698 году. Тогда пришедшего с иконой на Лобное место просить милости для осужденных патриарха Андриана преображенцы с оскорблениями прогнали, а сам рубивший здесь головы русский царь вслух обрушил на главу русской церкви просто шквал площадной брани. Увенчается все это в итоге отменой Петром самого института патриаршества на Руси и создания Священного синода, что ознаменовало окончательный переход церкви в государственную систему. Синодальная система доживет до самого 1917 года, но и с крушением империи Романовых в отношениях с политическим сыском в России для церкви улучшение не наступит.

Как и в истории с опричниной новое детище Петра в лице Преображенского приказа со временем возвысилось над другими органами власти в России, так происходило со всеми архаичными прообразами тайных полиций в Европе в те времена. От сыскного и следственного органа чувствовали себя зависимыми даже первые лица в государствах и фавориты царя, дипломаты, хозяйственники, военачальники, руководители не менее значимых в государстве министерств. Рецидив такой болезни излишнего возвышения тайного сыска и сейчас дает о себе знать во многих современных государствах. Когда Петр, увлеченный своими реформами и затяжной Северной войной со Швецией за выход России к Балтийскому морю, вдруг узнал о размахе коррупции среди самых обласканных им фаворитов и сподвижников, именно его Тайному приказу было поручено следствие.

Это дело 1713 года о злоупотреблениях при распределении государственных заказов было первым в России политическим процессом против представителей элиты не в связи с государственной изменой, а по обвинению в коррупции. По тогдашней традиции после следствия в приказе дело было передано для суда специально созданной для этого Петром коллегии во главе с фельдмаршалом Долгоруким. Поскольку все фигуранты по делу действительно были любимцами Петра Великого и имели на тот момент перед ним несомненные заслуги (Меншиков, Апраксин, Брюс, Кикин, Головкин и другие «птенцы гнезда Петрова», как назовет их впоследствии Пушкин), то все закончилось для них символическими приговорами и конфискацией неправедного дохода. Впоследствии некоторые более мелкие процессы по коррупции, начатые следствием Преображенского приказа, закончатся более серьезно для подследственных, по такому процессу за казнокрадство будет повешен первый сибирский губернатор князь Гагарин в 1718 году.

Помимо высокопоставленных коррупционеров, через застенки этой тайной полиции Петра прошли многие участники движения раскольников, сторонники опальной сестры царя Софьи, участники заговора стрельцов Федора Шакловитого, которого после допросов в приказе на плаху отвезли уже безумным. Самым же масштабным политическим процессом стало дело по разгрому «русской оппозиции» царю, недовольной резким европейским креном российской жизни и отходом от старорусских традиций. Это дело известно в истории как «процесс царевича Алексея».

После того как примкнувший к «русской партии» Кикина и Афанасьева наследник престола и сын Петра Алексей бежал от отца в Европу и укрылся у австрийского императора, он был выманен в Россию многоходовой и уникальной для того времени разведывательной операцией, речь о которой пойдет ниже. По прибытии беглого наследника в Россию в 1718 году Петр вероломно нарушил данное ему при уговорах о возвращении обещание полного прощения, заставив для сохранения собственной жизни назвать на следствии участников «русского заговора». Эти заговорщики между тем ни переворота, ни убийства Петра не замышляли, а лишь ждали его естественной смерти для приведения к власти союзного им по взглядам царевича Алексея. После варварских пыток бывший любимец царя Александр Кикин и его сторонники были четвертованы.

А затем Петр вторично нарушил свою клятву, передав Алексея палачам из своего Преображенского приказа для пыточного следствия, причем сам принимал участие в этих жестоких допросах, выбив из сына еще и признание об участии в заговоре его матери и бывшей жены Петра Евдокии Лопухиной. Новая группа сотрудников Преображенского приказа была направлена в Суздаль, ей руководил Скорняков-Писарев. После ее «розыска» бывшую жену Петра Евдокию, уже постриженную к тому времени в монахини, заточили в крепость под арест, а ее выявленных сторонников Глебова и ростовского епископа Досифея предали жестокой казни. Это именно на помогавшего тайной переписке опальной царицы со сторонниками ее любовника Глебова Петр потребовал перед посажением их на кол надеть теплую шубу для продления мучений казнимого. За суздальское дело Скорняков-Писарев получил повышение, а когда Петр Толстой возглавил Тайную канцелярию, стал его первым помощником. В результате своеобразных оперативно-следственных действий петровского сыска царевич Алексей даже не дождался оглашения смертного приговора, он скончался от пыток в Трубецком раскате Петропавловской крепости 26 июня 1718 года.

Этот первый случай заведения дела сыском на наследника престола в Российской империи, да и все «дело царевича Алексея и русской партии при дворе» стали наиболее темными страницами Петровской эпохи правления наряду с массовыми смертями при строительстве Петербурга, гонениями на старообрядцев и разгульными пьяными оргиями при дворе Петра. Именно за это главного царя-реформатора в России не могут простить многие историки и просто российские граждане, и к этим мрачным страницам прямое отношение имеет созданный Петром политический сыск в виде Преображенского приказа.

О Петре Великом и его эпохе в исторической и художественной литературе написано очень много и с разных позиций. От тех авторов, кто одновременно с признанием небесспорности его фигуры продолжал настаивать на величии его дела и личности (А.Н. Толстой), до тех, кто считал Петра исчадием ада и антихристом на российской земле (Д.С. Мережковский). Это представители историко-художественной литературы, профессиональные историки, как обычно, более беспристрастны и потому нейтральны. Но ни в одном печатном сочинении о Петре и его правлении вы не найдете хвалебных слов в адрес его действий в деле царевича Алексея. Если жестокую и вероломную расправу со «старорусской оппозицией», стоившую жизни таким одаренным государственным мужам, как Александр Кикин, сторонники Петра еще сквозь зубы оправдывают исторической необходимостью прорыва «через окно в Европу», то при упоминании об участи молодого царевича обычно смолкают смущенно и самые ярые апологеты Петра. Как и в обвинениях в адрес самого Петра по поводу его пристрастия лично присутствовать при пытках и рубить головы осужденным «государевым преступникам», в истории расправы с Алексеем отсутствует даже прагматический мотив: он уже всех сторонников выдал, сам от престола отрекся и, поверив отцу, собирался отбыть в вечную ссылку из столицы. Вместо этого и без того лишенного будущего трона, друзей юности, любимой женщины, матери, да и вообще всего привычного уклада 27-летнего молодого человека то ли забили насмерть на очередном допросе, то ли удавили в камере, то ли заставили выпить яд. Наверное, Петру в его деле Преображенский приказ с его сверхжесткими методами и обширными полномочиями и был необходим. Но с наших сегодняшних позиций — это такое же жестокое и слепое орудие государственного террора, как опричники Грозного.

Хотя Преображенский приказ формально пережил даже своего создателя Петра Алексеевича, фактически свой статус органа политического сыска он утратил сразу после смерти своего руководителя Федора Ромодановского в 1717 году. Смерть этого последнего руководителя грубо-стихийных органов политического сыска в России стала символом заката всей их эпохи. Уже в следующем году для работы по государственному розыску и следствию была создана Тайная канцелярия под началом верного петровского соратника Петра Толстого. В отличие от Преображенского приказа она уже располагалась в новой столице империи Санкт-Петербурге, разместив свой «офис» в Петропавловской крепости по соседству с политической тюрьмой для своих подследственных. До смерти в 1725 году императора Петра эти два института существовали параллельно, один под Москвой в Преображенском, другой — в Петербурге в Петропавловке. Некоторые исследователи из этого делают вывод о региональном разделе политического сыска поздней Петровской эпохи между Москвой и Петербургом. На самом же деле к этому моменту преображенцы, во главе которых по наследству поставлен сын Федора Ромодановского — Иван, занимались почти исключительно вопросами военной реформы, рекрутчины и дворцовой охраной. Вскоре их приказ переименовали в Преображенскую канцелярию с функциями министерства двора, а после смерти Петра уже совсем отживший свое орган тихо упразднили. Сам Иван Ромодановский, последний князь-кесарь, наследник короны игрушечного королевства Пресбург и глава «Всепьянейшего собора бога Бахуса», со всеми этими реликтовыми титулами из наследия бурной Петровской эпохи остался не у дел. Он тихо спился в своем московском имении. Делившие власть после смерти Петра царедворцы про некогда грозного инквизитора уже забыли за новыми своими заботами.

Дело же тайного сыска, наконец, в Российской империи ее основатель поручил цельному и постоянному на долгие годы органу, основанной уже по отчасти заимствованной у европейцев модели сыска Тайной канцелярии. С 1718 года в России начинается эпоха ее специальных служб.

Глава 2

ЕЩЕ ОДНО ПЕТРА ТВОРЕНЬЕ

Там говорить не слишком нынче смеют.

Кому язык отрежут, а кому

И голову — такая, право, притча!

Что день, то казнь. Тюрьмы битком набиты.

На площади, где человека три

Сойдутся, — глядь — лазутчик уж и вьется,

А государь досужною порою

Доносчиков допрашивает сам.

А. С. Пушкин. Борис Бодунов

Пушкин написал это не о петровской эпохе работы сыска, а о последних годах правления Бориса Годунова на заре великого Смутного времени в России. Но в эпоху петровских реформ эти пушкинские строки полностью можно отнести к деятельности Тайной канцелярии: постоянные урезания языков и казни на городских площадях, доносчики и забитые тюрьмы и сам государь Петр Алексеевич, не брезгующий заслушивать лично доносчиков «досужною порою». Пушкин вообще-то не идеализировал Петра Великого настолько, как долго принято было считать в отечественной истории и литературоведении. Признавая за ним определенные таланты государственного деятеля и полезность ряда реформ Петра для страны, Александр Сергеевич в своих исторических заметках прямо указывал на все зверства и «перегибы» петровского правления, не щадя особенно ни личного откровенно жестокого характера императора, ни жестокостей его Тайной канцелярии.

Просто нам в школе чаще приходилось сталкиваться с хвалебными одами этой поре в стихах Пушкина, наподобие «Полтавы», а исторические очерки поэта обществу были не так известны. Тем не менее, даже в пушкинской недописанной «Истории Петра I» заметно за нейтрально-отчужденной манерой повествования то, как претит свободолюбивому Пушкину всесилие тайного сыска Петра и его репрессии по любому поводу. Даже в предисловии Пушкин не забыл вскользь упомянуть, как и его предок, Федор из рода Пушкиных, был схвачен и репрессирован Преображенским приказом по делу об одном из антипетровских заговоров. И вывод Пушкина о том, что Петр I в нашей истории — это Робеспьер и Наполеон в одном лице, не говорит о теплом отношении поэта к главному реформатору на троне Российской империи. И к обер-революционеру, и к обер-диктатору французской истории Александр Сергеевич особенно теплых чувств не питал. Именно в связи с этим критическим отношением к фигуре Петра и к работе его тайного сыска работу Пушкина Николай I и его цензура не допустили к печати. Ее черновой вариант дошел до нас только после падения Романовых.

Да и в других пушкинских произведениях нелицеприятные строки в адрес Петра Алексеевича проскакивают довольно часто. Вот знаменитая цитата из его очерка «О русской истории XVIII века», которую широко стали цитировать только в постсоветские годы: «Петр не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон. История представляет около его всеобщее рабство… все состояния были равны перед его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось»[2].

И здесь с Пушкиным очень трудно поспорить даже самым преданным сторонникам петровских преобразований в нашей истории. Да и вряд ли необходимо теперь доказывать очевидное: рывок Петра I к Европе большевистским методом большого скачка неминуемо требовал установления диктатуры и создания сильной и безжалостной тайной полиции, каковой и стала в российской истории Тайная канцелярия.

ПУТЬ ПЕТРА I К ОСНОВАНИЮ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Идея создания своей соответствующей моменту и государственной необходимости спецслужбы вызревала у Петра I долгие годы. Если обобщить кратко этот путь раздумий, то мне он представляется движимым такой схемой. Сначала детский страх перед случившейся на глазах стрелецкой смутой. Затем в первые годы царствования еще молодым масса подавленных заговоров и предотвращенных покушений на него. Затем начало широких реформ на европейский (да и на псевдоевропейский) манер, когда сопротивление новшествам с позиций «русской старины» или «старой веры» росло, и требовалось его подавить новыми специальными методами, заранее выявляя и пресекая заговоры до их начала вместо привычной жестокой кары уже по итогам состоявшегося заговора. Затем относительное затишье и кажущийся триумф победы над любым инакомыслием, именно тогда и показалось, что все дрожало и склонилось под его дубинкой. И вдруг удар 1717 года — мощный заговор «старорусской оппозиции» под руководством Кикина и участие в нем самого наследника трона и всех начинаний царевича Алексея, усугубленное его внезапным бегством от отца в Европу и трагической историей его возвращения в страну себе на погибель. Уверен, что идея создать централизованную тайную полицию по франко-голландским образцам, параллельную карательно-пыточному отделу власти в лице Преображенского приказа и обычной полиции, созрела у Петра задолго до 1718 года. Но дело царевича и сопутствовавших ему заговоров в Петербурге и Суздале заставили императора форсировать свою идею. И тогда появился указ о создании Тайной канцелярии, положивший начало целому веку жизни этого органа политического сыска в Российской империи.

Все это довольно хорошо просматривается и в историческом обзоре петровского царствования, и в конкретных, временами даже мимолетных, эпизодах этих бурных лет в жизни России. То, что привычная предкам опора на бояр-советников и на гвардейские части из стрельцов, подменявшие по мере сил тайный сыск в допетровской России, уходит из-под ног, Петр наверняка понял очень рано. Да и как не понять, когда с детских лет видишь, что стрельцы превратились в русских преторианцев, усвоивших свою исключительность в государстве и осознавших право самим сажать царей на трон или свергать их с него. Именно стрельцы под началом своего воеводы Ивана Хованского в 1682 году стали главной действующей силой кровавого переворота, почти отобравшего у Петра будущий трон и отдавшего его сестре Софье. Это они разорвали самых преданных сторонников матери Петра (Матвеева, Языкова, Ромодановских, ее братьев Нарышкиных), таская на своих пиках их останки по Красной площади. И этот переворот стал возможен благодаря тому, что в России в тот момент не было вообще никакого серьезного органа тайного сыска.

Мятеж стрельцов зрел целые недели, о его близком начале вовсю говорили по Москве, лавочники закрывали свои лавки, немцы скрывались в Кукуйской слободе от будущих погромов. Среди стрельцов, кроме сторонников Софьи, активно работали агитаторы из староверов, призывая встать на защиту старой веры против официальной никонианской православной церкви. В доме идеолога переворота в пользу Софьи князя Ивана Милославского постоянно заседал штаб будущего заговора, о чем тоже знали не только в. Кремле, но и на самых бедных окраинах Москвы. Но пресечь грядущее выступление, сопровождавшееся по Москве массовыми погромами и убийствами, было некому. Сама верховная власть была разбита на боровшиеся за трон кланы, а политического сыска в ее руках вообще не было.

Стрелецкий мятеж, получивший затем в русской истории название «хованщина» по имени стрелецкого командира, вышел из-под контроля и сторонников Софьи, сорвавшись в безумный бунт и грозя стране настоящей гражданской войной. «Хованщину» удалось подавить, Хованского казнили, но раз за разом затем уже царь Петр вынужден был давить очередные мятежи стрельцов под знаменами «былой старины» и церковного раскола. Очередной массовый и опасный для него мятеж нового стрелецкого воеводы Федора Шакловитого был подавлен, и царь сумел в 1689 году все же сбросить власть над страной Софьи и утвердиться в роли единоличного царя при номинальном соправительстве больного брата Ивана. Петру к тому времени уже 17 лет, он многое понял, и ему ясно: стрельцы трону уже не опора, а угроза. И он в итоге их упразднит, заменив на европейский манер гвардией. Поначалу он попытается гвардию использовать в качестве силовой составляющей своего сыска, но затем поймет ее недостаточность в этом вопросе. Но XVIII век был таков, что и после создания Тайной канцелярии учрежденная Петром гвардия оставит за собой часть обязанностей по поддержанию политической стабильности в империи. В связи с относительной слабостью в этом вопросе Тайной канцелярии российская гвардия и при наследниках Петра будет замешана во множестве дворцовых интриг и переворотов. Это станет для следующих после Петра Великого правителей миной замедленного действия. И только после разгрома в 1825 году очередного гвардейского путча и создания в николаевской России профессиональной спецслужбы Третьего отделения армию окончательно отсекут от сферы политической безопасности государства.

Так что первый толчок к идее создать в царстве новую систему политической безопасности должен был произойти у этого правителя еще в 1682 году, когда десятилетний Петр стоял с матерью на кремлевском крыльце. При нем стрельцы метались по кремлевским покоям, уничтожая сторонников клана Нарышкиных. При нем с крыльца на стрелецкие пики летел его дядя Иван Нарышкин, при нем стрелец оттолкнул мать от ее любимца Артамона Матвеева, которого тоже убивали на глазах мальчика-царя. После этой ночи с маленьким Петром часто случались припадки, когда он безотчетно тряс головой, многие считают этот день мятежа началом серьезного психического заболевания Петра I, бывшего затем причиной его вспышек жестокости. Но вместе с тем в его голове должно было затвердеть убеждение: стрельцы враги, трон должна охранять другая сила, не армейская. И ненависть к врагам за этот страх не остывала с годами. Уже став полноправным монархом в стране, Петр приказал своим преображенцам вырыть из могилы труп умершего к тому времени организатора стрелецкого мятежа Ивана Милославского, чье разложившееся тело палач четвертовал на Лобном месте. Здесь очень интересная перекличка с историей создания Иваном Грозным опричнины. Ведь Иван в столь же юном возрасте видел боярские заговоры, метавшихся по Кремлю вооруженных людей, и точно так же на его глазах убивали родного дядю — тоже брата матери и главу верного ему семейного клана (только на месте Нарышкиных тогда были Глинские). Здесь почти калька ивановской истории на петровскую, их покойные дяди становятся своеобразными символами последующей мести. Сочетание личного мотива мести боярам или стрельцам, Старицким или Милославским, с осознанием необходимости создания новой системы безопасности своей власти и своего трона. Можно сказать, что последующие органы подавления политических противников и инакомыслия Иваном и Петром в свое время создавались «и за власть, и за дядю».

Когда в 1689 году 17-летнего Петра опять собирались убить поднятые Софьиными сторонниками стрельцы и только предупрежденный случайным перебежчиком из этого лагеря Петр успел ускакать в одной рубашке и скрыться в Троицком монастыре, эта идея должна была еще более окрепнуть. И, получив полную власть, разогнав сторонников Софьи, молодой царь постепенно приступит к воплощению этой идеи в жизнь.

На рубеже XVII и XVIII веков Петру пришлось подавить множество заговоров против своей власти. И с каждым разом он все больше утверждался в мысли, что ни гвардия, ни преображенцы с их размытыми функциями, ни созданная им обычная городская полиция не могут до конца решить эту проблему контроля за государственной безопасностью в отстраиваемой им империи. Армия годилась для расстрела бунтующих толп стрельцов, но выявить их заговор до его начала никак уж не могла. Преображенцы хватали тех, на кого указали добровольно-стихийные доносчики или сам император Петр, усердно выбивали из арестованных показания, но наладить оперативную работу и создать постоянную агентуру осведомителей в обществе не могли. Характерно, что Петр, поняв интуитивно эту тупиковость Преображенского приказа, не стал создавать свою спецслужбу на его основе, а, построив ее здание отдельно от приказа, дал ему доживать по инерции параллельно Тайной канцелярии с заботами о сгоне рекрутов и армейском снабжении. Остатки же важнейшего ранее органа сыска он со свойственной ему практичностью тоже не закрыл, а приспособил под службу тылового снабжения армии, и в этом виден петровский образ мысли. Обычная полиция ни в одном государстве спецслужбу по понятным причинам заменить не может. Схватить пьяного, говорящего антиправительственные речи в кабаке или на улице, может, а выявить серьезный заговор среди властной элиты или армейского генералитета уже нет. К тому же петровская полиция кроме привычных нам сегодня полицейских функций была, как и преображенцы, занята массой посторонних дел наподобие надзора за закрытием уличных ворот или борьбой с пожарами в городах.

Все это Петр понимал с каждым подавленным заговором все острее, видел это на конкретных, очень доказательных примерах. Вот даже если взять дело о заговоре Соковнина, по которому в числе главных заговорщиков арестовали и упоминаемого Пушкиным его предка — стольника Федора Пушкина. Это еще 1697 год. Заговорщики под началом окольничего Алексея Соковнина собирались убить царя во время большого московского пожара и захватить власть. Поскольку они знали, как Петр любит ездить на тушение пожаров, то и пожар предполагалось организовать умышленно, пользуясь этой страстью царя. У них уже был разработан план, и никто не пресек бы заранее их выступление, если бы два участника заговора не донесли о нем самому Петру Алексеевичу. Работу сыска подменили опять доносчики-инициативники, но не это главное в истории заговора Соковнина, а процедура ареста лидеров заговора. Перебежчики из стана заговорщиков в тот день нашли Петра в его любимой Немецкой слободе, где он беспечно предавался очередной пьянке со своим любимцем Францем Лефортом, швейцарским офицером на русской службе. Возможно, именно это состояние опьянения определило дальнейшие сумбурные действия царя в этот день. Услышав от доносчиков о заговоре, Петр в своем стиле вспыхнул, вызвал к себе некоего капитана гвардии Лопухина и отправил его с отрядом солдат на квартиру Соковнина для ареста находившихся там главных заговорщиков. Но и сам не утерпел, помчался туда же по московским улицам с одним лишь ординарцем, да так спешил, что успел в штаб заговорщиков еще до подхода Лопухина с его ротой солдат. Здесь Петр проявил себя опять же в привычном для него стиле. Он сначала ударил в лицо самого Соковнина, объявив тому об аресте, а затем развернулся и ударил запоздавшего со своим подходом капитана Лопухина. Картина по нашим современным меркам сюрреалистичная: правитель с одним помощником сам летит для ареста лидера государственного переворота, опережая собою же направленный «спецназ», да еще лично кулаком молотит и преступника за измену, и командира спецназа за опоздание. Не говоря уже о том, как Петр рисковал собственной жизнью, ведь Соковнину с товарищами терять было уже нечего, они могли попытаться убить царя в отчаянии. Без сомнения, и Петр запомнил эту нелепую ситуацию. Тем более что Соковнин и на допросах указывал на то, что план заговора и покушения на царя строился с учетом этого пренебрежения Петром личной охраной и недостаточного уровня тайного сыска при петровской власти тех лет. В показаниях Соковнина осталось этому свидетельство: «Ездит государь вокруг посольского двора постоянно одначеством [в одиночку], и в то время ночью стрельцы подстерегли и убивство можно им учинить, и на пожаре бывает малолюдством — нет того лучше, чем тут учинить».

Преступников Лопухин все же отконвоировал затем в Преображенский приказ. Среди заговорщиков опять оказались стрельцы и их полковник Иван Цыклер. Соковнина, Цыклера и еще несколько заговорщиков после следствия четвертовали. Не случилось ни переворота, ни очередного стрелецкого путча, ни покушения на царя, ни большого пожара, который заговорщики в ненависти к Петру не боялись организовать в деревянной Москве с риском больших жертв и разрушений в городе. Но император должен был уже тогда сделать выводы — нужна отдельная служба для выявления таких заговорщиков, их ареста и следствия по таким делам.

В 1698 году во время нахождения Петра в длительном отъезде в Европу стрельцы поднялись в очередной раз под знаменами староверов, подбадриваемые слухом о смерти царя за границей, и пошли на Москву. Оставленный Петром главным в стране Федор Ромодановский растерялся и попытался вступить с мятежниками в переговоры. Узнав об этом, Петр бросился в Россию. В этот год он окончательно понял, что из преображенцев настоящего органа тайного сыска не создать, они хороши только как каратели уже выявленных злоумышленников. В письме с дороги он ругает не оправдавшего его надежд Ромодановского, а с ним и всю свою несовершенную систему государственной безопасности: «Зело мне печально и досадно на тебя, для чего ты сего дела в розыск не вступил. Богу тебя судить! Я не знаю, откуда на вас такой страх бабий! Неколи ничего ожидать с такой трусостью!»

Этот стрелецкий бунт был просмотрен Ромодановским, как свидетельствует история, из-за загруженности оставленного главным в стране князя-кесаря другими государственными заботами и традиционной причиной — очередным долгим запоем в отсутствие царя. Мятеж, как и в 1682 году, вызревал долго и готовился почти в открытую. Высланные на польские границы стрельцы сбегали, засылали в Москву своих разведчиков, смогли связаться с заключенной в Новодевичьем монастыре опальной царевной Софьей и убедиться в широкой поддержке своего выступления среди москвичей. В Преображенский приказ к Ромодановскому регулярно доставляли таких лазутчиков и агитаторов, утверждавших на улицах, что Петр погиб за границей, а немцы-еретики привезут вместо него своего агента-двойника для истребления Руси и ее старой веры, что нужно всем подниматься и идти на Кремль, опять сажать на трон свергнутую Софью Алексеевну. И при всем этом известие о том, что четыре стрелецких полка, перебив командиров, идут боевым порядком брать Москву, Ромодановского выдернуло из затянувшегося празднования и ввергло во временный шок. Имея в тот момент всю полноту власти в России и орудие Преображенского приказа под рукой, Федор Юрьевич несолидно заметался, а затем затеял мирные переговоры со стрельцами, чем и разгневал своего сверхрешительного правителя. Ведь положение для власти Петра действительно складывалось угрожающее: прорвись стрельцы в Москву, их там встретила бы мощная пятая колонна в лице заточенной в монастырь Софьи, антипетровского боярства, собственных стрелецких семей и огромного количества москвичей, бывших совсем не в восторге от «прогрессивных» реформ Петра через всеобщее принуждение к ним.

Мятеж 1698 года смогли подавить еще до приезда Петра в Москву. Не дожидаясь приказов Ромодановского, полковник Гордон, шотландец на русской службе, вывел навстречу стрелецким войскам свои новые части иноземного строя, рассеяв плохо организованную массу стрельцов огнем своей артиллерии на переправе их мятежного войска через подмосковную речку Истру. Только после этого преображенцы Ромодановского приступили к массовым розыскам, арестам, пыткам и казням. Пытаясь оправдать свою нерешительность, Ромодановский даже попытался ввести Петра в заблуждение, преуменьшая масштабы проблемы. Он повесил полсотни главных зачинщиков бунта, отпустив остальных стрельцов на свободу, объяснив царю с их слов, что речь не шла о попытке захвата власти и возведения на трон Софьи, а изведенные нуждой стрельцы просто без спроса пошли в Москву к своим семьям, помыться в банях и сытно поесть. Но эта неуклюжая попытка представить масштабный политический мятеж и заговор массовой самоволкой оголодавшего воинства Ромодановскому не удалась. Петр обрушил на своего оплошавшего главу сыска и заместителя по управлению страной потоки брани, приказал вновь арестовать и пытать уже отпущенных стрельцов. Под пытками преображенцев те признали факт замысла взять Москву с боя и поменять в России власть, и тогда уже начался тот самый массовый стрелецкий розыск.

Царь возглавлял это жестокое следствие, лично допрашивая даже многих рядовых стрельцов, дважды выезжая в монастырь для допросов содержащейся здесь своей сестры Софьи, подозреваемой в подстрекательстве стрельцов к бунту. Все это кончилось знаменитым «утром стрелецкой казни», когда на Красной площади под личным руководством царя казнены около двухсот участников мятежа, а в несколько следующих дней еще около двух тысяч обвиняемых. Такого масштаба политических репрессий страна не видела со времен опричных казней 1570 года при Иване Грозном. Сам царь Петр по примеру Ивана лично взял топор. Присутствовавший при казни в числе других иностранных дипломатов австрийский посланец Иоганн Корб даже подсчитал, что Петр сам отрубил головы пятерым осужденным (по другим свидетельствам, царь обезглавил более десятка стрельцов). Ромодановский своей свирепостью при этом розыске и казнях вернул себе утраченное в глазах царя доверие, но это касалось только лично его, а не его службы сыска.

С этого времени важность Преображенского приказа в глазах Петра начинает падать, и он начинает думать о замене ему в виде принципиально новой службы. Преображенский приказ уже кажется ему устаревшим, он такой же тормоз его начинаниям из московитского прошлого, как ленивые бояре, вздорные стрельцы, меховые шубы до пят, привычка спать после обеда, церковные вековые обряды, да и сама ненавистная ему старорусская по духу Москва. Такой же тупиковый путь в развитии сыска, тормозящий его, как сделанный еще в допетровскую эпоху единственный на Руси боевой корабль «Орел» по голландским чертежам, оказавшийся негодным к серьезным испытаниям. Когда Петр основал свой боеспособный флот из сотен галер, «Орел» печально догнивал на волжском причале у Нижнего Новгорода, а Преображенский приказ так же тихо угасал на окраине Москвы в тени новой всесильной спецслужбы в России.

Первые годы нового века дали царю новые поводы для беспокойства на фронте госбезопасности отстраиваемой им империи. Если в столице он в эти годы почти сумел вырубить на корню оппозицию своему царству, задавить староверов и поставить под контроль власти официальную русскую церковь, упразднить стрельцов и получить тем временную передышку, то на русскую глубинку это еще не распространилось. В 1705 году те же бывшие стрельцы и раскольники взбунтовали Астрахань, убив ее воеводу Ржевского и других царских чиновников, ее пришлось брать долгим штурмом армии Шереметева, снятой для этого со шведского фронта. В 1708 году так же пришлось большим войском давить мятеж казаков-староверов Булавина на Дону. В том же году с трудом войска разогнали на Волге и Урале бунтовавших башкиров. Петру становится в это время окончательно ясна разница между карательной и упреждающей ролью тайного сыска. Его выученные иноземными полководцами типа Гордона новые полки смогут подавить очередные самые массовые восстания, а его преданные преображенцы угрюмого Ромодановского найдут и казнят большинство зачинщиков. Но завтра все повторится снова. А как предотвращать сами выступления, гарантировать себя от них, как вырвать из-под недовольных всякую опору в обществе и как это общество страхом отвратить от поддержки нового бунта? Для этого нужна была какая-то новая сила, контуры которой в голове царя только вырисовывались.

Ну а дело о группе Кикина и дело царевича Алексея окончательно утвердят его в мысли дольше с созданием спецслужбы не тянуть. Как Ивана Грозного последней каплей в чаше накопившихся идей по искоренению смуты подтолкнет к опричнине смерть жены Анастасии, якобы от рук врагов царя, так и у Петра последним толчком к Тайной канцелярии станет им же убитый сын Алексей. Тайная канцелярия официально была создана сразу после завершения расправы с царевичем Алексеем и его приближенными.

ПЕТРОВСКАЯ СПЕЦСЛУЖБА В ДЕЙСТВИИ

1718 год не случайно стал годом зарождения первой в России спецслужбы. Факт ее создания неотделим от других реформ Петра в том же году, когда он перекраивал весь процесс управления своей империи по давно обдуманному европейскому образцу. Именно в этом году упразднены приказы и созданы первые российские европеизированные министерства под названиями «коллегии»: Военная коллегия, Иностранная коллегия, Юстиц-коллегия, Берг-коллегия, Коммерц-коллегия и т. д. Спецслужба Тайная канцелярия заняла свою нишу в новом аппарате управления Российской империи. Даже ее главу Толстого поначалу на европейский манер будут именовать министром Тайной канцелярии, хотя этот англоязычный титул и не приживется тогда в России. Не случайно в том же 1718 году создано единое управление полицией под началом столичного обер-полицмейстера Девиера.

И в самом деле тайного сыска этот 1718 год революционен не только в силу важнейшего факта создания этой первой петровской спецслужбы, менялся весь подход к процессу обеспечения политической безопасности в империи. В этом же году, например, Петр своим указом вносит новшества в дело доносительства в России, разрешая принимать доносы только по трем первым «государственным» пунктам обвинения: о замысле покушения на царя, о бунте и измене, о расхищении государственной казны. Этот указ очень важен, он дополняет план создания Тайной канцелярии: происходит разделение работы сыска по политическим и по уголовнобытовым делам, спецслужба отделяется от обычной сыскной полиции. Чуть позднее, в 1722 году, Петр предпримет новые революционные шаги в этом направлении. Он перепишет уголовное уложение отца Алексея Михайловича, усиливая ответственность за государственные преступления, и создаст при своем Сенате первую в России прокуратуру как высший орган надзора за исполнением законов в его империи. Так что учреждение Петром Тайной канцелярии — это не единичный акт, а фрагмент из общего полотна крупной государственной реформы в его империи.

Датированного каким-то днем указа о создании Тайной канцелярии историки так и не нашли, поэтому в XVIII веке у сотрудников этого ведомства не было своего профессионального праздника по образу Дня чекиста в советскую эпоху. Очевидно, что изначально этим именем, Тайная канцелярия, назвали собранную в феврале 1718 года особую следственную комиссию под началом Толстого, которую создали временно для расследования дела царевича Алексея и выявления всех его сообщников, чтобы позднее распустить. Но после завершения всего «розыска царевича» и параллельного ему «кикинского розыска», когда всех обвиненных уже казнили или замучили на следствии, Петру пришла в голову идея продолжить работу канцелярии уже на постоянной основе, так и родилась в России первая спецслужба. Здесь мы можем уже установить дату — это 25 ноября 1718 года, день указа Петра I, назначившего самому себе отдельный день недели (понедельник) для посещения Тайной канцелярии, — так Петр признавал постоянный характер работы нового ведомства. 25 ноября можно считать днем рождения специальной службы в Российской державе.

Отметим, что часть исследователей придерживаются мысли, что еще в ходе следствия по делу царевича Петр решил временную толстовскую комиссию преобразовать в постоянную специальную службу сыска, так что завершала дело царевича Алексея, по их мнению, уже готовая Тайная канцелярия, а ее рождением поэтому нужно считать март 1718 года. Такой версии, например, придерживается недавно вышедшая «Энциклопедия секретных служб России»: «Тайная канцелярия была образована в феврале 1718 года в Москве как временный следственный орган по делу царевича Алексея, однако после переезда в Петербург, где она разместилась в Петропавловской крепости, 20 марта этого же года была преобразована в постоянное ведомство. Поскольку следствие по делу царского сына было поручено П.А. Толстому, выманившему царевича из-за границы, костяк сотрудников нового учреждения составил небольшой штат помощников этого дипломата. Однако круг подозреваемых по делу царевича оказался достаточно широк, поэтому Петр укрепил руководство Тайной канцелярии своими доверенными лицами. Помимо Г. Скорнякова-Писарева, ведшего следствие по делу матери Алексея, в него вошли гвардии майор А.И. Ушаков, приданный в помощь Толстому, и находившийся в Петербурге генерал И.И. Бутурлин, принявший в марте 1718 года присланные из Москвы все бумаги по делу царевича. Эти четверо и составили руководство нового органа государственной безопасности»[3].

В целом не так уж важно, в марте 1718 года или в ноябре того же года временная комиссия Толстого получила статус постоянной службы. Год рождения установлен точно, а день ее формального учреждения вряд ли кто в современной России собирается объявлять праздником.

Работавшая же с 1718-го по 1725 год петровская Тайная канцелярия, которую тогда официально называли Канцелярией тайных дел, а историки именуют первой Тайной канцелярией (отграничивая от второй Тайной канцелярии при Анне Иоанновне и Елизавете), всю работу по политическому сыску взяла на себя. Здесь уже под началом Толстого трудилась целая команда профессионалов тайного сыска и пыточного следствия (Ушаков, Скорняков-Писарев, Салтыков, Дмитриев-Мамонов, Бутурлин, Палехин, Гурьев и др.), почти все они выдвинулись на волне следствия по делу царевича Алексея и работ временных следственных комиссий по делам коррумпированных губернаторов. Почти все после смерти Петра обеспечили переход своего ведомства в постпетровскую эпоху.

Назначение Петром I главой Тайной канцелярии Петра Андреевича Толстого, который бессменно занимал этот пост все время работы петровской Тайной канцелярии до 1726 года, очень символично. Толстой, начав как враг петровской власти и участник мятежа 1682 года в стане приверженцев царевны Софьи, отбыв за это ссылку, и прощенный затем новым императором, все эти годы был одним из вернейших слуг и государственных деятелей при Петре I. В государственных делах, на посольской службе, в заграничных вояжах Петра, в деликатных делах вроде операции по возвращению в Россию беглого царевича Алексея — везде он на первых ролях, верный слуга своего императора. Но почему Петр именно Толстого, человека относительно светского и уже немолодого к тому моменту, почему именно его он назначил первым в российской истории главой спецслужбы? Почему не так же преданых ему Меншикова, Шереметева, Брюса, не возглавлявшего внешнюю политику мудрого канцлера Головкина, не сына имевшего опыт командования сыском покойного Федора Ромодановского? Ответ здесь на поверхности: Толстой показал себя подходящим для такой важной роли своими заслугами 1717-го и начала 1718 года, участием в расследовании «старорусского заговора» и операции против Алексея. То есть на должности главы своей новой спецслужбы Петр I видел профессионала, уже вкусившего премудрости стихийного политического сыска.

Именно Толстому принадлежит главная роль во всей разведывательной операции по выманиванию в Россию беглого царевича, о чем речь подробнее у нас пойдет позднее. Все следствие он просидел во главе созданной по этому делу следственной комиссии. Когда Петр выходил из застенка, Толстой руководил допросами царевича Алексея с пристрастием. По официальной исторической версии, опальный Алексей скончался в результате этих жестоких допросов в своей камере Петропавловки, не дождавшись собственно казни. По другим версиям, император в последний момент решил все же не организовывать показательной казни наследника, и именно Толстому он приказал «помочь» тому умереть в стиле тайных ликвидаций неугодных соперников в странах Востока.

Толстой, за годы своей посольско-разведывательной работы в Османской империи, о таких методах знал не понаслышке. Многие исследователи уверены, что именно Толстой и его ближайшие соратники по будущей Тайной канцелярии Ушаков с Бутурлиным пришли ночью в камеру Трубецкого раската Петропавловки, после чего царевич Алексей и «скончался вследствие апоплексического удара». То ли его задушили подушкой, то ли шнурком, то ли дали выпить яд по опыту древних греков. То ли смертельный удар штыком царевичу нанес пришедший с Толстым в камеру денщик императора по фамилии Ведель (по этой легенде, немца Веделя Толстой с приятелями сознательно сделали перед историей козлом отпущения, а после убийства царевича Веделя навеки, как опасного свидетеля, упрятали в ссылку в деревню). В народе тогда был еще и такой устойчивый слух о подробностях казни царевича (с исторической правдой никак не сочетаемый): Петр приказал расстрелять сына во внутреннем дворе Петропавловской крепости, но весь взвод солдат отказался стрелять в наследника престола (выстрелили в землю, в воздух и т. д.), и тогда царь-злодей приказал застрелить царевича одному из своих приближенных. Эта эффектная версия совсем не проходит критического анализа с исторических-позиций: если уж царевича и убивали в тот день целенаправленно, то тайно и в камере, а не перед строем солдат, скорее же всего — он умер от последствий пыток или при последней пытке перед объявлением ему смертного приговора.

Большинство историков все же сходятся на версии, что царевич был задушен в камере под руководством Толстого и его сподвижников по Тайной канцелярии, поскольку ликвидировать взбунтовавшегося сына Петр решил бесповоротно, а организовать публичную и официальную казнь по политическим соображениям так и не решился. Эта версия, хотя многими и подвергаемая сомнению, имеет хоть одно письменное доказательство в виде воспоминаний участника событий той ночи Румянцева, это уже не пустые слухи о немце Веделе или отказавшемся стрелять в Алексея взводе гвардейцев. По воспоминаниям Румянцева, Алексея задушили подушками Толстой, Ушаков и Бутурлин, сам же Румянцев присутствовал при том, но в убийстве не участвовал: «На ложницу спиной повалили и, взяв от возглавья два пуховика, глаза его накрыли, пригнетая, донеже движения рук и ног утихли и сердце биться перестало, и что он тогда говорил, никто разобрать не мог, ибо от страха близкой смерти ему разума помрачение сталося. И как то свершилося, мы паки положили тело царевича, якобы спящего, и, помолився Богу о душе, тихо вышли. Мы с Ушаковым близ дома остались, да кто-либо из сторонних туда не войдет. Бутурлин же да Толстой к царю с донесением о кончине царевичевой поехали»[4].

Подтверждения этим показаниям Румянцева для истории тоже не осталось. Картина эта, им обрисованная в одном из частных писем, доставшемся исследователям, вполне достоверна. Здесь смерть царевича Алексея уже даже отдаленно не напоминает процедуру государственной казни, а выглядит откровенным тайным убийством, негласной ликвидацией. Толстой же с подручными ведут себя не как руководители тайной полиции, а как настоящие уголовники, выставляющие «на шухер» своих сообщников, чтобы никто из посторонних не увидел злодеяния, да еще цинично не забывшие над телом убитого ими царского сына помолиться Богу о его душе.

Правды об этой ночи в мрачных стенах Петропавловской крепости мы уже не узнаем. Но главный вывод очевиден. Петр 1 уже создал в мыслях свою Тайную канцелярию, и эта ночь стала экзаменом для Петра Толстого в плане его пригодности к таким деликатным делам, как руководство пыточным следствием и тайные ликвидации, запланированные Петром I в аресенале его новой специальной службы. Если дело было именно так, то Толстой свой экзамен сдал, и уже в этом году он назначен императором главой Тайной канцелярии. До 1720 года в документах этого нового ведомства Толстого часто именуют первым министром Тайной канцелярии, затем этот громкий титул из бумаг пропадает, и долгие годы руководитель этой спецслужбы не имел никакого официального наименования.

Ближайшие помощники Толстого в новой службе также были подобраны по принципам преданности императору и наличия определенного опыта в такого рода делах. Все они были либо бывшими сотрудниками Преображенского приказа Ромодановского, либо членами различных следственных комиссий по политическим делам. Ушаков и Бутурлин заседали в комиссии по делу царевича Алексея. Скорняков-Писарев руководил «суздальским розыском» по этому делу, он выявил связь петербургских заговорщиков с заточенной в монастырь первой женой Петра I Евдокией Лопухиной и ее приближенными. Тот же Скорняков-Писарев руководил арестом и допросами самых близких сторонников низложенной царицы Глебова и Досифея, а по возвращении из провинции в Санкт-Петербург в качестве милости царя его ждал пост одного из двух заместителей (асессоров) Петра Толстого во главе Тайной канцелярии. Вторым асессором назначен бывший гвардейский офицер Андрей Ушаков, работавший в Преображенском приказе при Ромодановском и возглавлявший следственную комиссию по делу о бунте казаков Булавина на Дону в 1.708 году.

В работе петровского варианта Тайной канцелярии зримо видно одно из главных ее отличий от прошлых и черновых форм политического сыска в России. Она была заметно более европеизирована, даже сохраняя перешедшую от преемников сугубо российскую систему розыска «Слово и дело». При этом с опричной конницей или с приказом Тайных дел царя Алексея у нее уже очень мало общего, скорее она схожа с существовавшими в те же годы первыми и еще относительно примитивными спецслужбами стран Западной Европы.

К моменту создания Тайной канцелярии в России в 1718 году за границами нашего отечества лишь несколько государств продвинулись в этом плане настолько, что уже имели у себя тайные полиции, которые мы и по сегодняшним меркам можем смело отнести к категории спецслужб. Такие службы на тот момент существовали в Англии (самая древняя в мире, созданная еще в 1563 году сэром Уолсингемом Сикрет сервис), во Франции («Черный кабинет» еще с XVII века, от кардинала Мазарини), в Испании, в Португалии, в Голландии, в Китае и в нескольких итальянских городах-государствах. В одно время с петровской Россией по пути создания первой тайной полиции пойдут Швеция и Австрия. В других же странах тайный сыск продолжал развиваться в стихийном направлении, там часть его функций перепоручали армии или различным чиновничьим органам, как в милитаризованных Пруссии и Турции.

Здесь принцип самого создания отдельного органа политической полиции всегда был обусловлен историческими реалиями, к этому подходили в государствах, ставших абсолютными монархиями при деспотичных правителях на их престолах. Это общий принцип, дальше процесс задержки создания первых спецслужб мог быть обусловлен многими местными отличиями: от личности правителя до национального менталитета. В Пруссии создание первой серьезной тайной полиции отсрочила почти божественная вера в сильную армию, в османской Турции — вера в корпус янычар и установившуюся практику тайных убийств при дворе султана, в Японии — отсутствие реальной власти в руках императоров-микадо при сосредоточении ее у военной верхушки — сёгунов. В Польше это в чистом виде национальные обычаи и традиции польской шляхтетской вольности. Если уже в Средние века Рад омская конституция гарантировала любому шляхтичу право на «рокош» — восстание против короля, какая тайная полиция могла всерьез здесь работать, ее в настоящем виде до раздела Польши в конце XVIII века так и не возникло. В XVIII веке у польских королей, имевших зачастую очень ограниченную власть над страной, появилась первая политическая жандармерия, но часто вздорные шляхтичи попросту избивали явившихся для их ареста королевских жандармов. Как известно из польской истории, один дерзкий шляхтич приговорами короля об изгнании его из страны подшил свой плащ, ходил в таком издевательском виде по Кракову, да еще жаловался, что на одежде остались пустоты. Только в 1791 году последний король Польши Станислав Понятовский отменит право шляхты на «рокош» (мятеж) и «конфедерацию» (создание вооруженной оппозиции королю), захочет по советам из России создать настоящую спецслужбу политического сыска, по несколько лет спустя разделенная соседями Польша перестанет существовать в качестве независимого государства. Россия в мировом масштабе оказалась где-то в середине этого процесса, наша первая спецслужба намного моложе китайской, но старше польской или турецкой. Так что при ее создании Петр уже мог подсмотреть некоторые иностранные образцы.

Петр за основу своей тайной службы взял в большей части голландский опыт работы тайной полиции. Он вообще был влюблен во все голландское, в их платье, их флот, даже флаг для своей империи он позаимствовал у Голландии, поменяв лишь очередность цветов. Некоторые заимствования в петровской спецслужбе видны и из английского и французского образцов. Эти страны были пионерами в Европе в деле организации средневековых спецслужб и обладали наиболее сильными тайной полицией и службой разведки, если не считать далекого Китая с его очень древними, но специфическими для Европы спецслужбами.

Еще в свое первое Великое посольство по странам Западной Европы 1698 года Петр пристально изучал не только кораблестроение на верфях Амстердама и военное дело в германских государствах, не только наблюдал за работой английского парламента и не только соблазнял английских актрис и шокировал европейцев своим диковатым поведением. Он, без сомнения, много внимания уделил вопросам структуры органов политической безопасности этих стран, признавая их заметный прогресс перед своими архаичными преображенцами. Известно, что и в Англии он расспрашивал о работе Сикрет сервис, и расспрашивал своих дипломатов об организации службы безопасности Альберони в Испании при Габсбургах, и с австрийским канцлером Кауницем, основателем тайной полиции в Австрии, тоже советовался. И видел, как заранее корчуют заговоры вокруг непоколебимо стоящих тронов французских Бурбонов и голландских Оранских их тайные службы, тогда как турецкие «стрельцы» под названием «янычары» плодят в Стамбуле переворот за переворотом, свергая султанов и сажая на трон новых и более подходящих для себя. Так что многие черты голландско-французских тайных полиций проявились затем в работе петровской Тайной канцелярии. В этом смысле это настоящее очередное Петра творенье, принесенное к нам с Запада с добавкой характерных для петровской России национальных особенностей. Тайная полиция внесена в Россию Петром-реформатором в одном ряду с париками, кофе, коллегиями, флотом, новым календарем, европейской архитектурой Санкт-Петербурга и тысячей других больших и малых новшеств времен его царствования.

При этом нельзя не упомянуть и о том, что в Великом посольстве Петра 1698 года не только Россия глазами своего правителя знакомилась с особенностями европейского тайного сыска, но и Запад воочию, а не через мемуары посланников мог наблюдать особенности тайного сыска по-русски в его еще преображескую эпоху до создания самостоятельной тайной службы. Как известно, благодаря восторженным отзывам европейских послов о молодом и чрезвычайно деятельном русском царе в Европе к фигуре Петра I в первые годы его правления был проявлен очень большой интерес, сравнимый в нашей истории с европейской модой на Горбачева в начале его перестройки. Приезд самого Петра Алексеевича этот восторг почти везде притушил. За его деятельностью и стремлением обучиться множеству разных дел у Европы не укрылась его почти звериная жестокость к подданным, тяга к пьянству и разврату, глупое в глазах тогдашних европейцев самодурство. Петр пил сутками напролет, лупил сопровождавших его русских дворян, тыкал их носом в разрезанный труп в голландском анатомическом театре, свинствовал на званых банкетах в чужих дворцах и разгромил вместе со своей свитой предоставленный ему лондонский особняк, развлекаясь в нем стрельбой по стенам и битьем дорогой посуды. Европе стоило столько веков ожидать первого приезда в нее русского царя, чтобы увидеть такое.

Особенности своего сыска и законодательства Петр тоже продемонстрировал европейцам в полной мере. В Голландии его прогневили каким-то пустяком двое сопровождающих русских из собственной свиты, и Петр немедленно решил их казнить, требуя от голландских властей предоставить ему плаху на площади и топор, рубить головы ослушникам он собирался опять же лично. Оба прогневивших царя россиянина попросили в отчаянии голландцев о политическом убежище для них, Петр разъярился и вновь требовал казни. Голландцам пришлось проявить массу дипломатического такта, чтобы погасить конфликт. До плахи на площади не дошло, «изменников» сами голландцы осудили и отправили в ссылку в свои заморские провинции, несколько успокоив тем царя, по сути же они спрятали этих двух несчастных русских в своих колониях от смерти. Удовлетворенный царь поехал перенимать передовой опыт Европы дальше, а озадаченные фламандцы остались размышлять об особенностях правосудия по-русски. Они и сами были детьми суровой земли, где вовсю погуляла инквизиция и только недавно догорели ее костры. Но мог ли их король в своей заграничной поездке требовать от хозяев поставить плаху с топором на центральной площади, да еще и сам палачествовать? Вряд ли эта история работала на формирование хорошего имиджа России в тогдашней Европе. Перебравшись в Англию, Петр дал иноземцам еще один «открытый урок» российского правосудия. Узнав об обычае «морской казни» в среде британских моряков и пиратов, когда осужденного на веревке протягивают под днищем всего корабля от кормы до носа, Петр с веселостью жестокого ребенка потребовал ему это «килевание» продемонстрировать. Англичане тактично заметили, что показали бы «морскую казнь» с удовольствием, но в данный момент нет в наличии осужденного на нее. Петр в этом проблемы не увидел и объявил: он сейчас кому-то из русских сопровождающих вынесет свой приговор и предоставит его для исполнения этого приговора англичанам. Как и голландцы, совсем не сентиментальные английские моряки от такого «подарка» русского царя отказались. При всей жестокости таскания под килем подвергать этому в их понимании можно было только осужденного по закону и за очень серьезное преступление, тешить же зверское любопытство заезжего монарха они, к их чести, тоже не стали.

Кроме схожести с некоторыми современными ей зарубежными спецслужбами, Тайная канцелярия имела еще целый ряд принципиальных отличий от прошлых и черновых вариантов тайного сыска в России. В первую очередь, это ее более четкая организационная структура и иерархия в руководстве. Вместо размытого в организационном плане и больше похожего на военное ополчение образования по имени опричнина, вместо дьяков и поддьяков Тайного приказа с их безмерной ответственностью за все в Московском царстве, теперь в петровской империи появилась специальная служба в полном понимании термина «служба» с постоянными чиновниками, начальником и двумя заместителями (асессорами) во главе.

У этой спецслужбы был постоянный «офис» в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга, оборудованный своей внутренней тюрьмой для подследственных и пыточными камерами. В создании этой отдельной тюрьмы для политических заключенных, служившей одновременно и местом предварительного содержания подследственных Тайной канцелярии, тоже использовали французский опыт знаменитой Бастилии. Здесь же находился архив расследуемых дел и горы документации по вопросам политического сыска. В архиве Тайной канцелярии Петровской эпохи оседали целиком только наиболее важные дела политического розыска, к моменту закрытия этой службы в 1726 году Толстой передал Сенату 256 хранившихся в ее архиве на тот момент дел. Свой кабинет Петр Андреевич Толстой расположил в комнате бывшего коменданта Петропавловской крепости, в соседнем кабинете заседал первый секретарь Тайной канцелярии Тимофей Палехин, на которого возлагались обязанности всего делопроизводства в этой первой российской спецслужбе. Под камеры для содержания подследственных отвели помещение бывшей гарнизонной гауптвахты Петропавловки. Поскольку изначальная идея, что Тайную организовали только для завершения кикинского розыска и дела сторонников царевича или что ее будут собирать время от времени для расследования вновь возникших заговоров, быстро была похоронена, то спецслужба Российской империи стала обосновываться в крепости всерьез и надолго. К концу 1718 года здесь уже заседала постоянно пара десятков сотрудников. В том же году специально откомандированный в Москву заместитель Толстого Ушаков основал московский филиал Тайной канцелярии на Потешном дворе, руководить московской конторой поставили Казаринова.

Кстати, история сохранила для нас и имена первых политических подследственных этой спецслужбы, совершивших во время следствия побег на волю. Это некие Золотов и Григорьев, раскольники, они бежали из камеры предварительного заключения в Петропавловке в 1719 году, скрылись и были объявлены в розыск по всей стране. Из материалов дела видно, что побег этих заключенных Тайной канцелярии стал возможен из-за халатности солдат конвоя в Петропавловской крепости. Один из трех караульных повел арестанта на допрос, другой в это время «пошел в город на рынок купить редьки», а оставшегося с арестантами гренадера Фомина они просто скрутили и самого заперли в камере, сами же выбрались из крепости в город и скрылись. Удалось ли затем поймать Григорьева с Золотовым, мне неизвестно, а вот гренадер Фомин сам стал подследственным Тайной канцелярии по делу о бегстве государственных злодеев из предварительного заключения: его подозревали в умышленном содействии их побегу за взятку. Ушедшего за редькой на рынок его сослуживца к ответственности не привлекли. Правда, это был побег из еще плохо оборудованного места содержания подследственных Петропавловки. Из отведенных позднее в крепости для содержания важных политических подследственных и заключенных Алексеевского равелина и Невской куртины бежать было уже практически невозможно.

В истории Тайной канцелярии как первой нашей постоянной спецслужбы многое было впервые. У Тайной канцелярии впервые в России появляется штат постоянных доносчиков взамен разовых, выкрикнувших где-то «Слово и дело». Теперь такого доносчика уже сознательно пускают на улицы и в собрания с целью что-то вызнать о возможных государственных злоумышлениях. Такая тайная агентура, пусть еще и довольно примитивная и не учитываемая ни в каких архивах-картотеках, зато уже платная, является отличительным признаком любой спецслужбы.

Вербовка постоянной агентуры — вот важнейшая отличающая любой спецслужбы, она пришла в Россию с Тайной канцелярией. По воспоминаниям свидетелей Петровской эпохи, обычной платой доносчикам и тайным осведомителям была десятка, десять русских рублей — наш отечественный эквивалент тридцати библейским сребреникам. В зависимости от важности расследуемого дела эта сумма варьировалась. Когда в 1722 году в церквах Москвы появились подметные листовки с критикой Петра и его политики, Тайная канцелярия объявила в своих уличных указах награду в тысячу рублей за указание автора этих воззваний. Это огромная по тем временам для России сумма, для усиления эффекта такого соблазна будущих доносчиков эти деньги были вывешены на столбах одной из московских площадей, для чего потребовалось целых десять мешков по сто рублей в каждом. Несмотря на такую щедрость сыска, найти злоумышленника так и не смогли, даже в тайном сыске не все решают только деньги.

Одним из важнейших отличий петровской Тайной канцелярии от отлученного от сыска Преображенского приказа стала более четкая документализация политического розыска. Правильное оформление политического следствия на бумаге стало не менее важным делом, чем само выбивание признаний в злодейских умыслах. Тайный сыск понемногу велением времени шел от примитивно карательных своих форм типа опричников или царских приказов к институту государственной спецслужбы. В него при Тайной канцелярии впервые в России пришла бюрократия и делопроизводство, да и вообще эпоху реформ Петра считают зарождением российской бюрократии, которую принесли многочисленные иностранцы на русской службе взамен произволу бывших воевод, опричников с метлами у седла и дьяков из различных приказов.

Нельзя не заметить и того, как принципиально отличается петровская Тайная канцелярия от черновых проектов опричнины или Тайного приказа в плане поставленных перед ней задач. Если опричники или дьяки Тайного приказа работали непосредственно по указу царя против людей и движений, в чем-то его не удовлетворявших, оставляя без своего внимания тысячи жителей России вне пределов внимания монарха, то Тайная канцелярия изначально создавалась для контроля за всем обществом. Пусть формально она находилась только в Санкт-Петербурге и имела один свой филиал в Москве, не обладая сетью своих отделов по всей остальной России. Но Петр приказал уже своим губернаторам и чиновникам на местах в деле политической безопасности отчитываться перед представителями Тайной канцелярии, а в случае обнаружения признаков государственной измены или заговора в провинции — прекращать самостоятельное следствие и направлять арестованных в столичную Тайную канцелярию, не считаясь с затратами на такую транспортировку. По идее Петра I, его спецслужба со временем должна была взять под колпак всю территорию империи, став полностью профессиональной спецслужбой и отвечая за госбезопасность на всем протяжении страны.

Еще одним важным отличием Тайной канцелярии Петра от преображенцев или Тайного приказа его отца Алексея Михайловича стала работа против первой идейной оппозиции царю, а не стихийных народных мятежников типа Разина и взбунтовавшихся астраханцев или религиозных раскольников. Одним из первых настоящих и идейных оппонентов царской власти в России и политических диссидентов многие считают Степана Посошкова, чей памфлет «О скудости и богатстве» считается первым спором с властью именно в идейно-политической плоскости. Задолго до французских якобинцев, наших декабристов или Радищева этот сын простого купца написал политический трактат с осуждением жестокостей самодержавной власти и требованиями послабления народу, о котором в «О скудости и богатстве» сказано: «В поборах за гривну из человека хотят душу вытянуть, а где тысячи погибают, того немало смотрят и не радеют о том». Впервые в России появилась книга, ставящая так откровенно вопрос: имеет ли право власть в интересах государства пренебрегать интересами отдельного человека? Мимо такого вызова власти петровский сыск пройти не мог.

Делом Посошкова занималась Тайная канцелярия, и это можно считать первой расправой с российским диссидентом, поскольку спор с властью стоил впоследствии Посошкову жизни. В 1725 году по обвинению в выступлении против власти Посошкова забрали в Тайную канцелярию, где вскоре после допросов он скончался в камере. Это было одно из первых зафиксированных в истории сыска дел, когда власти человек оппонировал идеями, оформленными в книге, а не бунтом или церковным расколом. Посошкова можно было бы назвать трибуном общества, если можно вообще в петровской империи говорить о каком-то обществе. Скорее в абсолютистском тогда царстве была власть, и было подконтрольное ей население страны. Поэтому и первые российские политические диссиденты мирно-дискуссионного направления были одиночками, с организованным общественным протестом российскому сыску при Романовых придется столкнуться значительно позднее.

Это касается осознанных диссидентов, так сказать, идеологически подкованных и имевших идейную базу для спора с властью по политическим и моральным вопросам. Потому что отчасти диссидентами можно считать и тех многочисленных и безвестных нам, в отличие от Посошкова, российских бунтарей и стихийных спорщиков с властью, своего рода анархистов начала XVIII века. Таких, как допрашиваемый в Тайной канцелярии в 1719 году крестьянин Семен Полуектов, заявивший при народе свою «политическую программу»: «Я вольный человек и государя не боюсь». Или арестованный в том же году подьячий Постников, выстреливший из ружья в царский герб, укрепленный на крыше кабака. И в материгялах Тайной канцелярии не раз встречаются такие персонажи с приписками: «Плюнул на царский указ», «Призвал царский указ использовать в нужнике по назначению», «Бросил на пол монету с царским ликом», «Сказал: государя не боюсь, и никого не боюсь кроме Бога», «Говаривал: греб я всех государей» и т. д. Таких российских подданных были тогда десятки и сотни, судя по этим материалам Тайной канцелярии. Иногда такой протест был просто хулиганской выходкой или акцией под влиянием хмельных паров, под расследование Тайной канцелярии попавшей только в силу тогдашнего подхода сыска к любому проявлению неуважения к власти или личности царя. Но это все равно другая сторона по отношению к книге Посошкова одного процесса: спора отдельной личности с властью о пределах диктата одного над другим.

И еще об одном отличии Тайной канцелярии от примитивных предшественников стоит упомянуть. Ей впервые официально поручено дело контрразведки в Российской империи, надзор за нахождением в России иностранных подданных и целенаправленная работа против действия в России разведчиков иностранных государств. До создания Тайной канцелярии контрразведка, как и внешняя разведка, в России велась стихийно. Искоренять «изменников» (часто мнимых) поручали и опричникам, и преображенцам, и различным чашничим и окольничим еще до романовской власти в России. В алексеевском Тайном приказе дьяки присутствовали при встрече государем иностранных послов, приглядывали за их дворами в Москве и сопровождали русских дипломатов в их посольствах за границу для присмотра за ними. Иностранных агентов, разоблаченных и репрессированных в России, из числа иноземцев или служивших им русским, было предостаточно. Но не было еще такого централизованного органа, которому контрразведывательная деятельность поручалась в качестве отдельной и постоянной задачи.

Иностранных шпионов или предателей в России изобличали и раньше, платных осведомителей заграничных дипломатов-разведчиков или шведского толмача Нильсена, добывавшего по заданию своего короля документы о родословной московских царей. Когда у Петра I закончился крахом его первый серьезный поход против Турции, всю его неудачу 'списали на измену в пользу турок голландского офицера на русской службе Якоба Янсена. Он якобы выдал туркам секретный план мобилизации русской армии, после чего бежал к ним и принял ислам. Позднее при взятии русскими войсками Азова Янсен был пленен, с позорящей его измену табличкой провезен по Москве и в итоге казнен. Он действительно был предателем, действительно сменил православие на ислам так же легко, как когда-то променял католическую веру на православную, но считают, что размах ущерба от его измены был здорово тогда преувеличен для оправдания неудачного дебюта царя Петра Алексеевича в качестве полководца. Такое в истории России в те времена случалось не раз. Еще когда Петр за малостью лет не правил Россией, его сестра-регентша Софья отправила крупную армию под началом своего фаворита князя Голицына отбивать у турок Крым. Поход закончился неудачей, потрепанное русское войско отошло, хотя в Москве и попытались трубить о крупной победе. Тогда, чтобы отвести подозрение в военной некомпетентности от Голицына, изменниками объявили шедших с ним на турок украинских казаков под началом их гетмана Самойловича, которого по заведенной традиции быстро арестовали и сослали в холодные края. Вряд ли все эти разоблачения с сомнительными сейчас доказательствами (обычный донос на Самойловича в поджоге травы в степи перед конницей Голицына доказательствами так и не подтвержден) можно считать контрразведывательной деятельностью в полном ее понимании. Тот же Петр и старшину Кочубея на Украине казнил по обвинению в измене, хотя изменником оказался как раз указавший на предательство Кочубея и ранее Самойловича новый гетман Украины Мазепа, ушедший затем со шведами за границу.

Это скорее примитивный черновик контрразведки, каким был и черновик у тайной полиции. В нем все перемешано воедино: государственная измена, шпионаж в пользу заграницы, просто недозволенные сношения с иностранцами, личная неприязнь царя и так далее. Когда в 1703 году в России умер посол Саксонии Кенигсек, у него не побрезговали обыскать карманы и нашли тайную переписку с фавориткой и любовницей царя Петра I Анной Монс. Речь шла не о выдаче российских государственных или военных секретов, а о любовной интриге. Но первую любовь царя Петра и несколько человек из его окружения арестовали именно по обвинению в выдаче неких государственных секретов, долго допрашивая. В итоге легкомысленную придворную фаворитку все же выпустили из-под стражи, лишив всего подаренного царем богатства, сбагрив затем в жены послу Пруссии Кейзерлингу. Это, разумеется, от контрразведки отстоит достаточно далеко. Но вот в годы работы петровской Тайной канцелярии ей арестованы несколько уже настоящих тайных агентов шведского и французского королей, главных неприятелей петровской империи в тогдашнем мире наряду с вечным врагом в лице Турции. Это еще один повод считать Тайную канцелярию спецслужбой. Да и всех вышеупомянутых особенностей достаточно, на мой взгляд, для наделения этого детища Петра таким статусом.

Ну и еще одной особенности созданной Петром I Тайной канцелярии нельзя не отметить. Ее брутальность и жестокие методы работы, сохранившиеся по наследству от ведомства Преображенского приказа, в полной мере опирались на проверенную систему «Слово и дело». Здесь все шло по заведенной цепочке: донос — арест — пытка — признание — приговор. Клубки от полученных на дыбе показаний тянули за собой все новые и новые аресты. Все российские историки, пристально занимавшиеся деятельностью петровской Тайной канцелярии (М.И. Семевский, В.И. Веретенников, Е.В. Анисимов), это отмечали, признавая в этой спецслужбе бесконечный конвейер пыток и репрессий. Таким был ее жестокий петровский век, и такие задачи ставил перед ней немилосердный император-реформатор России. В этих конкретных делах, расследуемых тайной полицией графа Толстого, впечатляет и бесконечность таких процессов, и их размах, и проступающая через бумагу архивных документов почти нечеловеческая жестокость часто по не самым важным для государственной безопасности делам.

Вот какой-то крестьянин Максим Антонов в подпитии в день празднования в Петербурге годовщины Полтавской победы в 1721 году прорвался без санкции к императору Петру для подачи челобитной. После долгого следствия с пристрастием в камерах Тайной канцелярии за «неподобающее» обращение к монарху бедолага приговорен к вечной каторге и отправлен в Сибирь. Правда, как видно из материалов дела Антонова, его участь на следствии усугубило то, что при аресте рядом с Петром у него за поясом был нож, что позволяло подозревать в его рывке к царю замысел покушения, а также его темное прошлое: он уже был судим, являлся беглым крепостным, а ранее разбойничал в украинских губерниях. И все же нужно признать, что пьяному уголовнику, приблизившемуся к царю, следствие тайной полиции уделило явно больше времени, чем Антонов того заслуживал, да и приговор за эти действия по современным меркам неоправданно суров.

Вот целое дело попрошаек и нищих, поочередно на допросах указывающих на все новых и новых фигурантов дела, начавшегося из-за каких-то нелестных слов о царской семье, произнесенных явно в подпитии. Таких дел по, говоря современным языком, «маргинальным элементам», наговорившим очевидно бредовых дел спьяну, в архивах петровской Тайной канцелярии масса. Еще одного любителя зеленого змия допрашивают по поводу произнесенной им на постоялом дворе бессмыслицы о том, что «в Кремле недавно пел петух, наверное, скоро царь умрет». Такая стихийная политическая аналитика начала XVIII века стоила «прорицателю» беспощадных допросов в Тайной и этапа на каторгу. Еще один незадачливый прогнозист, который «над Петербургом видел кикимору, а значит, город скоро опустеет», тоже поехал из подвала Тайной канцелярии в сибирские дали. Житель подмосковного Дмитрова Большаков попал в подвалы Тайной канцелярии за одну брошенную в сердцах фразу о вводимом Петром новом платье на немецкий манер: «Кто это платье завел — того бы я повесил». На следствии в Тайной Большаков клялся, что говорил не о царе, а в целом о немцах, но это ему не помогло избежать каторги.

Бродяга в кабаке отказывается пить за здоровье императора, еще не зная о принятии царем Петром этого титула из римского наследия и полагая, что речь идет об императоре Австрии, и его не лень арестовать и тащить из украинского провинциального Конотопа в застенок Тайной канцелярии из Санкт-Петербург для дознания о возможном заговоре. Сохранили архивы петровского сыска и дело братьев Тельновых, на дыбе признавших, что бродячий поп-раскольник Алексей, носящий в шапке некое письмо Богородицы, предложил им убить царя-антихриста, для чего поп учил их «вынуть из дороги след экипажа Петра Алексеевича и заговором сжечь этот след, и тогда царь умрет». За это бредовое обвинение, а возможно, и самооговор Василия и Акима Тельновых обезглавили, донесшего на них «изветчика» Рябишина наградили и дали ему вольную, а мифического «попа-бродягу» с божественным письмом и странными рецептами изведения главы государства следствие так и не установило (да и был ли поп?). Дел по «ворожбе» против царя в архивах Тайной канцелярии вообще много, тогда устойчивых суеверий на эту тему в русском обществе было предостаточно. Дворянин Волконский «делал водку с травами, чтобы ей государя насмерть опоить», окольничий Никита Пушкин «сушил и тер мух, чтобы сделать порошок и им государя окормить» и так далее, по каждому делу тайный сыск проводил серьезное расследование с изучением этих «препаратов» наведения порчи на государя.

Иногда дела, выросшие из неосторожной болтовни, тянулись месяцами, затягивая в лопасти машины тайного сыска все новых фигурантов. Вот знаменитый «розыск солдата Селезнева», которого в 1721 году Тайная канцелярия водила по улицам Санкт-Петербурга, в основном — по притонам, кабакам и публичным домам в районе Васильевского острова. Здесь арестованный Антип Селезнев указывал все новых людей, от которых он ранее слышал «непристойные слова на власть», и этих людей тоже увозили в Тайную. В архивах канцелярии остался этот «реестр, кого солдат Селезнев опознал», — в нем имена 11 человек. И все из-за каких-то пьяных слов, которые только при большой фантазии можно трактовать даже как антиправительственную агитацию или пропаганду. Столько же смысла для процесса государственной безопасности огромной петровской империи было и в том, что Тайная канцелярия в 1721 году почти год разыскивала «бабу Акулину», сказавшую в компании «непристойные слова о царе», изведя на розыск безграмотной бабы массу сил, средств и бумаги в материалах этого «розыска». Те из российских писателей или историков, кто считает Петра полусумасшедшим садистом на троне, и больше никем (а таких сейчас немало), любят приводить эти примеры в подтверждение своего тезиса. Упоминают часто и о собственноручно написанной Петром I жутковатой инструкции для его Тайной канцелярии под названием «Обряд, как обвиняемый пытается».

Очевидно, что все это было в действительности. Ведь Тайную канцелярию российский самодержец создавал под свое понимание тайного сыска, где и неласковое слово в адрес императора или его дел — уже страшное государственное преступление сродни измене или работе на иностранную разведку. Здесь в работе Тайной канцелярии четко проступают жестокие инстинкты самого ее главного архитектора. Масса этих попрошаек и пьяных болтунов не несла никакой угрозы политической безопасности Российской империи. Здесь тоже смешение понятий, характерное для петровской империи. Сам Петр часто репрессировал людей по прихоти безо всякого внятного политического обоснования. В этом садистская жестокость его натуры, хотя сумасшедшим в полном смысле он и не был, ум его был достаточно ясен для управления гигантским организмом его империи. Что заставляло его поить на пирах в честь Бахуса сподвижников до смерти от алкогольного отравления, сажать князя Голицына голым на лед, отчего тот умер, убивать на петербургской улице своей дубинкой случайного прохожего, протыкать шпагой католического кзендза в Полоцком костеле за неосторожно брошенное нелестное мнение о православии. Здесь нет никакой защиты своей власти, голая жестокость.

И в работу его Тайной канцелярии эта черта перешла. Какой необходимостью с точки зрения политической безопасности страны диктовался приказ Петра забрать в Тайную для допросов его бывшую любовницу и фрейлину императрицы Екатерины по имени Мария Гамильтон, если ее вина была в краже у царицы какого-то ювелирного изделия. На следствии в застенке Тайной канцелярии затем еще выяснилось, что Мария Гамильтон убивала своих незаконнорожденных младенцев, это тоже фигурировало в ее обвинении, но даже здесь речь об уголовном преступлении, опасности для политической безопасности петровской империи эта придворная дама явно не представляла. Тем не менее, Петр лично приезжал в Тайную канцелярию для допросов бывшей подруги, сам читал донесения Толстого о других допросах Марии Гамильтон и очных ставках по ее делу, и сам он в итоге определил ей приговор в виде смертной казни. После того как палач отсек нашей леди Гамильтон голову, Петр, к ужасу окружающих, поднял из пыли ее голову и поцеловал в губы. Здесь гримаса неприкрытой жестокости самого императора соединена в одном случае с такой же слепой и жестокой работой по его воле Тайной канцелярии. Да и что требовать от спецслужбы, первым делом которой стал арест и казнь на окраине Санкт-Петербурга трех безграмотных крестьян, вся вина которых заключалась в том, что они случайно стали свидетелями ареста привезенного в столицу из Москвы опального царевича Алексея. Эти бедолаги не составляли никакой угрозы для политической безопасности державы, их по-бандитски убрали как нежелательных свидетелей. И стали эти три безвинно пострадавших селянина первыми русскими, репрессированными спецслужбой собственного государства.

Все эти годы Тайная канцелярия под началом Толстого работала на стыке идеи охраны политической безопасности в Российской империи и личных причуд императора. Довольно показательна в этом плане и история купца Шапошникова из Серпухова. Он в 1724 году подарил Петру I в церкви калачи собственного изготовления, за что расцеловавший его император тут же пригласил к своему столу за обедом, Петр любил такие показательные акции благодушия. Но за обедом выпивший Шапошников переоценил милость к себе высшей российской власти, простодушно высказавшись против заморского обычая курить табак, чем тут же вывел одаренного им калачами царя из себя. Петр приказал забрать Шапошникова в Тайную канцелярию и ждать своих дальнейших распоряжений о его судьбе. Но затем царя захватили новые проблемы, а вскоре он тяжело заболел и умер. Несчастный же противник курения так и сидел под арестом в камере Тайной канцелярии, и никто не знал за что, царь распоряжений о купце Толстому так и не отдал. Только когда Екатерина I ликвидировала Тайную канцелярию, всю эту историю выслушали из уст самого «государственного преступника», после чего Шапошников был выпущен на волю. Эта история могла бы показаться забавной, если бы человек без особой нужды не отсидел фактически ни за что в сырой и темной камере Петропавловки. Она не только служит подтверждением старой русской мудрости о том, что «дальше от царей — голова целей», но и является хорошей иллюстрацией к практике работы первой нашей спецслужбы под неусыпным контролем самого российского самодержца, имевшего обыкновение по понедельникам лично прибывать в ведомство Толстого для лучшего направления работы своей госбезопасности.

Таких примеров начала Тайной канцелярией следствия по вспышке гнева импульсивного императора множество, как по отдельным лицам, так и по целым группам «заговорщиков». Так произошло в 1723 году, когда делегация украинских казаков во главе с черниговским полковником Иваном Полуботоком попыталась в Троицком соборе Петербурга вручить царю челобитную с просьбой восстановить на Украине гетманство, отмененное после измены гетмана Мазепы. Петр посчитал действия казачьих старшин крамолой и приказал всю делегацию арестовать, увезти в Тайную канцелярию и начать следствие об их замыслах. Полуботок просидел в камере Петропавловки под следствием больше года и здесь же скончался в конце 1724 года, тогда и дело было прекращено.

Правы те, кто считает все эти страницы из жизни Тайной канцелярии в 1718–1725 годах черными в нашей истории. Кто не представляет английского короля, избивающего дубинкой своих первых министров или лично, засучив рукава, рубящим головы своим политическим противникам, отталкивая профессионального палача. Хотя и заметим, в том веке жестокостей хватало по всему миру, включая и мир тайных служб современных петровской империи государств. Были її повешенные за кражу серебряных ложек из королевского дворца Англии несчастные собратья Марии Гамильтон, были и умерщвленные монархами их дети или главные советники (пусть и не лично их рукой, как при Петре или Иване Грозном). Эта сторона работы первой спецслужбы в истории России, безусловно, печальна. Но к сожалению, можно констатировать, в целом укладывается в средние нормы тех лет в мире. В Европе, Турции, Китае, Японии, Северной Африке творилось то же самое. Вот мнение историка Анри Труайя, который и отлично знает Запад, и имеет русские корни, хорошо понимая российскую жизнь, донося до Европы нашу историю понятным той языком. Уже поэтому к его словам по поводу обычности для той эпохи повадок нашей Тайной канцелярии в мировом масштабе можно прислушаться: «Царь Алексей Михайлович, получивший прозвище Тишайший, отец Петра, отправил на казнь более семи тысяч человек после восстания 1663 года в Москве. Почему его сын должен предстать более благородным? Впрочем, методы пыток, которые он применял, практически не отличались от тех, которые использовались в других странах. Действуя таким образом, у Петра не было ощущения, что он предает европейские модели. Напротив, он дополнял свою задачу славянским отсутствием чувства меры»[5].

Думается, Труайя очень верно здесь расставил акценты, показывая, что нам в этом плане не стоит гордиться, но и не стоит считать себя так уж выделяющимися из массы иных народов и государств мира. Тот же Труайя в своей работе «Петр Великий» дает петровским жестокостям точный диагноз: в них сочетались деспотизм и прагматизм. От себя можно еще добавить и вопрос личной жестокости, мало связанный с политическим деспотизмом, и эту печальную тему можно закрыть.

Тем не менее, в Европе все перечисленные случаи жестокостей в работе Тайной канцелярии вскоре стали известны из уст и из-под пера возвращавшихся из России иноземных дипломатов или просто путешественников. И они для многих европейцев уже тогда являлись поводом для упреков России в вечной деспотии и рабском духе ее общества, да и сейчас некоторые западные политологи приводят эти работы в подтверждение своих тезисов. В России еще тогда были запрещены к печате мемуары австрийца Корба, голландца Брюса, немца Вебера, датчанина Юля, где упоминалось о жестокостях петровского правления. Особый отклик на Западе и особенно строгий запрет в России вызвала книга вернувшегося из русского плена шведского офицера Штраленберга о жизни петровской России. Здесь в числе главных обвинений режиму Петра I помимо разорительных для народа русского податей или жестоких методов стройки Петербурга прямо указана деятельность в стране Тайной канцелярии и подробно описана расправа с царевичем Алексеем. И уже тогда в России появились опровержения на все эти сочинения с указаниями на то, что жестокостей тайного сыска и власти вообще внутри своих стран предостаточно и за пределами России. Так этот спор длится и по сей день, и у каждой стороны в нем свои аргументы, но то, что первые службы тайной полиции действовали жестоко в любом государстве, — это практически неоспоримый исторический факт.

А мы все же отметим еще одну заметную особенность работы петровской тайной службы. Тайная канцелярия петровских времен не так уж далеко ушла от Преображенского приказа по самостоятельности, в отличие от заметного прогресса в плане организации работы. И она, фактически, оставалась в значительной мере следственно-карательным органом, работу которого зачастую направлял сам российский император, лишь отчасти добавив в своей работе оперативной самодостаточности. До по-настоящему самостоятельного статуса среди механизмов государственного управления Тайной канцелярии все равно было еще далеко.

В дошедших до нас документах петровской Тайной канцелярии не раз встречаются примеры того, как сам царь является в допросную камеру этой службы и по собственному усмотрению меняет ход уже идущего политического следствия или сам определяет приговор виновному. Вот один из наиболее ярких примеров такого направления царем уже идущего следствия его тайной полиции: «Сохранился один из указов Петра I по Тайной канцелярии: 1721 марта в 9 день великий государь Петр Алексеевич, будучи в канцелярии тайных розыскных дел, указал по именному своему величества указу подлинное дело по доношению подьячего Курзанцева на подьячего же Шигарева в непристойных словах про Его Величество и про благоверную государыню царицу и великую княгиню Екатерину Алексеевну, и при том деле его Курзанцева и доношение его отослать в Сенат, и им Курзанцева разыскивать, и подьячего же Семена Калугина… вырезав ноздри, сослать на каторгу в вечную работу. У подлинного подписано тако: Петр Толстой, от гвардии майор Ушаков, Григорий Скорняков-Писарев»[6].

В этом документе из архивов Тайной канцелярии для нас, современных людей, много загадок. Мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем, что эти бедные подьячие наговорили друг на друга и какие обидные слова произнесли они про императора Петра и его супругу. Нам останется непонятна процедура подписи следственного документа главными руководителями Тайной канцелярии, где ее непосредственный начальник Толстой поименован просто по имени и фамилии, как и его заместитель Скорняков-Писарев, а другой зам — без имени, но с обозначением его армейского титула — случайно или это что-то для них всех значило? И главное, чего не понять в этом деле современному человеку: как же так — следствие шло себе, а потом 9 марта вдруг явился в Тайную сам император (наверняка оторвавшись от более важных дел) и всем все объяснил: кто виновен, кого объявить в розыск, кому рвать ноздри и так далее. В том и есть особенность еще неполноценных и экспериментальных органов политического сыска — они еще только почти слепые исполнители воли монарха и карательная дубина в его руках. Он и относился к своей Тайной канцелярии как к очередной замене своей дубинке, только более искусной, умеющей не только бить, но и самой искать мишени для битья. Петр уж точно не ощущал себя пионером в деле строительства спецслужб в России, не знал, во что в итоге выльется запущенный им процесс, какой сложный организм госбезопасности прорастет из брошенного им в русскую почву семени. Он просто создал себе удобный инструмент для политического сыска.

Поэтому-то он и по пустяковым делам вроде розыска непристойно обозвавших его супругу подьячих лично являлся в пыточные камеры своей тайной полиции. Петр и приговоры изредка правил после подачи их проектов ему Толстым, а иногда писал сам. Эту практику он принес в отношения с Тайной канцелярией из времен Преображенского приказа. Даже в момент его напряженного Каспийского военного похода заместитель Толстого в Тайной канцелярии Ушаков (сам Толстой в очередной раз сдал заму дела, отправившись с царем в этот самый поход) писал вдогонку уходящему войску для царя о подследственном раскольнике Варлааме Левине: «Левину по окончании розыска какую казнь учинить и где, в Москве или Пензе?» Ушаков, заметим, уже спрашивал о месте исполнения предрешенного приговора, хотя следствие о Левине и его соратниках еще не было закончено, и сам приговор еще формально не вынесен. Отвлекаемый делами своего тайного сыска даже от глобального военного похода, призванного расширить южные рубежи России и сокрушить там мощь Персии, Петр ответил Ушакову кратко: «Казнить в Пензе» — именно в этом городе неутомимый агитатор раскола Варлаам Левин зачитал перед арестом его петровским сыском свою последнюю проповедь о царе-антихристе, забравшись на крышу мясной лавки пензенского базара.

Кстати, эта привычка царя по понедельникам лично являться в Тайную канцелярию для разбора даже не самых важных дел политического следствия, как и его же пристрастие лично участвовать в пытках и рубить головы осужденным, раскольниками использовалась в подтверждение их тезисов о царе-антихристе и о подмене истинного Петра Романова в младенчестве немцами-иноверцами своим ставленником. Ведь до Петра I цари из рода Романовых лично казнями и пытками заниматься брезговали. По более же серьезным в государственном плане делам Петр в Тайной канцелярии бывал обязательно, сам вел допросы и выносил приговоры. Он не раз обвинял самых близких к нему советников и министров в коррупции, колотил своего «обер-вора» Меншикова и грозил отобрать у того все имперские посты и звания.

В итоге за всех верховных казнокрадов ответил самый за воровавшийся и утративший осторожность вице-канцлер Шафиров, бывший любимец царя. В 1723 году того арестовала Тайная канцелярия с санкции, понятно, самого императора Петра Алексеевича. При этом привыкший к безнаказанности Шафиров при его аресте в Сенате усугубил свою вину, оскорбив матерно «приказывавшего ему пройти» заместителя Толстого в Тайной Скорнякова-Писарева, применив в духе всех коррупционеров сакраментальный контраргумент: «Да ты сам вор!» На следствие по делу Шафирова царь тоже приезжал, утвердив ему смертный приговор. Когда Шафирова уже заволокли на эшафот и положили на плаху, явился секретарь императора Макаров и зачитал указ о помиловании вице-канцлера. Топор вонзился в плаху рядом с его ухом, и Шафиров, лишенный всех титулов и приговоренный к ссылке, с ватными ногами был вынесен сотрудниками Тайной канцелярии с площади. Такой сценой завершился первый крупный процесс против коррупции в верхах российской власти, расследуемый спецслужбой.

Это одновременно и самый крупный процесс в петровской империи по поводу взяточничества чиновника из самого верхнего эшелона власти. С ним можно сравнить только дело обер-фискала Алексея Нестерова. Человек, которому Петр доверил важнейший и интимнейший для государственной власти вопрос руководства громоздким делом доноса, не пожалевший однажды отдать под следствие родного сына, сам оказался пойман на крупной взятке. В приговоре по его делу записано: «Из взятков и по дружбе много в делах упущений делал, брал посулы деньгами и вещами, в провинциальные фискалы за деньги и лошадей определял недостойных людей».

В отличие от Шафирова обер-фискал Нестеров на эшафоте помилования не дождался, он был казнен жестоким образом — его колесовали, раздробив перед смертью все суставы.

Последние годы жизни Петра I отмечены целой чередой процессов о коррупции с арестом высокопоставленных чиновников империи, сосланный после царской милости вице-канцлер Шафиров, колесованный обер-фискал Нестеров и повешенный сибирский губернатор Гагарин стали только самыми известными обвиняемыми в казнокрадстве в эти годы. Было, например, дело «ревельских воров» 1719 года, когда аресты коррупционеров прошли в стенах Адмиралтейства. Даже с театра военных действий войны со шведами Петр I накануне важнейшего для исхода этой кампании морского сражения при Гангуте регулярно в письмах спрашивал Толстого, как идет это расследование дела по обвинению в злоупотреблении при подрядах на российском флоте. Было и дело по обвинению во взяточничестве российского посла в Польше Григория Долгорукого, специально отозванного для ареста и расследования в Санкт-Петербург, этому дипломату при формально казнокрадском поводе к его преследованию не простили контактов ранее с казненным Кикиным и тайной переписки с ним. Было дело по обвинению поручика Друккерта, подделавшего в корыстных целях печать и подпись Меншикова на финансовых документах. И много антикоррупционных дел меньшего масштаба, вроде «дела о лицах, кравших на Днепре корабельный лес для флота российского».

Отметим, что на следствии по делам чиновников-коррупционеров Тайная канцелярия действовала столь же жестокими методами, стараясь почти из каждого из таких обвиняемых силовыми допросами выбить кроме признания в коррупции еще и доказательства умысла на измену царю. От таких допросов арестованный вице-губернатор Архангельска Курбатов, например, скончался в камере Тайной канцелярии еще до суда. Обвиненный в казнокрадстве вице-губернатор Петербурга Корсаков висел на дыбе, а его обласканный милостью Петра начальник и сам губернатор столицы Меншиков безнаказанно продолжал воровать в гораздо больших размерах, чем его арестованный заместитель. Арестованному по такому же процессу сенатору Опухтину на допросе прижгли язык раскаленным железом, и таких примеров еще множество. Необходимость борьбы с коррупцией и факты действительного казнокрадства большинства из этих обвиняемых не оправдывают ни жестокости Тайной канцелярии при расследовании их дел, ни избирательности ее репрессий, избегавшей трогать царских любимцев и обер-воров империи.

Вести о том, что Петр не брезгует лично спускаться в застенок и вставать к дыбе, катились по России. Известно немало примеров, когда даже в далекой провинции человек, выкрикнувший «Слово и дело!», несмотря на пытки, не открывал сути доноса местному воеводе и требовал отвезти его лично к царю. И многие из таких «изветчиков», что удивительно с сегодняшних позиций, добивались у местной администрации и Тайной канцелярии затем в столице такой аудиенции с царем. Таким образом, например, простой крепостной крестьянин Родион Семенов получил свидание с царем и только лично Петру Алексеевичу рассказал о замысле измены своего господина князя Хилкова. А несколько фанатиков-раскольников использовали этот прием, чтобы получить возможность в итоге в лицу царю выкрикнуть свои обвинения, участь этих решивших яростнее других «пострадать за старую веру» была незавидной.

Лично присутствовал император и при допросах своего бывшего любимца и камердинера Виллима Монса, брата своей первой возлюбленной Анны Монс. Официально арестованного Тайной канцелярией Монса обвиняли в той же коррупции и крупных взятках (в них погряз к тому времени весь двор Петра), но вся империя знала — царь уличил своего камердинера в любовной интрижке с супругой-императрицей Екатериной. Тогда еще до ареста Монса показания на него в подвале Тайной канцелярии выбивали из его слуги и еще одной сестры Монса — генеральши Матрены Бланк. И в тот же вечер Петр дал приказ на арест Монса. После его казни жестокий император забрал голову Монса и долго пугал ей неверную супругу, которую так и не простил за эту измену до смерти, выставляя голову у ее ночного столика, а затем заспиртовал голову Монса в своей Кунсткамере.

Это громкое дело Монса стало последним в петровском варианте Тайной канцелярии. Уже в начале 1725 года его подточенный вином и развратом организм дал сбой, усугубленный сильной простудой, и 28 января 1725 года первого российского императора не стало.

После смерти императора детище Петра Алексеевича в лице его первой Тайной канцелярии не пережило смерти своего основателя, будучи уже в 1726 году распущенным, чтобы несколько лет спустя возродиться при новом монархе под тем же названием. Она еще не сформировалась как политическая сила в государстве, будучи прикладным орудием почившего монарха. Слабость этого первого проекта в истории российских спецслужб была и в том, что фактически она контролировала в империи только две столицы: старую в Москве и новую в Санкт-Петербурге, в остальных областях страны оставив дело тайного сыска в ведении губернаторов и воевод — местной исполнительной власти.

Глава Тайной канцелярии Толстой при разделе политического наследства Петра I оказался в партии победителей, приведшей под началом Толстого и Меншикова на трон вдову императора Екатерину I. Вместе с гвардией, вызванной Меншиковым во дворец в момент объявления наследника, за спиной этой группы уже маячила страшная для многих сила — толстовская Тайная канцелярия, но в целом как служба она в этой интриге задействована еще не была. Толстой здесь представлял еще больше себя самого, крупного сановника, кроме поста главы Тайной канцелярии он имел еще много должностей в петровской империи. Времена, когда спецслужбы станут в России самостоятельными игроками на политическом поле, еще не наступили. Зато уже наступили времена, когда падение спецслужбы влекло и падение ее начальника, в чем Петр Андреевич Толстой вскоре убедиться на собственном горьком опыте. Его фигура в российской истории настолько тесно связана с историей тайного сыска и настолько в ней символична во многом, что к ней необходимо присмотреться отдельно.

Глава 3

РОЛЬ ЛИЧНОСТИ В СПЕЦСЛУЖБАХ. «ВЕЛЬМОЖА У ДЫБЫ» (П.А. Толстой)

Нет большего животного, чем человек, не следующий законам.

Савонарола, настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции

Личность первого в истории главы российской спецслужбы Петра Андреевича Толстого очень сложна и еще более противоречива. В его богатой на события и жизненные повороты биографии руководство Тайной канцелярией является лишь одним из множества эпизодов карьеры и судьбы. Вряд ли сам Толстой согласился бы при жизни войти в нашу историю именно в качестве начальника службы тайного сыска Российской империи, но история распорядилась именно так. В недавно прошедшем по телевидению цикле документальных передач «Российская империя» его автор и ведущий Леонид Парфенов с присущей ему иронией метко назвал Петра Толстого нашим «первым русским с холодной головой и горячим сердцем», намекая на известную характеристику Дзержинского идеального чекиста.

Сам Толстой такой характеристике своего места в российской истории вряд ли бы обрадовался. Он и не считал руководство Тайной канцелярией главным делом своей жизни, и просил Петра I отпустить его с этой должности, и совмещал ее с несколькими другими ответственными постами в государстве Российском, да и до 1718 года был одним из самых заметных персонажей в российской политике. Хотя Толстой и не знал, как разрастется дело возглавляемого им в начале XVIII века органа тайного сыска в стране и первопроходцем какой объемной истории российских спецслужб он в итоге окажется. Теперь уже его имя из истории спецслужб в России не вырубить.

И надо признать, наш первый глава спецслужбы оказался личностью довольно неординарной. На первый взгляд даже не слишком подходящей для руководства тайной полицией огромной империи, но, тем не менее, вполне устраивавшей Петра I в этом качестве вплоть до смерти создавшего Тайную канцелярию императора. В этом-то и есть главная загадка в жизни Толстого. Как утонченный вельможа в парике с буклями, любитель европейского образа жизни и ценитель культуры, прекрасный дипломат и явно талантливый разведчик, как такой человек согласился лично взять в руки кнут и топор и пошел к дыбе организовывать жесточайший орган тайного сыска в петровской империи. Сам облик этого галантного царедворца в европейском камзоле совсем не вяжется с мрачным интерьером застенка и запахом горелого мяса в нем. Но Толстой именно таким и был: без колебаний из послов пошел в «первые инквизиторы» империи, без проблем ездил из застенка на бал, в одно время руководил пыточным следствием в камерах Петропавловки и заседаниями Коммерц-коллегии в министерском кресле. Как такое возможно в судьбе одного человека? Не являясь зверем по своей природе, этот любитель театров и стихов Овидия по приказу своего правителя без колебаний творил жестокости, попирая временами законы и мораль и уподобляясь в эти моменты жизни именно тому, о ком говорил Савонарола в своем пророчестве о человеке, не следующем законам. Как же все это совместилось именно в Толстом? С современных позиций мы ответа на такие вопросы никогда не найдем. Ответ именно в той эпохе бурного петровского строительства в России государства нового типа, его Российской империи. Именно плоть от плоти этой эпохи и являет из себя личность Петра Андреевича Толстого.

Он был оппонентом власти в годы, когда его родной дворянский клан боролся за место у опустевшего престола, был заговорщиком в пользу правления выгодной его клану царевны Софьи, и это было тогда нормальным поступком для молодого русского дворянина. Он после воцарения Петра был репрессирован за свою борьбу, и это тоже было в порядке вещей — проигравшая партия всегда платила своими головами или, в крайнем случае, ссылкой. Толстой не сник и вновь пробился наверх после прощения его новым царем. Причем он не просто стал ему верным слугой вплоть до смерти Петра в 1725 году, он принял все правила новой жизни России Петровской эпохи. Он сам вызвался учиться за границей, сам сделал себе дипломатическую карьеру, сам выковал в себе убежденного и милого царю западника, сам пробился в самую высшую элиту Российской империи и стал преданным советником ее правителя. И с этой точки зрения уже нет ничего особо удивительного в том, что Петр именно Толстому доверил руководство своей тайной полицией, как и в том, что Толстой принял этот пост с благодарностью.

Толстой типичный представитель ближайшего окружения Петра, как и Меншиков, Апраксин, Долгорукий, Брюс и прочие. Вся эта «петровская команда» при разнородности ее основных персонажей от вельможных детей самых знатных родов России до тех, кто торговал в юности пирогами, представляет собой особый пласт людей того отрезка нашей истории. Это люди другой, навсегда ушедшей эпохи. У них недюжинный ум и корысть с казнокрадством идут рука об руку, а любовь к театру и литературе не помешает встать лично к дыбе по одной просьбе государя. Поэтому Толстой очень символичен в Петровской эпохе истории России, он ее порождение и прекрасная иллюстрация ее нравов. И когда умер Петр и его империя переживала переходный период, Толстой опять оказался в эпицентре борьбы за власть, опять проиграл и закончил свою жизнь в тюремной камере. Он словно не пережил конца той самой петровской империи, которая его выдвинула наверх и которой он всю жизнь служил. Это был последний виток увлекательной карьеры, в ходе которой Толстой предстает перед нами в стольких разных амплуа российской истории, что хватило бы на биографии пяти-шести других человек. Присмотреться к поворотам судьбы «первого русского с холодной головой и горячим сердцем» — мы кого только там не увидим.

ЗАГОВОРЩИК

Петр Андреевич родился в 1645 году и был выходцем из старинного боярского рода, родственного князьям Милославским, которые стали при молодом еще Петре Алексеевиче опорой власти противостоящей ему сестры Софьи. Молодые годы Толстого мало отличались от жизни многих дворянских столичных недорослей того времени: пиры, лошади, драки, игры, походы в церковь. Был, правда, еще военный поход вместе с отцом с русским войском воеводы Василия Голицына на Крым и участие в войне с турками при осаде теми Чернигова. В 1671 году юный Петя Толстой получил чин стольника при еще живом царе Федоре, брате Петра I, как было принято в кругу тогдашних московских бояр.

Это то самое последнее в России боярство, которое сопротивлялось петровским реформам особенно сильно. Не случайно Петр Толстой, как и многие его друзья детства, в 1682 году оказался среди заговорщиков под началом князя Милославского и стрелецкого командира Хованского. Он тоже метался в те дни по Москве, призывая стрельцов идти в Кремль и обеспечить переход трона к царевичу Ивану (чьей матерью была как раз урожденная княжна Милославская) при регентстве его старшей сестры Софьи. Вместе с влиятельным дядей Иваном Милославским молодой Толстой был в той толпе мятежников у Кремля, которая не решилась расправиться с маленьким царем Петром и его матерью, но поубивала многих из их клана Нарышкиных. В награду молодой придворный приставлен Софьей скрашивать досуг болезненного царя Ивана, ее младшего брата и сводного брата Петра. Это затем отольется Толстому опалой и ссылкой, на 7 лет при взявшем все же власть в свои окрепнувшие руки Петре I Толстой сослан на север воеводой в Великий Устюг.

Так что наш первый в истории России глава спецслужбы в молодости был мятежником, своего рода боярским революционером — вот такая причуда истории. Когда говорят о тех, кто стал главой спецслужбы или полиции после революционной или уголовной молодости (а таких примеров в мировой истории много), то обычно начинают с хрестоматийного француза Франсуа Видока, из профессиональных воров ушедшего в начальники французского уголовного сыска. А ведь в нашей истории есть свой подзабытый Видок, да и жил Толстой намного раньше предприимчивого француза. Петр Андреевич конечно же не идейный революционер-народоволец, он в 1682-м просто один из участников типового дворянского заговора в борьбе за власть в Кремле. И тем не менее, факт примечательный. До того как стать главой Тайной канцелярии, Толстой примерил на себя шкуру заговорщика, оппонента власти и политического ссыльного.

СЛУГА ЦАРЯ

В годы ссылки на Русском Севере Толстого спасла природная живость его ума и стойкость души. В Великом Устюге он не закис и не спился на воеводской должности, превратившись из вчерашнего бунтовщика в крепкого хозяйственника, влезающего во все детали устюгского хозяйства. Его час пробил, когда в Устюг прибыл с инспекцией сам царь Петр, Толстой встречал его красивым фейерверком. Он знал о пристрастии Петра I к этой иноземной забаве, а значит, научился ухватывать конъюнктуру, Толстой сознательно делал себя человеком Петровской эпохи, типичным слугой нового хозяина России. Петр заинтересовался дятельным воеводой, а во время беседы с Толстым за ужином отметил широту его ума.

В 1696 году Петр своим указом отменил ссылку Толстого и разрешил ему вернуться в Москву. В чине армейского капитана он участвует в Азовском походе Петра. Затем Толстой опять же в духе времени порадовал царя прошением отправить его для обучения за границу в составе группы молодых дворян (самому ему уже шел 52-й год) изучать морское дело. Петр был восхищен таким рвением бывшего недруга и ссыльного воеводы из глухого уголка царства: в 1697 году Толстой едет изучать морскую науку в Италию и получает там диплом флотского капитана. Так ли уж влекло Петра Толстого море, или он опять же схватил конъюнктуру и понял перспективы карьеры в новой петровской России лучше многих других, даже калечивших себе руки, чтобы избежать европейской командировки на учебу? Сейчас это не так уж важно. Все равно с этим дипломом Петр Толстой на флоте российском не служил ни дня и в море, кроме итальянского учебного похода до Дубровника, никогда более в качестве шкипера не ходил. Ему император нашел другое применение.

С этого времени и до самой своей смерти Толстой верный слуга императора Петра и активный сторонник всех его реформ в России. Опять же не узнать теперь — искренне ли он обожал своего благодетеля на троне или принял условия игры, да и это не так уж важно. Толстой свой выбор сделал. Он женился на дочери боярина Троекурова, бывшего в те годы приближенным к Петру вельможей и советником царя. И хотя Петр изредка вспоминал о бурной молодости Толстого и деле о стрелецком бунте, поглаживая в своем стиле Петра Андреевича по голове со словами: «Вот уж умная головушка, а какие в ней мысли? Не срубить ли ее на всякий случай?» — деятельный и умный вельможа все больше приближается к царю и все милее ему лично.

Из Италии кроме капитанского аттестата Толстой привез европейские манеры, парики и камзолы, а также любовь к романской литературе (любил читать наизусть Овидия на латыни) и театру, выучил итальянский язык и латынь. В ближайшем окружении Петра он становится одним из главных европейцев, что царь особенно ценил. Западником Толстой был, судя по всему, искренним. Сохранившийся его дневник об итальянской командировке пестрит очень эмоциональными и восторженными записями по поводу неаполитанских костелов, венецианских каналов и доброго нрава большинства итальянцев. В окружении Петра I быть западником означало дополнительный бонус для быстрой карьеры в его империи. Все это по совокупности вскоре привело к новому повороту государственной карьеры Толстого.

ДИПЛОМАТ-РАЗВЕДЧИК

В 1702 году Толстой назначается царем послом России в Османской империи. По тогдашней практике в отсутствие отдельной службы внешней разведки в России любой посол совмещал с дипломатической должностью и руководство сбором разведывательной информации в стране пребывания. Так что Толстой был в Стамбуле не только послом, но и резидентом еще малоорганизованной российской разведки. Без этого стамбульского периода своей биографии 1702–1712 годов Толстой вряд ли получил бы затем пост начальника Тайной канцелярии, к специфическому ремеслу главы госбезопасности он подготовил себя именно на посольской и разведывательной работе.

Разведчиком Толстой был отличным, здесь у него раскрылся настоящий талант, с этим не спорят даже самые ярые недруги Петра Андреевича из числа современников или историков последующих эпох. В сердце самой неприятельской тогда для России Османской империи он наладил сбор информации и активно вербовал из местного населения свою агентурную сеть. Его агентом стал иерусалимский православный патриарх Досифей. Позднее одним из самых ценных агентов Толстого среди турецких подданных становится выходец из Черногории Савва Владиславлевич, он на службе у российской разведки-дипломатии будет вести работу среди балканских славян под властью Турции, за что получит от российского императора титул графа Рагузинского.

Поскольку Петр I требовал от своего посла в Стамбуле не только военной информации об османской армии и флоте, но и аналитики по поводу дел в самой верхушке османской власти, Толстой активно работал и в этом направлении. Он сорвал антирусский заговор великого визиря (премьер-министра) Турции Далтабана, доведя через третьих лиц информацию о его интригах до самого султана Ахмеда, после чего Далтабан скоропостижно скончался, а на самом деле был задушен шнурком султанских янычаров. Бесконечными взятками («дачами») высокопоставленным сановникам Османов Толстой одних делал союзниками России, натравливая их на других приближенных султана. В 1706 году после очередной операции Толстого с «дачами» удавлены еще два паши, занявшие антирусскую и прошведскую позицию. Никаких угрызений совести по поводу такого образа дипломатической работы Толстой не испытывал и, вернувшись в здание российского посольства, с гордостью сообщил о смерти выданных им пашей подчиненным, добавив: «Дай Бог, чтобы они все передавили друг друга!»

Теми же приемами Толстой вел и разведку против дипломатов из недружественных петровской России государств в Стамбуле. За взятку турки из обслуги французского посольства выкрали для Толстого секретные бумаги посла Ферриоля, которые тут же были переправлены в Москву. Ферриоль, по приказу Версаля неустанно склонявший султана к новому конфликту с Россией, был главным противником Толстого на фронте тайной войны в Стамбуле. Здесь же против Толстого активно действовали послы-разведчики главных неприятелей России в Европе — шведского короля Карла XII, польского короля Станислава Лещинского и крымского хана Девлет-Гирея. Единственным же относительным его союзником в Стамбуле был посол молдавского господаря Кантемира. Толстой постоянно вынужден был находиться в напряжении, разгадывая очередные комбинации чужих разведок и их союзников при дворе султана. Так что оперативной работе Толстой в сане посла России в Турции обучался не менее успешно, чем флотоводству ранее в Италии.

Здесь же Толстой постиг и азы контрразведки. В 1708 году его агентура принесла ему два перехваченных письма к турецкому султану от лидера восставших казаков-староверов на Дону Кондратия Булавина. Петр Андреевич переправил их царю в Москву с предупреждением: турецкая агентура уже работает с казаками, пытаясь сделать их пятой колонной в тылу России на случай близкой войны. От Толстого же Петр получил фактически предупреждение о возможной измене России украинского гетмана Ивана Мазепы, поскольку информация от отдельной агентуры Мазепы в Турции Петру приходила полностью противоречащая сведениям Толстого. В своих письмах Петру и канцлеру Головкину Толстой прямо сомневался в искренности служения Мазепы интересам России и обвинял гетмана во лжи, смело споря с реляциями своего начальника Головкина, а скоро выявленная открытая измена Мазепы в пользу турок и шведов подтвердила правоту российского посла в Стамбуле. После этого глава внешнеполитического ведомства России Гавриил Головкин прислал Толстому депешу: «Зело вами довольны за ведомость о турецком намерении».

В те же годы Толстому пришлось изобличать ложь своего заочного оппонента Мустафы-аги, который был таким же первым постоянным послом Османской империи в России, каким был сам Толстой от России в Турции. Мустафа-ага в. России зарекомендовал себя чванливым и вечно раздраженным человеком недалекого ума, постоянно встревая в конфликты с администрацией Петра I, а после возвращения в Стамбул заявил, что русское правительство плохо к нему относилось и вообще настроено к Турции крайне враждебно. При этом Мустафа еще и скрыл по возвращении от султана несколько писем русского царя к нему. Толстому пришлось за взятки пробивать себе аудиенцию у султана и на ней изобличать ложь бывшего посла в России, а заодно и жаловаться на его скандальное поведение в Москве, в доказательство Петр Андреевич принес султану копии писем к нему Петра I, не переданных Мустафой-агой. Главным же козырем обвинения в адрес зарвавшегося дипломата стала пересказанная Толстым султану история о том, как его посол в России пренебрежительно забыл подаренный ему лично Петром I портрет самого царя, чем нанес обиду уже лично российскому государю.

Отметим, как крутится по спирали история дипломатии: совсем недавно газеты писали о том, что на одной из свалок Варшавы нашли книгу Бориса Ельцина «Исповедь на заданную тему» с дарственной надписью от самого автора и бывшего президента РФ для бывшего президента Польши Леха Валенсы. А еще триста лет назад нашего правителя столь же бесцеремонным отношением к его подарку обидел заносчивый посол Османской Порты. Толстой тогда убедил султана Ахмета в том, что его посол в Москве со своими обязанностями не справлялся и личным нетактичным поведением поссорил его с Петром Великим. Толстой при этом безапелляционно от имени Петра потребовал казни Мустафы-аги, но султан ограничился ссылкой его на окраины Османской империи.

На годы работы Толстого послом в Турции приходится и первый достоверно зафиксированный факт тайного убийства российской разведкой своего потенциального перебежчика за границей. То есть убивали в таких случаях и раньше, но в документах подтверждений не осталась. Петр Толстой же в своем письме-отчете в Россию непосредственному начальнику, главе Иностранного приказа Головкину, сознается не без гордости перед ним и заодно перед историей в такой акции: «У меня уже было такое дело: молодой подьячий Тимофей, познакомившись с турками, вздумал обасурманиться. Бог мне помог об этом сведать. Я призвал его тайно и начал ему говорить, а он мне прямо объявил, что хочет обасурманиться, я его запер в своей спальне до ночи, а ночью он выпил рюмку вина и скоро умер — так его Бог сохранил от беды»[7].

По современным меркам посол России Толстой в Стамбуле совершил явное преступление, которое вряд ли может быть оправдано даже его попыткой поначалу отговорить жертву от перемены православной веры, воспринимаемой тогда однозначно в качестве предательства. При этом заметно из письма, как сам Толстой не то что испытывает после учиненного нравственные колебания, но горд своей акцией и заметно весел — ведь он почти шутит. Здесь видна злая ирония — «Бог уберег от беды», да и вряд ли стоило Толстому здесь вообще упоминать Бога после того, как он отравил такого же русского человека, возможно временно заблудившегося в своей душе и ли попавшего под чье-то влияние. Не будем так уж осуждать Толстого, в истории с несчастным Тимофеем он действовал в духе своего непростого времени и был уверен в правоте своей акции и ее пользе для отечества. Главное, чтобы современные деятели и руководители разведок делали правильные выводы из таких старых историй. Для нас же сейчас важнее то, как этот документ характеризует самого Петра Андреевича Толстого. Здесь он за ворохом прошедших лет немного приоткрыл нам свою личность в строках дошедшего до нас письма. Именно таким наш посол в Турции и глава будущей российской спецслужбы и был: талантливый и умный человек, но при всем том он легко мог пойти на убийство из убежденности в правильности своего дела службы, а затем и гордиться свершенным. Есть ли странность, что этот человек возглавит Тайную канцелярию, или это закономерно?

Отметим еще, что в первой исторической биографии Петра Толстого, написанной его современником и французским дипломатом в России Виллардо, история ликвидации в Стамбуле подьячего Тимофея подана совсем в другой интерпретации, еще менее красящей Толстого. Виллардо пишет, что Толстой часть предоставленных ему Москвой средств на подкуп османских вельмож присваивал себе в духе того времени, а сотрудник его посольства донес на него письмом на родину царю или канцлеру Головкину. Далее, по сведениям Виллардо, Толстой опять же за взятку канцлеру сумел скандал затушить, выявил доносчика и в отместку убил его, дав бокал венгерского вина с ядом. Ни о какой попытке этого подьячего изменить или обратиться в исламскую веру французский хронист не упоминает, утверждая лишь о мести Толстого и фактическом устранении свидетеля его преступлений.

Хотя отметим, что Виллардо вообще-то не скрывает в своей книге негативного отношения к Толстому. Присвоить часть средств на взятки туркам, не подтверждаемые никакими официальными документами, Толстой безусловно мог и скорее всего делал это. А убил ли он соотечественника для сокрытия следов своего воровства или за попытку «обасурманиться» — это было важно в петровское время, с сегодняшних позиций это убийство в любом случае выглядит одинаково преступным и неприглядным актом. В биографии этого человека преступное и героическое плотно перемешано в один клубок. В 1710 году наступает пора очередной героической страницы. В этом году султан все же объявил России войну, по традиции немедленно арестовав все российское посольство. Дом Толстого в Стамбуле был разгромлен, а сам он в ноябре 1710 года под конвоем провезен по городу и заключен в знаменитый стамбульский каземат Эдикуле (Семибашенную тюрьму). В его жизни наступает очередная черная полоса. Уже побывав в шкуре репрессированного ссыльного в мягком варианте ссылки, будущий глава Тайной канцелярии примерил на себя и роль заключенного в одиночной камере.

Месяцы заключения подтвердили стойкий дух Толстого и его талант разведчика, который и за решеткой продолжал по мере возможностей делать свое дело. Недавно в московском издательстве «Вече» вышла книга И.А. Дамаскина «Сто великих разведчиков», и Толстой удостоился чести быть включенным в этот топ-лист сотни самых знаменитых разведчиков мира. Глава о нем посвящена только его разведывательной деятельности, о его роли в истории с царевичем Алексеем там упоминается лишь одной строкой, а о работе Толстого главой Тайной канцелярии не упоминается вовсе. Здесь упомянуты только героические страницы его биографии, поэтому описание личности Толстого в «Ста великих разведчиках» выглядит несколько однобоким. Но его действительно смелое и стойкое поведение в годы заключения в Эдикуле описано вполне справедливо: «Толстому ежедневно угрожали мучениями и пытками, стремясь выведать, каким министрам и сколько он давал денег. Но он не только никого не выдал, но даже начал активно действовать. Он добился, чтобы ему разрешили свидания с послом молдавского господаря Кантемира, и через него установил контакт с внешним миром. Почти полгода провел Толстой в турецкой тюрьме, а затем, еще до заключения мира, с помощью взяток (своих денег и соболей у него уже не было, помогли агенты) вышел на волю. Но отпускать Толстого в Россию турки не хотели, окружили его плотным кольцом соглядатаев. Однако и в этих условиях Толстой связался со своей агентурой и стал передавать сведения о положении во дворе султана, в правительстве и в дипломатическом корпусе»[8].

Разведчиком и дипломатом Толстой действительно зарекомендовал себя отличным. Один из его коллег, тоже видный петровский дипломат и разведчик Андрей Матвеев (это его отца Артамона Матвеева подстрекаемые при участии Толстого стрельцы в 1682 году бросили с кремлевского крыльца на свои бердыши) дал Петру Андреевичу в то время такую характеристику: «В уме зело остер и великого пронырства» — для разведчика и дипломата это лучшая аттестация, да и для главы тайной полиции очень подходящие качества.

Петр оценил работу и мужественное поведение своего посла в заключении. В 1712 году Петр Андреевич Толстой возвращается в Россию, будучи обласкан наградами и вниманием своего правителя. Он получает графский титул и статус тайного советника, становясь одним из самых могущественных сановников петровской империи. Теперь он фактически первый советник Петра по внешнеполитическим вопросам, он выезжает с царем на зарубежные переговоры. В этом статусе Толстого и застает 1716 год, который начавшейся эпопеей царевича Алексея заставляет биографию графа Толстого сделать еще один неожиданный поворот.

ТОЛСТОЙ И ДЕЛО ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ

Эта самая спорная и трагическая история петровской империи, ее внешней разведки и тайного сыска, вечное пятно на многих зримых достижениях петровских реформ в России. В этом первом в русской истории случае судебной расправы царя с сыном-наследником Толстой оказался главным действующим лицом наряду с самими сыноубийцей Петром и убитым Алексеем.

Если кратко напомнить фабулу дела, то царевич Алексей осенью 1716 года решился на побег из России, став самым высокопоставленным невозвращенцем и политическим эмигрантом нашей истории. Он давно вступил в конфликт с отцом, сам Петр давно не видел в сыне полноценного наследника и продолжателя своего дела. Под влиянием своего воспитателя Якова Игнатьева и многих друзей детства царевич Алексей понемногу оказался в центре заговора противников слишком резкого крена Петра к Европе, сторонников русской традиции и главенства православной церкви в России. По большому счету это не был заговор. У этой так называемой русской партии не было плана убийства Петра и организации в стране государственного переворота. Царевич Алексей, Кикин, Игнатьев, Вяземский и другие лидеры этой группы просто собирались втайне и обсуждали возможности, открывавшиеся после возможной смерти Петра и восшествия их сторонника Алексея на престол. Они строили планы свернуть многие чересчур резкие реформы Петра после мирного восшествия царя Алексея на трон и во многом вернуть страну к прежнему укладу. Честно говоря, зная, что наблюдали эти люди в годы «большого рывка» Петра в Европу, бросить в них камень за такие планы мало у кого поднимется рука.

В нашей истории и по сей день живуч стереотип, что царевич Алексей Петрович, Александр Кикин и другие участники этой тайной группы были замшелыми и отсталыми противниками любого прогресса, помешанными на традициях старины бородачами, лентяями и любителями спать после обеда и ходить из принципа в старомодных кафтанах. Из этого делается вывод, что вся эта оппозиция строилась изначально только на неприятии решительных реформ Петра, а возможное воцарение Алексея на троне после смерти отца отбросило бы Россию на века назад, и сейчас у нас было бы общество наподобие иранского или афганского. Но при ближайшем рассмотрении этих персонажей заметно, что большая часть этих людей никак не соответствует этому стере-потипу ленивых пьяниц и религиозных фанатиков. Это были достаточно образованные личности, Александра Кикина сам Петр I называл одним из умнейших своих сподвижников, по крайней мере до того дня, когда в 1718 году он пришел посмотреть на казнь Кикина на Лобном месте.

И даже фанатичными ненавистниками европейских обычаев и прогресса вообще они не были, просто расходились с Петром по многим вопросам затеянной им в России гигантской реформы. Откровенными ретроградами и старообрядцами все они не были, в лености и пьянстве здесь можно обвинять только самого царевича Алексея, но он не был идейным вождем этой группы, а скорее орудием в руках Кикина и товарищей, которым они хотели заполнить русский трон для смены курса реформ по своему плану. Скорее это были умеренные русские националисты, подозревавшие по традиции Европу во многих кознях против России и видевшие в загнавшем лошадь российских реформ самодержце Петре I агента иностранного влияния. Вряд ли они собирались возвращать длинные кафтаны и крещение тремя перстами вместо двух, но и ломать свою страну через колено не хотели. Вероятнее всего, у власти Алексей с этим окружением вел бы более осторожные реформы с возвращением во многом старорусского уклада допетровской жизни, однозначно отгородиться глухим забором от Европы новая власть вряд ли бы захотела, да после стольких лет петровской деятельности уже и не смогла бы реально.

Нам теперь не узнать, что стало бы с Россией, приди Алексей и сплотившиеся вокруг него заговорщики к власти. Их безусловным лидером был Александр Кикин, бывший видный советник при Петре и один из главных его финансистов, человек очень одаренный и смелый, но тоже жадный до власти. Он к тому времени впал у Петра в немилость и в возведении на трон Алексея видел свой путь к верхушке Российского государства. На слабого духом и болезненного Алексея, грешившего излишним религиозным мистицизмом, Ки-кин имел очень большое влияние. Так что вполне мог при царе Алексее Петровиче стать первым министром-диктатором или даже Бонапартом нашей истории, личность Кикина к тому располагала. Судьба распорядилась иначе, Кикин закончил свою жизнь на эшафоте с клеймом заговорщика.

Некоторые историки полагают, что эта старорусская оппозиция Кикина и царевича все же готовила покушение на Петра и захват власти в его империи силой, но сам ход дальнейших событий опровергает такую возможность почти полностью. Когда Петр был болен и долго не вставал с постели, царевич и его друзья пассивно выжидали часа своей коронации. А когда Петр оправился и окончательно разуверился в сыне, решив передать после себя трон жене Екатерине (мачехе Алексея) и малолетним детям от нее, тогда-то царевич Алексей и решился бежать из страны. Сам Кикин во время поездки в Австрию провел тайные переговоры с австрийскими министрами о возможном предоставлении Алексею убежища в этой стране и, вернувшись в Россию, сообщил об их согласии самому царевичу. Сам факт его бегства в Вену доказывает: на силовой захват власти они не рассчитывали, иначе их главному ставленнику не было смысла покидать страну, прощаясь с надеждой на царство навсегда.

Осенью 1716 года царевич Алексей, вызванный отцом к театру боевых действий бесконечной Северной войны в Данию, по дороге изменил маршрут и прибыл в столицу Австрийской империи. С ним была его любовница Ефросинья из крепостных крестьянок и несколько слуг. При дворе австрийского Карла VI, на чьей родственнице Шарлотте был женат до ее смерти при родах, Алексей попросил императора о политическом убежище от деспотичного отца, уже грозившего сыну смертью. Карл Габсбург гарантии убежища своему беглому родственнику из России дал и отправил его гостить в замок Эренберг в тирольских Альпах под защитой австрийской армии. Петр узнал об этом в своей поездке по Западной Европе, в которой его в числе других советников сопровождал и Петр Толстой. Самодержец российский от бегства сына пришел в ярость, приказав подчиненным вернуть его любой ценой. Вскоре российский посланец-резидент в Австрии Авраам Веселовский выявил местонахождение царевича Алексея в крепости Эренберг, и в Австрию Петр послал целую диверсионную команду своих офицеров под началом полковника Румянцева. Румянцев имел приказ, если царевич откажется возвращаться в Россию, попытаться захватить его силой и вывезти из Австрии. Но австрийцы на всякий случай уже переправили Алексея еще дальше в глубь своей империи в итальянский Неаполь, где он стал гостем австрийского губернатора этой местности графа Дауна.

Вот тут в 1717 году в дело царевича Алексея вступил Петр Толстой. Он находился с Петром I в Париже, где тот вел переговоры с правительством короля Людовика XV. Именно Толстому Петр поручил руководство всей сложной операцией по возвращению взбунтовавшегося сына в Россию. Сам Петр после переговоров и парижских загулов отъехал в Спа на воды поправлять здоровье, а Толстой направился прямо в Вену. К нему для силового сопровождения операции были приданы тот же полковник Румянцев со своей боевой командой и дипломат-разведчик Веселовский, но главное' руководство этой операцией лежало лично на Толстом.

В Вене Толстой с Румянцевым добились аудиенции у императора Карла, и здесь Петр Андреевич пустил в ход весь свой талант дипломата и мастерство разведчиков. Он и рассыпался в комплиментах австрийскому монарху, и мягко намекал на возможные неприятности для Вены в случае невыдачи беглого царевича вплоть до начала русско-австрийской войны. Карл проявил себя тоже тонким дипломатом, сохраняя и лицо, и отношения дружеского нейтралитета с усилившейся Россией. Он не разрешил силой вывезти Алексея, которому гарантировал защиту, но позволил Толстому с Румянцевым встретиться с ним в Неаполе и попробовать уговорить вернуться добровольно в обмен на прощение отца. Вслед отъехавшим на юг Италии Толстому с его командой император направил графу Дауну депешу с поручением следить за этими переговорами русских и не допускать попытки захвата или вывоза царевича из австрийских пределов силой, поскольку император в этой депеше охарактеризовал побывавшего у него Петра Толстого как «плута, способного на все», и в этой характеристике коронованный Габсбург был так же точен, как и дипломат Матвеев, говоря о «зело остром уме и пронырстве» нашего героя.

В Неаполь Толстой и его сопровождение прибыли в октябре 1717 года. И здесь при переговорах с Алексеем Толстой проявил себя во всей красе, здесь он заработал свое будущее назначение начальником петровской Тайной канцелярии. Он и обещает Алексею полное прощение отца, подтвержденное собственноручным письмом Петра, а также согласие отца на законный брак с уже беременной от царевича простолюдинкой Ефросиньей. Алексей возвращаться все равно отказывается, а захватить его с несколькими офицерами Румянцева в глубоком тылу Австрийской империи невозможно, его охраняют люди графа Дауна. Но Толстой не отступает, он разворачивает настоящую разведывательную операцию, очень тонкую по исполнению. Он то недвусмысленно грозит Алексею: «Можем и захватить, весь Неаполь нашпигован нашими тайными агентами, Даун не сможет отбить, а император из-за тебя одного в войну с Россией не вступит» — это ложь, но Алексей уже в панике. То Толстой дружески советует Алексею вернуться, а Петр уже готов все забыть. Алексей под таким психологическим прессом мечется: он то готов ехать на милость отца, то собирается чуть ли не силой прорываться в Рим под защиту уже папы римского. Тут же Толстой втайне от царевича давит на Ефросинью: «Если царевича и не отдадут, то на русскую крепостную защита Габсбургов не распространяется, умрешь в русском подземелье вместе с новорожденным, уговори Алексея вернуться, и будете в России жить в законном браке». Тут же втайне от них обоих давит на губернатора Дауна: «Пойдем войной на Австрию всем российским войском, помоги уговорить царевича вернуться». Да при этом еще Толстой разделил с полковником Румянцевым вечные в сыске роли доброго и злого следователя: Румянцев грозит Алексею с Ефросиньей захватом и пытками в России, Толстой мягко убеждает в прощении Петра.

С точки зрения искусства разведки эта главная зарубежная операция Петра Толстого выполнена безупречно и даже красиво, с моральной же стороны она ужасна. Даже сейчас, три столетия спустя, сквозь бумагу архивных свитков до нас доносится напряжение и трагизм этих событий, а каково было тогда обложенному в Неаполе Алексею, затравленному беглому зверю. Его все предают, Толстой ему врет, что и император предал, и даже любимая Ефросинья настаивает на возвращении на родину, убежденная Толстым в безвыходности их положения на краю Италии. В итоге Алексей на свою погибель сломался, дал себя уговорить вернуться.

В своей книге «Птенцы гнезда Петрова» историк Н.И. Павленко в главе о Толстом особенно отмечает эти его действия в «облаве» на царевича Алексея и его коварство на стыке ласки и угрозы. «Лучшего исполнителя повелений царя, чем Толстой, трудно было сыскать, ибо именно он искуснее других владел диаметрально противоположными системами переговоров — лаской и угрозами. Петр Андреевич умел быстро переходить от доверительного и обаятельного бормотания к металлу в голосе. Кроме того, он обладал еще двумя очень важными в данном случае преимуществами: хорошо знал итальянский и два десятилетия назад бывал в Неаполе, где скрывался царевич… После того как ласки не подействовали, Толстой перешел к языку угроз. Он заявил, что царь не удовлетворится до тех пор, пока не получит сына живым или мертвым. Чтобы вернуть блудного сына в лоно семьи, царь не остановится и перед военными действиями. О себе Толстой сказал, что он не уедет отсюда и будет следовать за ним повсюду, куда бы он ни отправился, до тех пор, пока не доставит его отцу»[9].

Важный вопрос в этой истории, касающийся непосредственно Толстого, вот в чем. Из всех дальнейших событий вокруг Алексея можно сделать только один вывод: прощение, обещанное Петром, заранее было ложным, Алексей в случае возвращения в Россию в любом случае был обречен, если не на плаху, то на тайную ликвидацию. Знал ли Толстой заранее о том, что Петр приговорил царевича уже тогда, когда отправлял Толстого из Парижа в Австрию? На этот вопрос отвечают сейчас по-разному, нам же остается только догадываться. Я думаю, что Толстой точно знал, что Петр под каким-то предлогом нарушит свою клятву и царевича в России убьет, даже если сам царь и не сказал своему тайному советнику о таком решении. Слишком Толстой был умен, слишком многое понимал и слишком хорошо был знаком с турецким опытом решения таких династических споров. Уверен, он знал, что выманивает Алексея из его убежища на смерть, но делал это без колебаний, как нужное для государства и своего правителя дело, как когда-то дал стакан отравленного вина мятущемуся подьячему Тимофею в своем стамбульском доме.

Этой истории посвящено много исторических и художественных книг, она дала много сюжетов нашему и мировому кинематографу. На мой взгляд, один из самых удачных фильмов на эту тему — наш отечественный «Царевич Алексей», а внутри него очень большие актерские удачи — Петр в исполнении актера Алексея Петренко и Толстой в исполнении Станислава Любшина. Толстой у Любшина получился именно таким, каким он видится во всей этой трагедии. Вкрадчивая скороговорка уговоров, переходящая в косвенные угрозы, и хитрый прищур глаз опытного искусителя. Любшин сыграл так, что внимательному зрителю видно — царевича выманивают для расправы. Не знаю, считает ли сам актер эту роль своей звездной и насколько глубоко он изучал образ своего героя, но сыграл он его блестяще не за счет внешнего сходства, а внутреннего характера.

Толстой с Румянцевым сопровождали, а фактически конвоировали царевича до Москвы. На всякий случай через Вену его провезли так, чтобы исключить его встречу с императором Карлом и возможность одуматься, опять попросив того об убежище. Карл узнал об этом, когда экипаж Толстого с царевичем уже покинул Вену и двигался к границам его империи. Австрийский император, отдадим ему должное, решил до конца исполнить данное им царевичу слово. Он приказал губернатору Богемии графу Колоредо остановить всю компанию до австрийской границы и из пределов Австрийской империи не выпускать до тех пор, пока тот лично от Алексея не услышит, что тот возвращается к отцу по доброй воле и с гарантиями его прощения за бегство.

Колоредо приказ своего монарха исполнил и 9 декабря 1717 года экипаж царевича остановил в Брно. К нему вышел Толстой и в беседе один на один с царевичем категорически богемскому губернатору отказал, тогда путь толстовскому экипажу преградили австрийские солдаты. После нудных переговоров Толстой дал согласие на разговор Колоредо с царевичем только в присутствии собственном и полковника Румянцева, а обработанный ими до разговора Алексей подтвердил губернатору добровольность своего выезда в Россию. Последнее препятствие было снято, солдаты австрийского императора отступили по приказу губернатора, и карета помчалась в Россию навстречу трагедии.

Ефросинью под предлогом трудной для беременной женщины дороги оставили пока в Болонье, пообещав Алексею скорую встречу с любимой дома. Но встретятся они уже только в подвале Петропавловки, куда обоих доставят под арестом, а их ребенок будет после рождения немедленно умерщвлен. Так что император Петр Алексеевич в этой истории убил чужими руками не только сына, но и родного едва родившегося внука, и обоими убийствами руководил его верный слуга и глава политического сыска его империи Петр Толстой.

В январе 1718 года печальный конвой под началом Толстого прибыл в Москву, где царевич встретился с отцом и вместо обещанного полного прощения в Кремле получил от того ультиматум: выдать всех, кто способствовал побегу, и тем сохранить свою жизнь. Царь уже нарушил привезенное Толстым в Неаполь обещание, теперь жизнь в ссылке с Ефросиньей после официального отказа Алексея от прав на престол он мог купить только предательством друзей. И сломленный царевич пошел на это, он никогда не был героем. Его показания против Кикина и других соратников перевели дело царевича в следственное дело о заговоре этой группы против царя. Толстой и в этом процессе принял самое деятельное участие.

После отречения в Успенском соборе от престола царевич дал следственной комиссии под началом Толстого, Меншикова и Бутурлина показания на Кикина и его друзей, заодно сообщил и о своих тайных письмах из Неаполя в Россию, ставших основанием для раскручивания дела о государственной измене. Толстой руководил всем следствием, пытками и казнями по этому делу. Фактически еще до объявления о создании Тайной канцелярии он с зимы 1718 года вступил в должность главы тайного сыска империи и ее «первого инквизитора», — такой неофициальный титул в России сохранится после Толстого и за его преемниками на посту главы новой спецслужбы. Прямо в Москву свозились арестованные Кикин, Вяземский, Игнатьев, Афанасьев и другие деятели старорусской оппозиции, а Толстой в специально оборудованном для пыток подвале возглавлял их допросы. Весь петербургский и московский свет был в панике от такой широкой волны арестов впервые после «стрелецкого розыска» 1698 года. В феврале 1718 года аресты шли почти каждый день, в руках следственной комиссии Толстого оказалось более сотни арестованных. По обнаруженным при обыске в доме у лидера заговора Кикина шифрованным письмам арестовали многих их адресатов. Некоторым дипломатам, с которыми Кикин тоже вел переписку, даже когда их минули аресты зимы 1718 года, эти письма затем аукнулись неприятностями и репрессиями: Долгорукому, Рагузинскому, братьям Веселовским. Некоторые из деятелей старорусской оппозиции и сторонников царевича Алексея в этой ситуации даже сами являлись сыску с повинной, как это сделал Лари-он Докукин, что не спасло его затем от казни на колесе.

Из Суздаля Скорняков-Писарев вскоре привез замешанную в переписке царевича с соратниками его мать Евдокию Лопухину, ее брата Абрама Лопухина и ее любовника майора Глебова. Суздальский розыск был объединен в один большой процесс с делом царевича и группировки Кикина, поскольку Скорняков-Писарев выявил тайные связи опальной царицы с сыном и его товарищами через ростовского священника Досифея и майора Глебова. Был даже установлен тайный связник Евдокии с Москвой, богомолец Михаил Босой, под видом юродивого часто приходивший к ней в Покровский монастырь под Суздалем и носивший записки Алексея. Во время «суздальского розыска» Скорняков-Писарев также не церемонился с арестованными в плане методов дознания. При получении показаний на любовника бывшей царицы Глебова прямо на первом допросе от пыток скончались крестьяне суздальского села Менчаково Костровин и Затыка, которые знали о нахождении у Глебова крупной суммы денег, переданной ему Евдокией для организации побега Алексея. Самого майора Глебова, бывшего чем-то вроде современного военкома в Нижнем Новгороде (он проводил здесь рекрутские наборы в армию), подвергали очень жестоким пыткам и в Суздале, и затем в Москве. Но из материалов этого дела следует, что Глебов так и не признал своего участия в масштабном заговоре бывшей царицы и царевича, он признавался только в любовном романе с постриженной в монахини бывшей женой Петра I. Хотя и одного этого хватило бы для смертного приговора Глебову, даже если Петр и не питал никаких чувств к бывшей супруге, простить такого покушения на свою «собственность» самодержец никак не мог. Майора Глебова в итоге казнят самой мучительной смертью из всех участников дела царевича: его посадят на кол и растянут его мучения на часы, утеплив умирающего толстой шубой.

15 марта по этому делу состоялась первая массовая казнь. Казнены Кикин, Докукин, Глебов и ростовский епископ До-сифей, а бывшая жена Петра Евдокия заключена в крепость. Трупы казненных, включая посаженного на кол Глебова и колесованного Кикина, не разрешали убирать с Лобного места до июня того же года, даже когда они практически полностью разложились. Репрессиям, тюремному заключению, ссылкам подверглись еще десятки человек, вся вина которых заключалась зачастую лишь в том, что они знали о связи Евдокии с Глебовым или видели бывшую царицу в мирском платье.

После этого все следствие под началом Толстого переезжает в Санкт-Петербург и перемещается в камеры Петропавловской крепости, где вскоре и обоснуется Тайная канцелярия. Сюда же заключают привезенного под конвоем Алексея. В мае 1718 года под пытками Алексей дает показания на все новых участников заговора. После них казнят дядю царевича Абрама Лопухина, его наставника детских лет Игнатьева и других выявленных сторонников партии Кикина. Весь этот розыск Толстой возглавляет лично, это теперь его главная задача. Все показания царевича Алексея по этому делу в Петропавловской крепости записаны лично рукой Петра Андреевича. Он же организовал зачем-то вывоз Алексея из крепости на мызу за Санкт-Петербург, где царевича допрашивали на даче Ягужинского, оттуда Алексея, по словам других сидевших в Петропавловке по этому делу подследственных, Толстой привез с искалеченной рукой. Зачем нужен был этот вывоз подследственного за город, что он там показывал на месте или с кем ему делали очную ставку — истории неизвестно и теперь уже не узнать никогда, но что-то там было наверняка важное.

После этого царевичу выносят 24 июня 1718 года смертный приговор, который Петр заставляет подписать всех участников этой следственной комиссии, и подпись Толстого там стоит одной из первых. 26 июня царевич Алексей умирает в своей камере, как объявлено официально, от «удара, случившегося с ним при прочтении ему приговора о смерти». На самом деле, скорее всего, он либо умер от очередной пытки, либо был задушен пришедшими к нему в камеру Толстым, Бутурлиным и Ушаковым, будущими первыми лицами Тайной канцелярии. Есть версии и о том, что Толстой отравил царевича в стиле своих стамбульских экспериментов с отравленным вином, что его убил штыком приведенный Толстым в каземат денщик царя немец Ведель, что царевичу отсекли голову, а затем пришили и в гробу закрыли шов шарфом. В любом случае, царевич был убит при участии и под личным руководством Петра Толстого. Даже если бы он действительно умер в камере до исполнения над ним приговора, все равно фактически он был убит медленными пытками.

Участие Толстого в операции по вывозу Алексея и Ефросиньи (которой после изъятия у нее ребенка все же сохранили жизнь), как и его руководство убийством наследника российского престола и всем процессом по делу старорусской оппозиции — это самые мрачные страницы в биографии вельможи у дыбы. За эти деяния Петр и назначил Петра Толстого в том же году главой своей тайной полиции — первой официальной спецслужбы государства Российского. Тайная канцелярия официально создана сразу после завершения большого розыска и следствия по делу царевича Алексея. Но поскольку она просто выросла из следственной комиссии Толстого по этому делу, то процесс царевича, группы Кикина и «суздальское дело» можно смело считать первыми политическими делами этой Тайной канцелярии.

После завершения дела умерщвлением Алексея Романова Толстой не побрезговал въехать в конфискованный роскошный дом казненного по этому же делу Абрама Лопухина, бывшего царского шурина, находившийся на Васильевском острове новой петровской столицы. Традиция присвоения руководителями тайного сыска лакомых кусков имущества жертв их деятельности в истории российских спецслужб этим вселением Толстого в чужой особняк была положена. По этому же праву главы репрессивного ведомства Толстому из конфискованного у Кикина и его друзей имущества досталась значительная доля деревень с их крестьянами, что, по мнению первого толстовского биографа француза Виллардо, стало основой богатств Толстого в 20-х годах этого столетия. Остается лишь добавить, что после последней опалы и заключения Толстого в тюрьму в 1727 году все это тем же путем было конфисковано и разделено между свалившим Толстого Меншиковым и его приверженцами — так бумеранг грабежа под видом конфискации из 1718 года вернулся к Петру Андреевичу.

ПЕРВЫЙ ГЛАВА СПЕЦСЛУЖБЫ

В таком качестве Петр Андреевич Толстой вошел в историю российского политического сыска и спецслужб России. Здесь он делал то же, к чему уже привык во время почти полугодового розыска по делу царевича Алексея и группе заговорщиков Кикина. Он разрывался между необходимостью руководить политическим сыском вверенной ему Тайной канцелярии, другими порученными ему Петром государственными делами и светской жизнью в новом европейском Санкт-Петербурге. Толстой не перестал быть культурным человеком и знатоком театра, но и в подвал Тайной канцелярии в Петропавловке в случае необходимости спускался без колебаний. Он лично знал многих из репрессированных соратников Кикина, не раз выпивал на императорских банкетах с камергером Петра Монсом, вице-канцлер Шафиров работал вместе с ним в Турции и сменил в свое время Толстого на посту царского посланца в Стамбуле. И допросами всех этих людей Толстой руководил, и ставил свою подпись под смертными приговорами им (Ша-фирову не исполненным по милости Петра) с той же легкостью, с какой подбивал когда-то на страшный русский бунт стрельцов или вез в Москву на погибель царевича Алексея.

Петр не ошибся в человеке, которому доверил руководить первой в его Российской империи спецслужбой. Когда два века спустя Сталин при зачистке НКВД от команды опального уже Ежова очень неожиданно предложит возглавить госбезопасность популярному летчику-испытателю Валерию Чкалову, тоже любившему независимость и светскую жизнь, кумир советской авиации откажется от такого странного кадрового назначения. Чкалов не захочет брать в руки топор репрессий, вскоре погибнет в авиакатастрофе (есть версия — отказ от руководства НКВД и скорая гибель Чкалова не случайное совпадение), оставшись героем советской истории и летчиком-весельчаком, а не мрачным наследником палача в погонах Ежова. Любитель опер и светских раутов Толстой взять топор и встать к дыбе не отказался, но он и был сыном другой эпохи, он и мыслил по-другому.

В эти годы подвалы Тайной канцелярии и тюремные камеры Петропавловской цитадели так и соседствовали в жизни Толстого с бальными залами и сенатскими коллегиями. Он научился соединять все эти интерьеры, стараясь успевать везде. И из подвала Тайной с запахом крови и горелого мяса переходил в помпезные сенатские залы спокойно. Как в тот день, когда под его началом то ли убит в камере, то ли замучен при последнем допросе царевич Алексей, он поехал с Петром и Меншиковым на вечерний банкет, где все они дико пили и неуемно веселились. Петр доказывал себе и всем, что так и должно быть, что он для государства не пожалел родного сына и о нем плакать не станет (когда в конце того же года погибнет его старый недруг шведский Карл XII, царь Петр Романов будет вполне искренне рыдать — благородного и смелого врага ему было по-настоящему жаль). Толстой урок усвоил, на людях он ни разу не дал овладеть собой эмоциям после ужасов, творимых под его руководством за глухими стенами Петропавловской крепости, все петропавловские страсти он оставлял на переезде через Неву обратно в город.

В последние годы жизни Петра I Толстой все больше предпочтения отдает именно светской жизни и другим государственным делам. Ведь в петровской империи помимо руководства Тайной канцелярией Петр Андреевич был одним из первых управленцев, занимая еще несколько важнейших государственных постов, в частности возглавляя Коммерц-коллегию и будучи одним из председательствующих в Сенате. Можно ли сегодня в современном государстве представить главу спецслужбы, одновременно являющегося министром экономики своей страны и спикером ее парламента? Тогда же такое оригинальное совмещение постов было почти нормой и не только в России. Собратья Толстого по руководству зарубежными тайными полициями, де Брюль во Франции или Альберони в Испании, кроме этого имели массу других должностей в своих королевствах, являясь первыми советниками своих монархов и возглавляя внешнеполитические ведомства своих государств. И можно ли современного главу спецслужбы представить одновременно в роли посла своего государства за границей и частного бизнесмена? А Толстой, оставаясь главой Тайной канцелярии, выезжал в 1719 году на полгода в Берлин во главе российской делегации для переговоров с Пруссией о военном союзе. В 1722 году он же был главой походной канцелярии в армии Петра в Каспийском походе, и в эти же годы Толстой владел суконной частной фабрикой, пытаясь производить отечественные шелка. Фабрика эта, впрочем, к 1722 году прогорела и закрылась, не давая прибыли, даже в XVIII веке оказалось невозможным быть одновременно главой тайной полиции, послом, сенатором и преуспевающим коммерсантом.

Начиная с 1722 года Толстой заседаниям в Сенате и Коммерц-коллегии уделяет все больше времени, в офисе Тайной канцелярии в его все более частые отлучки всем распоряжается его заместитель-асессор Андрей Ушаков. В 1724 году Толстой даже подает императору официальное прошение об отставке с поста главы Тайной канцелярии, пытаясь сосредоточиться на работе в Коммерц-коллегии, но его просьба Петром отклонена. То есть поначалу царь согласился с отставкой Толстого для работы его только в Сенате и Коммерц-коллегии, в январе 1724 года Петр даже приказал новых дел Тайной канцелярии не принимать и подготовить все старые дела и арестованных, за ней числящихся, для передачи в Сенат. Скорее всего, Петр хотел модернизировать свой сыск уже тогда, создав взамен канцелярии новый орган тайного сыска под контролем Сената и генерал-прокурора, а на Толстого возложить только кураторство за этим сыском со своего высокого поста в Сенате. Возглавить саму новую спецслужбу, скорее всего, пришлось бы уже Андрею Ушакову.

Позднее все так и будет, и Ушаков посидит в кресле главы русского тайного сыска, и внук Петра I Петр Федорович при очередном закрытии Тайной канцелярии в 1762 году тоже прикажет все ее дела сдать в Сенат. Но в 1724 году Петр почему-то передумал или забыл о своей инициативе за более важными государственными делами. В Тайную канцелярию вновь поступали дела и везли колодников, а Толстой продолжал разрываться между Петропавловскими казематами и Сенатом, стоящими на разных берегах Невы. А вскоре сам его благодетель-самодержец умирает, и извилистая линия судьбы Толстого сама освобождает его от утомительных обязанностей многоликого министра.

РЕПРЕССИРОВАННЫЙ ИНКВИЗИТОР

После смерти Петра в начале 1725 года спираль биографии Петра Толстого начинает закручиваться к своему началу: он опять становится заговорщиком и участником борьбы за трон. Когда еще у постели умирающего Петра птенцы его гнезда разбились на две придворные группировки, у Толстого выбора не было. Он примкнул к тем, кто потребовал возведения на престол вдовы покойного императора Екатерины I, вместе с Меншиковым, Бассевичем и Бутурлиным составив штаб этой группы и руководя этим мини-переворотом в осиротевшей империи. К той группе петровских выдвиженцев, которая под руководством Голицына и Репнина требовала на царство малолетнего внука Петра и его полного тезки Петра Алексеевича, Толстому хода никак не было — царевич знал, кто руководил розыском и убийством его отца Алексея. Кроме того, партии «за Екатерину» и «за Петра» сложились автоматически. За маленького внука покойного царя стояла старая русская знать под началом Голицына, Долгорукого, Апраксина и Репнина, надеявшаяся свернуть слишком европейский крен реформ Петра на более спокойную и национальную дорогу. Поэтому Толстой, как и другие «выскочки» петровского окружения из мелких дворян, иностранных авантюристов и детей московских пирожников или литовских свинопасов (Меншиков, Бассевич, Девиер, Ягужинский и др.), немедленно собрались в противоборствующую партию сторонников продолжения петровского дела. А взятая царем в жены бывшая ливонская прачка Марта Скавронская (Екатерина после крещения в православие) в этом смысле была самым настоящим их символом и последней надеждой этих людей.

Этот дележ власти прошел почти бескровно. Как известно, Петр I отменил прежний порядок наследования в России, а сам завещания дописать не успел, и вопрос о наследнике решали в жарких спорах первые сановники империи и родственники почившего императора. Группа Толстого и Меншикова сыграла на опережение, стянув к дворцу вовремя верную им гвардию. А присутствие в этой группе сторонников Екатерины «первого инквизитора» империи Толстого, без сомнения, оказало на голицынскую группировку отрезвляющее психологическое воздействие. Здесь, без сомнения, уже сказывался мрачный имидж новой спецслужбы и страх, посеянный за восемь лет ее работы в стране. В фильме Светланы Дружининой из сериала «Тайны дворцовых переворотов», где показаны события 1725 года у постели умершего императора Петра I, есть очень характерный и исторически вполне достоверный эпизод. Когда обе партии заговорщиков стягиваются во дворец для решения вопроса о наследнике, расставленные фельдмаршалом Репниным караулы пытаются не пускать во дворец сторонников «екатерининской партии» для обеспечения своего численного превосходства, но одного крика кучера толстовской кареты: «Не видишь, Тайная канцелярия» — достаточно для того, чтобы часовой в испуге убрал штык и бросился открывать ворота. Все это вполне могло происходить в тот день в Санкт-Петербурге, созданный имидж уже работал на молодую тайную полицию России.

Когда в зале объявили о коронации Екатерины, никто из деятелей лагеря молодого Петра не осмелился даже громко протестовать в присутствии окруживших дворец гвардейских полков и наличия за спиной Меншикова главы мрачной Тайной канцелярии. Только бравый петровский полководец Аникита Репнин, возглавлявший на тот момент Военную коллегию, попытался схватиться за шпагу и пошел прямо на Меншикова с Толстым, но фактически его собственные подчиненные, гвардейские офицеры, скрутили сопротивлявшегося петровского военного министра и вышвырнули его из зала, где решалась судьба Российской империи на ближайшие годы. Истеричные вопли Репнина о его заслугах петровских времен, как и запоздалые приказы арестовать Екатерину с ее детьми и всеми соратниками, гвардией просто были проигнорированы. После чего остальные члены партии молодого Петра понуро потянулись целовать крест и присягать новой российской императрице. Впрямую Тайную канцелярию в этом споре о наследии Петра Великого не задействовали, но все первые подручные Толстого в ней (Ушаков, Скорняков-Писарев, Бутурлин) заняли позиции в стане приверженцев Екатерины. Она и стала первой императрицей России, Толстой на время вздохнул спокойно. Он остался у трона и даже вошел в созданный Екатериной 1 Верховный тайный совет — коллективный орган при царице для управления страной, фактически став там первым заместителем главы этого тайного совета Меншикова.

Но это спокойствие оказалось обманчивым. Екатерина с подачи Меншикова понемногу взяла курс на свертывание некоторых реформ покойного супруга, не забывая громогласно прославлять его лично и превратив имя покойного в культ. В России понемногу наступает иное время придворных группировок, быстрого обогащения высших сановников, открытой коррупции, всевластия Меншикова у трона зависимой от него и серьезно больной императрицы. У Толстого отбирают одну опору за другой. В числе прочих петровских проектов Екатерина и Меншиков закрывают Тайную канцелярию. Указ о закрытии первой спецслужбы Российской империи подписан Екатериной 28 мая 1726 года.

По мнению историка Тайной канцелярии В.И. Веретенникова, Толстой опять же был инициатором этого указа, с этого момента он остался только сенатором и членом Верховного тайного совета при императрице. Он еще в 1725 году, сразу после смерти Петра, просил новую императрицу освободить его от обязанности руководить Тайной канцелярией, ссылаясь на так и не исполненный указ покойного царя от 1724 года. Но Екатерина до мая 1726 года продолжала направлять в Тайную канцелярию новые дела и арестованных, правда, на доклады к ней по этим делам вместо Толстого обычно ходил его заместитель Ушаков. Так, в книге записей посетителей царицы 30 июня 1725 года значится: был Ушаков с докладом о деле арестованного монаха Выморокова и его соучастников, говоривших «непристойные слова» об императрице, за что та потребовала от Тайной канцелярии расследования и вынесения Выморокову смертного приговора, а его сообщников Щеглова и Игнатьева приказала отправить на каторжные работы в Рогервик. А в декабре 1725 года Ушаков докладывал императрице о деле рядового гренадерского полка Семикове, назвавшемся «спасшимся из крепости» царевичем Алексеем, после чего Екатерина и Семикову утвердила смертный приговор.

Уже в 1726 году по амнистии новой царицы из заключения и ссылки возвращаются многие репрессированные при Петре Тайной канцелярией Толстого. Уже вернулся в столицу прощенный Шафиров, выпущена из тюрьмы бывшая царица Евдокия Лопухина, возвращаются в Санкт-Петербург уцелевшие в ссылке соратники Кикина и царевича Алексея. Это первая в России такая массовая волна реабилитации политических заключенных, и это первая же такая массовая встреча бывших репрессированных со своими инквизиторами. Это не просто волна помилований и освобождений от отбытия ранее назначенных наказаний, пересматриваются дела, и люди полностью реабилитируются. Дело царевича Алексея, царицы Евдокии и группы Кикина фактически признано незаконным розыском. Указом 1726 года всем подданным Российской империи, имевшим на руках относящиеся к этому делу документы или копии манифеста о вине Алексея Романова, Евдокии Лопухиной, Глебова, Кикина и остальных его фигурантов, приказано немедленно сдать эти документы в Сенат и забыть о них.

Толстой все чаще может встретить в столичных коридорах людей, которых он допрашивал, подвесив на дыбе, в подвале своей канцелярии, и оттого бывшему всесильному инквизитору России все тревожнее. Он все чаще говорит верным товарищам Ушакову с Бутурлиным о своем страхе перед подрастающим царевичем Петром, тому приближенные рассказывают обстоятельства убийства его отца.

Конец этой истории был закономерен. До недолгого правления Петра II Толстой во властной элите так и не дотянул, оказавшись весной 1727 года втянут в очередной в своей придворной жизни заговор. На этот раз он выступал против бывших соратников Меншикова с Остерманом, фактически захвативших власть в стране у постели неизлечимо больной императрицы Екатерины. Этот последний заговор Толстого можно было бы в современной терминологии назвать даже «заговором силовых министров». Вместе с Толстым в числе главных заговорщиков состояли его главные соратники по ликвидированной незадолго до того Тайной канцелярии и глава российской полиции Антон Девиер, бывший португальский моряк и наемник, выдвинувшийся в элиту в числе других петровских иностранных выдвиженцев. План группы Толстого и Девиера предусматривал воспрепятствовать воцарению после близкой смерти императрицы смертельно опасного для них молодого Петра Алексеевича, для чего нужно было свергнуть Верховный тайный совет, ликвидировать Меншикова (уже перебросившегося на сторону маленького Петра) и возвести на трон дочь Петра I и Екатерины — Елизавету Петровну. Именно такую последовательность действий они обговаривали при своих тайных встречах, если верить протоколам их допросов после ареста.

Меншиков опять опередил противников, пробившись к императрице и добившись ареста Толстого, Девиера, Бутурлина, Скорнякова-Писарева и других лидеров этой группировки заговорщиков. Круг для Петра Толстого замкнулся: из заговорщика-ссыльного-заключенного на роль главного сановника империи и начальника ее тайного сыска, а затем опять в шкуру бунтовщика и заключенного. Арестован он был 28 апреля 1727 года, этот день стал концом государственной карьеры графа Петра Толстого.

Толстой сидел под следствием и ожидал приговора себе. А его первый подручный Григорий Скорняков-Писарев, прославившийся «суздальским розыском» и занимавший также пост обер-прокурора Сената империи, даже испытал на себе полностью превратности судьбы деятеля политического сыска в России сродни первым опричникам Ивана Грозного. Его на следствии подвергли пыткам, как и Девиера, теми же методами они сами недавно выбивали из подследственных признания в государственной измене. Толстой уже отпраздновал свое восьмидесятилетие, потому силовых методов допросов избежал. Но это не спасло его от смертного приговора, на допросе он сам признал, что вместе с Девиером и Бутурлиным составил заговор и имел план возведения на престол Елизаветы Петровны Романовой.

Это политическое следствие, разросшееся поначалу из обвинений Антона Девиера в неуместном веселье у постели больной императрицы Екатерины и в покушении на Меншикова (арестованный за два дня до Толстого 24 апреля Деви-ер в момент ареста в отчаянии попытался проткнуть шпагой присутствовавшего при этом Меншикова, на чьей родной сестре сам был женат), вылилось в дело о масштабном заговоре. Понемногу фигура Толстого в этом процессе выходила на первый план. Из всех семи главных обвиненных в этом заговоре (сам Толстой, Девиер, Скорняков-Писарев, Бутурлин, Ушаков, Долгорукий и Нарышкин) только Петр Андреевич тянул на фигуру главного его инициатора и составителя, способного по своему положению в Российской империи противостоять Меншикову и его партии.

В тот самый день 5 мая 1727 года, когда во дворце умирала императрица Екатерина I, Толстому и Девиеру объявили, «яко самым пущим в том деле преступникам», смертный приговор, замененный тут же обоим вечной ссылкой с лишением всех постов и титулов. Суд над группой Толстого — Девиера возглавляли два бывших их приятеля по петровским пирушкам и по «екатерининской партии» 1725 года: всесильный тогда временщик Меншиков и канцлер Головкин, бывший когда-то в Посольском приказе начальником посла Толстого в Стамбуле. Подписать помилование от смерти Толстому и Девиеру агонизирующая императрица успела рано утром 6 мая за несколько часов до своей кончины. К ссылке приговорены также Ушаков, Скорняков-Писарев, Бутурлин — весь первый состав руководства петровской Тайной канцелярии. Сохранилась легенда, что соратник царевича Алексея Афанасьев перед смертью на плахе пророчил вслух за смерть царевичу кару всему роду Романовых и скорое возмездие лично своим палачам. Если такое пророчество действительно было произнесено, то кара Романовых настигла ровно через два века, в 1918 году, а вот со скорым возмездием судьбы деятелям Тайной канцелярии их жертва в прогнозе не ошиблась.

Толстого летом 1727 года отвезли под конвоем в ссылку в те же северные края, куда однажды уже высылал его Петр I еще в качестве молодого смутьяна из клана Милославских. Последним пристанищем всесильного главы политического сыска Российской империи стал Соловецкий монастырь. Здесь у Белого моря 83-летний старик с подорванным здоровьем долго не протянул, его доконала цинга. 30 января 1729 года Толстой умер в заключении. При описи оставшегося от покойного имущества комендант честно записал: «Его одежда и одеяло сгнили от сырости». Похоронен Петр Толстой здесь же в Соловецком монастыре. В одной — из соседних камер этой тюрьмы еще раньше отца умрет заточенный сюда по тому же делу делу сын Петра Андреевича — Иван Толстой.

После заморских посольских хором и дворцов Санкт-Петербурга последним домом сановного вельможи и главы тайного сыска была подземная камера, где сломленный морально и физически старик накрывался брошенным ему сердобольным стражником худым одеялом. После партии Нарышкиных, французских разведчиков, турецкого султана, царевича Алексея, Меншикова и других царедворцев последним врагом в жизни старца Толстого стал простой лейтенант гвардии Лука Перфильев, начальник охраны, тиранивший его в Соловецкой тюрьме, на которого бывший сиятельный вельможа писал теперь в бессилье жалобы. Может быть, при этом он вспоминал бурные перипетии своей судьбы, дым сражений под Азовом и посольские балы Стамбула. А быть может, в его соловецкую камеру-келью приходили призраки Ивана Нарышкина, царевича Алексея, Александра Кикина, Вилли-ма Монса, Марии Гамильтон, подьячего Тимофея и несчастных крестьян (казненных за невольное свидетельство ареста царевича, чьих безродных имен Толстой не должен был вспомнить) — людей, загубленных под его личным руководством. Вся судьба Толстого пропитана символами для истории российских спецслужб, а его конец является в этой цепи самым знаковым символом и предостережением будущим «первым инквизиторам» страны: стоит помнить, что ты и сам не застрахован от репрессий, что они могут вернуться к тебе бумерангом. Будут еще в нашей истории обосновываться в тюремных камерах Ягода, Ежов, Берия, Меркулов, Крючков, Баранников, но все это будет потом. А зимой 1729 года в историю отошел первый начальник официальной спецслужбы России.

Толстой стал родоначальником крупного и раскидистого дворянского рода Толстых, давшего России множество известных деятелей. Среди них будут и такие известные россияне, вступавшие затем в конфликт с тайным сыском Российской империи, как писатель Лев Толстой, и те, кто сам этот тайный сыск империи направлял и курировал, как Дмитрий Толстой, министр внутренних дел России в конце XIX века. И аполитичный насмешник Алексей Константинович Толстой в середине XIX века в своих стихах будет постоянно дергать наравне с царской бюрократией романовскую систему МВД и тайный сыск Третьего отделения, — это тоже потомок Петра Андреевича.

Будет среди потомков, по некоторым историческим версиям, и писатель Алексей Николаевич Толстой, написавший свой объемный фолиант «Петр Великий», где пращуру тоже уделено немало хвалебных слов. Правда, изначально Алексей Николаевич к Петру I и своему предку относился не столь восторженно. Это только став советским классиком, он скорректировал свою позицию по линии партии. А в первых, еще послереволюционных пьесах «На дыбе» и «День Петра» А.Н. Толстой рисовал Петра и его окружение в гораздо более мрачных тонах, почти в стиле Мережковского, изобличавшего Петра Великого как антихриста и безумного садиста под личиной реформатора. Досталось здесь от потомка и Петру Андреевичу Толстому. В пьесе «День Петра», почти полностью посвященной деятельности Тайной канцелярии, образ Петра Толстого выглядит откровенно отталкивающим. Главный сюжет «Дня Петра» — это словесная дуэль в подвале Тайной канцелярии императора России и подследственного агитатора из раскольников Варлаама. Толстой же сидит на периферии сюжета в образе послушного, жестокого и трусливого опричника царя, он хмурым упырем греется у камина в своем кабинете Тайной канцелярии, отдает приказы подчиненным и испуганно замирает от угрозы Петра: «Молчи, дурак! Смотри, Толстой, как бы и твоя голова не слетела!» Вряд ли Петру Андреевичу понравилась бы такая оценка своей деятельности со стороны знаменитого продолжателя его графского рода, но этот образ Алексея Николаевича довольно близок к реальному персонажу нашей истории и первому главе Тайной канцелярии.

В конечном итоге за множеством различных Толстых наш «первый русский с холодной головой и горячим сердцем» для потомков несколько затерялся в тени известных каждому школьнику романистов Льва Николаевича и Алексея Николаевича. Но свое место в истории российских спецслужб Петр Андреевич занял прочно, утвердившись здесь со всем размахом своей натуры и со всей многоликой противоречивостью биографии, в которой событий хватило бы с лихвой на десяток иных исторических персонажей.

Глава 4

ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

С врагом можно бороться двумя способами: законами или силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю.

Н. Макиавелли, известный политолог Средневековья,

Вопреки стереотипу о тотальной циничности Никколо Макиавелли, итальянский философ и знаток политических интриг все же отдавал предпочтение употреблению в борьбе с политическими противниками законов перед грубым произволом силы. В эпоху «женских лет» правления в Российской империи после Петра I в деле политических репрессий и политического сыска продолжали больше полагаться на силовые и пыточные методы, хотя и обрамленные требованиями российского закона в тогдашнем его понимании. Особенно это характерно для десятилетия правления Анны Иоанновны. Именно племянница Петра I, оказавшись в 1730 году на российском престоле, сначала восстановила закрытую после смерти ее дяди Тайную канцелярию, а затем и использовала ее в своей кампании политических репрессий, сравнимых с петровскими репрессиями времен первого варианта Тайной канцелярии.

В череде смут и тихих государственных переворотов, последовавшей после смерти Петра Великого, и начала ожесточенной борьбы за петровское наследство была открыта новая страница в летописи российского политического сыска. При императрице Анне Иоанновне полностью восстановлена Тайная канцелярия, не создана новая, а именно восстановлена созданная еще Петром I в 1718 году спецслужба с той же организационной структурой и теми же полномочиями в государстве.

Первый ее начальник — тайный советник Петр Толстой — уже был затерт жерновами дворцовых интриг и закончил свою жизнь в северной ссылке, за ним репрессиям подвергли при вдове Петра и его главных помощников в Тайной канцелярии, а сам орган петровского политического сыска было решено в 1726 году ликвидировать. Несколько лет правления юного Петра II Россия прожила опять без спецслужбы, и вообще было заметно ослабление верховной власти, если сравнивать с годами петровской деспотии. Младший Петр больше времени проводил в подмосковных лесах на охоте, окруженный дружным семейным кланом своих фаворитов Долгоруких, потихоньку и Меншикова, и других петровских ставленников оттеснивших от нового царя. В результате оказался ослаблен и сам тайный сыск Российской империи, вокруг трона с царем-подростком вились бесконечные заговоры и интриги, делили власть и влияние на монарха Меншиковы, Долгорукие, Голицыны, Остерман, дочь Петра I Елизавета.

Отсутствие органа тайного сыска, к которому Россия уже успела привыкнуть, в недолгое правление Петра II бросается в глаза, видна уже в этом месте пробоина в корпусе государственного аппарата. Стихийно сыском опять пытаются по мере возможности заниматься высокопоставленные царедворцы и фавориты. Когда за год до смерти Петра II гвардейцы арестовывают за бесцельную стрельбу из ружья вблизи императорской резиденции австрийского посла Миллезимо (это было российскими законами строго запрещено), его долго не знают кому вести для разбирательства. Наконец, Миллезимо доставляют к любимцу молодого царя Ивану Долгорукому, который в силу легкомыслия и тяги к веселому времяпровождению очень плохо тянет на роль деятеля тайного сыска Российской империи. Выслушав путаные объяснения австрийского дипломата, Иван Долгорукий просто с руганью выгоняет его из своих покоев и собирается на очередную пирушку или на охоту. Вот такая зарисовка из практики политического сыска времен правления Петра II. Еще один пример часто приводят в описаниях недолгого правления Петра 11. Тот же Иван Долгорукий приносит молодому императору на подпись указ о смертной казни кого-то за государственное преступление, и сам тут же сзади кусает царя-друга за ухо со словами: «Если тебе, государь, так больно от укуса, то каково человеку, которому рубят голову!» Этот урок гуманизма от Ивана Долгорукого (который после смерти Петра II сам узнает по себе, каково на дыбе и на плахе) подействовал, юноша-царь осужденного тут же помиловал. Иван Долгорукий выглядит в этой истории хотя и легкомысленным шалопаем, но все же гуманным и не злым человеком. К тому же все свои шалости у трона молодого Петра он с лихвой искупил собственной печальной судьбой при Анне Иоанновне. Но в целом по этим примерам заметно, что дело тайного сыска в Российской империи после закрытия в 1726 году Екатериной Тайной канцелярии приходило понемногу в явное запустение.

Все это закончилось внезапной смертью Петра II от заражения оспой в 1730 году и призванием на царство племянницы Петра Великого Анны Иоанновны, дочери брата Петра I. Можно только предполагать, как повернулась бы история Российской империи, не будь этой ранней смерти Петра II, стань он взрослым монархом с женой Екатериной Долгорукой и кланом Долгоруких в ближнем окружении. Скорее всего, дворянское лобби в лице Долгоруких и Верховный тайный совет при царе под контролем тех же Долгоруких быстрее бы ограничили самодержавную власть приверженного к охоте и загулам царя, и Россия значительно раньше могла бы получить конституционную монархию по английскому образцу. Но в одном нет сомнения: спецслужба в лице Тайной канцелярии или под другим названием скоро была бы восстановлена, здесь требование века и ход истории неумолимы. Но внезапная болезнь забрала внука Петра Великого в 15 лет, и на российском престоле оказалась Анна Иоанновна. И очень скоро в страну вернулась сильная императорская власть, обнаружившая недопустимую пробоину в государстве в том месте, где уже при Петре I была встроена специальная служба государственной безопасности.

Долго обходиться без централизованного органа политического сыска, без специальной службы, Романовы уже не могли. Уже через четыре года после своего закрытия указом Екатерины I Тайная канцелярия была восстановлена в тех же правах и с теми же функциями. Из-за этого временного перерыва в работе первого органа госбезопасности Российской империи часть историков именуют Тайную канцелярию времен императриц Анны и Елизаветы Второй тайной канцелярией. На самом же деле речь идет просто о восстановлении временно простаивающего института госбезопасности в России, даже на уровне персоналий видна явная преемственность. И местонахождение в той же крепости, и фигура Ушакова, и розыск по старой системе «Слово и дело» — все говорит о том, что созданный Петром орган госбезопасности просто продолжил свою работу после некоторого перерыва.

Написавший полную историю Тайной канцелярии от Петра Великого до Екатерины Великой российский историк В.И. Веретенников настаивал на преемственности всех этих трех канцелярий вплоть до права считать их одной и той же службой. По его мнению, аннинская Тайная практически ничем не отличается от петровской. И Веретенников приводит список многих специалистов, плавно перешедших вслед за Андреем Ушаковым из первой канцелярии тайных дел во вторую при Анне Иоанновне: Хрущев, Топильский, глава московского филиала Тайной канцелярии Казаринов, секретарь Тайной канцелярии Гурьев и т. д. По мнению Веретенникова, если аннинская канцелярия чем и отличалась от петровской, то лишь более профессиональной организацией (петровская работала более хаотично) и осознанием не временности, но постоянности своего существования.

Это историк связывает с гораздо более шатким положением на троне Анны Иоанновны по сравнению с Петром I, особенно в первые годы ее царствования, в связи с чем императрица еще более нуждалась в сильном ведомстве примитивной госбезопасности, каковым являлась контора Ушакова. Она и на царство заступала в борьбе с «верховниками». Эта группа родовитых дворян из Верховного тайного совета, вившихся вокруг трона покойного Петра II, попыталась ограничить самодержавную власть новой императрицы некими «кондициями», прообразом конституции, в которой они попытались выбить для себя определенные гарантии. Самые смелые из «верховников», особенно из клана уверовавших при Петре в свою силу Долгоруких, даже вполголоса начали поговаривать о возможности аристократической республики по венецианскому или генуэзскому образцу, что дорого обошлось им затем в аннинские репрессии. Когда императрица Анна разорвала «кондиции» и объявила о своей непререкаемой самодержавной власти, она уже понимала, что утверждать это заявление ей придется силой государственных репрессий. «Верховники» стали для нее зримым образом политического врага, как бояре для Ивана Грозного или стрельцы для Петра Великого. Разрыв «кондиций» Анной — это ее личный и государственный одновременно мотив для восстановления первой в Российской империи спецслужбы, Тайной канцелярии, а тихий бунт «верховников» в Сенате — ее «утро стрелецкой казни». С этого дня у Анны Иоанновны не было сомнений в нужности для ее власти Тайной канцелярии и ее могущественного начальника Ушакова.

Победи в те непростые дни 1730 года «верховники», объединенные вокруг родовитых семейств Голицыных и Долгоруких, Россия могла почти на два века раньше 1905 года стать конституционной монархией. Ведь Верховный тайный совет своей первой российской конституцией («кондициями») собирался всерьез ограничить царскую власть, оставив за собой важнейшие вопросы объявления войны и заключения мира, руководства армией и внешней политикой (и тайным сыском тоже). А при необходимости по этим кондициям Верховный тайный совет имел право даже сместить императора России с престола и заменить его другим, отсюда до республиканской формы правления был уже один шаг. Разорвав при своей коронации в Успенском соборе Москвы «кондиции», Анна Иоанновна затем свела счеты с пытавшимимся поставить ее власть под контроль «верховниками». И спецслужбу в лице Тайной канцелярии она восстановила в первую очередь для обуздания этих людей, это уже потом стали находиться все новые враги престолу с разных сторон.

ПРИЗВАНИЕ УШАКОВА В ТАЙНУЮ КАНЦЕЛЯРИЮ

Во главе этой канцелярии вновь встал князь Андрей Ушаков. Он и в последние годы жизни Петра I фактически руководил политическим сыском в качестве первого заместителя ведущего богемный образ жизни и чаще заседавшего в Сенате главы Тайной канцелярии Толстого. В 1727 году он вслед за Толстым впал в немилость и был сослан в Ревель (ныне Таллин), но вскоре вновь востребован в качестве главы политической полиции страны. После возвращения из ссылки и снятия с него опалы Ушаков уже в 1730 году назначается императрицей Анной Иоанновной «главным инквизитором» империи, хотя официальный указ царицы о воссоздании Тайной канцелярии и был подписан только в начале 1731 года, когда контора Ушакова уже вовсю работала.

Всю эпоху правления Анны Иоанновны и ее фаворита Эрнста Иоганна Бирона Тайную канцелярию, подчинявшуюся напрямую императрице, возглавлял именно Андрей Иванович Ушаков. Типичный представитель этой породы руководителей русского тайного сыска, Ушаков мало чем отличался от Толстого или Ромодановского, верный слуга царю, он был жесток и лично неоднократно участвовал в допросах с применением пыток. Выходец из семьи новгородских дворян, Ушаков работал заплечных дел мастером в петровском Преображенском приказе, в 1709 году возглавлял комиссию от этого ведомства по розыску участников казацкого мятежа Булавина на Дону, а в начале 20-х годов стал первым заместителем (асессором) Толстого в Тайной канцелярии. От его сановного начальника Петра Толстого Ушакова отличала гораздо меньшая богемность и полная сосредоточенность на деле руководства Тайной канцелярией, в тайный сыск и его могущество Ушаков был просто влюблен. Итальянским языком, латынью, Овидием, европейской оперой и турецким фольклором бывший армейский майор Ушаков себя не обременял, так что в этом смысле он лично ближе к Ромодановскому, Башмакову или Скуратову, нежели к своему предшественнику Толстому. Но это больше дело личных качеств Ушакова.

Возглавлявший бессменно российский политический сыск в 1730–1747 годах и наводивший на многих панический страх одним своим появлением в высшем обществе, Андрей Ушаков сохранил свой пост при нескольких правителях России, никогда не влезая в интриги дворцовых заговоров и верно служа каждому новому господину. Многие историки связывают это с отсутствием у Ушакова каких-либо политических убеждений начисто, плюс к тому сказывалась и интеллектуальная недалекость Ушакова для самостоятельной политической деятельности при его явной осторожности и очень развитой интуиции. Он опять же не придворный интриган Толстой, за свою жизнь побывавший участником нескольких государственных заговоров и мечтавший о самых верхах власти в Российской империи. Ушаков скорее дисциплинированный исполнитель, довольствующийся своей ролью в государстве и тем удобный каждому новому хозяину страны.

И сама Тайная канцелярия, работавшая в духе системы «Слово и дело», сохранила почти полное сходство с Тайной канцелярией времен Толстого. Главный штаб канцелярии находился в Санкт-Петербурге, в Москве же в здании штаба бывшего Преображенского приказа рядом с Лубянской площадью Ушаков основал филиал своего ведомства, именуемый «конторой». Руководил «конторой» еще один ветеран толстовского призыва Тайной канцелярии Салтыков, одновременно являвшийся московским градоначальником. Заместителем (асессором) Ушакова в руководстве Тайной канцелярии стал еще один ученик Толстого, Иван Топильский, а секретарем канцелярии — сподвижник Толстого Семен Гурьев, так что в кадровом вопросе служба Ушакова полностью опиралась на мастеров тайного сыска Петровской эпохи.

Для Ушакова Тайная канцелярия и ее деятельность стала делом всей жизни, в отличие от угрюмого Ромодановского, хитрого царедворца Толстого или солдата-опричника Скуратова, Ушакова можно считать первым профессионалом во главе стихийного политического сыска в российской истории, он даже жил в здании своей канцелярии. Как свидетельство одержимости Ушакова его профессией часто приводят в пример дело баронессы Соловьевой, которая в 1735 году была обвинена вместе со своими родственниками в замыслах против императрицы Анны Иоанновны. Все неприятности Степаниды Соловьевой и ее подельников по этому делу начались с неосторожно оброненных ей слов за праздничным обедом в доме самого Андрея Ушакова, куда ее пригласили в качестве близкой знакомой семьи Ушаковых. Глава Тайной канцелярии даже за домашней трапезой остался верен себе, уже на следующий день он возбудил следствие, приведшее вскоре говорливую баронессу и ее родню в подвалы тайного сыска, — так Ушаков понимал свой долг и свое предназначение в государстве.

ДЕСЯТИЛЕТИЕ РЕПРЕССИЙ

В первые годы правления Анны Иоанновны репрессии еще не набрали размах. Часто розыск заканчивался тогда обычной высылкой опальных придворных из столицы в более холодные края империи или переводом проштрафившихся в шуты, которых так любила новая царица. Даже замешанного в движении «верховников» и еще вдобавок уличенного в несанкционированных контактах с иностранцами князя Михаила Голицына после допросов в Тайной определили в личные шуты и подносчики кваса императрицы Анны, так он и вошел в нашу историю как князь-шут Голицын-Квасник.

До 1734 года зачастую в Тайную канцелярию еще вызывали и допрашивали подозреваемых без применения пыток, — так, Ушаков выслушивал здесь объяснения придворного поэта Тредиаковского по поводу подозрений на скрытую крамолу в его стихах: Ушакова насторожил термин «императрикс», коим поэт на латинский манер именовал даму-императрицу. Когда выяснилось, что оскорбления верховной власти в стихах Тредиаковского не усматривается, литератора спокойно отпустили домой. Его ода в честь императрицы Анны, начинавшаяся со слов «Радуйся днесь императрикс Анна», действительно была образцом верноподданнической поэзии. Правда, позднее по требованию всесильного тогда канцлера Волынского Тредиаковский окажется опять под арестом и подвергнется силовым методам допросов, и опять из-за усмотренной недопустимой сатиры на власть. Василия Кирилловича Тредиаковского считают первым русским поэтом, предшественником Пушкина. И уже первый наш отечественный настоящий поэт стал объектом преследований политического сыска, открыв объемный список вступавших в непростые отношения с этими «органами» классиков нашей поэзии. И тех, кто периодически становился объектом интереса сыска с разным масштабом последствий для самих поэтов (Пушкин, Лермонтов, Фонвизин, Державин и др.), да и тех, у кого на горле сомкнулась смертельная хватка тайного сыска, оборвав жизнь поэта (Гумилев, Клюев, Княжнин, Мандельштам, а возможно, и Есенин, а возможно, и Галич и т. д.). Здесь реестр нашей истории и литературы огромен, скромный страдалец от притеснений аннинской Тайной канцелярии Василий Кириллович Тредиаковский стал только его зачинателем.

Настоящие репрессии времен императрицы Анны пошли с 1734 года, разогнавшись после дела о заговоре семейства Долгоруких, и помчались по России безжалостной тройкой. Здесь уже закрытые кареты везли в Тайную множество арестованных, и немедленно их тащили на дыбу, по российским просторам повсеместно выкликалось «Слово и дело», а оправданных на розыске становилось все меньше. И этот виток репрессий, выливавшийся по российской традиции в кампанию по указанию свыше, продлился шесть лет вплоть до самой смерти Анны Иоанновны. Первым же делом Ушакова на посту начальника Тайной канцелярии стал допрос с последующим насильственным пострижением в монахини княгини Юсуповой, обвиненной в 1730 году в «наведении порчи» на новую российскую императрицу.

Начиная с 1735 года репрессии покатились полным ходом, шло ужесточение и следствия, и последующих приговоров. Пик же их с крупными делами Долгоруких и Волынского и множеством менее известных процессов датирован 1738–1739 годами, на эти же годы ровно через двести лет в нашей стране придется пик сталинских репрессий. В эти годы, что тоже роднит вал аннинских политических репрессий со сталинскими, стали арестовывать по материалам расследуемых ранее дел тех, кого в начале 30-х годов отпустили из-под следствия, отправили в мягкую ссылку из столицы или в монастырь. Такая традиция «повторников» характерна для многих витков самых массовых репрессий не только в нашем отечестве. В эти годы уже наказанных формально высылкой в Сибирь Долгоруких вновь везут в подвалы Тайной канцелярии, а затем казнят по крупному делу об их семейном заговоре против власти Анны.

Причем, если в начале 30-х только верхушку Долгоруких наказали за оппозицию Анне Иоанновне, да и то лишь ссылкой и опалой при дворе, то во время массового «долгоруковского процесса» 1739 года уже березовский воевода Иван Бобровский осужден на смертную казнь только за то, что в сибирской ссылке в Березов делал Долгоруким какие-то небольшие поблажки. Уже осужденного ранее Василия Долгорукого привезли из его заключения в Соловках, объединили в одном процессе с родней и тоже казнили. Вновь привезли для следствия уже заточенную в 1730 году Ушаковым княгиню Юсупову и снова выбивали из нее показания в умысле погубить императрицу. Князя Белосельского доставили из ссылки к новому розыску, услав затем на более строгий режим содержания в Оренбург. И таких процессов-«повторников» с 1738 года мы в российской истории сыска видим множество. Тайная канцелярия окончательно восстала из временного забвения после Петра I, окрепла новой силой, ощутила свое могущество при новой власти и получила сигнал к масштабным преследованиям инакомыслия.

Все репрессии ведомства Ушакова в эпоху царицы Анны в конце 30-х годов того столетия во многом напоминают кампанию сталинских чисток конца 30-х уже XX века. Так же по ночам по питерским улицам колесили закрытые кареты Тайной канцелярии, свозя в Петропавловку арестованных по домам «государственных злодеев», как будут по Ленинграду ровно через двести лет колесить «черные вороны», свозя обреченных в Кресты. И многие методы сходны. Так, Ушаков и его подручные освоили метод ареста и пыток прислуги для получения показаний на их высокопоставленных хозяев. Так, по оговору под пытками его слуги будет арестован кабинет-министр Волынский, князь Дмитрий Голицын и другие репрессированные канцелярией при Анне деятели российской элиты тех лет. И советские органы госбезопасности при Сталине будут часто применять этот метод при чистке советской правящей элиты. И этот метод переживет Сталина, его затем распространят и для пользования органами госбезопасности стран социалистического блока. Когда в Югославии президент Тито будет смещать с поста главу своей госбезопасности УДБА Ранковича, это будет главным обвинением для «клики Ранковича в органах»: массовые тайные аресты и пытки водителей, поваров и прислуги для сбора компромата на их хозяев в югославском ЦК. В России же в широких масштабах именно в репрессии при Анне Иоанновне впервые применяли такой прием Ушаков и ближайшие его заместители в Тайной канцелярии: Топильский, Неплюев, Шувалов, Казаринов, Набоков и другие.

Если чем аннинские массовые репрессии тайного сыска в чем-то кардинально и отличались от сталинских, так это в том, что они не задевали сотрудников самой тайной полиции Ушакова, тогда как сталинские чекисты выкашивали друг друга целыми волнами. Из числа высокопоставленных сотрудников Тайной канцелярии в эти годы аннинских репрессий пострадал только глава ее московской конторы Казаринов, поставленный на эту должность еще при Петре I и восстановленный поначалу в ней Ушаковым. Да и Казаринов лишился должности и попал под следствие исключительно по причине откровенного злоупотребления служебным положением, выявленных фактов взяток ему со стороны подследственных и махинаций с конфискованным имуществом, да и отделался он только изгнанием из Тайной канцелярии и опалой.

При этом тот же историк Тайной канцелярии В.И. Веретенников отмечает еще одну знаковую черту деятельности этой службы: ее полную неподконтрольность праву. Это как раз то, о чем писал Никколо Макиавелли, считая, что даже силовое подавление оппозиции государю должно быть облечено в формы написанного этим же государем закона. В Российской империи эпохи Анны Иоанновны силового воздействия ее сыска на оппозицию было предостаточно, законодательное же прикрытие этого процесса было минимальным. Правовая сторона деятельности Тайной канцелярии действительно ничем не была регламентирована. Указ Анны Иоанновны о ее воссоздании определял только цели существования этого органа, а действующее на тот момент уголовное «Уложение Алексея Михайловича» только ограничивало круг государственных преступлений, которыми канцелярия должна была заниматься. Весь же внутренний процесс (по освоенной давно схеме: донос — арест — допрос — пытка — приговор) строился самой Тайной канцелярией по традициям (как сказали бы англичане: по праву прецедента) и по написанным самим Ушаковым внутренним инструкциям-указаниям. В целом таково было вообще отношение к закону в Российской империи времен царицы Анны Иоанновны, чей любимец и видный государственный деятель фельдмаршал Миних любил говорить: «Закон писан плутами и ими же используется, толку от него нет».

На этом можно было бы и закончить разговор о втором возрождении в России Тайной канцелярии, если бы не одна принципиальная особенность новой канцелярии, которая ранее в черновых вариантах приказов и даже в первом петровском варианте тайной полиции не замечена.

Впервые этот институт примитивного политического сыска применен в России для организации расправы с династическими соперниками правящего монарха. При этом, в отличие от уничтожения Петром Великим старорусской оппозиции и следствия о побеге за границу царевича Алексея, в архивах Тайной канцелярии историки находят не явные свидетельства вскрытия очевидных антиправительственных заговоров, а слепленные следствием очень сомнительные дела. Если заговор царевича Алексея и Кикина был раздут до больших размеров, чем имел в своем основании, но все же он был хотя бы реальным заговором — имелась тайная группа не последних в государстве людей с планом смены режима, то в архивах Тайной канцеляриии императрицы Анны остались уже явные «слепленные» для нужд власти полумифические и совсем мифические заговоры.

Одним из самых показательных таких дел стало расследование «измены» бывшего любовника дочери Петра Великого Елизаветы, офицера Шубина. Его арест и пытки в Тайной канцелярии позволили вырвать признание в несуществующем заговоре неких сил, собирающихся возвести на престол взамен Анны Иоанновны кого-то из других претендентов, а здесь в те годы особенно подозревали в этом прямую наследницу, дочь Петра Великого и будущую императрицу Елизавету Петровну. Шубину после этих признаний, полученных на дыбе лично князем Ушаковым, сохранили жизнь, но выслали в вечную ссылку на Камчатку. Никаких масштабных арестов по этому делу затем не последовало, что само по себе наводит на закономерную догадку: никакого настоящего заговора здесь не было. Шубина, как оппозиционного болтуна и друга цесаревны Елизаветы, просто изгнали со своих глаз, а его показания использовали, чтобы приструнить ближайшее окружение дочери Петра Великого. Это отмечал и исследовавший аннинскую эпоху историк Е.В. Анисимов: «Слежка за цесаревной и ее гостями, возможно, была связана с розыскным делом гвардейцев, обвиненных в заговоре в пользу Елизаветы. 22 декабря 1731 года Анна Иоанновна писала Б.К. Миниху: «По отъезде вашем отсюда открылось здесь некоторое зломышлейное намерение у капитана от гвардии нашей князя Юрья Долгорукого с двумя единомышленными его такими же плутами, из которых один цесаревны Елизаветы Петровны служитель, а другой гвардии прапорщик князь Барятинский, которые уже и сами в том винились». И хотя «по розыску других к ним причастников никаких не явилось», тем не менее, Анна приказала арестовать бывшего придворного и фаворита Елизаветы А.Я. Шубина… Роман был прерван по распоряжению Анны Иоанновны, сославшей Шубина в Ревельский гарнизон, а потом приказавшей арестовать его по делу А. Барятинского. По-видимому, Шубин был арестован облыжно. Б.К. Миних писал: «Присланные (с арестантом) письма я рассмотрел, и явились его деревенские партикулярные и полковые, а причиннных (т. е. связанных с причиной ареста) никаких не имеется». Тем не менее, в январе 1732 года Шубин был сослан в Сибирь «за всякие лести». Что имелось в виду под этим — не ясно. Известно лишь, что Шубин провел на каторге десять лет и был освобожден только в 1742 году, причем курьер с большим трудом нашел лишенного имени и фамилии арестанта»[10].

Здесь все наводит на мысль о действительно облыжном характере обвинения Шубина, пострадавшего, скорее всего, просто за его дружбу с цесаревной Елизаветой. И отсутствие доказательств заговора в его бумагах, и отсутствие дальнейших арестов (не собирались же двадцатилетние офицеры Шубин с Барятинским вдвоем поднять гвардию против императрицы Анны), и невнятный приговор Шубину «за всякие лести», который историк последующей эпохи так и не смог расшифровать. А то, что на основании такой «доказательной базы» молодого человека загнали на десять лет в сибирскую каторгу, отобрав у него даже имя, так что и курьер правительственный долго не мог найти, так в нашей истории сыска к такому не привыкать — осудили-то «за всякие лести». Хотя часть историков в этой связи высказывают версии, что Шубин сам не откликался на свою фамилию и прятался в каторжной толпе от столичного курьера, поскольку опасался указа об утяжелении своей участи или этапа опять в Тайную канцелярию для более сурового рассследования его дела, — такие случаи на каторге были не редкость, никто же изначально не знал, с чем прибыл по его душу курьер из столицы.

После Шубина Ушаков приказал арестовать еще одного близкого друга Елизаветы, Семена Нарышкина, собираясь и из него выбить новые показания о тайной группе «елизаветинцев», чтобы затем запугать саму популярную в стране Петрову дочь. Но Нарышкин от ареста скрылся, тайно бежал из страны и обосновался во Франции, где уже действительно попытался сколотить заговор из русских эмигрантов, нащупать контакты с недовольными в России и союзничать в своих начинаниях с иностранными разведками. Так липовые заговоры, плодя обозленных преследованиями стойких оппозиционеров, вызывали к жизни заговоры уже настоящие. В будущем российские (советские) спецслужбы на эти грабли наступят еще не раз. А группа сторонников Елизаветы под началом Семена Нарышкина в Париже становится в нашей истории одной из первых групп политических оппозиционеров-эмигрантов. Раньше, еще даже и в эпоху правления Петра I, для такого феномена, как политическая русская эмиграция, не было ни идейной почвы, ни самой кадровой базы из достаточного числа русских эмигрантов за пределами России. Начиная с первых групп династической оппозиции, подобных нарышкинской, феномен политической эмиграции становится новой проблемой российской власти и ее сыска. А когда династических дворянских эмигрантов сменят идейные либералы, республиканцы, социалисты, народники — вот тогда проблема приобретет угрожающие размеры для режима Романовых.

Пока же первыми эмигрантами, тревожащими их, стали обиженные дворяне и сановники, мечтающие о более подходящем для себя монархе на русском престоле, да еще убежденные раскольники-староверы, у них была своя политикорелигиозная эмиграция. Нарышкин же, проживавший во Франции с чужим паспортом на фамилию Тенкин, закончив в эмиграции Сорбонну и подружившись в Париже с Вольтером, одним из первых русских политэмигрантов вступил в откровенные отношения сотрудничества с иностранной разведкой против единого врага — существующего в России режима императрицы Анны. Именно через этого эмигранта и его соратников сторонники цесаревны Елизаветы из России позднее установят связь с дворами Франции и Швеции в надежде на поддержку грядущего переворота в пользу Елизаветы Петровны в России. И пусть эти контакты не станут определяющими в свершившемся в 1741 году военном перевороте русской гвардии с призванием Елизаветы на трон, пусть этот переворот станет в большей мере внутрироссийским заговором, сам факт такой смычки очень примечателен. Впервые в богатой на дворцовые перевороты истории России такой заговор изначально строился по новой схеме: сторонники претендента на престол в России — их друзья политэмигранты — западные разведки — правительства западных стран и их монархи. И в центре этой комбинации, которую не смогла пресечь аннинская Тайная канцелярия Ушакова, оказался наш первый идейный организатор эмигрантского заговора на паях с иноземной разведкой — Семен Нарышкин. После воцарения своей бывшей любовницы и невесты Елизаветы Петровны на русском троне Нарышкин вернется в Россию, но отойдет и от бывшей любимой претендентки на престол, и от политики вообще, став организатором первого в России ансамбля духовых инструментов, он умрет в 1775 году уже в годы правления Екатерины II.

Но вернемся пока от дел политэмигрантов в Россию времен правления Анны Иоанновны. Дело некоего регента придворного хора Ивана Петрова, расследуемое Тайной канцелярией в 1735 году, похоже на организацию такого же заказного со стороны власти преследования династических оппонентов, как и преследования Шубина с Нарышкиным. В нем фигурирует письмо неизвестного «о возведении на престол российской державы, а кого именно, того именно не изображено», такие формулировки сразу наводят на предположения об искусственном раскручивании дела против кого-то в российской элите. Очевидно, и здесь пытались по заданию Бирона или канцлера Остермана «сшить» дело против Елизаветы. Поскольку, не добившись от Петрова никакой информации и выпуская его из застенка (редкий по тем временам случай такого оправдания), князь Ушаков лично предупредил хорового регента о том, что никому нельзя говорить о своем аресте и следствии, а особенно цесаревне Елизавете.

Саму Елизавету по этим делам Ушаков и его канцелярия не допрашивали ни разу, держа от нее всю эту бурную деятельность по искоренению заговоров в ее же пользу в тайне. Дочь Петра Великого лично допрашивала по поводу всех этих подозрений только ее царствующая двоюродная сестрица Анна Иоанновна. У Ушакова и его службы тайной полиции в империи был еще не тот статус, чтобы вмешиваться в личные отношения главных представителей правящего рода Романовых.

Отметим также, что впервые в России службу тайного сыска при Ушакове использовали для такой деликатной миссии, как возвращение в Россию богатства фаворитов бывшей власти, предусмотрительно вывезенных ими за границу. Хотя бывший всесильный фаворит Петра Меншиков к тому времени уже умер в своей сибирской ссылке, а многое из скопленного им при власти уже отобрали при опале (при обыске только лично у Меншикова нашли и конфисковали несколько миллионов рублей и груду драгоценностей), в Тайной канцелярии угрозой пыток и казней привезенных из Сибири детей Меншикова заставили вернуть в страну его тайные вклады в банках Амстердама. Сейчас подобные акции спецслужб в разных странах иногда становятся со временем достоянием гласности и уже не удивляют общество. Только вместо амстердамских в них обычно фигурируют теперь швейцарские банки. Тогда это была новинка в плане действия тайного сыска и руководившей им царской власти.

Помимо этих дел в верхушке государственной власти было множество менее значимых политических процессов, следствие по которым вела Тайная канцелярия. Вступивший в конфликт с главными любимцами императрицы Анны и лидерами правящей «германской партии» при дворе Бироном и Остерманом, под следствие попал бывший личный секретарь Петра Великого и глава его канцелярии Алексей Макаров. Следствие против бывшего пегровского любимца и личного секретаря велось Тайной канцелярией с 1733 года до смерти Анны Иоанновны в 1740 году, несколько раз бывший кабинет-секретарь Петра брался под домашний арест, а в ведомстве Ушакова из его слуг пытались выбить показания на Макарова. Доказать вину Макарова, а обвиняли его в соучастии в заговоре с целью свержения Анны и клики Остермана с Бироном, а также в утаивании при уходе с должности неких секретных документов покойного царя Петра и опального князя Меншикова, так и не удалось. Но его даже не успели реабилитировать, в том же 1740 году бывший секретарь Петра умер от болезни, прогрессировавшей под влиянием нервного стресса от следствия и ожидания скорого ареста. Из дела Макарова на следствии выделили отдельно обвинение в церковном заговоре группы саровских монахов, повлекшее уже настоящие аресты, казни и ссылку виновных в Сибирь в 1738 году. Этот политический процесс Ушаков и его канцелярия раскручивали под руководством главного еще со времен Петра охранителя церковных нравов в России Феофана Прокоповича, главы Синода русской церкви, так что задания на организацию таких процессов Тайная канцелярия получала не только от светской, но и от церковной власти.

Инквизиционный и безжалостный характер методов следствия в ведомстве Ушакова отмечают практически все историки, занимавшиеся этим периодом жизни Российской империи. «Главным средством получения сведений от обвиняемых были физические истязания. В повседневной практике Тайной канцелярии пытки были настолько обыденным делом, что у зачерствелых сердец тех, кто заносил показания колодников на бумагу, они не вызывали ни боли, ни сострадания, ни удивления, ни отвращения. Смерть от пыток тоже не возводилась в ранг чрезвычайного происшествия»[11].

У специальной группы палачей в Тайной канцелярии при Ушакове даже был старший палач, и до нас дошло имя этого мрачного человека — его звали Федор Пушников, а должность его в канцелярии именовалась «заплечных дел мастер».

Естественно, помимо дел по династическим основаниям канцелярия Ушакова занималась и другими делами, требующими ее вмешательства. Например, слежкой за иностранными посланниками в России или делами «изменников Родины». В годы правления Анны Иоанновны служба Ушакова выявила тайные контакты посла Саксонии в России Мориса Линара с племянницей императрицы Анной Леопольдовной, предназначенной царствующей теткой в свои наследницы. По итогам расследования выяснилось, что речь шла не о шпионаже или выведывании ушлым немцем российских государственных секретов, а о банальной любовной интриге Анны и Линара. Об этом доложили императрице, которая вообще любила заслушивать доклады Ушакова по делам его сыска и читать прямо в кабинете принесенные им разыскные дела Тайной канцелярии. В результате громкого дела о шпионаже и международного скандала с Саксонией не получилось, племянницу царица пожурила, Линара быстро попросили покинуть Санкт-Петербург. Поскольку же по нашей традиции наказать кого-то все же требовалось, козлом отпущения сделали дворцового лакея Брылкина, помогавшего влюбленным в их тайных свиданиях и переписке. Его не защищали ни дипломатическая неприкосновенность посла, ни принадлежность к царской семье любвеобильной дамы, несчастного Брылкина помурыжили на допросах в Тайной канцелярии, а затем отправили в ссылку в Казань. Ушаков мог спокойно отчитаться: тайная интрига раскрыта, угроза государственной безопасности устранена, виновные наказаны, все довольны. Знакомая картина осторожных действий политического сыска там, где могут быть задеты интересы персон из верхних эшелонов власти, и при этом же беспощадность к затертым в жернова политического сыска относительно бесправным «простым людям». Увы, это все характерно не только для эпохи Анны Иоанновны и Ушакова.

С теми из россиян, кто подозревался в сношениях с иностранными дипломатами и разведчиками, разбирались также в Тайной канцелярии. Так, в 1734 году лично Ушаков с большой свитой подручных своей Тайной канцелярии ездил в Смоленск с секретной миссией: арестовать смоленского губернатора князя Черкасского за тайные сношения с поляками и пруссаками. Ушаков объявил Черкасскому, что направляется с секретной царской миссией в Польшу, а сам ночью после пирушки в губернаторской резиденции арестовал Черкасского с его приближенными, доставив их в Петербург для допросов в своей канцелярии и суда. На суде доказать измену Черкасского в полном объеме не удалось, и его отправили вместо плахи в сибирскую ссылку.

А вот сибирский губернатор Жолобов был обвинен в измене и казнен после пыток в Тайной канцелярии. Жолобова сгубила критика некоторых начинаний императрицы Анны, о которых в Петербург из Сибири сообщили доносчики, а также близкая дружба с бывшими «верховниками», оспаривавшими в 1730 году безграничность власти царицы в государстве. Жолобов был арестован на своем месте службы в Нерчинске и под конвоем доставлен в застенок Ушакова в Петропавловской крепости. На следствии к нему, как и ко многим другим обвиняемым из высшей российской элиты тех лет (губернатор всей Восточной Сибири в эту элиту, безусловно, входил), в Тайной канцелярии применили оригинальный метод следствия: обвиняя одновременно в замысле государственной измены и в коррупции для личного обогащения. Здесь расчет был верен — в те годы в Российской империи трудно найти министра или губернатора в провинции, не замешанного в коррупции (здесь читатель вправе резонно спросить: а сегодня разве не так?). В итоге такие высокопоставленные обвиняемые в подвалах Тайной канцелярии, отрицая измену императрице, решались признать свои мелкие по сравнению с этим страшным обвинением личные грешки — а этого оказывалось достаточно для вынесения им смертного приговора за казнокрадство, и не нужно было выбивать и доказывать умысел на измену власти. Этот метод придуман именно в годы руководства Тайной Ушаковым, и работал он зачастую наверняка.

Тот же Алексей Жолобов на дыбе твердил: «Воровал, как и все на местах, но императрице не изменял» — надеялся тем спастись, но подписал себе смертный приговор. Не помогла ему и попытка затянуть следствие, оговаривая все новых людей, все это все равно печально закончилось и для Жолобова, и для названных им соучастников. Его вина усугублялась поддержкой «верховников» в 1730 году, когда его еще не тронули, а также тем, что в момент ареста в Нерчинске вспыльчивый восточносибирский губернатор оказал вооруженное сопротивление и ранил двух арестовывавших его офицеров. Жолобов в итоге был казнен, вместе с ним на Сытной площади Санкт-Петербурга (назывемой в народе тогда Обжоркой) отрубили голову нескольким проходившим по тому же делу о «заговоре Жолобова против верховной власти». В их числе был известный тогда в столице музыкант-песенник Егор Столетов, своеобразный народный бард XVIII века, в его песнях тоже углядели политическую крамолу. Именно с ареста Столетова и данных им под пытками в Тайной канцелярии показаний и началось это большое дело Жолобова и его подельников.

Два самых громких политических процесса по делам о государственной измене были проведены Тайной канцелярией уже на закате жизни Анны Иоанновны в 1739–1740 годах, это дела семейства Долгоруких и группы кабинет-министра Волынского. И от Долгоруких, и от Волынского с его товарищами Ушаков на следствии, явно по поручению самой императрицы и Бирона, требовал показаний на Елизавету и ее приближенных.

Расправа в 1740 году с группой бывшего любимца императрицы, известного дипломата и фактически первого министра России при Анне Артемия Волынского, арестованного по доносу в Тайную канцелярию его дворецкого Кубанца о сговоре его хозяина с цесаревной Елизаветой, считается самой позорной страницей правления императрицы Анны и периода «бироновщины». Именно с этой эпохой всевластия при императрице Анны ее любимца и любовника герцога Бирона неразрывно связаны фигура князя Ушакова и его годы руководства Тайной канцелярией. Хотя многие историки и романисты именуют эту эпоху еще и «остермановщиной», поскольку Бирон был лишь одним из лидеров этой группы немецких вельмож у трона Анны Иоанновны, наряду с ее духовным вдохновителем Остерманом, советником царицы Левенвольде, главным аннинским полководцем фельдмаршалом Минихом и другими. В этой придворной аннинской клике состояли, кроме немцев, и русские по происхождению интриганы, некоторые чиновники членом «бироновской камарильи» числят и самого Ушакова. Но «первый инквизитор» империи здесь скорее исполнитель в руках Бирона, Остермана и других деятелей «немецкой партии», недаром после их падения он станет и для этих немцев на русской службе инквизитором, каким был при них для их врагов.

Именно по указанию Бирона с Остерманом Ушаков и его служба раздули политические процессы Волынского и семейства Долгоруких. Таких массовых политических репрессий по масштабным делам об измене Российская империя не помнила с 1718 года, со времен процесса царевича Алексея, суздальских заговорщиков и старорусской оппозиции. Показания об антиправительственном заговоре группы Волынского и Соймонова подчиненные Ушакова при его личном участии выбивали варварскими методами. Когда главных фигурантов по этому делу — Волынского, Еропкина и Хрущева — привезли на казнь, у них были перебиты руки и вырваны языки. А чтобы этого не заметили иностранные послы, присутствовавшие при казни, в рот осужденным Ушаков приказал вставить по деревянному кляпу.

Так в истории российского тайного сыска к процессам по делам истинных раскрытых заговоров прибавились страницы состряпанных по неочевидным уликам и самооговору под пытками ложные дела. Первые прецеденты таких дел в нашей истории встречаются еще в годы стихийного сыска, даже до создания Тайной канцелярии. Если верить исторической легенде, перенесенной в официальную историю Костомаровым, и знаменитый погром Иваном Грозным Новгорода начался с такого же слепленного из воздуха политического розыска и банальной провокации. Какой-то изгнанный за неблаговидные поступки из вольного города новгородец сам написал фальшивое письмо новгородской верхушки польскому королю с просьбой перейти под его власть, спрятал эту фальшивку за иконой в храме Святой Софии, а затем поехал в Москву и донес царю об «измене». Даже если это приукрашенная легенда, то что-нибудь подобное в нашей истории встречалось с давних веков.

Так что история состряпанных по заказу власти политических дел сыска и история сыскной провокации уходят корнями далеко в прошлое. Тайная канцелярия времен Ушакова просто впервые начала этими инструментами пользоваться профессионально и постоянно. Процесс этот ведомством Ушакова был запущен практически одновременно с началом массовых репрессий в Российской империи, то есть с 1737 года. Сколько до того на Руси было больших городских пожаров, когда целые города с их деревянными строениями выгорали. Но только большой московский пожар 1737 года, когда весь центр старой столицы сгорел (по преданию — из-за забытой в доме у Каменного моста нерадивой служанкой свечки), повлек впервые массовый розыск умышленных поджигателей Тайной канцелярией со множеством арестов и применением всего пыточного арсенала. Позднее большие городские пожары в Российской империи не раз будут вызывать подобный массовый розыск государственных злодеев и диверсантов, и сыск научится даже идейную оппозицию громить по обвинению в таких поджогах, но это будет уже в XIX веке.

Так что первые слепленные по приказу власти дела о заговоре или о поджоге Москвы — только первые камешки будущей лавины, которая прокатится по российским просторам в середине XX века. Хотя это общемировая проблема. Сегодня мастерство разнообразных спецслужб в этом плане так возросло, что из провокации или искусственно созданного заговора раздуваются дела, заканчивающиеся громкими международными скандалами. Только недавно в Германии судили высших чинов разведки БНД, которые через своих подставных агентов-провокаторов сами создали и сами же «раскрыли» целую международную сеть торговцев ядерными материалами. Недавний шедевр кинопроката «Портной из Панамы» по роману мастера шпионского триллера англичанина Джона Ле Карре в иронично-печальной манере показывает примерную технологию создания такого заговора «продавцов Панамского канала» ушлым агентом британской разведки, надеящимся на повышение и попутно прикарманивающим часть выплат своему «ценнейшему агенту» среди заговорщиков — несчастному портному, втянутому в безжалостное колесо шпионской интриги. Подобное случалось не только в романах Ле Карре, но и в жизни, нашему ли отечеству после «заговоров послов» или «дела врачей-отравителей» об этом не знать. Просто процесс организации таких дел эволюционировал от подметного письма за иконой в новгородской церкви до общеизвестных сюжетов мировой истории.

Хотя многие историки и сходятся в том, что заговор так называемых «конфидентов Волынского» все же существовал и они действительно собирались отстранить от трона своих немецких недругов Остермана и Бирона, доказательств же того, что Волынский собирался посадить на российский престол именно Елизавету Петровну (дни Анны Иоанновны после обострения ее болезни почек ко дню казни Волынского летом 1740 года были уже сочтены), в истории не осталось.

За год до того в 1739 году таким же образом Тайная канцелярия Ушакова подобным же образом расследовала дело семейства Долгоруких, которых обвинили в заговоре по смещению Анны с трона в пользу Елизаветы. Долгоруким дорого обошлась их интрига с бывшим молодым императором Петром II, когда они добились при нем положения правящего клана и успели провернуть акцию с помолвкой царя-подростка с представительницей своего клана Екатериной Долгорукой. Когда заразившийся оспой юный император Петр умирал, отчаянная попытка Долгоруких у постели смертельно больного монарха организовать некое завещание в пользу своей невесты дорого обошлась затем всей знаменитой фамилии. Именно это загадочное завещание, якобы подделанное Долгорукими и хранимое ими в тайне, и стало поводом для репрессий против всего клана бывших фаворитов бывшего же царя.

Когда на царство призвали Анну Иоанновну, Долгорукие, опасаясь мести за свое исключительное положение при умершем Петре, продолжали интриговать вокруг этого загадочного завещания императора. Высказывают даже предположение, что они готовили в 1730 году силовой захват власти силами верных покойному Петру II гвардейских полков, и императрица Екатерина II в нашей истории должна была появиться еще тогда в лице девушки-марионетки Катеньки Долгорукой в руках правящего семейного клана. План Долгоруких был тогда вполне реален: прецедент воцарения в 1725 году при схожих обстоятельствах Екатерины I уже имелся (хотя она, в отличие от Долгорукой, уже была законной вдовой Петра I), а сами Долгорукие занимали многие важные государственные посты или командовали гвардейскими полками — постоянными приводными ремнями таких заговоров в Российской империи XVIII века.

А когда этот план не удался, Долгорукие заговорили неосторожно о возможности совсем упразднить в России императорскую власть, учредив по итальянской модели дворянскую республику под началом Сената и Верховного совета из числа представителей самых знатных российских родов. Именно эта дискуссия, в истории так и не доказанная, позволила обвинить несколько лет спустя Долгоруких в устремлениях к учреждению республики, а значит — в планах свержения императрицы и государственного переворота. Хотя и план силового возведения на трон Екатерины Долгорукой, и последующая овладевшая Долгорукими республиканская идея могли быть только выбитыми из них позднее Тайной канцелярией Ушакова самооговорами для оправдания уничтожения могущества этого семейства. Если учесть, какими методами в 1739 году Долгоруких и их «сообщников» по этому процессу допрашивали, они могли бы признаться в чем угодно, лишь бы сократить свои мучения.

Сначала, сразу после прихода в 1730 году Анны на трон, все семейство сослали в сибирский Тобольск, разбросали по разным отдаленным городкам, но и там не оставили в покое. Подосланные сыщики ведомства Ушакова применили нестандартный прием, втершись братьям Долгоруким в доверие, они напоили одного из них вином и вызвали на откровенный разговор, в котором и получили улики по поводу существования заговора. После этого князь Андрей Ушаков послал в Тобольск для следствия комиссию сотрудников Тайной канцелярии под началом своего брата. Клан Долгоруких был обвинен в утаивании завещания покойного императора Петра II, а также в замыслах в непростой период перед коронацией Анны в 1730 году учредить в стране республиканское правление (тоже по некоему завещанию умершего молодого царя, раз уж не удалось оставить на троне свою родственницу Екатерину Долгорукую).

Так что именно дело Долгоруких можно считать первым в России политическим процессом против сторонников республиканского строя и врагов монархии, а не процесс декабристов в 1826 году. Хотя сравнивать их с опьяненными идеями либерализма и французской революции декабристами трудно, республиканские устремления Долгоруких были явно продиктованы интересами кланового заговора одной ветви дворян России против других и страхом перед репрессиями за поддержку бывшего царя. Когда они спаивали юношу-императора и почти насильно толкали его в объятия к специально подобранной из своего семейства обольстительнице Екатерине, тогда о своих республиканских взглядах Долгорукие не заикались. Тогда их еще вполне устраивала версия ограниченной монархии, где власть опутанного нитями долгоруковских интриг Петра II была ограничена именно самим их кланом. Впрочем, судить их теперь только истории, за свои маневры вокруг трона этот род при Анне Иоанновне заплатил слишком страшную цену.

Для первых в нашей истории заговорщиков-республиканцев, если Долгорукие действительно вынашивали такой замысел, а не оговорили себя под пытками в канцелярии Ушакова, дело кончилось скверно. В 1739 году начались аресты Долгоруких по всей Сибири, где их разбросали в ссылке, а также их сторонников. Часть Долгоруких, избежавших после опалы в начале 30-х годов сибирской ссылки, доставлена в Тайную канцелярию из их имений и даже из монастырей. Их всех доставили в Петербург, где после пыток старшие братья были казнены, а их родственники порознь сосланы на окраины империи от Вологды до самой Камчатки.

Историк К. Валишевский писал о деле Долгоруких: «В Тобольске комиссия, председательствуемая Ушаковым, родственником свирепого начальника полиции, и Суворовым, отцом будущего полководца, допрашивала Ивана Долгорукого и пытками довела его до безумия. Он выдал все, что знал, и то, чего не знал, о ложном завещании Петра II, Анна, наконец, нашла предлог удовлетворить свою ненависть. В начале 1739 года Василий, Сергей и Иван Григорьевичи присоединились к своему брату в Шлиссельбургской крепости… Иван Долгорукий был приговорен к четвертованию и к отсечению головы, Василий, Сергей и Иван Григорьевичи только к последнему. 6 ноября, за два дня перед казнью, приговоренных снова пытали, спрашивая об их замысле в 1730 году основать республику»[12].

Аресты, пытки и казни по делу «республиканцев» Долгоруких шли почти год по всей Сибири и в столице. По этому же делу привлекли и представителей других громких фамилий из числа «верховников», пытавшихся в 1730 году поставить под сомнение законность коронации Анны Иоанновны. Одним из арестованных стал князь Дмитрий Голицын, идейный лидер «верховников» в 1730 году, известный меценат и собиратель знаменитой голицынской библиотеки. У него же при обыске люди Ушакова нашли письма из сибирского изгнания Долгоруких, что позволило связать в единый заговор изгнанных Долгоруких, их единомышленников в столице, включая Голицына, и плетущих против Анны Иоанновны интриги в Европе русских эмигрантов из окружения князя Нарышкина — сторонников возведения на царство дочери Петра Елизаветы. То, что по делу об этом заговоре в 1739 году Долгоруких и их сторонников обвиняли одновременно в стремлении учредить в России аристократическую республику и в планах посадить на трон царицу Елизавету, сыск не волновало (как нормальным будет считаться через двести лет обвинение «изменников социализма» одновременно в троцкизме и правом уклонизме). Князь Голицын по этому делу вместе с Долгорукими проходил как главный заговорщик, в Шлиссельбургской крепости Дмитрию Михайловичу Голицыну отрубили голову, а знаменитую библиотеку при обыске растащили. Так что к частичной гибели уникальной в России голицынской библиотеки отечественный тайный сыск тоже приложил руку. Когда ищут доказательства заговора — не думают о сохранении каких-то книжных раритетов Средневековья для потомков. Конфискацией книг из загородного имения Голицына в селе Архангельском под Москвой руководили лично Ушаков и секретарь Тайной канцелярии Топильский. Они искали в груде раритетных книг крамолу, в частности, нашли труды того же упомянутого нами Макиавелли, запрещенного тогда к чтению в Российской империи, и сожгли эти книги. Если бы итальянский философ-политолог знал об этом акте нашего тайного сыска, он бы, без сомнения, высказался в очередной раз о разнице между людьми и зверьми в государственной деятельности.

Так Тайная канцелярия к концу правления Анны стала главным и любимым ее орудием, применяемым при любом гневе императрицы или подозрении к самым высокопоставленным людям империи. Стоило, например, бывшему послу России в Лондоне Куракину на пиру во дворце обидеть государыню тем, что осмелился протереть край поданного ему самой императрицей бокала, как она в истерике зовет Ушакова, приказывает арестовать Куракина и начать против него следствие. Заслуженного дипломата в тот момент спас только Бирон, сумевший успокоить императрицу и превратить инцидент в шутку. Другие исторические версии в этой истории называют главным героем вместо Куракина других известных сановников аннинской империи, но сути дела это не меняет — самодурная императрица готова использовать свою спецслужбу для кары не за государственное преступление, а за личную, обиду, да еще, возможно, и надуманную. И от такого «внимания» службы Ушакова не защищены даже самые знатные люди с бесспорными заслугами в деле служения Российской империи. Репрессии же против менее родовитых людей идут полным ходом, одного доноса и крика «Слово и дело» достаточно для начала следствия.

В архивах мы видим и массовые казни граждан Смоленска, о которых кто-то донес, что они собрались перейти в католичество. Здесь же сохранились для историков и упоминания о вознаграждениях добровольным доносчикам. Некий Василий Федоров донес на армейского капитана Кобылина о «произнесении мятежных речей», и последний после скорого следствия казнен. Но доносчик, получивший за свои заслуги перед Тайной канцелярией из имущества казненного только корову и пару гусей, не доволен, он вновь жалуется, указывая на большее вознаграждение доносчикам по таким делам. В 1735 году солдат Иван Седов после следствия в Тайной канцелярии сослан в Сибирь по доносу сослуживцев за то, что сказал в адрес Анны Иоанновны: «Я бы ее камнем пришиб, почему жалованья солдатам не прибавит?» Другой солдат, Наум Кондратов, в 1737 году попал в Тайную канцелярию и позднее сослан в Сибирь за то, что сказал явную глупость, но в плане политической безопасности довольно безобидную: «Было бы у меня много денег, я бы и царскую дочку уломал бы спать со мной» — у самой Анны Иоанновны не было не только дочери, но и вообще детей, что не помешало придать самоуверенной фразе простого солдата характера политического преступления против российской власти. И таких примеров в анналах аннинской Тайной канцелярии множество. Чиновник Торбеев в 1737 году сослан в каторгу на Камчатку за то, что говорил в обществе знакомых: «За царицу все решает Бирон». А дворцовый певчий Федор Кириллов в том же году после пыточного следствия в Тайной канцелярии с вырезанным языком сослан в Оренбург — он сказал знакомым, что царица по ночам ходит на интимные свидания с Бироном специально созданным для этого во дворце потайным ходом. Во всех этих случаях следствие по делам о «крамольных речах» начиналось с доноса кого-то из участников таких опасных бесед о политике или нравах во дворце.

Или хрестоматийный донос тех же лет в Тайную канцелярию, часто приводимый в пример историками и писателями на историческую тему, — об изображениях гербового двуглавого орла империи на чьих-то печных изразцах как глумление над святым символом государства, этот донос тоже повлек арест хозяина «антигосударственной» печки. Между репрессиями тайного сыска конца 30-х годов XVIII и XX веков много общего не только в плане размаха, жестокости и направленности их, но и в плане одинаковой и зримой абсурдности некоторых обвинений. Много ли разницы между этими двуглавыми орлами на изразце домашней печки и солженицынскими героями, попавшими в ГУЛАГ, например, за случайно воткнутую в газету швейную иголку, угодившую аккуратно в лик вождя всех народов и времен. У того же Казимира Валишевского в перечне разыскных дел Тайной канцелярии при Анне Иоанновне встречается и дело почтового курьера, который «на одной из сибирских станций говорил о близкой свадьбе Анны Леопольдовны, о которой знали все в Петербурге». Было и «дело священника Решилова», отправленного в Тайную канцелярию с сопроводительной запиской: «Арестован по важному делу, а какому — неизвестно». Дело о казни сумасшедшего крестьянина из-под Киева, в очередной раз назвавшегося «спасшимся от отца царевичем Алексеем» (с ним в Тайную канцелярию притащили десяток мужиков, просто слушавших его сумбурные речи). Таких дел в архивах аннинской Тайной канцелярии множество.

Очевидная абсурдность части обвинений сопровождает любые массовые репрессии, переходящие в истеричный конвейер, и так было не только в России. Немецкий историк Таннер в своем повествовании о разгаре охоты на ведьм в эпоху средневековой инквизиции приводил такой пример: в одном из городков на Рейне сожгли ведьму по обвинению в изничтожении порчей нескольких горожан, что и было записано в читаемом при сожжении приговоре. При этом сами упомянутые «жертвы», живые и здоровые, стояли в толпе у эшафота, но не вмешивались в казнь уже «сгубившей» их злоумышленницы, поскольку могли быть зачислены в ее пособники. Высказываться около инквизиционного эшафота в таком духе вообще было очень опасно. В той же истории германской инквизиции есть дело жительницы города Ульм Анны Шпилер, которая во время казни за колдовство ее матери указала горожанам на доносчика, за что сама немедленно была зачислена в ведьмы и утащена в тюрьму.

И в эпоху любых масштабных репрессий в разных странах мира такую закономерность очевидного абсурда части обвинений можно увидеть. Коронованный современник и идейный собрат нашего Ивана Грозного, шотландский Яков VI, лично возглавлявший следствие по многим политическим делам, поставил свою подпись под смертным приговором леди Маккелзейн, вина которой состояла в том, что дома у нее нашли сделанную из воска куклу, напоминавшую самого Якова. Это общий закон массовых репрессий тайного сыска в государстве, переходящих в длительные и масштабные кампании террора: здесь уже не до логики в репрессиях, ее оттесняет целесообразность репрессий и их направленность на подавление инакомыслия через массовый страх.

Развитая индустрия доносительства по политическим делам тоже сопровождает именно такие всплески массовых репрессий, именно тогда доносительство особенно востребовано сыском, и ему же способствует атмосфера страха в обществе. Когда в конце 30-х годов аннинские репрессии набрали ход, страну просто захлестнул такой вал доносов граждан друг на друга, что он даже начал мешать нормальной работе Тайной канцелярии, грозя парализовать ее работу и похоронить сыск под кипой нуждавшихся в проверке «изветов», иногда совершенно пустяковых или заведомо бредовых. Тогда появились и санкции за напрасное отвлечение тайного сыска ложными доносами, доносами по маловажным обстоятельствам, бездельными доносами, самооговорами и т. д. Вышел даже императорский указ губернаторам и воеводам на местах тщательно разбираться с делами по выкрику «Слово и дело», отправляя в столицу в Тайную канцелярию дела и арестованных только по действительно важным для государственной безопасности обстоятельствам.

В те же годы правления Анны Иоанновны в начале 30-х годов XVIII столетия доносительство официально закрепляется в законодательстве и делается первая попытка его регламентации для нужд тайного сыска. Закон 1730 года запрещал прекращать наказание виновного, даже если он выкрикивает «Слово и дело», устанавливалась одновременно смертная казнь за ложный донос и такая же кара за недонесение по настоящим государственным преступлениям.

Тогдашняя граница между политическими делами и уголовными еще не прочерчена, поэтому Тайная канцелярия по системе «Слово и дело» ведет и уголовный розыск по особо важным и крупным делам, здесь же допрашивали таких известных обычных уголовников, как Иван Осипов (Ванька Каин). Обычная или, как ее называли в то время, административная полиция уже создана еще при Петре Великом, но еще слаба и занята только мелкими уголовными делами. Такое объединение политического и уголовного следствия по значимым делам в рамках Тайной канцелярии свойственно многим первым спецслужбам разных стран XVIII века, поскольку политический сыск в ту эпоху еще не отделен от криминального полностью. Поэтому в архивах дел Тайной канцелярии все намешано в кучу: и дела профессиональных грабителей, и заговоры среди государственной элиты против императрицы, и безумный крестьянин из-под Киева, назвавшийся в очередной раз спасшимся царевичем Алексеем Петровичем. И такие «государственные преступники», как 20-летний дворянин из Литвы Мартин Скавронский, вина которого состояла в рассуждении у себя дома на тему: «Что бы я делал, если бы вдруг стал царем российским», о чем донесли в канцелярию его слуги. Здесь же мы видим дело по обвинению организаторов первой в России рабочей забастовки, пока еще не политического, а чисто экономического характера. Это в 1737 году забастовали более тысячи рабочих Московского суконного двора у Каменного моста, а их делегаты с ходатайством к царице Дементьев и Егоров переданы в Тайную канцелярию, где позднее скончались после допросов.

Немецкий историк Мардефельд, бывший прусский посол в России и современник царицы Анны, в своих записках упоминает о 5 тысячах российских гражданах, казненных или убитых при допросах в Тайной канцелярии. Другие иностранные мемуаристы того времени, менее дружелюбные по отношению к России, называют цифры на порядок больше. Страна несколько лет жила в настоящей атмосфере страха и истерии доносов, которые переставали считаться чем-то постыдным, что необходимо было скрывать. Лишь немногие смельчаки, как граф Мусин-Пушкин, обвиняемый в недонесении по делу о заговоре Волынского, имели смелость заявлять на допросе в ведомстве Ушакова: «Не донес потому, что не желаю быть изветчиком» — эти благородные слова стоили Мусину-Пушкину отрезанного языка и ссылки на Соловки.

В годы репрессий императрицы Анны Тайной канцелярии пришлось заниматься и вопросами заграничной разведки, хотя официальным указом такого поручения службе Ушакова никто не давал. За рубежом при этом продолжали использовать для внешней разведки российскую дипломатию и торговые миссии за границей, и в эти проблемы Тайная канцелярия пока еще вмешивалась редко. Но время уже потребовало от Тайной интересоваться крамолой и среди российской эмиграции, особенно ее интересовала деятельность Семена Нарышкина в Париже, который вступал в сговор с разведчиками Франции и Швеции от имени сторонников в России возведения на престол Елизаветы. Когда в Европе вышла скандальная книга «Московские письма» анонимного русского автора, из которой европейцы впервые узнали об ужасах репрессий при Анне и о работе русской Тайной канцелярии, попыткой выявить автора одновременно занимались российские послы за границей и Ушаков в Санкт-Петербурге. Установить автора не удалось (историки подозревают в авторстве «Московских писем» даже Волынского или Нарышкина). Особую активность проявлял посол царицы Анны в Лондоне, а затем в Париже Антиох Кантемир, сын бывшего молдавского правителя, нашедший на русской службе убежище от турок. Поэт-дипломат Кантемир в Лондоне пытался выявить автора и его английского издателя «Московских писем», но не добился успеха и написал по заданию Анны Иоанновны опровержение на «клеветническую книгу» для Европы.

ТАЙНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ В БОРЬБЕ ЗА НАСЛЕДИЕ АННЫ ИОАННОВНЫ

Императрица Анна Иоанновна умерла осенью 1740 года вскоре после расправы с группой кабинет-министра Волынского. Бирон окончательно попытался захватить власть в государстве, став регентом при малолетнем императоре Иване VI, но наткнулся на серьезное противодействие других династических претендентов из дома Романовых. В этой борьбе князь Ушаков принял сторону Бирона не лично, а как глава мощной Тайной канцелярии, явив России еще одну новинку. Ранее глава тайного сыска не принимал прямого участия в династических конфликтах и борьбе за российский престол именно в качестве главы спецслужбы. При Алексее руководители его Тайного приказа были не столь независимыми политическими фигурами, а рядовыми исполнителями воли царя. Граф Петр Андреевич Толстой в 1725–1727 годах после смерти Петра участвовал в двух таких заговорах по поводу споров о том, кому занимать трон, но в силу еще не установившегося тотального могущества Тайной канцелярии больше представлял в этих заговорах лично себя: важного чиновника Толстого, председателя российского Сената, у него и без статуса главы Тайной канцелярии было полно регалий и постов в Российской империи. Ушаков же предоставил на службу Бирону не только лично себя, как он сделал это вместе с тем же Толстым в 1727 году, когда проиграл партии Петра II и заплатил за это ссылкой в Ревель. Он дал ему поддержку своей Тайной канцелярии, имевшей уже куда больше могущества и ореола почти мистического страха в обществе, чем канцелярия времен Петра Толстого. И это могущество Тайной, и страх, и окружающая ее тревожная таинственность — все это взросло из организованных спецслужбой Ушакова массовых репрессий при императрице Анне. Спецслужба за это десятилетие окрепла и утвердилась в своем могуществе, ощутила себя важнейшей частью государственной машины и даже политической силой, способной вмешаться в борьбу за трон.

В непростые дни раздела власти осенью 1740 года Ушаков лично беседовал с главными сановниками империи, склоняя их принять регентство Бирона, а за ним стояла мрачная сила его Тайной канцелярии, и это впервые в России была в тот момент политическая сила. Хотя формально, будем справедливы, Ушаков в тот момент просто действовал в рамках закона, поскольку на своем смертном ложе умирающая императрица Анна подписала указ о назначении регентом Бирона, и это для Ушакова было прямым приказом обеспечить такой переход власти. Так что Ушаков мог бы оправдаться тем, что в политику в своем стиле он так и не полез, исполняя только прямые свои обязанности по обеспечению государственной безопасности в стране, — и возразить по факту такой защиты было бы нечего.

Поскольку часть российской элиты уже тогда поставила на более приемлемую для нее фигуру другого претендента на трон — принца Антона-Ульриха (отца малолетнего Ивана Антоновича), то Ушаков немедленно начал действовать. Он лично по просьбе Бирона запугал сторонников принца организацией против них следствия, подобного делу Волынского. 23 октября 1740 года Бирон и Ушаков вдвоем устроили принцу Антону-Ульриху форменный допрос, предъявив ему показания некоторых арестованных сторонников. При этом Ушаков лично пообещал разобраться с принцем, как с обычным смертным заговорщиком. Запуганный Антон-Ульрих отступился от своих претензий на престол и признал власть регента Бирона при формальном царствовании своего сына. Самому Антону-Ульриху Бирон с Ушаковым посоветовали оставить свой высокий пост в русской армии, отойти от государственных дел и вообще стать в России незаметнее.

Эта история подзабыта сейчас, а ведь это один из немногих случаев в России, когда судьба возведения человека на первый пост в государстве происходила при прямом давлении органа тайного сыска и личном участии в этом его руководителя. За почти три последующих столетия в чистом виде такое повторится на наших просторах только однажды, когда в 1964 году будут снимать с поста Первого секретаря ЦК КПСС Хрущева. И еще с некоторыми вариациями при дележе власти в 1953 году после смерти Сталина, когда в ней участвовал Берия и подконтрольное ему МГБ. А в Латинской Америке или Азии это и сегодня обычное дело. Так что и здесь князь Ушаков стал первопроходцем в российской истории.

И это только Антон-Ульрих отделался допросом у Бирона с Ушаковым, по этому же делу в те дни арестованы и подвергнуты в Тайной канцелярии пыткам десятки противников регентства Бирона. Самыми известными из них стали генерал Пустошкин и морской офицер Максим Толстой, внук предшественника Ушакова и первого главы Тайной канцелярии Петра Андреевича Толстого, которые пытались поднять на защиту прав Антона-Ульриха гвардейцев. На вопросы в ушаковском ведомстве, зачем призывали выступить против воли покойной императрицы и власти Бирона, потомок «первого русского с холодной головой и горячим сердцем» отвечал: править должны такие генералы, как мои славные деды, а не такие, как Бирон. Пустошкин, Толстой и их соратники после пыток в Тайной канцелярии приговорены к ссылке.

Последующее свержение уже в ноябре 1740 года военным переворотом фельдмаршала Миниха регента Бирона, просидевшего в своем регентстве всего 22 дня, никак не повлияло на судьбу Ушакова и его Тайной канцелярии. Он быстро перешел на сторону новой власти и вскоре уже допрашивал опального Бирона. Теперь у власти прочно и, как казалось, на долгие годы обустраивалась семья Брауншвейг. Анна Леопольдовна фактически становилась правительницей России при своем малолетнем сыне Иване Антоновиче, отец мальчика-царя Антон-Ульрих собрался стать главой российской армии, Миних — кабинет-министром вместо покойного Волынского. В этой же колоде и Ушаков в привычной роли главы тайного сыска теперь на службе Брауншвейгам, и не беда, что главного из них, Антона-Ульриха, всего месяц назад сам же пугал арестом и дыбой. Сменилась власть, изменились и обстоятельства, Ушаков на службе у новой власти. Но вот беда, вскоре и эту власть Брауншвейгов сметет гвардейский переворот.

После гвардейского переворота 1741 года Ушаков немедленно присягнул новой императрице Елизавете Петровне, с чьими «заговорами» и тайными сторонниками так долго боролся при Анне Иоанновне. При этом он же вел следствие против «немецкого заговора» вчерашних аннинских ставленников и ближайшего окружения Брауншвейгов, допрашивая уже арестованного вчерашнего союзника Миниха. В подвалах Тайной канцелярии теперь давали показания Ушакову арестованные деятели «немецкой партии» Бирон, Левенвольде, Остерман, Миних, Менгден и другие, с кем Ушаков еще год назад громил оппозиционную партию Волынского. Их также приговорили к смерти, но короновавшаяся императрица Елизавета проявила милость к опальным немцам, выслав их в ссылку. По разным углам империи вчерашних фаворитов развозила та же канцелярия Ушакова, которая несколько лет так рьяно служила их могуществу при царице Анне. К увозившему вчерашнего друга и фактического хозяина своего Бирона в далекий Пелым возку Тайной канцелярии Ушаков вышел лично с инструкциями бдительного надзора за ссыльным. Теперь же Ушаков, как несгибаемый при любых политических катаклизмах и режимах оловянный солдатик, готов вместе со своей Тайной канцелярией служить делу политической безопасности при императрице Елизавете Петровне.

ЕЛИЗАВЕТИНСКОЕ ВРЕМЯ

Нам сегодня неизвестно, знала ли Елизавета во всех деталях о том, как Ушаков лично выбивал из «заговорщиков» показания на нее, и что она думала об Ушакове как о человеке. Но он сгодился и в ее царствование, хотя и был уже в почтенном возрасте, но продолжал руководить Тайной канцелярией и при новой государыне до самой своей смерти. «Профессионал» тайного сыска, служащий нескольким властям, в том числе и тем, с кем яростно боролся во время нахождения их в оппозиции, — очень знакомая нам в XX веке картина. Можно констатировать, что князь Ушаков явил в российской истории новый типаж главы тайного сыска, отчасти как отдельной и независимой политической фигуры в череде постоянных переворотов, но при этом готовой переориентироваться на службу новой власти мгновенно по требованию момента.

В эпоху Елизаветы нравы несколько смягчились, императрица, как известно, на время вводила даже мораторий на исполнение смертных приговоров. Однако машина «Слово и дело» продолжала крутить свои маховики, а Тайная канцелярия Ушакова по-прежнему искореняла крамолу в государстве привычными методами. Правда, несколько изменилось положение самой канцелярии в системе органов управления империи. Всесильный при Елизавете канцлер, фактический глава правительства, Бестужев-Рюмин ведал многими делами в государстве, и он безо всяких указов сам взял на себя руководство Тайной канцелярией. Ушаков стал исполнителем его воли, признавая в Бестужеве-Рюмине руководителя, хотя формально никакого указа о надзоре Бестужева-Рюмина над Тайной канцелярией не было, и Ушаков юридически по-прежнему подконтролен был только императрице Елизавете.

Впервые с момента, когда Петр I создал в 1718 году Тайную канцелярию, между этой спецслужбой и фигурой российского императора-самодержца появляется прослойка в лице другого сановника империи, пусть пока еще не законодательно, а по факту. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин был таким же типовым порождением Петровской эпохи, как Петр Андреевич Толстой, они во многом похожи лично и по своей служебной биографии. Бестужев-Рюмин такой же талантливый русский дипломат и руководитель при императрице Елизавете российской разведки и тайного сыска, каким был при ее отце Толстой, и такой же безжалостный инквизитор, безнравственный казнокрад и взяточник. Он сделал дипломатическую карьеру при Петре I на посту российского посла в Ганновере, при Анне Иоанновне входил в ближайшее окружение всесильного Бирона, по его протекции после ареста Волынского уже успел недолго посидеть в кресле кабинет-министра Российской империи. Главный шаг к своей канцлерской карьере в Российской империи Алексей Бестужев-Рюмин сделал банальным доносом: в 1733 году именно к нему пришел с доносом на измену смоленского губернатора князя Черкасского дворовый человек Миклашевич, а уже Бестужев-Рюмин сообщил об этом в ведомство Ушакова, что повлекло арест и допросы Черкасского. После свержения военным переворотом Бирона в тюрьму был брошен и его соратник, арестованный гвардейцами Миниха в ту же ночь, что и его покровитель. Но вскоре севшая на престол Елизавета Бестужева-Рюмина помиловала и приблизила к себе, сделав канцлером и первым министром своего двора. Поскольку граф А.П. Бестужев-Рюмин вплоть до своей опалы в 1758 году являлся и главой российского внешнеполитического ведомства, а также много внимания уделял внешней разведке, которая тогда еще не имела своего органа и велась стихийно руками дипломатов, то к годам его кураторства Тайной канцелярии относится и первая в Российском государстве попытка свести в одну систему разведку, контрразведку и политический сыск. Отправляемых за рубеж с разведывательными целями посланников Бестужев-Рюмин инструктировал лично, а ведомству Ушакова в этой системе помимо привычного розыска антигосударственной крамолы поручалось противостоять таким же разведчикам из числа иноземных дипломатов в России. В задачи Тайной канцелярии Ушакова вошло в том числе и превентивное наблюдение за иностранцами в России.

Полномочия и задачи Тайной канцелярии, таким образом, резко расширялись. Непосредственно для разыскных и следственных действий внутри канцелярии в то время был выделен Сыскной приказ. В эти же годы у нее растет число постоянных осведомителей-агентов при сохранении разовых доносчиков по системе «Слово и дело». В те же годы по указанию Бестужева-Рюмина ведомство Ушакова наладило постоянную практику перлюстрации дипломатической переписки иностранных посольств, что ранее делалось также в разовом порядке. При этом для раскрытия секретных шифров и кодов иностранных дипломатов-разведчиков Бестужев-Рюмин привлек виднейшего в те годы немецкого математика Гольдбаха, так были заложены в России основы шифровального дела. Таким образом в 1744 году были доказаны шпионские действия французского посла в России маркиза Шетарди, после чего Ушаков с вооруженной охраной пришел к нему домой, зачитал указ императрицы о высылке из страны и препроводил лично к карете, увозившей посла-разведчика в Париж.

Внутри страны под руководством Бестужева-Рюмина Тайная канцелярия продолжала пресекать династические заговоры, как настоящие, так и раздутые из доносов или пустых разговоров. В 1742 году Ушаков «раскрыл» проверенными методами заговор среди гвардейцев. Позднее по подозрению в заговоре для свержения Елизаветы арестованы Тайной канцелярией еще несколько офицеров из гвардии после того, как один из них, поручик Батурин, на охоте без позволения приблизился к наследнику престола Петру Федоровичу и заявил, что только его видит на троне и готов с товарищами содействовать его приходу к власти. Сам великий князь в испуге ускакал, а слух об этом инциденте дошел до Тайной канцелярии, на следствии Батурин и его несколько товарищей после применения к ним пыток признали, что собирались «убить ночью императрицу Елизавету Петровну, поджечь царский дворец, а в начавшейся суматохе совершить переворот в пользу Петра Федоровича». Все это очень напоминает дело молодого офицера Шубина, осужденного за такой же невнятный и несбыточный план приведения на престол как раз Елизаветы Петровны. Здесь несерьезность притязаний «заговорщиков» тоже бросается в глаза: не заставили ли Батурина после его сумасбродной выходки на охоте просто оговорить под пытками себя и товарищей?

В 1743 году было такое же следствие по делу Лопухиных, раздутое из разговора в публичном доме нетрезвого полковника Ивана Лопухина с поношениями императрицы Елизаветы, которого при пытках в Тайной канцелярии заставили оговорить свою родню. В деле Лопухиных, многим из которых оно стоило изъятия всех имений и высылки в Сибирь, есть одна важная деталь. Помимо того что их по традиции связали с династической оппозицией, на этот раз сторонниками посаженного в крепость несостоявшегося императора Ивана Антоновича и его родни, впервые в истории российского тайного сыска к делу умышленно притянули и «связь с иностранной разведкой», что станет затем на века печальной традицией. Зная о дружеских связях Лопухиных с послом Австрии в России Боттом, уже покинувшим к тому времени нашу страну и потому находящимся вне досягаемости для Тайной канцелярии, из главного обвиняемого Ивана Лопухина на следствии выбили нужные показания о тайных связях с правительствами Австрии и Пруссии через посла Ботта. Так что у процессов 30-х годов в Советском Союзе, где обвиняемые сознавались в работе на три-четыре иностранные разведки часто враждовавших между собой государств, был процесс-предшественник за два века до того.

Впрочем, судя по тому, что Бестужев-Рюмин для проверки этих сведений посылал в Европу некоего агента, искать связь с заговорщиками австрийских Габсбургов и прусского короля Фридриха II, Ушаков многих сумел убедить в реальности заговора. В Австрию отправляли дипломатические петиции с требованием наказать Ботта за участие в семейном заговоре Лопухиных и даже выдать его для суда в Россию. Впрочем, вскоре Вену известили, что это дело Санкт-Петербургом забыто и в наказании Ботта российская власть больше не нуждается. Зато в самой России признания Лопухиных были использованы Елизаветой для высылки родни Ивана Антоновича из брауншвейгской ветви династии Романовых в глубь России. Их отправили под надзор той же Тайной канцелярии в Воронежскую губернию, так что можно предположить, что Ушаков раскручивал это дело, как сказали бы сегодня, по заказу верховной власти.

ДЕЛО ДВОЙНОГО АГЕНТА ЗУБАРЕВА

Еще один подзабытый в России, но очень показательный процесс, родившийся в годы правления Елизаветы Петровны в недрах Тайной канцелярии, — это дело Ивана Зубарева. В конце 1755 года на русско-польской границе была арестована группа разбойников и конокрадов российского происхождения, шедших на преступный промысел из польских земель. В вожаке банды опознали уже побывавшего в Тайной канцелярии и бежавшего из нее годом ранее за границу сибирского крестьянина-раскольника Зубарева. Кому-то понадобилось из обычного уголовного дела, квалифицируемого на современном юридическом языке как «бандитизм», раздуть процесс об очередном государственном заговоре. Во время допроса в Тайной канцелярии доставленного в Петербург Зубарева новый начальник Тайной канцелярии Александр Шувалов, сменивший в 1747 году умершего Ушакова, заставил разбойника «сознаться» в работе на разведки поляков и пруссаков. А затем, как водится, в деле появились и показания Зубарева о том, как в прусских Кенигсберге и Потсдаме его свели с родственниками низложенного и томящегося в крепости малолетнего царя Ивана Антоновича. И как эти родственники при поддержке прусской разведки попросили его пойти в Россию и поднять бунт в пользу Ивана в раскольничьих общинах, обещая прусский военный десант с моря в поддержку.

Как отмечают почти все исследователи этого периода российской истории, показания Зубарева сегодня кажутся явно надуманными и полученными под принуждением даже в этой части. Это не говоря уже о совсем сенсационных показаниях Зубарева о плане выкрасть Ивана Антоновича из-под стражи и переправить с германским кораблем в Европу и о вручении беглому сибиряку для этой миссии тысячи золотых червонцев лично из рук прусского короля Фридриха. Правда, те историки, кто считает Зубарева настоящим наемником на службе прусской разведки, утверждают, что такой заговор в пользу Пруссии действительно мог иметь место. В качестве доводов правдивости версии Зубарева, данной под пытками, они приводят факт работы с ним в Пруссии непосредственно адъютанта прусского короля Фридриха — Германа Манштейна. Действительно, именно этот предок гитлеровского полководца времен Второй мировой войны и бывший прусский наемник на русской службе при Фридрихе Великом в отсутствие у пруссаков отдельной службы разведки курировал в Берлине работу в этой деликатной сфере. И именно Манштейну германские уже историки приписывают особую заботу о плане освобождения в России арестованных претендентов на престол из брауншвейгской семьи, родственной прусскому двору Фридриха II, для возведения их на российский престол. Так что если кто-то и работал с Зубаревым в Пруссии, то это должен был быть именно Манштейн. Хотя и эта улика не освобождает дело о заговоре Зубарева с прусской разведкой от обвинений в заказном характере этого расследования. А о Манштейне беглый сибиряк мог узнать во время своих странствий в Европе, упоминая его при своем самооговоре под диктовку «следователей» Шувалова. В германских источниках следов сговора прусской разведки с сибирским разбойником Зубаревым не осталось, как и в мемуарах самого Манштейна, опубликованных после его гибели в Семилетней войне, на которой верный солдат и главный разведчик короля Фридриха Великого попал в засаду австрийских гусар и был ими зарублен в бою.

В любом случае показания Зубарева позволили и в очередной раз обвинить пруссаков во вмешательстве в российский династический конфликт, и усилить репрессии против российских раскольников, и ужесточить обращение в воронежской ссылке с брауншвейгскими затворниками. А самого бывшего императора Ивана Антоновича из-под относительно мягкого ареста в Холмогорах заточить в одиночку Шлиссельбургской крепости, где он позднее и будет убит своей стражей. Такие очень выгодные для власти Елизаветы последствия зубаревских показаний на следствии дали некоторым современным историкам основания предполагать, что Зубарев изначально был двойным агентом, посланным Бестужевым-Рюминым в Европу под прикрытием беглого уголовника. Его могли специально подставить пруссакам с целью выявить их планы и затем спровоцировать сторонников Брауншвейгов в России на открытые действия для обоснования репрессий против них. Сегодня это обычная для спецслужб операция, по тем временам — изощренная и тонкая комбинация, ноу-хау в работе русского тайного сыска, но истина сегодня по этому делу установлена быть не может, в архивах доказательств этой версии не найдено.

Хотя историки из числа сторонников такой версии и предлагают считать Зубарева тем самым неустановленным агентом Бестужева-Рюмина, которого послали в Европу после ареста клана Лопухиных. Они полагают, что главной задачей такого агента-двойника Бестужева-Рюмина должны были стать даже не обвинения в адрес все еще опасной брауншвейгской династии, а именно осложнение отношений России с Пруссией, в войну с которой сторонник проанглийской ориентации Бестужев-Рюмин все время старался втянуть Елизавету. Один из сторонников такого прочтения загадочного дела Зубарева в Тайной канцелярии А.А. Бушков в своей работе «Россия, которой не было» отстаивает именно эту версию работы Зубарева лично на Бестужева-Рюмина и раскручивания всего этого дела по заказу самого канцлера:

«Тобольский мещанин Иван Зубарев, старообрядец, согласно официальной версии, был завербован прусской разведкой, получил даже патент на чин полковника прусской службы — и отправлен в Россию будто бы устроить там бунт против Елизаветы, освободить из заключения в Холмогорах свергнутого императора Иоанна Антоновича. Причем в Холмогоры якобы должны были приплыть на помощь прусские военные корабли… Дело Зубарева всегда вызывало интерес своими странностями: по сохранившимся свидетельствам, с тоболяком отчего-то обошлись в России предельно мягко — всего-навсего отправили в ссылку. Именно эта мягкость позволила некоторым историкам выдвинуть версию, что мнимый раскольник был русским разведчиком, внедрившимся в секретную службу Фридриха. Никто не занимался третьей возможной версией. Зубарев мог оказаться не перевербованным эмигрантом и не русским контрразведчиком, а одним из агентов великого канцлера Бестужева. Вся эта операция могла быть затеяна с вульгарной целью окончательно склонить Елизавету к войне с Пруссией. Трудно представить себе, чтобы Фридрих, реалист до мозга костей, всерьез мог планировать морской рейд в Холмогоры. Да и зачем ему был нужен всеми забытый Иоанн Антонович, если симпатии к прусскому королю недвусмысленно высказывал и наследник русского престола Петр… История убеждает нас, что от Бестужева можно было ждать любой подлости»[13].

Если версия Бушкова и его сторонников верна, то раскрученное в Тайной канцелярии Шувалова дело о заговоре Зубарева и прусской разведки становится еще более уникальным прецедентом политического следствия в российском сыске. Хотя необходимо отметить, что в вопросе о дальнейшей судьбе героя этой истории Ивана Зубарева у историков есть разночтения. Вопреки словам Бушкова о мягком обращении с Зубаревым под арестом и последующей его ссылке, есть свидетельства о применении к этому «прусскому агенту» жестоких пыток в Тайной канцелярии под личным руководством ее главы Шувалова. Как и о том, что Зубарев так и умер под этим следствием в камере Петропавловской крепости, где и похоронен в безымянной могиле для колодников политического сыска, а не отправлен в ссылку.

Но дело Зубарева все равно кажется очень таинственным и занимательным. Возможно, и раздутым за счет настоящей провокации агента-двойника, да еще не в пользу верховной царской власти, что Тайная канцелярия при Ушакове освоила еще в эпоху правления Анны Иоанновны, но в пользу конкретного государственного чиновника, действующего в своекорыстных интересах и использующего свое влияние на службу тайного сыска лично для себя. Как известно, за вступление елизаветинской России в войну с фридриховской Пруссией Бестужев-Рюмин бился в первую очередь за крупные взятки от французских и австрийских послов-разведчиков, в чем позднее историей уличен. Хотя, если быть объективным, в истории не осталось доказательств версии Бушкова и работы Зубарева на канцлера или на разведку России, официальная история занесла тобольского мещанина в агенты прусского короля из-за его старообрядческих убеждений, подразумевающих ненависть к «антихристовой» власти царей Романовых.

Практически за всеми этими политическими делами тайного сыска видна фигура всесильного канцлера Бестужева-Рюмина, постоянно раскручивавшего династический вопрос. Он в 50-х годах этого столетия вмешивался во все государственные события в России. Например, с началом при его же активном участии Семилетней войны против Пруссии в 1757 году и выступлении в прусские земли российской армии фельдмаршала Степана Апраксина канцлер путем постоянной переписки руководил и ходом боевых действий. Это не помешало ему после неудачи армии Апраксина под Цорндорфом инициировать процесс против военачальника, отозвать его из войска в столицу, арестовать и передать по обвинению в трусости и казнокрадстве для следствия Тайной канцелярии, где тот после нескольких допросов скончался в камере.

Как полагают, Бестужев-Рюмин уже сориентировался к тому времени на поддержку молодого наследника Петра, ставшего вскоре новым императором после смерти своей тетки Елизаветы. А молодой цесаревич откровенно сочувствовал Пруссии и желал ей победы в войне с собственной страной (хотя еще вопрос, какая страна была своей для Петра III). Такие маневры хитрому царедворцу Бестужеву-Рюмину не помогли, вскоре и он попал в опалу к императрице, лишился постов, отбыл недолгую ссылку, был прощен и стал рядовым сенатором. К его низложению непосредственно приложил руку глава Тайной канцелярии Александр Шувалов, с чьим влиятельнейшим родственником при дворе и тайным любовником императрицы Елизаветы Иваном Шуваловым открыто враждовал Бестужев-Рюмин. На место опального Бестужева-Рюмина был поставлен граф Воронцов, напротив, занимавший прогерманские позиции, именно он начал в последние годы правления Елизаветы зондировать почву для выхода России из Семилетней войны и мира с Пруссией.

Характерно, что изначально Бестужев-Рюмин снисходительно относился к «молодому двору» Петра и его жены, но в годы болезни императрицы Елизаветы быстро нашел с ними контакт в надежде остаться на своем посту и еще более укрепить свои позиции в российской элите. По его договоренности с Петром и Екатериной после воцарения Петра Бестужев-Рюмин фактически должен был стать настоящим всесильным премьер-министром в России, хотя официально такого поста в Российской империи тогда еще не существовало. Бестужев-Рюмин видел в этих планах себя главой огромного ведомства, сосредоточившего внутри себя руководство армией, флотом, гвардией, Иностранной коллегией, полицией и Тайной канцелярией — весь силовой блок империи должен был быть собран под началом первого министра Бестужева-Рюмина.

На такое положение при российском императоре ранее претендовали только Меншиков, а затем коллективный орган Верховного тайного совета. И для петровского фаворита, и для «верховников», как мы помним, закончились такие гигантские планы плачевно, сорвался за шаг до их воплощения в жизнь и Бестужев-Рюмин. И он в союзе с наследником трона Петром уже начинал тайно готовить сепаратные переговоры с Пруссией и Англией о примирении с их блоком в Семилетней войне. Разведки союзников России по русско-австро-франко-саксонскому блоку тоже не дремали. Вскоре французский посол в Санкт-Петербурге Лопиталь и его австрийский коллега Эстерхази сообщили императрице Елизавете: за ее спиной сложился опаснейший союз «молодого двора» и Бестужева-Рюмина, подогреваемый пруссоманией великого князя Петра Федоровича и очередной крупной взяткой английской тайной дипломатии Бестужеву-Рюмину. Тогда и произошло падение канцлера и первого министра двора Елизаветы, который еще дешево отделался одной ссылкой с потерей всех постов в империи, в основном за счет того, что успел сжечь перед арестом все компрометирующие его бумаги, а на следствии грамотно защищался и отбил смертельно опасное обвинение в государственной измене.

При отстранении опального канцлера ему ставили в вину коррупцию и мздоимство, тайные связи с «молодым двором» наследника трона Петра, дружбу с обвиненным в измене полководцем Апраксиным, но было и почти прямое обвинение в измене в связи с исполнением им обязанностей главного куратора тогдашней стихийной разведки России. Бестужев-Рюмин обвинялся в явной англофилии и в том, что, получая взятки от английских послов-разведчиков, яростно боролся в России с французской, прусской, австрийской или турецкой агентурой, совершенно «не замечая» свитого при посольстве британца Уильямса шпионского гнезда разведчиков Британской империи. Это затем он полностью переориентировался на «дружбу» с французской дипломатией, толкая Российскую империю на вооруженный конфликт с Пруссией, а затем снова получил от англичан очередной крупный куш уже за выход России из войны. Уильямс почти одновременно с опалой Бестужева-Рюмина был изгнан из. России, посмотреть на его выдворение Тайной канцелярией из Петербурга лично пришли мстительные дипломаты-разведчики из Франции, такие были времена на заре международного шпионажа. В Лондоне суровый начальник Уильямса премьер-министр Британской империи Уильям Питт обвинил изгнанного посла-разведчика в провале операции в России по привлечению императрицы Елизаветы на свою сторону в начавшейся Семилетней войне, и от возмущения гордый Уильямс застрелился в собственном родовом замке.

Но это английская история, мы же вернемся на родные просторы и отметим еще одно новшество в работе Тайной канцелярии, заметное и в деле об опальном канцлере Бестужеве-Рюмине. После его низвержения со всех постов и высылки из столицы часть имущества бывшего царедворца была растащена не без участия репрессировавших его сотрудников ведомства Шувалова. Традиция разграбления богатств впавших в опалу сановников либо «государственных преступников» на Руси существовала с давних времен. В этом отметились и дружинники еще князей киевской эпохи, и последующие московские бояре, и опричники Ивана Грозного. Но только с появлением в Российской империи такого единого органа политического сыска, как Тайная канцелярия, сыск получил легитимный допуск к такому «раскулачиванию» своих подопечных по государственным делам.

В таких операциях участвовали и Толстой, и Ушаков, вселявшиеся в петербургские особняки казненных при их участии опальных сановников. Так растащили и уникальную библиотеку обвиненного в государственной измене князя Голицына, которая стоила и по тем временам огромных денег. При Елизавете эти процессы расцвели полным цветом, и Тайная канцелярия все чаще участвовала в таких «конфискациях». Таким образом были изъяты значительные богатства у всесильных при Петре Великом на своих уральских заводах Демидовых. Процветавший при Петре клан уральских металлургических королей и заводчиков дочь Петра Елизавета заставила поделиться с ней богатствами именно таким путем, напустив на них Тайную канцелярию с обвинениями в государственных преступлениях. Демидовы оказались в роли некоторых нынешних олигархов в России, вчерашних самоуверенных королей рынка, попавших в стальные жернова репрессивной машины власти по разным причинам. Именно с Демидовых начинается долгая история взаимоотношений тайного сыска с частным предпринимательством в России, как один из фрагментов большого полотна взаимоотношений сыска с обществом в целом.

Общепринято в мире считать, что такая практика порочна и начинает развращать органы госбезопасности, предназначенные в государстве совершенно для иных функций, нежели передел собственности и прибыли. Это не российское изобретение. В тех странах Европы, где первые архаичные спецслужбы в позднее Средневековье появились веками ранее России, правители еще раньше научились использовать тайный сыск в таких процессах. Еще в XVI веке правитель Флоренции Козимо Медичи таким образом через свою тайную службу шпионов инициировал дела об измене и вытеснял с флорентийского рынка своих недругов, давая дорогу приближенным торговцам.

В Российской империи первая спецслужба появилась у Романовых только в веке XVIII, и тогда же ее понемногу втянули в такой «передел рынка». Начало же таким процессам в массовом порядке, повторюсь, в нашей истории мы находим именно в эпохе царствования Елизаветы Петровны и руководства ее службой тайного сыска князем Шуваловым, хотя первые такие реквизиция Тайная канцелярия опробовал;! еще под началом Толстого и Ушакова. Елизавета же даже в первый год своего царствования вслед конвою генерала Салтыкова, увозившему в ссылку брауншвейгское семейство, направила сотрудников Тайной канцелярии с требованием найти у свергнутой предшественницы на троне Анны Леопольдовны припрятанные царские украшения и изъять их для себя — новой государыни. Отобрав у соперницы престол и власть, Елизавета не забыла и о царских бриллиантах — это тоже символ новых тенденций, ранее специальные службы в таких щекотливых операциях внутри самой семьи Романовых не использовали.

ШУВАЛОВ ВО ГЛАВЕ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Александр Иванович Шувалов возглавлял Тайную канцелярию до самой смерти императрицы Елизаветы и временного упразднения этого органа политического сыска при ее преемнике Петре III в 1761 году. Один из виднейших государственных деятелей елизаветинского царства, генерал-поручик и обер-гофмейстер двора, он был представителем почти правящего клана князей Шуваловых — главной опоры трона Елизаветы вплоть до ее смерти. Будучи лучшим учеником старейшины российского тайного сыска князя Ушакова, Шувалов под его началом принимал участие во многих «розысках» по политическим делам. Князь был довольно колоритной личностью, во время допросов он зачастую пугал подследственных не только своей неукротимой жестокостью, но и врожденным тиком лицевых мышц, придававшим его лицу особо страшное выражение и заставлявшим «великого инквизитора» России, как звали его современники, страшно заикаться.

В Тайной канцелярии Шувалов выдвинулся во время его активного участия в розыске по делу семейства Лопухиных, из которых он выбивал признания в заговоре против Елизаветы. В 1745 году его назначают заместителем уже старого и больного Ушакова, а спустя два года Шувалов сменит умершего своего начальника у руля русского политического сыска. Он входил в могущественный клан князей Шуваловых, главных инициаторов переворота 1741 года в пользу Елизаветы, давшей этой царице самых преданных вельмож. Родной брат Александра Петр Шувалов был при Елизавете фактически главой правительства, руководил после опалы Бестужева-Рюмина внешней политикой и ведал при дворе кадровыми вопросами. А ближайший родственник братьев, их двоюродный брат Иван Шувалов, будучи близким и интимным другом императрицы, исполнял при ней что-то вроде роли главы администрации, говоря современным языком. Именно он выдвинул своего родственника в руководители тайного сыска, на этой службе Александр Шувалов в 1747–1761 годах дослужился до чина фельдмаршала. Еще один пример привычной для той эпохи семейственности дворянских родов в высших сферах государства, затронувшей и дело организации политического сыска в империи. Представители шуваловского клана одновременно заняли у трона Елизаветы три ключевых поста: главы администрации, главы правительства и МИДа, главы госбезопасности. Позднее при Екатерине Великой подобный правящий клан составят Орловы, которые также будут причастны к вопросам внутренней безопасности и внешней разведки в екатерининской империи.

В последние годы правления Елизаветы Тайная канцелярия впервые в российской истории сыска получила свыше еще одну задачу — отслеживать возможные династические заговоры в непосредственном окружении ближних родственников российского монарха. Опасаясь усиления сложившейся партии «молодого двора» своего наследника Петра и его супруги Екатерины, Елизавета за два года до смерти лично поручает Александру Шувалову установить за племянником и его женой негласное наблюдение на предмет их лояльности царствующей императрице. Официально этот деликатный указ никак не закреплялся на бумаге, но Шувалов его исполнял. Одним из первых его шагов в данном направлении стало выявление тайного любовника Екатерины Салтыкова, которого глава Тайной канцелярии после устного внушения лично выдворил из «молодого двора». Именно эта миссия Шувалова и его безмерная преданность Елизавете стали после смерти благодетельницы всего рода Шуваловых причиной опалы «великого инквизитора России» при Петре III, а также не дала вернуться ему к исполнению прежних обязанностей в сыске и при свергшей мужа с трона Екатерине Великой.

Позднее императрице доложат, что обожающий Пруссию и боготворящий ее харизматичного короля Фридриха Великого ее племянник и наследник Петр Федорович уже сплотил вокруг «молодого двора» своеобразный пропрусский кружок, что он ведет через английского посла в России Роберта Кейта тайные переговоры с Берлином о сепаратном мире. Этими контактами наследника императрица поручила заниматься той же Тайной канцелярии. Она измены в окружении Петра не углядела, поэтому угроза Елизаветы лишить племянника права наследовать трон так и не была реализована. А эти тайные связи «прусской партии» во главе с Петром Федоровичем с Берлином действительно имели место, как полтора века спустя «германская партия» последней русской императрицы Александры в годы Первой мировой войны попытается заключить с тем же Берлином сепаратный мир в 1916 году. Придя же к власти, Петр III сделает уже то, что спустя полтора века сделали большевики Ленина: предаст своих прежних союзников и заключит с Пруссией односторонний мир, сродни ленинскому Брестскому миру. Тайная канцелярия сама не зафиксировала вовремя этих контактов наследника с Пруссией и даже после прямого указания из дворца не смогла их выявить.

Отголоском этого дела в 1758 году стало еще одно следствие Тайной канцелярии по делу «молодого двора» Петра, Екатерину и их ближайшее окружение заподозрили в плане переворота со смещением Елизаветы с престола. Сама Елизавета Петровна не забыла, как ее обвиняли в годы правления Анны Иоанновны в составлении ряда подобных заговоров, теперь уже ее Тайная канцелярия Шувалова действовала протав возможности такого внутрисемейного переворота теми же методами, какими аннинская канцелярия Ушакова против окружения молодой Елизаветы. В Тайную канцелярию увезли многих сторонников «молодого двора», в частности приближенных Екатерины — Елагина и Арадурова. В тот же заговор «молодого двора» попытались вплести уже арестованного и опального канцлера Бестужева-Рюмина и умершего к тому времени в тюрьме фельдмаршала Апраксина. Выбить из соратников Екатерины признание о том, что она и Петр собираются брать престол заговором, не дожидаясь смерти императрицы Елизаветы, не удалось, задержанных пришлось отпускать. Саму Екатерину среди ночи поднял с постели глава Тайной канцелярии Шувалов, доставив для допроса в покои Елизаветы. Кроме самой императрицы и ее главы тайного сыска в этом допросе участвовал и всесильный тогда фаворит Иван Шувалов. Но доказать наличие заговора или связь Екатерины с Бестужевым-Рюминым и Апраксиным не удалось. Супруга наследника рыдала, клялась в чистых помыслах, даже просила отпустить ее из России назад в родной Цербст, если ее подозревают в столь страшных вещах. Так и это дело закончилось ничем, к тому же многие историки ставят под сомнение саму возможность такого единого заговора «молодого двора» в 1758 году — слишком Петр и Екатерина уже тогда ненавидели друг друга, слишком разными были устремления сложившихся вокруг обоих партий, чтобы объединиться даже временно для свержения Елизаветы силовым путем. В любом случае отметим важную деталь этого дела 1758 года — донос на «молодой двор» опять пришел не из Тайной канцелярии, а эту службу Шувалова Елизавета опять отправила расследовать уже полученный донос, доказательств же измены опять не найдено.

Даже на этом примере заметно, что елизаветинская Тайная канцелярия так же недотягивает до статуса полностью самостоятельной спецслужбы, как и ее петровская и аннинская версии. Это конечно же уже не слепой кистень в руках самодержца, Коковыми были опричники или Преображенский приказ, но и еще не вполне сложившийся институт полупрофессиональной спецслужбы, полностью замкнутый на устремления монарха. Пока Тайная канцелярия остается лишь следственно-карательным органом в руках императрицы, только начинающим осваивать и оперативную составляющую своей деятельности в деле госбезопасности. Вот указала императрица Елизавета на новую опасность, на «молодой двор» племянника Петра и его жены, — и Шувалов начинает работать в этом направлении. И никак не наоборот, чтобы Шувалов извещал царицу о новой угрозе (истинной или мнимой, другой вопрос).

Таких примеров работы Тайной канцелярии тех лет по указке с самого верха множество, вот один из самых ярких, хотя и не слишком известный, но зато о многом говорящий в плане самостоятельности шуваловского ведомства. В 1748 году Елизавета вызывает недавно занявшего пост главы Тайной канцелярии Шувалова к себе и сообщает ему, что ее лакея Щукина за «злые слова» в ее адрес необходимо арестовать, допросить и сослать в Оренбург. Шувалов, естественно, приказание исполнил: лакея схватили, с пристрастием допросили и отправили в ссылку именно в Оренбург. При этом ни Шувалов, ни его подчиненные в Тайной канцелярии не должны были интересоваться, что же именно сказал их подследственный Щукин об императрице. То есть Тайная канцелярия выступила только в роли палача, приводящего приговор в исполнение. А царица не только сама определила вину «государственного преступника» (на самом деле — просто невоздержанного на язык слуги), вынесла ему приговор, но даже и место отбывания им наказания назначила сама.

Так же она в 1742 году сдаст в Тайную канцелярию своего камер-лакея Турчанинова, заподозрив в подготовке покушения на свою особу, бывшему лакею после отсидки под следствием в Петропавловке отрежут язык и сошлют на Камчатку. Так же напустит Елизавета Тайную канцелярию и на своего бывшего приближенного медика Лестока, не оставлявшего ее при Анне Иоанновне в самые мрачные годы опалы и бывшего одним из вдохновителей переворота гвардии в ее пользу в 1741 году. А в 1744 году в Тайную канцелярию еще под началом Ушакова Елизавета отправит для следствия своего личного шута Аксакова, который переборщил с шутками: протянул царице в шапке спрятанного живого ежа, чем напугал государыню и заработал «статью» о попытке испугать ее до смерти.

Это обычная во времена деятельности Тайной канцелярии практика. И Анна Иоанновна в 1736 году прислала в Тайную канцелярию Ушакову своего слугу Самсонова с приказом допросить и сослать затем в Азов, но без указания вины — интересно, о чем же Ушаков, не зная обстоятельств прегрешения, мог обвиняемого допрашивать. Елизавета же в 1745 году тому же еще живому главе Тайной Ушакову направила дворянина Андриана Беклемишева, сказавшего в застольной компании, что при «царице Анне все было лучше». Затем Елизавета дважды затребовала этого человека у Ушакова к себе во дворец для личных допросов, но оба раза возвращала его для продолжения следствия более суровыми методами назад в Тайную канцелярию.

Если тайной полиции очередного злоумышленника предъявляет сама императрица, комментарии излишни, современные спецслужбы по таким схемам не работают. Это в ответ тем, кто начинает иногда в нашей истории отсчет спецслужб еще с неких «путных бояр» и «окольничих» князей Киевской Руси. На самом деле путь к созданию полноценной спецслужбы в России был непрост и тернист. После смерти Елизаветы в 1761 году он едва не прервался по инициативе ее преемника Петра Федоровича, но Тайная канцелярия после временной ликвидации опять всплыла на поверхность, продолжив свою деятельность уже без отправленного в сенаторы Александра Шувалова.

Глава 5

ПОПЫТКА УПРАЗДНЕНИЯ СЫСКА В РОССИИ

Не страшна государственная инквизиция, если во главе ее стоит муж благочестивый.

Историк В.Н. Татищев о тайном сыске

Василий Никитич Татищев именно так понимал необходимость тайного сыска в государстве, он необходим, и никакие перегибы его не страшны (а само понятие «государственной инквизиции» подразумевает жестокости и перегибы), лишь бы во главе стоял человек, правильно понимающий закон и назначение своей службы. Такой подход к делу политической безопасности в империи был для тех времен нормальным явлением, жестокость и инквизиционность работы в жестокий век мало кого тревожила, упор был сделан на практическую пользу этого института и государственные интересы. Василий Татищев же — такой же противоречивый человек XVIII века, такой же типовой пример государственного деятеля Петровской эпохи, как Петр Толстой, Алексей Бестужев-Рюмин или Артемий Волынский.

В одном лице одаренный ученый, химик, историк Российского государства, а также жестокий губернатор-казнокрад при Петре I и вдохновитель политических процессов против оппозиции при Анне Иоанновне. Во время написания своей «Российской истории» он сам не верил в то, что его труд разрешат без купюр напечатать на родине, пытался печатать его за границей, читал друзьям дома за закрытыми дверьми, опасаясь репрессий Тайной канцелярии. И сам же в годы своего губернаторства на Урале помогал аннинской Тайной, фактически став инициатором организации процессов по делам «изменников» Жолобова и семейства Долгоруких. Он же в годы своей службы на Урале арестовал и отправил под конвоем в столичную Тайную канцелярию за крамольные речи полковника Давыдова, за что затем из Санкт-Петербурга получил выговор за то, что при аресте Давыдова не соблюдал положенных формальностей и не объявил офицеру официальный указ об его аресте. И тот же Татищев стоял у истоков «раскулачивания» верховной властью уральских заводчиков Демидовых, научно доказав, что они укрывают от Санкт-Петербурга часть прибыли драгоценных металлов, да еще чеканят для рабочих своих заводов собственную монету, подрывая монополию государства в этом процессе.

Словом, Татищев то же порождение петровской власти, какое мы видели на примере Петра Толстого, — талант в науке и искусстве, жестокий и бессердечный чиновник на императорской службе. Отсюда и это специфическое отношение к организации тайной полиции в стране: не страшны жестокости этого органа, лишь бы возглавлять его дали «мужу благочестивому», чтобы лютовал не для своей корысти, а на пользу государству. Этими «государственническими» идеалами проникнута и вся история Татищева, где движение вперед Ивана Грозного и Петра Великого оправдывает любые жестокости их режимов.

Хотя уже тогда в исторической науке, утверждавшейся понемногу в России, существовало и альтернативное течение. Так, князь Михаил Щербатов не побоялся в своих работах в обожествлявшей культ Петра Великого постпетровской империи указать на многие откровенные жестокости петровских реформ и разгул тайного сыска в государстве. Щербатов в XVIII веке одним из первых образованных людей в России поставил в своих трудах под сомнение абсолютную власть государственной власти над личностью, пусть нас и учили раньше, что он беспокоился за интересы только дворянской личности. Факт самого такого вопроса для тех лет был смелым шагом, а ведь Щербатов и на многие «перегибы» сыска Тайной канцелярии в империи указать не побоялся, чего стоит один его исторический трактат со сверхсмелым для той эпохи названием: «О повреждении нравов в России». Или историк, библиофил и глава «верховников» князь Дмитрий Голицын, одним из первых не побоявшийся после смерти Петра I начать вслух критиковать жестокости его правления (в Верховном тайном совете князь Голицын был главным инициатором при Екатерине I закрытия петровской Тайной канцелярии и Преображенского приказа в Москве, отмены грабительских поборов на армию). Его язвительные стрелы летели и в сторону возрожденной Ушаковым аннинской Тайной канцелярии, что в итоге и стоило князю смерти в Шлиссельбургском каземате после ареста конторой Ушакова. А ведь Щербатов с Голицыным и Татищев практически жили и творили в одно время. Но Татищев в чистом виде отражал подход ортодоксальных государственников к сыску, до прав даже дворянской личности здесь мало дела, когда речь идет об интересах верховной самодержавной власти в стране.

Татищев до смерти императрицы Елизаветы не дожил, а вот Тайная канцелярия и эту правительницу пережила. После смерти императрицы Елизаветы в 1761 году доживал свой век в отдалении от двора пожилой граф Бестужев-Рюмин, был удален от руководства политическим сыском Александр Шувалов, а Тайная канцелярия свою работу продолжила после недолгого перерыва уже под руководством новых людей во власти. Правда, методы при этом изменились не сильно. Но сначала тайный сыск в России прошел при Петре III через непростой период. Его в очередной раз верховная власть в Российской империи решила подвергнуть реформам, а саму Тайную канцелярию даже решено было совсем упразднить, как отжившую свою жизнь службу. Период попытки закрытия Тайной канцелярии был недолог, как недолгим оказалось само правление решившегося на такой шаг императора Петра Федоровича Романова, короткой будет и глава об этом событии.

С приходом к власти Петра III, не верившего в возможности тайного сыска и видевшего опору своего трона большей частью в сильной армии, для Тайной канцелярии наступило тяжелое время. Петр ее попросту закрыл, как однажды было уже в истории этой службы после смерти Петра I в 1726 году. По примеру своего кумира Фридриха Великого в Пруссии, а пруссаки тогда так почитали возможности армии, что лишь к самому концу XIX столетия, одними из последних в Европе, обзавелись профессиональной тайной полицией, Петр отказывает в доверии этому государственному институту почти сразу же после своего венчания на царство.

Тайную канцелярию решено было упразднить, о чем император успел за свое недолгое царствование длиной в полгода издать указ. Тот же Петр резко ограничил применение пыточных методов в российском следствии и окончательно упразднил в России древнюю систему «Слово и дело». 180 дней его царствования в России по политическим делам почти никого не подвергали пыткам. По приказу нового императора Петра лишенный своего поста из-за ликвидации Тайной канцелярии Шувалов был отправлен в сенаторы, где и досиживал затем остаток своей придворной карьеры. Ему лично Петр Федорович не простил организации слежки по просьбе царствующей своей тетки Елизаветы за ним самим и его «молодым двором».

Манифест Петра III о ликвидации Тайной канцелярии и полном упразднении в России системы «Слово и дело» был подписан 21 февраля 1762 года. А уже к 24 февраля Шувалову приказали сдать все текущие следственные дела его закрытого учреждения Сенату и туда же передать всех имеющихся в наличии «колодников» (арестованных) по этим делам. Так Петр Федорович торопился привести в действие свой проект упразднения органа политического сыска и удаления с глаз своих нелюбимого руководителя этого сыска. Александр Шувалов после этого был сенатором, фактически же находился в опале, досиживая свой век в отдалении от трона. Так Петр III удалил от власти весь обласканный Елизаветой клан Шуваловых, отобрав у него рычаги управления государством. Петр Шувалов к тому времени был уже «вне игры», смертельно больной, он умер в первые месяцы петровского правления. А Ивана Шувалова лишили всех постов, кроме кураторства созданного Ломоносовым первого российского университета, вскоре бывший любимец и любовник покойной Елизаветы Петровны с обидой эмигрировал из России и доживал свой век в Европе, вернувшись при Екатерине II уже только в последние годы своей жизни.

Но скорое свержение Петра очередным переворотом и последующее его убийство в Ропше приближенными новой императрицы Екатерины II вернуло все на места, Тайная канцелярия заработала опять в полную силу, и пытки вновь стали главной движущей силой политического сыска и следствия. Здесь опять же некоторые историки говорят о третьей версии Тайной канцелярии, на самом же деле работу этого органа Петр III своим указом смог лишь ненадолго прервать, попытавшись передать функции политического сыска в стране Сенату. В целом же созданная в 1718 году Тайная канцелярия, слегка изменяя название или организационные методы работы, действовала в Российской империи вплоть до начала XIX века, и это была одна и та же спецслужба. Перерывы же в 1726-м и 1762 годах лишь на время замораживали ее работу и вели к кадровым переменам затем в руководстве этого органа политического сыска. После недолгих перерывов при очередных монархах маховики Тайной канцелярии, сохранявшей при этом свое название, запускались вновь на полную силу. Так что говорить о том, что это были разные спецслужбы, вряд ли приходится.

Петр Федорович явно шел против закономерного хода истории, без отдельного органа политического сыска огромный организм Российской империи существовать уже не мог. История до сих пор не прояснила мотивов этого нелогичного указа Петра III. Действовал ли он по «скудномелкости ума» и в излишнем доверии армии (как считал А.И. Солженицын), собирался ли в будущем учредить свой орган тайного сыска при Сенате или действительно, как считают его сторонники в истории, был неким демократичным реформатором на троне России, собиравшимся перестроить все государство по новым приципам управления?

Сейчас в нашей истории появилась целая школа, считающая Петра III демократом и реформатором, опередившим свое время. Ее последователи утверждают, что Петр Федорович не был пьяницей-дебилом, каким его нарисовали позднее недруги, не преклонялся так уж слепо перед Пруссией Фридриха Великого, не отдавал Фридриху безропотно все достижения России в Семилетней войне, не тиранил жену Екатерину, да и вообще был добрым и доверчивым человеком, даже ходил по Петербургу без охраны. И с одним из главных козырей сторонников Петра III спорить трудно. Послабления в политическом деспотизме Российской империи в его полугодичное царствование действительно имели место. «Слово и дело» действительно он отменил навсегда, Тайную канцелярию закрыл, пытки в политическом следствии ограничил, как мог, дворянам дал значительные вольности и даже начал ссылать в Сибирь некоторых жестоких крепостников за убийство их крепостных. Им же царским указом от 29 января 1762 года обещаны значительные послабления староверам и объявлена полная амнистия тем раскольникам, кто ранее сбежал из России от преследований тайного сыска за свои религиозные убеждения. Именно по этой амнистии в Россию из польской области Ветка (в районе нынешнего белорусского Гомеля), облюбованной беглыми староверами, вернулся сбежавший ранее казак Емельян Пугачев, который десять лет спустя примет имя Петра III и пойдет брать власть под его голштинским флагом. Одних этих фактов, безусловно, мало для наделения Петра Федоровича Романова статусом демократа в короне и отца перестройки в Российской империи. Да и куда вела бы его реформа, мы теперь не узнаем, история увидела только первые ее шажки, вскоре оборванные свержением императора и его гибелью.

Зато в истории осталось имя последнего россиянина, арестованного по системе «Слово и дело» в 1762 году. Это был беглый крестьянин Ласков, который сам выкрикнул «Слово и дело», но не открывал своего сообщения и требовал по традиции аудиенции у самого императора Петра III, но тут как раз эту систему и прикрыли, а затем и сам ее могильщик пал в результате дворцового переворота. Так последнее в русской истории «Слово и дело государево» осталось невыслушанным сыском, — такой вот символический конец вековой истории страшной формулы нашего политического сыска.

Мне же в широко оглашенном тогда по России манифесте Петра Федоровича о закрытии Тайной канцелярии видится больше его личного популизма, как и в изданном им же за недолгое свое правление указе о дополнительных вольностях дворянству. Петр все же не был откровенным сумасшедшим, каким его часто рисуют исторические киноленты. И он вполне мог понимать, что российское общество и дворянская его элита ждут каких-то либеральных реформ, что страх перед репрессиями общество утомил, что сама Тайная канцелярия после петровских и аннинских репрессий стала в стране страшным жупелом. Громким декларативным указом о ее полном упразднении и уничтожением страшной в массовом сознании системы «Слово и дело», парившей над российскими просторами более века, он словно обещал эти послабления в политическом климате.

Недаром в петровском манифесте от 21 февраля 1762 года сама упраздненная система «Слово и дело» явно в популистских целях (хотя и не без оснований) названа «всеми ненавидимой», а мотивы ее упразднения новым царем объясняются его гуманностью и человеколюбием. Да и достаточно почитать «Записки» тогдашнего русского историка Андрея Болотова о том, какой восторг в народе вызвал этот указ Петра III, он явно попал в точку народных ожиданий и своей цели достиг. После же свержения Петра в ходе гвардейского переворота, чему есть свидетельства многих очевидцев тех событий, простая «чернь» народная на улицах часто набрасывалась с бранью на людей в гвардейской форме, упрекая в предательстве царя-благодетеля. Сотрудник французского посольства в России Рюльер описывал в мемуарах лично увиденную им в Санкт-Петербурге несколько дней спустя после переворота сцену: праздновавшие успех мятежа гвардейские офицеры в кабаке подверглись нападению пьяных рядовых матросов, кричавших, что гвардейцы «продали нашего царя царице-немке за штоф с водкой». Ничего удивительного, что популярность рискнувшего закрыть Тайную канцелярию монарха после указа о закрытии Тайной сразу поползла вверх. Понятия «рейтинг» тогда не существовало, да самодержцу российскому при его безальтернативности никакой рейтинг был не нужен, а то мы бы констатировали, что рейтинг Петра Федоровича тогда вырос как среди простолюдинов, так и в глазах многих представителей имперской элиты. Вот и один из передовых людей тогдашней России, поэт и высокопоставленный чиновник Гавриил Державин, был просто очарован этим смелым шагом императора Петра, назвав его в своих письмах воздвигнутым самим царем «монументом милосердия».

Как я полагаю, Петр был не так прост и имел свой дальновидный план на перспективу в этом вопросе. Новый орган политического сыска, спрятанный матрешкой в нестрашный и гражданский по сути институт Сената, всегда можно было тихо и без огласки возродить к жизни на более современных и европейских принципах, без экзотических выкриков «Слово и дело государево!», без «языков» в колпаках на базарных площадях, без ненавистно известной в народе дыбы. Думаю, это Петр и собирался затем сделать, помешала краткость его правления. Он действительно был сторонником некоторой модернизации жизни России, а также явно был западником (пусть и с прусско-милитаристским уклоном), вероятно, и свой будущий тайный сыск видел более европейским. Думаю, не оборви его начинания гвардейский путч, мы бы на полвека раньше вместо возрожденной вскоре Тайной канцелярии получили бы на ее месте профессиональную спецслужбу бюрократически-чиновного образца по западному шаблону, такую как николаевское Третье отделение с 1826 года. Палачей с закатанными рукавами кафтанов у дыбы просто на полвека раньше бы сменили чиновники в партикулярных пиджаках и жандармы в синих мундирах за письменными столами, но это только мое предположение.

А то, что его декларативное закрытие печально известной в народе Тайной канцелярии вбросило долгожданные семена в российскую почву, подтверждают и события после смерти Петра Федоровича. Практически все бесчисленные самозванцы из российских низов, выдававшие себя за различным образом чудом спасшегося от смерти Петра III, в своих воззваниях к народу на это напирали: «Меня свергли и пытались убить за то, что после вольностей дворянам я готовился дать волю и простому народу, и за то, что закрыл Тайную канцелярию». Это утверждение в разных вариациях встречалось в речах более чем двадцати человек, казненных за присвоение имени убитого императора Петра Федоровича, включая и самого знаменитого из них — Емельяна Пугачева. Пугачев в своих манифестах в ходе крестьянской войны под его началом не раз возвращался к этому мотиву своего «свержения с трона», и его соратники хотели в это верить. И верили в попытку «либерального царя» отменить крепостное право и тайный сыск больше, чем в явно нелепые рассказы Пугачева о его странствиях в «землях египетских» и в показываемые им из-под разодранной рубахи «царские знаки», оказавшиеся затем следами от заживших чирьев. Через все пугачевские манифесты проходит эта ссылка на народолюбне пострадавшего от злодеев царедворцев Петра III: «Мне не надлежало еще являться, да не мог я вытерпеть притеснения народного, по всей России чернь бедная терпит великие обиды и разорения, для нее-то я и хочу теперь показаться…» — и далее все в том же духе.

Так неглупый и популистский ход Петра III давал о себе знать в российской политике и после смерти несостоявшегося реформатора. Недаром самозванцы из низов или из среды правдоискателей-староверов раз за разом брали себе имя именно этого императора, настолько оно осталось популярным в народных массах. Достаточно часто было просто назваться этим именем, уже засевшим в подкорке народной памяти образом заступника за народ, как «чернь бедная» шла за «воскресшим Петром Федоровичем» на бунт, не особо вдаваясь в детали правдоподобия его явления. Так это было в случае с самым первым самозванцем, объявившим себя спасшимся в столице бывшим императором еще в конце 1762 года, беглым солдатом Петром Чернышевым. Некоторые из этих «анпера-торов Петров» настолько вошли в роль, что даже после ареста пытались уверить следствие, что именно каждый из них истинный император России Петр Федорович, а в Ропше в 1762 году убит кто-то другой. Так, назвавшийся Петром III солдат Иван Андреев и на допросах в Тайной канцелярии продолжал всех уверять, что именно он и есть Петр Голштинский, подмененный злодеями еще в детстве, позднее Андреев попытается совершить побег из-под ареста в Петропавловке, но будет при этом убит конвойным солдатом ударом приклада по голове. Видимо, страдавший психическим расстройством солдат так и умер в убеждении, что он и есть истинный русский император, так он сумел убедить в том самого себя, что уж говорить о поверивших таким трибунам массам простых русских мужиков.

И что говорить о России, если именем «спасшегося от убийц в Петербурге» Петра Федоровича прикрывались даже крестьяне-самозванцы в Чехии или беглый черногорский монах Стефан Малый в Черногории. И не случайно многие историки замечают, что именем такого «прогрессивного» в нашей истории царя, как Петр I Великий, не решился назваться после смерти того ни один из многочисленных отечественных самозванцев-бунтарей. А те, кто назвался Петром III, даже из числа иностранных подданных, постоянно подчеркивали момент своей либеральности: «Меня свергли и пытались убить за дворянские вольности и отмену тайного сыска в России». Тот же черногорский Стефан Малый своим подданным постоянно внушал, что он приехал к ним из России сделать здесь справедливое царство без ужасов тайной полиции и инквизиции, в его присяге черногорскому парламенту (скупщине) остались строки: «Умиротворю Черногорию без веревки, без топора, без галер, без тюрьмы!» Настоящее имя Стефана Малого истории так достоверно и не удалось выяснить, но он точно был сербом или черногорцем и точно не был русским — это известно. Да и по этой клятве не допускать жестокостей в Черногории в свое правление это заметно, русский бы добавил: «Без дыбы» (черногорцы этого изобретения не знали) и не сказал бы: «Без галер» (русские о ссылках гребцами на галеры тоже почти не ведали, в отличие от европейцев). Но каков резонанс в мировом масштабе внутрироссийского указа Петра III об отмене Тайной канцелярии и системы «Слово и дело», если о нем знали никогда не бывавшие в России черногорский самозванец и его чешский собрат из беглых крепостных. В России же последнего «ожившего Петра III» изловят почти полвека спустя, уже при императоре Павле. Этого последнего самозванца, крестьянина Семена Петракова, Павел за отца не признает, отправив его в пожизненное заключение в крепость Динамюнде под Ригой.

Реально отменить тайный сыск в империи никакой российский император, независимо от его личных характеристик, в то время уже не мог. И даже временное закрытие Петром Тайной канцелярии способствовало его же быстрому падению. Перед заговором в пользу жены он оказался бессилен, хотя заговор во главе с братьями Орловыми зрел не один день и вполне бы мог быть раскрыт и ликвидирован. Гвардия же, на которую так надеялся Петр, первой от него отреклась: Семеновский и Измайловский полки первыми пошли за Екатериной. Даже его любимые голштинские полки, сформированные по горячо любимому Петром прусскому шаблону, не смогли защитить императора в дни переворота. На полицию в тот день у Петра также надежды не было, она сразу перешла на сторону Екатерины, а обер-полицмейстер Петербурга барон Корф изначально был в этом заговоре. А тайной полиции у Петра III просто не было. Даже непонятно, чем он собирался ее заменить до создания аналогичного органа под крышей Сената. Известно, что отозванного по его приказанию с должности посла Салтыкова, бывшего любовника своей жены, незадолго до своего свержения в отсутствие такого органа сыска император Петр Федорович допрашивал о возможных заговорах против себя лично в своем кабинете. Результатов такой самодеятельный тайный сыск дать никак не мог, отпиравшегося от всего Салтыкова Петр просто отпустил с миром.

Да и сам Петр III в критический момент переворота не проявил себя бойцом. Когда у него в подчинении еще оставались голштинские полки и часть гвардии с генералитетом, когда он еще мог запереться в Кронштадте и по совету генерала Измайлова призвать армию давить мятеж, он дрогнул (его сторонники в истории считают — проявил благородство), сдался на милость бунтовщице-жене и отказался от царства, а оказалось — заодно и от жизни.

Итог нам известен: российский император, пожелавший упразднить в стране тайный сыск (в силу глупости ли, идеализма, западнических ли воззрений, или по дальновидному плану), был беззащитным увезен братьями Орловыми под домашний арест в Ропшу. Где вскоре попросту забит ими насмерть в драке, под которую на самом деле замаскировали очередное в стране цареубийство.

Это вполне закономерная картина для многих государств в мировой истории, где правитель разогнал уже сформированный (пусть зачастую и примитивный) орган госбезопасности и тайного сыска либо пренебрегал его деятельностью, а затем пал жертвой быстрого заговора против него. Наш Петр Федорович отнюдь не стал здесь первопроходцем. Еще за сто лет до него английский Карл I из Стюартов так же отказался содержать ненужную, по его мнению, службу Сикрет сервис, а вскоре был свергнут пошедшим против него парламентом и в качестве последней опоры своему трону бросился к шотландским горцам, которые предали недальновидного монарха и выдали его на казнь лорду Кромвелю, совсем как петровские гвардейцы. К этим временам эпоха, когда надежной опорой трону становились племенные вожди или легионерские полки вымуштрованной гвардии, отходила в прошлое безвозвратно. И те правители, кто этого вовремя не понял, платили своими коронами и головами. Российская история внесла в эту мировую тенденцию свой взнос в лице императора Петра III, безнаказанно забитого насмерть в Ропшинском замке несколькими пьяными офицерами по приказу собственной супруги.

С этим в принципе согласны все историки, прикасавшиеся к короткой эпохе правления Петра III и к непроясненной до конца в плане мотивов истории с закрытием им Тайной канцелярии. И те, кто считает «голштинского чудака» недоумком на русском троне или даже сумасшедшим выродком из семейства Романовых, откровенно злорадствуют — упразднил нормально работающий орган политического сыска по собственному чудачеству, домаршировался со своими потешными голштинцами, вот и поплатился за это венцом и жизнью. И те, кто в противовес первым полагает Петра III искренним гуманистом и первым реформатором-либералом на российском троне, печалятся — поторопился с либеральной реформой в неготовой для этого и привычной к деспотии стране, пал жертвой своих либеральных иллюзий. Но все сходятся в главном: слишком резким шагом по закрытию Тайной канцелярии до создания заменяющего ее нового органа политической безопасности Петр в 1762 году лишил себя одного из важнейших рычагов управления страной, остался без него беззащитен перед заговорщиками и изменившими ему гвардейцами. Карамзин подводил логичный итог его царствованию емкой фразой о том, что сам же Петр Федорович «погубил себя своей слабостью».

Как ни относись к идее Петра Федоровича упразднить Тайную канцелярию с нравственной стороны, чисто технически он свою власть этим указом оголил и ослабил, сам приблизив тем час своего свержения. И с этим согласны практически все причастные к проблеме исследователи: «Сторонники императрицы почти в открытую готовили путч в ее пользу, а в это время Петр III не располагал никакими точными сведениями о надвигавшейся опасности. По этой же причине он не знал многого о заговоре и только отмахивался от слухов и предубеждений разных людей на этот счет. Император был убежден, что его власть прочна, как никогда. Думаю, что не следует переоценивать инфантильность и легкомысленность Петра III. Если бы работала Тайная канцелярия, даже в том виде, в каком она была в 1761 году, то один из активных участников заговора Петр Пассек, арестованный 26 июня 1762 года и посаженный на полковую гауптвахту по вполне основательному доносу, был бы доставлен в Петропавловскую крепость, где его пристрастно допросили бы Шешковский с Шуваловым. Учитывая, что Пассек был личностью ничтожной, склонной к пьянству и гульбе, то расспросы с пристрастием быстро развязали бы ему язык и заговор Орловых — Екатерины стал бы уже предметом серьезного расследования, и от него Петр III уже не мог отмахнуться»[14].

В истории почти любой шаг известного государственного деятеля можно обернуть в зависимости от своих позиций в негатив либо позитив. Закручивает монарх гайки в стране — скажут: наводит порядок, собирает власть либо, напротив, тиранит страну и устанавливает личную диктатуру. Дает правитель послабления — опять спор, то ли слабый дурачок на троне, то ли добрый либерал и радетель за народ.

Такие споры затягиваются затем на века, поэтому вернемся к конкретному вопросу реформы Петра III в нашей сфере тайного сыска в Российской империи. Независимо от того, был ли он идеалистом Дон Кихотом, бросившимся в заведомо неравный бой с набравшей обороты мельницей тайного сыска в России, или в роли хладнокровного архитектора более современного здания русского сыска просто проиграл свою партию, в политическом плане более всего его власть ослабил указ о закрытии Тайной канцелярии, выбил одну из главных опор российского самодержавия, которую тут же погубившая его наследница-супруга поторопилась приставить на место.

Глава 6

ЕКАТЕРИНИНСКИЙ ВЕК ТАЙНОГО СЫСКА В РОССИИ

В 1762 году деятельность быстро восстановленной Тайной канцелярии при Екатерине Великой продолжилась, а во главе ее был поставлен небезызвестный Степан Иванович Шешковский. Свое участие в свержении мужа (в его убийстве виновной себя Екатерина не признала, объявив о смерти мужа в Ропше от обострения геморроидальных колик) и восшествие на его трон новая императрица с титулом Екатерины Великой объяснила неким обращением к ней с просьбой о том делегатов от народа российского. Об этом же говорилось в знаменитом первом манифесте царицы Екатерины II, который написал ее соратник по перевороту Теплов и который зачитывали с приходом ее на царство в петербургских церквах. Здесь тоже говорилось о требовании народных делегаций к Екатерине с просьбой править страной и о том, как недалекий солдафон Петр III своими нелепыми действиями мог бы довести страну до бунта против его власти.

В своем письме другу и бывшему любовнику Станиславу Понятовскому, будущему королю Польши, Екатерина ни о каких депутациях из толщи народа уже не пишет, приводя в оправдание свержения мужа уже более практичные соображения. Петр хотел, по ее словам, изменить России и сменить веру, а ее саму уже приказал арестовать и заточить в монастырь, чтобы жениться на Елизавете Воронцовой. Правда, в приказе на убийство мужа Орлову и компании Екатерина не признается даже любовнику, развивая ту же тему «геморроя и изношенного сердца», даже пишет о своем приказе вскрытия трупа Петра для подтверждения его ненасильственной смерти.

О том, что неизвестные истории делегаты от народа просили новую императрицу заодно восстановить упраздненную покойным супругом Тайную канцелярию, нигде не упоминалось, но, видимо, это тоже подразумевалось мифической делегацией от народа как само собой разумеющееся решение. На самом деле Екатерина не занимала вдруг опустевший после смерти мужа престол, а была сердцем заговора по ликвидации супруга-императора и захвату таким образом трона, стремление же власти прикрывать свои действия по любому значимому поводу «просьбами трудящихся», как видим, имеет давнюю и еще досоветскую историю. Тайная канцелярия была полностью восстановлена с косметическими реформациями и под началом новых людей. Для Тайной канцелярии наступил третий этап ее жизни, так называемый золотой век Екатерины II в Российской империи.

Этот уже третий вариант Тайной канцелярии заметно отличался от первого, еще петровского образца. Отчасти он стал более приближенным к европейским стандартам по сравнению с петровской и аннинской версиями Тайной канцелярии. Как Екатерина свои пьесы сопровождала сноской «в подражание Шекспиру», так и ее Тайная канцелярия некоторые черты заимствовала у франко-германских образцов организации еще стихийного тайного сыска. Во всяком случае, русские его особенности прошлого в виде «сыскных изб» в губерниях или выкриков «Слово и дело!» уже не вернулись к реальности, их время в российской истории прошло окончательно, а реформа Петра III их добила. Ставшая равноправным игроком европейской сцены Российская империя требовала уже более современной тайной полиции.

Сама Екатерина это вполне понимала. Одно из немногих дошедших до нас ее высказываний на тему тайного сыска — «Доносчиков не терплю, но доносы необходимы» — звучит вполне в духе европейских традиций той эпохи. Одним из первых ее приказов при занятии престола Российской империи было поручение губернаторам, продолжавшим в провинции заменять собой Тайную канцелярию, направить в места массового скопления народа как можно больше лазутчиков и шпионов. Отчитываясь о выполнении этого приказа императрицы, московский губернатор Волконский докладывал, что направил «надежных людей для подслушивания разговоров в кабаках, торговых рядах и банях», и между дворянами лазутчики тоже отправлены.

Да и писавшая в подражание Шекспиру пьесы Екатерина Великая, не задумываясь, на все время своего правления запретила российским театрам ставить его «Гамлета», усматривая в шекспировском сюжете параллели с собственным актом свержения и убийства царствующего мужа. Ее сын и наследник Павел даже во время своей поездки в Вену откажется в страхе перед матерью смотреть «Гамлета» в венском театре по приглашению императора Иосифа И.

При восстановлении Екатериной Тайной канцелярии наблюдаются два важных момента, которые мы не можем обойти своим вниманием. Во-первых, по указу императрицы Тайную восстановили во всех полномочиях, но решили никак об этом не объявлять, сохраняя деятельность этого органа в тайне. Указ покойного Петра Федоровича об упразднении канцелярии не отменялся. Екатерина даже подтвердила своим указом действие манифеста покойного мужа об упразднении системы «Слово и дело», умолчав в нем о своем решении возродить Тайную канцелярию. Впервые тайный сыск в России становился действительно тайным, не легитимизированным для общества в царском указе, хотя правда о деятельности канцелярии быстро распространилась по стране. Во-вторых, впервые в российской истории сыска органы государственной безопасности от высшей власти монарха отделила надзорная прослойка органов юстиции, пускай зачастую формальная и эфемерная. Это было отголоском попытки свергнутого мужа Екатерины Петра учредить новый орган тайной полиции не отдельно, а в составе российского Сената. Именно прослойкой Сената и фигурой российского прокурора Екатерина впервые в нашей истории отделила орган тайного сыска непосредственно от фигуры императора России не фактически (как сам себя в такую прослойку при Елизавете возвел временщик Бестужев-Рюмин), а юридически.

Контроль за работой Тайной канцелярии Екатерина возложила на генерал-прокурора империи Александра Ивановича Глебова, ставшего связующим звеном между императрицей на троне и ее тайной полицией. Глебову поручалось самому определять, начинать ли Тайной работу по очередному доносу, разбираться ли ему с ним самому или сразу отмести донос. Должность генерал-прокурора при Сенате, занимавшегося вопросами контроля за соблюдением законов в империи, была введена еще при Петре Великом, но до Екатерины II тайный сыск из ведения генерал-прокурора был изъят. Напротив, сам главный прокурор империи мог легко стать подследственным Тайной канцелярии. Так в ее подвалы при императрице Анне Иоанновне с этой должности попал адмирал Соймонов, проходивший в качестве одного из главных заговорщиков по делу о заговоре Волынского и отправленный в итоге на каторгу (при Елизавете Соймонов полностью амнистирован и даже назначен сибирским губернатором).

Да и первый, еще Петром I назначенный в 1722 году российским генерал-прокурором, глава прокуратуры Павел Иванович Ягужинский в 1730 году подвергнут аресту и следствию, от которого его, впрочем, быстро освободила новая императрица Анна Иоанновна. Ягужинский затем опять возглавил при Анне российскую прокуратуру, но никакого отношения к контролю над Тайной канцелярией Ушакова не имел, хотя по задумке Петра I прокуратура и должна была стать высшим органом надзора над всеми государственными институтами Российской империи. Но в лице Ягужинского наша прокуратура вообще имела номинального руководителя. Чего стоит тот факт, что при Анне Иоанновне, сохраняя должность генерального прокурора империи, Ягужинский одновременно был российским послом в Пруссии, проводя большую часть времени в Берлине. В Петербурге за него исполнял обязанности генерал-прокурора его заместитель Анисим Маслов (его чин назывался обер-прокурором), а после смерти Маслова и. о. генерального прокурора стал тот самый Федор Сойллонов, вскоре попавший в подвалы Тайной канцелярии. Участь Соймонова многому научила назначенного новым генерал-прокурором Никиту Трубецкого, занимавшего этот пост почти все царствование Елизаветы Петровны. Судя по оставшимся нам документам из-под пера Трубецкого в чине российского генерального прокурора, к вопросам тайного сыска он старался иметь как можно меньше отношения, ограничиваясь подписыванием приговоров о ссылке государственных преступников, зато все 20 лет своего прокурорства спокойно просидел в своем кресле. Только с воцарением Екатерины II и утверждением ею в должности генерал-прокурора Глебова прокуратура получила хотя бы формальное право контролировать деятельность тайного сыска в Российской империи. Теперь глава российской прокуратуры возвышался над тайной полицией России, и это был очень важный шаг вперед в истории российского тайного сыска.

Глебов продержался на этой должности всего год, его подвергли опале и сместили за выявленные факты взяточничества и попытку оправдать излишние зверства следственной комиссии Крылова при розыске крамолы в Иркутске, веегь о которых докатилась до столицы. Так первый опыт прокурорского надзора над институтом тайного сыска в истории России вышел комом из-за фигуры всероссийского прокурора Глебова, которой всю жизнь не мог побороть в себе мздоимца. Даже когда после долгой опалы Екатерина дала бывшему генерал-прокурору еще один шанс и назначила губернаторствовать в Смоленске, и отсюда в 1775 году его пришлось снимать за коррупцию и хищения, после чего Глебову запретили занимать в империи любые должности и проживать в обеих столицах. Взамен Глебова на пост всероссийского генерал-прокурора был назначен Вяземский, именно он три десятка лет в течение всей Екатерининской эпохи российской истории был посредником между государыней и тайным сыском.

Хотя это была больше видимость контроля, настоящий прокурорский надзор за следствием органов политического сыска был введен в России лишь век спустя. И начальник Тайной канцелярии, к концу жизни Екатерины иногда называемой еще Тайной экспедицией и существующей в документах тех лет под обоими этими названиями, Степан Шешковский, и начальник отделения Тайной в Москве Салтыков почти все вопросы по своему ведомству решали прямо на аудиенциях у императрицы. Самого генерал-прокурора Вяземского императрица не раз строго одергивала, когда тот неправильно, по ее мнению, вмешивался в работу тайной полиции империи. Так, она устроила Вяземскому форменный разнос за затягивание разбора жалобы Теплова о злоупотреблениях чиновников в украинских губерниях, по итогам этого дела в Малороссии затем прошли аресты мздоимцев и упразднена должность гетмана малороссийских провинций. А кроме генерал-прокурора давать указания Тайной канцелярии с разрешения императрицы могло и множество других лиц, формально по закону между ней и сыском не поставленных, включая иных личных фаворитов царицы, особенно Григория Потемкина и Платона Зубова. Но фактически главным руководителем сыска Екатерининской эпохи был другой человек.

ШЕШКОВСКИЙ ВО ГЛАВЕ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Особенно усердствовал в своей работе против недругов Екатерины Великой ее «первый инквизитор» империи Степан Шешковский, глава Тайной канцелярии, известный мастер заплечных дел, напоминавший Ромодановского и Ушакова. Сын коломенского полицмейстера и выходец из рода гродненских польских шляхтичей, он с молодых лет служил в Тайной канцелярии. Был сначала протоколистом при ее руководителе князе Ушакове, записывая показания арестованных, затем непосредственно заплечных дел палачом, затем одним из первых помощников уже князя Шувалова (асессором), и уже в преклонных годах при Екатерине назначен главой тайного сыска. Представляя Шешковского еще Елизавете для утверждения в качестве своего заместителя, Шувалов написал в его характеристике краткое и очень интересное резюме: «Писать способен и не пьянствует — при делах быть годен». Как видим, и в то время образование и отсутствие вредных привычек облегчали карьеру.

Шешковский, как и Ушаков, являл собой новый тип руководителя тайного сыска в Российской империи. Они были своего рода профессионалами, прошедшими все ступени дела политического сыска и пробившимися на его верха если и не совсем из низов российского общества, то из многоликой массы среднего провинциального дворянства, в отличие от лощеного царедворца Петра Толстого или породистого князя Александра Шувалова, «командированных» на руководство сыском властью из элиты самых известных дворянских родов империи. При этом заметим, командированные высокородные комиссары в деле руководства тайным сыском отличаются от профессионалов из низов и отношением к своей работе, и личным поведением на этой должности. Толстой с Шуваловым проявляли, как мы можем судить из истории, заметно меньше личной жестокости при «розысках». Придя на место умершего «первого инквизитора» Ушакова, Шувалов сразу заметно снизил уровень применения пыток, на следствии в возглавленной им Тайной канцелярии. Он, как и Толстой, так же небрезгливо руководил в случае необходимости пыточным следствием, но эти двое могли остановиться и отбыть на очередной придворный банкет, да еще, как весь шуваловский клан при Елизавете, совмещал руководство Тайной с собственным частным предпринимательством.

Ушаков с Шешковским люди совсем не богемные по нашим понятиям, в отличие от разъезжающего от застенка до бальных зал Петра Толстого и поглощенного зачастую гофмейстерскими или коммерческими думами Алесандра Шувалова. Для них Тайная канцелярия — это вся жизнь, они этим делом живут, и им никогда, как тот же Толстой, не тяготятся. Это и неудивительно, они не назначены царем на руководство сыском вдруг из другой сферы государственной власти, они пробивались наверх через сам сыск со всеми его жестокостями той эпохи и ее грязью. Много лет отработавший палачом в застенке и протоколистом показаний там же Шешковский и на должности главы Тайной канцелярии не мог в своей личной жестокости остановиться.

Как свидетельствовали современники, даже первый министр и фаворит Екатерины князь Григорий Потемкин периодически увещевал жестокого Шешковского: «Будет тебе, Степан Иванович, лично кнутобойничать!» Но удержать старого волка тайного сыска и ученика Ушакова было не под силу даже самому влиятельному человеку екатерининской империи. В день казни в Москве на Болотной площади Емельяна Пугачева и его товарищей Шешковский лично руководил палачами. В Москву Шешковский был командирован немедленно после выдачи казаками Пугачева и доставки его в Первопрестольную.

ДЕЛО ПУГАЧЕВА В ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Следствие по делу о мятеже Пугачева стало во времена Екатерины самым масштабным примером политического следствия Тайной канцелярии. Да и за всю историю работы этой спецслужбы в романовской империи это многотомное дело является рекордным по размаху и по количеству охваченным им лиц. Ничего удивительного, ведь речь не о группе дворцовых заговорщиков или мятежных гвардейцев. Мятеж, на который беглый донской казак Зимовейской станицы Емельян Пугачев подбил яицких казаков, начавшись осенью 1773 года, охватил затем бунтом половину империи, превратившись в настоящую гражданскую войну в России, сравнимую в нашей истории по масштабам и значению только с Гражданской войной 1918–1921 годов. Даже дело о бунте казаков Разина, расследуемое при Алексее Михайловиче его приказом Тайных дел, или дело о мятеже казаков-раскольников Булавина и Некрасова, разбираемое затем петровским Преображенским приказом, такого размаха не имели. После дела же о мятеже Пугачева в Тайной канцелярии осталась целая гора протоколов допросов, из которых до нас дошла лишь небольшая часть.

Между тем мятеж к приходу на Яик скрывавшегося от ареста казака Пугачева уже в этом казачьем краю вызрел. Ловкая выдумка беглого казачьего вахмистра, назвавшегося из-за отдаленного внешнего сходства спасшимся от смерти императором Петром III, только стала искрой к бочонку с порохом. Истинная причина мятежа казаков, так же использовавших «ожившего императора» в своих интересах, как и он использовал их мятеж в своих, лежала в постоянном наступлении властей Российской империи на остатки казачьих вольностей, нетерпимые для абсолютистской имперской власти Екатерины Великой. И сама работа Тайной канцелярии, искавшей затем истоки мятежа после его подавления армией, тоже была одной из причин начала пугачевского восстания: после каждого выступления казачества на Яике в защиту хоть каких-то своих последних привилегий Тайная канцелярия организовывала очередной розыск зачинщиков и процесс над ними.

Мятежи в этом краю возникали периодически в течение всего XVIII века, и каждая последующая волна репрессий властей и их сыска влекла за собой затаенную обидуи новое организованное антиправительственное выступление. Привыкшие к определенной вольности и пользовавшиеся своим положением вдали от глаз петербургской власти на окраине империи, казаки не забывали обиды и мстили при следующем бунте. Характерно, что подавивший в этих же краях в 1705 году еще при Петре I бунт казаков и башкир, заливший тогда Урал кровью, казанский губернатор Кудрявцев уже в 1774 году при выступлении Пугачева был найден пугачевцами в своем имении и убит в возрасте ПО лет, мало уже понимая, что его в мафусаилов век настигла кара за жестокости почти вековой давности.

В 1720 году посланные Петром I войска подавили очередное выступление яицких казаков, и их лидеров впервые допрашивала уже созданная Тайная канцелярия, отправившая некоторых из них на виселицу за план поджечь Яицкий городок и уйти всем войском из России в сторону Китая. В 1766 году, уже при Екатерине Великой, состоялось очередное подавление выступления яицких казаков. От Тайной канцелярии на Яик был прислан генерал Потапов, повесивший многих организаторов беспорядков. Казаки выслали в Санкт-Петербург тайную делегацию ходоков к царице с рассказом о жестокостях Потапова, но глава Военной коллегии (министр обороны Екатерины) граф Чернышев приказал просителей арестовать и тоже отправил их в подвалы Тайной канцелярии в Петропавловку для следствия. Это повлекло в 1771 году новый мятеж: казаки отказались преследовать бежавшие из России от власти Екатерины калмыцкие кочевья, а затем и сами взялись за оружие. При этом казаки рассеяли первую посланную на них армию генерал-майора Траубенберга. Траубенберг был казаками убит, а их собственная проправительственная верхушка атаманов перевешана бунтовщиками, включая главного войского атамана Тамбовцева. Новые армейские части генерала Фреймана казаков разгромили, началось новое следствие о мятеже на Яике, которое от Тайной канцелярии вел присланный на Урал полковник с говорящей для его инквизиторского занятия фамилией Неронов. По этому делу десятки человек казнены или сосланы в Сибирь на каторгу, все тюрьмы были забиты подследственными. Именно в этих условиях на Яике объявился под именем Петра Федоровича казак Пугачев, встретился со скрывавшимися в скитах активными участниками мятежа и легко вызвал тот самый русский бунт, превратившийся в мощное восстание против власти Екатерины II по всему Уралу, Поволжью, Западной Сибири и казахской степи. Так что Тайная канцелярия своими действиями по обузданию казаков и жестокими розысками участников прошедших выступлений внесла свою лепту в сложившиеся для Пугачева «революционные обстоятельства» на Урале.

Целый год половина России полыхала в пламени пугачевского бунта, против высшей власти Российской империи впервые действовала в боевых условиях армия собственных взбунтовавшихся подданных, что означало гражданскую войну в империи. Только к осени 1774 года снятые с турецкого фронта регулярные войска и посланный во главе их полководец Александр Васильевич Суворов на Волге разгромили основную часть пугачевского войска. При отступлении Пугачев был пленен собственными приближенными из яицких казаков и выдан правительству. Начались массовые репрессии участников его движения, в дело вступила Тайная канцелярия, и появилось это самое, дело о пугачевском бунте. Официальная секретная следственная комиссия по общему расследованию пугачевского бунта заседала в Казани, и возглавлял ее работу секретарь Тайной канцелярии Иван Зряхов, специально командированный сюда из столицы; комиссия эта работала до конца 1775 года.

Пугачева везли через российские города под стражей, а затем поместили для следствия на Московском монетном дворе. Помню, как в детстве меня очень удивляло, отчего такого важного государственного подследственного не везли сразу в столицу или хотя бы не поместили по приезде в Москву в одну из тюрем, которых в старой столице России тогда уже имелось несколько. Зачем же его держали на Монетном дворе (ближе к деньгам и государственным секретам их производства), а при этапировании до Москвы оставляли под конвоем на ночлег в обычных домах губернских городов по пути следования? Так, в моем родном Симбирске Пугачева содержали в кандалах в частном доме, на месте которого сейчас стоит городской драматический театр, о чем повествовала мемориальная доска на стене здания. Я в детстве проходил мимо театра по дороге в школу (за сто лет до меня этой же дорогой и в ту же гимназию ходил симбирский гимназист Володя Ульянов, еще тогда не Ленин) и тоже удивлялся. Ведь в 1774 году в Симбирске был и укрепленный кремль, и надежная тюрьма при нем, но почему-то Пугачева посадили под арест в обычный дом в самом центре города. Только повзрослев, я понял: и по дороге в маленьких российских городках, и на Московском монетном дворе арестованного Пугачева держали в клетке для предъявления народу российскому, как в зоопарке, чтобы массы убедились, что перед ними не бывший император Петр, а мятежный безграмотный казак и дезертир.

Из-за этой тактики сыск однажды едва не потерял своего важного арестанта. В Самарской губернии в частном доме села Мосты, где оставили на ночь Пугачева, случился пожар, арестованного вывели из клетки и посадили в телегу посреди двора, при этом сам известный на весь мир полководец Суворов всю ночь караулил Пугачева. В Симбирске народ тоже валил толпами смотреть на «Петра Федоровича» в оковах. Помнится, в той самой школе, что стоит в двух шагах от места содержания Пугачева в Симбирске, нам об этом эпизоде в героической биографии Суворова предпочитали не рассказывать. Как не говорили об этом вообще в советской школе, как ни словом не поминали ту бойню войсками Суворова при штурме Варшавы в ноябре 1794 года, которая шокировала всю Европу. Советским школьникам все больше рассказывали о героизме Пугачева, значительно приукрашивая его историческую личность почти до образа идейного большевика из XVIII века и ни словом не поминая о зверствах его воинства. Говорили и о его почти идейном героизме на следствии, хотя здесь Пугачев дерзил следствию больше с отвагой обреченного, но стойкого человека, чем идейного оппозиционера.

Кстати, тот самый знаменитый диалог с присланным из столицы для первого его допроса графом Паниным (о вороненке и вороне, который еще летает) у Пугачева состоялся именно на крыльце этой обычной симбирской избы в окружении толпы собравшихся симбирян. Эту перебранку, которую Петр Панин в письме императрицы назвал затем допросом Пугачева, наблюдали десятки собравшихся здесь же на главной площади города симбирских обывателей — это им Панин показывал, что перед ними обычный дерзкий бунтовщик из черни, для чего ударил при всех Пугачева в лицо и дергал его за бороду. Вряд ли Панин был так разозлен явлением перед ним нераскаявшегося самозванца, что не сдержался с рукоприкладством, скорее всего, он изначально имел задание доказывать как можно большему количеству свидетелей, что речь идет о простом беглом казаке. Ничем другим этот нелепый допрос с мордобоем на городской площади не объяснить, это была пиаровская акция по дегероизации пугачевского образа до статуса обычного уголовного злодея. К Монетному двору в Москве смотреть на Пугачева тоже собирались массы зевак, именно отсюда Пугачева забирали для допросов специально приехавшие для расследования Степан Шешковский и его подручные.

С Шешковским в Москву выехала целая бригада заплечных дел мастеров для допросов Пугачева и его сподвижников. Кроме идеи предъявить арестованного самозванца как можно большему числу народа, этим «командированным» из Тайной канцелярии предстояло выяснить много важных для верховной власти вопросов. Перед Шешковским в этой командировке императрица поставила две главные задачи следствия: узнать, где зарыта легендарная казна Пугачева и откуда он взял голштинское знамя, так любимое покойным Петром III и служившее армии самозванца официальным штандартом. По нашим меркам, это довольно странно узкий круг вопросов к организатору невиданного до того восстания в Российской империи и человеку, под именем покойного «императора Петра III претендовавшему на русский престол. Хотя понятно, что фактические обстоятельства бунта сотрудники Тайной канцелярии выясняли и при допросах сподвижников Пугачева или рядовых участников его мятежа, а истинная личность казака Емельяна Пугачева была сыском установлена еще до его ареста.

Возможно, были и другие протоколы допросов Пугачева и его ближайших сподвижников-атаманов (Шигаева, Перфильева, Падурова, Творогова, Зарубина и др.), где подробно уточнялась предыстория пугачевского бунта и выяснялась роль каждого из его организаторов, но до нас эти документы за давностью лет не дошли. Или, как предполагают некоторые исследователи пугачевщины, сознательно засекречены еще при Екатерине, а затем уничтожены. Поскольку в истории мятежа Пугачева многим еще видится много загадок, а самого Емельяна Пугачева некоторые «сыщики от истории» до сих пор отождествляют не с носившим это имя казацким урядником, а с агентом польской или французской разведок. Вольтер в свое время вообще полагал Пугачева турецким агентом из числа русских староверов-некрасовцев, скрывшихся после их донского мятежа в Турции, который вернулся на родину баламутить тылы Российской империи, ослабляя ее позиции в очередной войне с Османами. Такие версии по страницам исторических исследований гуляют часто: недавно я узнал о предположении одного историка, что и сибирский хан Кучум был на самом деле польским разведчиком, поднявшим дикие племена Сибири для организации в тылу у Москвы второго фронта русско-польской войны. Есть еще мнение, что мятеж Пугачева инспирировали из Санкт-Петербурга тайные сторонники быстрейшего воцарения наследника Павла Петровича вместо Екатерины II, якобы они и голштинское знамя из столицы выслали самозванцу, и просили его все время целовать портрет своего «сына» Павла. Но вернемся от таких сногсшибательных версий к делу Пугачева, Тайная канцелярия беглого казака в польском происхождении все же не подозревала и таких оригинальных вопросов Шешковский, в отличие от более поздних исследователей, перед своим подследственным не ставил.

Хотя возможно, что никаких особенно сенсационных загадок в утраченных материалах следствия по делу Емельяна Пугачева нет и основные тома дела попросту затерялись во времени, а нам остались протоколы Шешковского с вопросами о «пугачевской казне» и голштинском знамени. Подводя черту здесь, заметим, что спрятанную пугачевцами казну (если она реально существовала) тогда найти не удалось, и ее розыск еще долго не давал покоя отечественным кладоискателям в Поволжье и на Урале. И откуда у пугачевцев было голштинское знамя, тоже не дознались, его якобы похитили в столице какие-то раскольники и привезли в дар «царю Петру», который в образе царя-освободителя и им обещал всяческие послабления в вопросах веры. Это официальная версия следствия под началом Шешковского. Сам Пугачев, судя по оставшимся материалам следствия, на вопрос о появлении в его ватаге голштинского знамени ведшим допрос Шешковскому и московскому губернатору князю Волконскому выдал совершенно невероятную версию его заполучения: «Знамя не полонено, а найдено моим сподвижником Перфильевым у разбитой его шайкой воинской команды под Дубравкой в захваченном сундуке». Этому объяснению Шешковский с Волконским, естественно, не поверили: зачем воинской части таскать в сундуке уже не действующий штандарт бывшего императора. О привезших ему эту реликвию раскольниках Пугачев, судя по протоколу, ничего не говорил, но версия эта у следствия появилась. Возможно, что и умышленно появилась, чтобы оправдать тем самым последовавшие после подавления бунта Пугачева новые репрессии екатерининского сыска в отношении староверов.

Следствие по делу самого Пугачева, в отличие от долгого расследования о пугачевском мятеже, в целом длилось не так уж долго. Перед Шешковским, кстати говоря, императрица еще в Санкт-Петербурге строго поставила генеральную задачу: «маркиз Пугачев» не должен умереть от пыток во время допросов. Здесь дело не в гуманности, просто опять же нужна была его публичная казнь, чтобы исключить дальнейшие слухи об очередном воскрешении Петра III. По официальной версии, на которой в своих записках настаивала и сама императрица Екатерина II, к Пугачеву вообще на следствии силу не применяли по ее милостивому указанию. Она и четвертование ему в последний момент заменила на менее болезненное обычное обезглавливание, желая отличаться от жестокого французского короля Людовика XV, незадолго до того приказавшего казнить мучительной смертью покушавшегося на него в Версале заговорщика Дамьена, которого на площади разорвали на части огромными щипцами.

Суд над Пугачевым был недолгим, его вместе со сподвижниками даже не повезли на судебное заседание в Кремль, как планировали. Перед собранной судейской комиссией прибывший в Москву генеральный прокурор Вяземский просто зачитал краткую выдержку из следственного дела Пугачева, так называемый «экстракт» дела, к тому же перед этим лично подкорректированный самой императрицей. Уже в январе 1775 года Пугачеву вынесли смертный приговор, как и шести его ближайшим соратникам, о чем им сообщил Шешковский прямо в месте их заключения на старом Монетном дворе в Москве. 10 января 1775 года на Болотной площади Москвы состоялась казнь Пугачева и нескольких его ближайших соратников, всем процессом Шешковский руководил лично, а исполнением приговора тоже занималась Тайная канцелярия. В повозке, которая привезла Пугачева к эшафоту на Болотах, кроме него самого и его соратника Перфильева сидели московский обер-полицмейстер Архаров, священник для исповеди и чиновник Тайной канцелярии, зачитывавший приговор. И перед зачтением приговора этот чин из Тайной, очевидно по приказу Шешковского и заданию императрицы, еще раз при народе потребовал от Пугачева огласить свое настоящее имя и признаться в самозванстве, что тот и сделал. Так закончилась жизнь очередного подследственного Тайной канцелярии и самого громкого политического преступника золотого века Екатерины II в России.

НОВЫЙ ВИТОК ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II

По традиции российских монархов, выждав некоторую паузу после своего не самого законного воцарения на троне через труп мужа, а также посулив некоторые послабления, Екатерина перешла к очередной политике закручивания гаек в империи под нужды своей личной абсолютной власти. Она, как и Петр I, имеет немало заслуг в усилении Российской империи и расширении ее территории, но при этом ее политика внутри страны сопровождалась все теми же жестокостями, которыми вообще был пропитан XVIII век в России.

Екатерина II не вошла в историю в качестве лично направлявшей репрессии сыска Анны Иоанновны и не спускалась в пыточный подвал лично по примеру Петра I, ей, как ранее и Елизавете Петровне, хватило мудрости отделить свою личность от суровых реалий работы своей госбезопасности. И репрессии Тайной канцелярии при Екатерине Великой не выглядели одной мощной и свирепой кампанией устрашения собственного общества, как это было в 1737–1739 годах при императрице Анне Иоанновне Романовой. Но сыск Шешковского продолжал планомерно крутить свои маховики без особых всплесков и рывков весь екатерининский век, именно на Степана Ивановича светская императрица с имиджем доброй матери отечества свалила всю черновую работу по искоренению политической крамолы в стране, лишь изредка интересуясь деталями работы его службы и задавая Шешковскому генеральную линию действий. И не сказать, что Тайная при Шешковском была заметно гуманнее, чем при Толстом, Ушакове или Шувалове. Понемногу тройка политических процессов и преследований разогналась и по рельсам Екатерининской эпохи.

Через застенки канцелярии в годы правления Екатерины Великой прошли не только очередные раскольники и сподвижники бунта Пугачева во главе с самим несостоявшимся «ожившим Петром III». Здесь и осужденные по «масонским» делам подельники либералов-литераторов Радищева и Новикова. И сторонники «церковного заговорщика» Мациевича (ростовского священника, писавшего дерзости об императрице), за что после долгого следствия в Тайной Мациевича расстригли, назвали «смердом Андрейкой» и отправили в заключение. А попытавшегося заступиться за видного православного священника бывшего канцлера Бестужева-Рюмина называвшая себя «кроткой императрицей» дама на троне одернула так резко, что навсегда отбила у бывшего первого сановника империи заступаться за жертв сыска.

Вина же самого Арсения Мациевича состояла в том, что он в письме императрице осудил ее наступление на права церкви и практику закрытия монастырей, в этом послании отважный священник сравнил Екатерину с римским гонителем первых христиан Юлианом Отступником, а также с самим Иудой. Ответом на «дерзкое послание» стала прибывшая команда Тайной канцелярии, арестовавшая церковного оппозиционера и доставившая его в 1763 году в тюрьму города Ревеля, где священник-бунтарь в 1772 году скончался в одиночной камере в очень жестких условиях его содержания.

Побывали во владениях Степана Шешковского и смутьян-дворянин Колычев, и сподвижники путчиста Мировича, и сторонники «княжны Таракановой», и организаторы «чумного бунта» в Москве (эпидемией воспользовались те же московские раскольники, разбивавшие церкви и убившие архиепископа Амвросия, их розыск затем и вели посланцы из Тайной канцелярии в Москве). В 1772 году сюда доставили с Дона атамана донских казаков Степана Ефремова и его соратников, возмутившихся наступлением Екатерины Великой на остатки их казацких вольностей. Вынесенный позднее Ефремову смертный приговор за попытку бунта на Дону императрица заменила ссылкой в Ревель. Следствие в отношении большинства из этих людей велось Тайной канцелярией с применением тех же проверенных силовых методов дознания.

Несмотря на очередной запрет на применение пыток по политическим делам при Екатерине Великой, подтвержденный секретной директивой императрицы в адрес Тайной канцелярии от 1774 года, фактически они продолжали применяться. И все последующие указы монархов в этом отношении, запрещая де-юре пыточное следствие и даже вводя строгую ответственность за их применение для деятелей сыска, де-факто покончить с этим явлением так и не смогли. Это, впрочем, характерно для истории политического сыска в мировом масштабе и не является только российской проблемой. Ко времени правления в России Екатерины Великой только в Англии применение пыток по политическим делам и вообще их использование было законодательно запрещено, хотя опять же фактически оно иногда имело место. В других европейских государствах официальный запрет пыток при их скрытом использовании пришелся примерно на те же годы конца XVIII века, как и в Российской империи (в 1754 году они запрещены официально в Пруссии, в 1787 году — в Австрии, в 1789 году — во Франции), а в Китае или Турции их тогда еще даже официально не запретили.

При этом есть, правда, небольшое, но существенное отличие. В тех странах, где пыточные методы политического следствия отменили раньше всех (Англия, Голландия, Франция, Швеция), и наказание за их тайное применение было более суровым, а главное — оно действительно зачастую применялось. И даже когда пытки в этих государствах Запада еще были законом разрешены, за нарушение регламента их применения не раз осуждались сами сотрудники тайного сыска. Еще в 1652 году прошел один из первых крупных процессов по такому поводу в Париже, и палачи из тайной полиции, и судебные чиновники за смерть от пыток в нарушение закона подследственного сами были осуждены к смерти и казнены. В екатерининской же России, подтвердившей запрет пыток Петром III, запрет этот оставался большей частью на бумаге. Здесь мы оказались ближе к прусско-турецкому опыту политического следствия, нежели к западноевропейскому.

По этому поводу можно еще добавить, что на годы правления Екатерины II пришлись и первые показательные процессы над особо свирепыми помещиками, убивавшими своих крепостных крестьян и организовывавшими собственные пыточные тюрьмы в поместьях. Самым известным стал процесс над московской дворянкой Дарьей Салтыковой (Салтычихой), которую в итоге осудили к смерти в 1768 году, помилованием императрицы Екатерины смертный приговор Салтыковой затем заменен пожизненным тюремным заключением в одиночной камере. Некоторых менее известных дворян за подобные дела отправили в тюрьму и в ссылку, а другим, как своему приближенному Шенину, Екатерина пригрозила участью Салтычихи, если они не закроют свои частные инквизиции в поместьях. В организации этих процессов над психически явно нездоровой Салтыковой и ее духовными собратьями принимала участие Тайная канцелярия, и это символично. И дело здесь не в человеколюбии Екатерины или, что уж совсем невероятно, Шешковского с его служаками. Здесь дело государственного принципа, своего рода незыблемый закон империи: власть и ее тайный сыск в Российской империи не терпят конкуренции в таком деле. Вести розыск и организовывать пыточное следствие имеет право только верховная власть в столице и ее политическая полиция, в частные руки это право отдавать никак нельзя. Салтычиха стала показательной жертвой этой идеи при том, что свое наказание она абсолютно заслужила.

Понемногу менялись политические тенденции в жизни екатерининской России, появлялись новые течения общественной мысли. И в екатерининский век Тайная канцелярия после придворных заговорщиков, стихийных смутьянов из дворян, недовольных офицеров, мужиков-самозванцев и упертых церковных раскольников вдруг получает в подопечные первых представителей нового вида «государственных злодеев» — либералов, поборников общего равенства и даже противников (страшно сказать!) монархии вообще. Мир менялся, слышались уже раскаты французской революции, и тайный сыск Российской империи впервые серьезно занялся идеологическими противниками режима, предшественниками российских революционеров всех мастей XIX и XX веков.

ДЕЛА ПЕРВЫХ ЛИБЕРАЛОВ

Одним из самых известных в этом ряду стал Александр Радищев, тайно выпустив свой идейный манифест против крепостнических порядков в России, он навлек на себя волну гнева «кроткой императрицы». Екатерина была достаточно умна, чтобы разглядеть за радищевской акцией грядущие серьезные неприятности для трона, а потому натравила на дерзкого писателя машину своего тайного сыска, припечатав его словесным клеймом: «Бунтовщик, который пострашнее Пугачева». В своем письме генералу Брюсу, столичному губернатору, Екатерина написала о книге Радищева, что она «наполнена всякими вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное к власти уважение, стремящимися произвесть в народе негодование противу начальства». Приказ Шешковскому об аресте выявленного автора «Путешествия из Петербурга в Москву» отдала тоже лично Екатерина.

Радищева после опубликования его оппозиционного произведения и последовавшего вскоре ареста Тайной канцелярией только личное покаяние избавило от намечавшегося допроса в подвале ведомства Шешковского. Смертную казнь первому российскому либералу Екатерина заменила сибирской ссылкой. Радищева, изначально отпечатавшего свое оппозиционное сочинение дома в порядке самиздата и попытавшегося сдать его в продажу анонимно и без указания автора, Тайная канцелярия вычислила старым и проверенным способом. Изъяв у книготорговца Зотова «возмутительную» книгу, его утащили в застенок, где Шешковский и обер-полицмейстер Петербурга Рылеев, родственник будущего лидера декабристов, пытками и долгим лишением сна выбили из этого мещанина имя автора. В долгих личных беседах Шешковского с Радищевым в Петропавловской крепости главный тайный сыщик империи и убедил писателя-самиздатчика написать покаяние на имя императрицы Екатерины. Этот словесный поединок, стойкость Радищева в котором, как мы теперь знаем, была в советское время сильно преувеличена партийными историками, обошелся без применения к вольнодумцу силовых допросов и знаменитой личной дубинки Шешковского. Хотя при аресте Радищев от одного вида старика Шешковского упал в обморок. Однако и об особенном гуманизме к Радищеву со стороны Тайной канцелярии говорить не приходится. Если в Европе в подобных случаях к тому времени автору могли только запретить печатать свою книгу, то Радищеву Шешковский прямо грозил за его печатное сочинение лишением головы и пытками.

Конец XVIII века в Российской империи с развившимся делом книгопечатания породил первые примеры самиздатовской политической литературы, а одновременно и первые прецеденты борьбы тайного сыска с таким проявлением крамолы в государстве. Дело Радищева с его «Путешествием» в этом ряду является самым известным, но далеко не единственным и даже не первым. Еще до Радищева Тайной канцелярией разыскан за отпечатание анонимного памфлета против крепостного права и российских законов некий купец Попов, после долгих допросов у Шешковского он осужден к высылке в отдаленный монастырь у Белого моря. Позднее Тайная канцелярия арестует поручика Кречетова за то, что «сочиняет разные сочинения против царской власти, клонящиеся к содеянию бунта», а при обыске в бумагах Кречетова еще и обнаружили рукописный проект будущей конституции России. Это окончательно решило участь поручика Кречетова, он тоже объявлен ведомством Шешковского опасным государственным преступником и заточен в Петропавловскую крепость без права переписки с внешним миром.

И с тем явлением, которое остряки советского времени по аналогии с самиздатом назовут «тамиздатом», тайному сыску тоже приходилось уже сталкиваться до случая с Радищевым. Еще видный чиновник Петровской эпохи и по совместительству российский историк Василий Татищев, поняв, что его «Историю российскую с древнейших времен» на родине напечатать не торопятся, переправил свой объемный труд на Запад. Но и попытку издать татищевскую историю в Англии сорвут агенты российского правительства во времена правления Анны Иоанновны, а позднее и сама рукопись будет кем-то выкрадена в Европе, до нас дойдут лишь ее куски. В те же аннинские времена «политических заморозков» в империи попытки анонимного тамиздата в европейских странах русскими подданными или эмигрантами будут предприниматься не раз. По поводу издания в той же Англии (самой труднодоступной для российского тайного сыска и разведки страны Европы на долгие годы) книги «Писем из Московии» (в Европе известной как «Московские письма», автор так достоверно и не установлен) ведомство Ушакова будет проводить долгое расследование ее появления и переправки на Запад. Даже послу в Лондоне Кантемиру поручат устанавливать автора и давать всем европейским дворам опровержение, ведь в книге изобличалась деспотия правления Анны и ее немецко-говорящих фаворитов, а отдельно часть текста посвящалась жестокостям самой ушаковской Тайной канцелярии.

Позднее такую же ярость у Екатерины II вызовет другая изданная в Европе книга, правда, уже не эмигранта-анонима, а бывшего французского дипломата в России Рюльера, где будут описаны жестокости екатерининского тайного сыска, а также подробности свержения Петра III с доказательствами причастности самой Екатерины к его убийству графом Орловым. Но тогда хотя бы автор был известен, и послы Екатерины требовали у Версаля ареста и помещения Рюльера в Бастилию (хотя и безуспешно), как и запрета к продаже самой «клеветнической книги». Тогда Екатерина тоже ставила перед своими дипломатами-разведчиками задачу скупать во Франции как можно больше экзепляров книги Рюльера для их уничтожения, а также распространять «во французской земле» анонимное опровержение на рюльеровские сенсации якобы от имени анонимного русского писателя под названием «Противоядие», на самом деле написанное самой Екатериной II. Так что в деле политической пропаганды и контрпропаганды русская разведка и тайный сыск первые шаги сделали уже в середине XVIII века.

Радищев же оказался нашим самым известным самиздатчиком благодаря твердо установленному его авторству «Путешествия из Петербурга в Москву» и направлению своих либеральных взглядов, позволившему затем Ленину и соратникам-большевикам объявить его своим идейным предшественником. Хотя в целом Радищев всего лишь выступал против варварского, на его взгляд, крепостного права и несоблюдения законности в России, как тот же сосланный в монахи купец-вольнодумец Попов, запертый в крепость поручик Кречетов или невыявленные авторы «Писем из Московии».

А были и другие, менее замеченные историей самиздатовские или анонимные пионеры российской либеральной оппозиции. Было знаменитое дело об антиправительственных стихах майора Паскова, которым также занимались в Тайной канцелярии. Сами стихи Паскова в деле сохранились, выглядят сейчас они довольно невинно, и трудно даже понять, какие намеки крамолы углядела в них екатерининская тайная полиция. Но Паскова, признавшего свое авторство, раскаявшегося и просившего о снисхождении, за эти вирши отправили отбывать заключение в крепость Динамюнде. По его делу, между прочим, привлекали не только самого выявленного автора крамолы в стихах, но и тех, кто их читал или переписывал. В архивах осталось упоминание об аресте и допросе в провинциальном украинском Кременчуге губернского чиновника Симоновича, которого в 1792 году обвиняли в рукописном переписывании книги Радищева и стихов Паскова. В докладе по этому делу императрице Самойлова, исполнявшего в последние екатерининские годы обязанности генерал-прокурора вместо уже неизлечимо больного Вяземского, тот сообщает: Симоновича сослали в Сибирь. При этом наказание провинциального чиновника ссылкой в дальние края Александр Самойлов называет милостью к нему со стороны доброй императрицы, как и к самому автору возмутительных стихов Паскову. А ведь чиновник Симонович всего-навсего переписывал в свои тетрадки чужие стихи, возможно, понравившиеся ему исключительно с художественной стороны. Но по тем временам ссылку его в сибирские дали всерьез считали милостью. Имелось в виду, что Радищеву, Кречетову, Паскову, Симоновичу и их собратьям не рубили головы, хотя и могли по тогдашнему закону.

Такую же милость Екатерина Великая проявила и к другому либералу от литературы, поэту и драматургу Денису Фонвизину. Хотя главный тогдашний драматург Российской империи и раздражал периодически императрицу своими колкостями в адрес власти, хотя на него в Тайную канцелярию часто приходили доносы, от преследования его до самой смерти в 1792 году спасали литературное имя и всероссийская известность. А вот поэту Княжнину увлечение либеральными идеями и интерес к наследию французской революции стоили не только ареста, но и жизни. Яков Борисович Княжнин, поэт, дипломат, член Академии наук и преподаватель литературы в Кадетском корпусе Санкт-Петербурга, осмелился в книге «Горе моему отечеству» предположить, что внутреннюю политику России надо либерализовать, чтобы избежать всеобщего возмущения и революции в стиле французских событий. Кроме этого, он осмелился написать об императрице Екатерине II совершенно дерзкие по понятиям тех лет строки: «Погибни, злая мать, то сердце варварско, душа та, алчна власти…» Итогом этих рассуждений поэта и литератора стал его вызов для допроса к Степану Шешковскому, после которого Княжнин, обвиняемый в призыве к свержению царской власти, скончался от причиненных ему телесных повреждений в духе «следственных действий» грозного первого инквизитора империи. Тираж же его пьесы «Вадим Новгородский», в тексте которой замаскированные под исторический сюжет и отыскались эти крамольные намеки на личность Екатерины II, тайным сыском уже после смерти Княжнина был практически целиком конфискован и сожжен.

В случае Радищева, Паскова, Княжнина, да и в делах других первых авторов политического оппозиционного памфлета в России Тайная канцелярия обрушивалась на них не совсем в слепой злобе. Видимо, сыску уже тогда хватило дальновидности разглядеть будущие опасности царскому престолу от этих первых и робких начинаний. Опасность эту Шешковский разделял и делился своими соображениями об «авторах-смутьянах» на аудиенциях у императрицы. Та тоже разделяла опасения сыска, об этом же свидетельствет и резолюция Екатерины на радищевском деле о том, что автор «Путешествия из Петербурга в Москву» будет похуже Пугачева. Идейный агитатор против верховной власти приравнивался к бунтовщику, взбаламутившему незадолго до того половину империи русским беспощадным бунтом. Время подтвердило правоту Шешковского в вопросе об опасности для монархии в целом появления такого направления общественной мысли в России. Только к концу XVIII века российский политический сыск начал делать какие-то первые прогнозы, это были зачаточные ростки политической аналитики сыска для власти. Понемногу первая спецслужба России переставала быть совсем уж слепым топором в руках монарха, что было характерно для первых двух вариантов Тайной канцелярии от времен Петра Великого до Елизаветы.

Собрату Радищева в Москве Новикову, возглавлявшему тайный кружок «мартинистов» на почве подражания европейским масонам, и тоже не совершавшему никаких прямых антиправительственных действий, по той же схеме пришлось отправиться сначала в крепость, а затем в долгую ссылку. При этом характерно, что в истории с Новиковым, где фигурировал не одиночка-либерал Радищев, а организованная тайная группа, Тайная канцелярия сразу начала раскручивать дело антигосударственного заговора и искать связи мартинистов из Москвы с заграничными темными силами. Ведь после первого ареста книгоиздателя Новикова следствие было приостановили, но люди Шешковского вскоре нашли некие письма Новикова в Европу. А они уже позволили обвинить его кружок в тайных связях с обществами «розенкрейцеров» и «иллюминатов», начав новое расследование по делу о масштабном заговоре с поддержкой из-за границы.

На беду Новикова и его подельников в это время, в марте 1792 года, в Швеции на балу, офицер Анкарстрем с неясной до сих пор до конца целью убил шведского короля Густава III. И в том же марте 1792 года в Вене внезапно умер австрийский император Аеопольд II, как и Густав с Екатериной, один из главных инициаторов создания коалиции монархов Европы против революционной Франции. И по дворам Европы пошел зловещий слух: захватившие власть во Франции революционные якобинцы начали расправляться с европейскими монархами руками союзных им масонских тайных обществ.

Эта версия, охотно поддержанная в России Тайной канцелярией, и сгубила новиковцев. Шешковский доложил государыне, что русские мартинисты по просьбе загадочных иллюминатов и парижских революционеров готовят переворот с ее убийством, да еще вовлекают в свои сети наследника престола Павла, а из Парижа в помощь мартинистам уже выехал некий разведчик Бассевиль для организации убийства императрицы. В ходе следствия затем не нашли ни доказательств связи Новикова с французской разведкой, ни пресловутого «агента Бассевиля», но дело о государственном заговоре уже было раскручено, и оно закончилось для Новикова приговором в виде 15 лет в каземате Шлиссельбургской крепости. Его главные сподвижники из мартинистов Трубецкой и Лопухин осуждены к ссылке. По этому же делу попал в подвал Шешковского и российский студент Невзоров, возвращавшийся домой после обучения в голландском университете и арестованный прямо на границе: из него пытались на следствии сделать замену таинственному агенту Бассевилю, представив завербованным французскими смутьянами курьером к русским мартинистам. И сразу после дела новиковцев отдельным указом в Российской империи запрещены масонские ложи как возможный источник распространения «французской заразы». Шешковский предлагал организовать масштабный процесс против членов масонских лож в России с десятками обвинительных приговоров, но Екатерина приказала сыску унять аппетиты, и по делу Новикова репрессированы только несколько человек.

Хотя мистические тайные общества и парижские тираноборцы к делу Новикова и были притянуты за уши, — это в то же время доказывает: наряду с работой по антиправительственной оппозиции контора Шешковского не забывала и о функциях госбезопасности и контрразведки. Здесь одним из самых громких дел екатерининского периода стало изобличение в работе на разведку Франции и арест Тайной канцелярией секретаря Коллегии иностранных дел (тогдашнего аналога МИД) Виста. И в украинских провинциях арестованы некие «французские агенты», готовившие диверсии в российском тылу в случае начала русско-французской войны. В 1792 году Тайной канцелярией арестован французский эмигрант-роялист граф Монтенгю, который поступил на русскую военно-морскую службу. Его обвинили в том, что он засланец парижских якобинцев и собирался организовать диверсии на молодом Черноморском флоте Российской империи, хотя дело Монтенгю и вызывает много вопросов в его доказательной базе. Но в целом идея поиска за каждой политической оппозицией агентов из недружественных России заграничных центров в истории нашей госбезопасности уходит к самым ее истокам. Иногда такие версии подтверждаются, иногда выглядят откровенно смешными и уводят в сторону от понимания важных процессов российской политики, но это уже совсем другая тема.

ДЕЛО ПОРУЧИКА МИРОВИЧА И ДИНАСТИЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II

Много споров и вокруг дела офицера Мировича, неудачно попытавшегося в Шлиссельбургской крепости освободить для возведения на престол заточенного там свергнутого Елизаветой царя-младенца Ивана Антоновича из семейства Брауншвейг. В результате царственный узник был убит охранявшими его офицерами в день выступления Мировича 5 июля 1764 года. Мятеж поверивших Мировичу солдат из его команды в тот же день был подавлен, а сам Мирович по приговору суда казнен. Это дело 1764 года, расследовавшееся тогда Тайной канцелярией, до сих пор притягивает внимание историков.

Версия о том, что весь этот странный мятеж организован по тайному приказу Екатерины ведомством Шешковского и Василий Мирович был в него втянут обманом и убит затем на эшафоте как нежелательный свидетель, очень живуча в истории. Екатерина действительно в результате гибели Ивана Антоновича лишалась последнего серьезного династического соперника. Первым, еще при жизни Екатерины, такую версию дела Мировича озвучил вернувшийся из России французский дипломат Беранже, писавший о том, как «немка из Цербста» после Петра III (внука Петра I) прикончила тайно и последнего настоящего Романова Ивана Антоновича (двоюродного внука Петра I), окончательно устранив династических соперников из последней русской ветви дома Романовых.

И в нашем XXI веке у этой версии в России и за рубежом есть сторонники. Убрав в 1762 году переворотом и последующим тайным убийством своего мужа Петра III, логично было побыстрее избавиться и от последнего серьезного претендента на трон из Романовых. В качестве доказательств обычно приводят практически заведомую обреченность затеи Мировича с переворотом силами одного взвода обманутых им солдат. Изначально Мирович задумал свой мятеж в крепости с товарищем — офицером того же гарнизона Ушаковым, но тот незадолго до воплощения плана утонул, купаясь в озере. И на мятеж Мирович пошел в одиночку, солдат своей роты он втянул в это дело в последний момент, просто произнеся перед ними в день своего выступления зажигательную речь о законном императоре Иване Антоновиче, заточенном злодейкой узурпаторшей трона в крепость. В качестве доказательства провокации сыска в деле Мировича фигурирует часто также тот факт, что в момент казни на эшафоте Мирович блаженно улыбался. Из чего делают вывод, что он затеял все выступление по приказу власти и был уверен, что казнь будет инсценировкой, но был коварно обманут деятелями тайного сыска по поручению Екатерины II.

Все современные исследователи, признающие в деле Мировича возможную руку екатерининской спецслужбы, в основном строят свои построения на этих фактах и на' тех же записках французского посла Беранже. Вот типовой пример такой версии: «Мирович допрошен в секретной комиссии, и, вернувшись в Санкт-Петербург, Екатерина знакомится с документами допроса. Находит там «манифест», составленный обвиняемым. В неслыханном тоне ее обвиняют в узурпаторстве, якобы она отравила мужа, по «природной слабости» связалась с бесстыжим офицером Григорием Орловым… Мирович приговорен к смертной казни. Приговор не удивляет ни народ, ни двор. Удивляет лишь, что главный сообщник, Ушаков, даже не упоминается в документах следствия. Подозревают, что он был подкуплен, чтобы спровоцировать Мировича на безумный шаг, затем изобразил самоубийство и исчез еще до бунта. Видимо, он был агентом властей Екатерины. Во всяком случае, все думали, что виновник будет помилован в последний момент, как это делалось с государственными преступниками времен Елизаветы. Может быть, и Мирович, помня об этом, надеялся, что и его помилуют…

Иностранные дипломаты потрясены, но продолжают профессионально улыбаться императрице, за два года успевшей оказаться ответственной за два цареубийства. В донесении от 24 июля 1764 года Беранже пишет: «Подозревают, что императрица задумала это убийство и приказала его исполнить!..» В свою очередь, граф Заккен, посол Саксонии, в тот же день докладывает своему правительству: «В народе полагают, что эта пьеса разыграна, чтобы, сохранив приличие, отделаться от князя Ивана»[15].

Есть в истории стойкая версия, хотя документально и не подтвержденная, что Екатерина II приезжала в Шлиссельбург и беседовала с «вечным арестантом» до его смерти и что она осталась очень недовольна увиденным. Поскольку арестант оставался в своем уме, хотя и был крайне взвинчен и страдал нервным расстройством, а главное — вопреки запрету кто-то рассказал ему о его царском статусе и правах на престол, да еще и обучил грамоте. Екатерина якобы собиралась вместо вечного каменного мешка Шлиссельбурга отправить Ивана Антоновича в монастырь под именем монаха Герасия, но после увиденного передумала: охране подтвержден еще елизаветинский приказ: «Арестанта никому в руки живым не давать, а в случае попытки отбить — немедленно умертвить» — этот приказ и привел в ночь на 5 июля 1764 года к кровавой развязке.

В целом все действия Тайной канцелярии при Елизавете по все большей изоляции свергнутого царя-младенца и последующем помещении его без имени в шлиссельбургскую одиночку — это следствие европеизации тайного сыска Российской империи. Такая практика безымянных «железных масок», получившая бессмертие после романов Дюма на эту тему, пришла в Россию из французских и английских краев, до того свергнутого маленького императора в азиатско-турецком духе непременно бы убили явно или тайно. Возможно, увидев в двадцатилетием арестанте вечную угрозу своей власти, не устраняемую даже монашеским постригом, Екатерина проклинала «европейские тенденции» Елизаветы и ее запрет на смертные казни, решив опять прибегнуть к азиатской модели выкорчевывания династической оппозиции: к методу тайных ликвидаций от чашки отравленного кофе до организации подставного мятежа со «случайным» убийством претендента в ходе его подавления.

В этой версии многое выглядит логично. Возможно, идея такого мини-бунта в Шлиссельбурге с ликвидацией Ивана Антоновича возникла именно после этого тайного посещения вечного арестанта Екатериной. Тем более что именно в эти годы, в начале 60-х годов, по России ширятся слухи о том, что кто-то уже тайно присягнул заточенному в Шлиссельбурге бывшему императору и даже ездит к нему на поклон по ночам, что у заговорщиков уже готовы верные войска для штурма крепости и освобождения законного царя. В октябре 1762 года уже арестованы первые гвардейские офицеры, Хрущев и три брата Гурьевы, недовольные воцарением Екатерины через труп мужа и готовившие план освобождения Ивана Антоновича из крепости с началом одновременного армейского путча. В то же время Тайная канцелярия отмечает активизацию иностранных дипломатов-разведчиков в поисках сторонников воцарения спрятанного в каземат императора Ивана. Всего несколько месяцев спустя после воцарения в России Екатерины французский король Людовик XV и глава его «секретной дипломатии» маркиз Шуазель дают своему послу в России барону де Бретелю задание: «Разузнать, какова судьба князя Ивана. Тот факт, что он жив, очень важен. Нельзя ли осторожно и умело установить с ним связь. Полагаем, что у него есть сторонники», — об этих действиях иностранных разведчиков (а Франция для екатерининской России наравне с Турцией главный и непримиримый враг) скоро узнают в Тайной и докладывают о них царице.

В эти же годы, в 1763 — 1764-м, в Тайную канцелярию к Шешковскому все чаще попадают болтуны, говорящие о скорой высылке «немки» назад в германские земли и об «утверждении на престоле неповинного царя Ивана Антоновича». Фигура свергнутого и запертого в крепость молодого императора, как водится в таких случаях, обрастает все новыми мифическими подробностями: он уже «несчастный Иванушка», добрый царь в укор жестокой немке из Цербста, да и вообще обещал всем волю и страдает за простой народ и так далее по нарастающей. К реальному «арестанту № 1» Шлиссельбурга, юноше с невнятной уже речью и потихоньку угасающим в каземате разумом, все это имеет мало отношения, но таковы законы народной молвы. Если принять на веру уже недоказуемое за толщей лет утверждение, что власть и ее сыск сами организовали несерьезное выступление Мировича для ликвидации Ивана Антоновича, то либо сам план этой операции возник из этих народных слухов, либо сами эти слухи умышленно множили для оправдания затем легенды о бунте Мировича.

Хотя при более детальном рассмотрении нельзя не признать: заточенную на много лет в Шлиссельбургский каземат «русскую железную маску» в лице Ивана Антоновича можно было спокойно и тайно от общества ликвидировать множеством менее шумных способов, чем организация подставного мятежа и громкого процесса поручика Мировича. Мятеж же действительно носил уж очень странный и спонтанный характер, имел смехотворно мизерные шансы увенчаться успехом даже в случае заполучения Мировичем молодого царственного узника в свое распоряжение живым. Служивший со своей ротой Семеновского полка во внешнем карауле Шлиссельбургской крепости, Мирович должен был знать о приказе внутренней охране о немедленном убийстве знатного узника в случае мятежа в крепости. Когда подбитые его приказом и воплями «За царя Ивана!» солдаты тащили пушку для взятия внутренней цитатели, бывший император был уже заколот его охранниками, они даже для предотвращения дальнейшего кровопролития сами открыли двери и показали Мировичу труп Ивана. Но в российской истории это не первое такое безумное начинание недалеких людей, повиновавшихся нахлынувшему порыву, обиде на власть или иллюзии скорого успеха. Кое-кто из экспертов высказывает вполне разумное объяснение: Мирович был психически нездоров. И в это верится никак не меньше, чем в коварный и изощренный заговор для ликвидации почти всеми забытого Ивана Антоновича, и без того находившегося в полном распоряжении власти для любого решения его судьбы на протяжении многих лет. Мне же лично кажется, что именно видимая безумность затеи Мировича и неадекватность его поведения от дня обреченного мятежа в Шлиссельбургской крепости до странных улыбок на эшафоте, не позволила позднее советским идеологам и его записать по примеру Радищева в борцы с царской тиранией, в предтечи декабристов, хотя действовал он вполне в декабристском духе, включая умышленный обман солдат в своих политических целях.

В любом случае, Иван Антонович 5 июля 1764 года был убит офицерами Чекиным и Власьевым в своей камере в Шлиссельбурге. Его родню из брауншвейгской семьи после этого выдворили из России, после чего у Екатерины Великой настоящих династических соперников в России не осталось. Последний серьезный заговор династических оппонентов в 70-х годах состоялся уже в ее собственной семье. Это была последняя опасность для Екатерины — часть придворной элиты внушала ее сыну и наследнику Павлу идею взять власть в империи, не дожидаясь смерти матери, а по ее же примеру — переворотом. Во главе этой «павловской» партии тогда стояли братья Панины, ранее вернейшие сторонники самой Екатерины И. Но их идею выдал Тайной канцелярии один из участников этой группы Петр Бакунин, предок знаменитого впоследствии русского революционера-анархиста. От жестокой расправы участников панинского заговора спасло то, что они, по мнению следствия, не собирались свергать и убивать императрицу, а по схожей модели группы царевича Алексея при Петре I ожидали ее естественной смерти и только готовили будущего императора Павла к правлению на свой манер.

Вызванный к матери для беседы наследник престола Павел в этом тоже покаялся и назвал поименно всех, кто собирался менять государственный курс вместе с ним после прихода его на трон, также повторив маневр царевича Алексея. Этот список совпал с написанным в Тайной канцелярии по допросу Бакунина, императрица сына простила, список сожгла, а всех в нем названных амнистировала. Иначе ей пришлось бы по этому делу репрессировать половину тогдашней российской дворянской элиты (Никиту и Петра Паниных, княгиню Дашкову, Разумовского, Бибикова, Куракина, Плещеева и т. д.). Но запуганный Павел и его ближайшее окружение до смерти Екатерины в 1796 году уже ни разу не попробовали играть в заговоры. А многие из этих деятелей «павловского кружка» после этого доноса Бакунина потихоньку оттерты от трона, как ранее ближайшая подруга императрицы Дашкова. Остальные поставлены под особый негласный надзор Тайной канцелярии как неблагонадежные. Когда спустя несколько лет Тайная канцелярия перехватила письмо Бибикова к другому участнику этой группы Куракину, где императрицу российскую называли «старой стервой», а ее любовника Потемкина «князем тьмы», оба лишены всех постов в империи и отправлены в ссылку.

Сам Павел был этой историей запуган окончательно, он обрел затем навязчивую идею, что мать все равно не даст ему править, отравив его тайно или ликвидировав каким-то другим образом, а престол передаст его сыну и своему внуку Александру Павловичу. Он прямо не раз говорил об этом французскому послу в России Сегюру и своим немногочисленным сторонникам при дворе. Последние годы до смерти матери он провел почти изгоем в своем владении в Гатчине, опасаясь тайной ликвидации. И когда к нему в 1796 году приедет сюда граф Зубов с известием, что императрица кончается и ему нужно брать власть в стране, первой его мыслью будет, что Зубов прибыл его убивать (он и будет его убивать, но уже в статусе императора в 1801 году).

Раздавив сразу в зародыше этот неоформившийся и не слишком опасный заговор «павловской группы», Екатерина могла спокойно обойтись без массовых арестов и в своем стиле демонстрировать благородство, бросив список заговорщиков в огонь. Позднее в гвардии раскроют тайный кружок офицеров, по старой российской традиции XVIII века готовивших очередной переворот для приведения на трон опять же Павла и решения тем своих карьерных задач, сам Павел к этой затее будет уже не причастен. Дело об этой офицерской группе, начавшееся с доноса на них в Тайную канцелярию некоей вдовы Анны Постниковой в 1769 году, закончится арестом и осуждением лидеров этого заговора: Жилина, Озерова, Афанасьева и Попова. Все они были молодыми офицерами небольших чинов из Преображенского полка гвардии, ими двигали примерно те же мотивы, что и Мировичем за несколько лет до того: желание стать при новом царе его «кланом Орловых». Все четверо отправлены на камчатскую каторгу. Спустя три года в том же полку арестованы новые заговорщики, видимо просто не выявленные следствием в 1769 году, во главе с поручиком Селеховым и капралом Оловянниковым. Их поначалу приговорили к смертной казни, затем замененной той же каторгой в Нерчинске. После этих дел против очередных «сторонников Павла» Екатерина требовала от Шешковского выкорчевать из гвардии все шайки сторонников переворота в пользу ее сына.

До последних дней ее жизни Екатерина теперь была за свой трон с этой стороны спокойна. Она научилась страх от имиджа своей тайной полиции использовать столь же эффективно, как и прямые ее репрессивные действия, и это тоже для российского сыска был шаг вперед. Собственный сын запуган, начавшаяся складываться вокруг него партия разогнана без дыбы и виселиц, бывший муж скончался от «геморроидальных колик» под кулаком графа Орлова, Брауншвейги высланы из России и забыты, Иван Антонович благодаря сложившимся (или все же сложенным?) обстоятельствам ликвидирован в тюрьме. С этого времени до конца ее дней в 1796 году у нее уже не будет ни одного настоящего династийного соперника. Останутся только самозванцы, ожившие «Петры III», «Иваны Антоновичи» и «дочери Елизаветы», а это совсем другое дело. Иногда претенденты на престол будут выскакивать с совсем неожиданной стороны, но с такими абсурдными посягательствами на трон сыск будет справляться довольно легко. Самый характерный такой пример — дело Федора Аша в 1777 году. В тот год в Россию из эмиграции вернулся больной Иван Шувалов, бывший фаворит-любовник и главный советник императрицы Елизаветы, отъехавший из-за опалы у Петра III в Европу. И вскоре к нему в Петербурге прямо на дом явился дворянин Федор Аш, заявивший, что на правах тайного мужа покойной царицы Шувалов обязан организовать переворот, свергнуть узурпировавшую трон немку Екатерину и стать всероссийским императором. Шувалов испугался, запер незваного гостя дома и помчался с доносом прямо к Екатерине, вернувшись домой уже с генерал-прокурором Вяземским, чинами Тайной канцелярии и солдатами конвоя. На допросах с пристрастием в Тайной канцелярии Аш всю инициативу заговора в пользу Шувалова брал на себя, не показав ни на каких сообщников. Его отправили отбывать пожизненное заключение в замок Динамюнде с запиской Екатерины II ее коменданту «не допускать к нему никого и никаким его речам не верить». Здесь Аш сошел с ума, хотя он и в ходе своей отчаянной авантюры или на следствии не производил впечатления вполне здорового психически человека, шансов на успех его затеи у него было не больше, чем у поручика Мировича с его бунтом в Шлиссельбурге. При воцарении Павла безумный Федор Аш из крепости выпущен и помещен в суздальский монастырь, где вскоре и умер в полном расстройстве рассудка. Так что, даже ликвидировав настоящих претендентов на престол Екатерины Великой из Романовых, ее тайная полиция до конца екатерининского века не могла расслабляться в деле ликвидации заговоров новой и самой неожиданной династической оппозиции. Возвращаясь же на секунду к странному поступку Федора Аша, отметим, что в те годы зачастую даже явное психическое расстройство обвиняемого в государственном преступлении и видимая обреченность его идеи на неуспех не являлась для Тайной канцелярии препятствием для полного доведения следствия до конца и вынесения такому лицу приговора. Даже если в самих протоколах допроса появлялась приписка типа: «Говорит в явном безумии». Когда в Петербурге сошедший с ума чиновник Рогов во времена правления Екатерины II (в 1775 году) вошел с черного хода в Синод и сел в пустом кабинете писать манифест об «императоре Павле Петровиче», его на полном серьезе отвезли в Тайную и расследовали акт его «измены государыне», а затем присудили к тюремному заключению. В 1771 году здесь же расследовали дело купца Смолина, написавшего императрице матерное письмо с угрозами и подписавшегося своим именем: на следствии Смолин заявил, что решил таким образом «пострадать за какое-нибудь правое дело, а то много грехов за ним накопилось, и приложил собственноручно написанный список своих грехов». Здесь тоже странность «государственного злодея» видна невооруженным глазом, но следствие политическим сыском велось по всем положенным законам. И хотя запись типа «кадет Елизар Корякин пришел в Вологодскую канцелярию и заявил, что он от Бога пожалован быть государем российским» не оставляет вопросов о степени опасности несчастного юноши для политического режима Екатерины II, Тайная канцелярия неутомимо штамповала по таким делам свое следствие без оглядки на невменяемость обвиняемых.

ОТ КАНЦЕЛЯРИИ К ЭКСПЕДИЦИИ

Возвращаясь к канцелярии Шешковского, можно констатировать, на эту сторону российской жизни век просвещения и любовь Екатерины Великой к диспутам с Вольтером особого влияния в плане гуманизации методов не оказали. Как не меняла жестокого характера правления Петра I ранее его переписка с немецким философом Лейбницем. Мрачная и наводящая ужас в российском обществе фигура старика Шешковского — такой же символ золотого екатерининского века, как покорение Крыма Потемкиным, военная слава Румянцева с Суворовым, блеск балов Петербурга и величие России в Европе. Как и либеральные устремлени'я Екатерины в переписке с Вольтером и Дидро, как и ее гуманный «Наказ» для российского общества (частично заимствованный императрицей из очень гуманного по тем временам труда итальянского юриста Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» от 1764 года) — не помеха новым и новым репрессиям против любых врагов екатерининского правления.

Историк и биограф Степана Шешковского А. Корсаков, удивляясь диссонансу фигуры Шешковского с остальным лощено-европейским окружением Екатерины Великой (Панины, Вяземский, Орловы, Потемкин и др.), справедливо указывал: старый сыщик и палач был необходимым для Екатерины противовесом в деле европеизации ее империи, ее теневой силовой стуктурой, оберегавшей силами тайного сыска эти реформы. И Екатерина отлично понимала эту роль совсем не по-европейски выглядящего Шешковского, словно прибившегося к ее «золотому времени» из мрачных времен опричников и петровских костоломов преображенцев, императрица своего «верховного инквизитора империи» очень ценила. Известны ее слова о том, как хорошо Степан Иванович «допрашивает людей с довольным увещеванием», хотя о характере таких увещеваний в подвале Шешковского она не могла не знать.

Когда у Шешковского после доклада в Сенате о расследовании какого-то дела случился конфликт с Гавриилом Державиным, одним из образованнейших и самых культурных политических деятелей екатерининского века, Державин обвинил главу тайной полиции в излишней жестокости. Но императрица за своего любимца тут же заступилась. Двух главных молотобойцев из подручных Шешковского, Василия Могучего и Петра Грязнова, императрица знала лично и лично назначила им жалованье. Сам же Шешковский хотя формально и подчинялся царице через генерал-прокурора Сената Вяземского, но регулярно получал личные аудиенции у государыни и прямые указания Екатерины. Сам скромный и довольно безликий, но очень верный екатерининский служака Александр Алексеевич Вяземский старался вопросов тайного сыска касаться как можно меньше, чем вполне устраивал и Екатерину, и Шешковского.

Хотя официально применение пыток и было сокращено или законодательно ограничено, история и мемуары современников сохранили множество примеров личного участия Шешковского в пытках. В том числе и в тех, которые Шешковский по собственному капризу организовывал не в подвале Тайной канцелярии, а у себя дома. Здесь, правда, «первый инквизитор» Екатерининской эпохи действовал не по собственному капризу, а по сложившейся традиции: тогда многие государственные деятели брали работу на дом, даже глава внешней политики мог заслушивать доклад о международной обстановке у себя на дому вплоть до начала XIX века. У Шешковского просто работа была слегка специфической, поэтому она и воплотилась в домашние допросы подозреваемых, привозимых сюда каретой Тайной канцелярии или галантно приглашенных для беседы самим Степаном Ивановичем. Известно, как минимум, об одной смерти допрашиваемого вследствие примененной Шешковским к нему пытки: в 1791 году впавший в немилость писатель Яков Княжнин умер в мучениях спустя две недели после выхода из допросной Шешковского. В допросных подвалах у Шешковского побывали и очередные династические противники, сторонники свергнутого еще при Елизавете императора Ивана Антоновича. Трагедия с неудавшимся мятежом поручика Мировича в Шлиссельбургской крепости, когда при попытке отбить заключенного опального царя тот был убит офицерами стражи, помимо казни самого Мировича повлекла новый розыск заговорщиков в пользу брауншвейгской семьи.

Степан Шешковский умер в 1794 году, за два года до смерти своей покровительницы Екатерины, последние годы этот орган возглавлял его бывший помощник Макаров. Александр Семенович Макаров был тайным советником и ближайшим подручным Шешковского в Тайной экспедиции, его заместителем. Именно ему до смерти Екатерины II поручили после кончины Шешковского возглавить этот орган тайной полиции. Недолго прослужив в этом качестве, Макаров остался в истории российского политического сыска руководителем, особенно много внимания уделявшим тюрьмостроительству: он часто посещал подследственных в тюрьмах, и именно при нем в Петропавловской крепости у Тайной экспедиции появился особо надежный каземат для самых главных политических преступников — Алексеевский равелин. В это время орган политического сыска в истории уже окончательно закрепился под новым названием «Тайная экспедиция» при Сенате, каковым он останется и в годы недолгого правления императора Павла. Название «Тайная канцелярия» кануло в историю уже в последние годы екатерининского золотого века Российской империи, хотя спецслужба продолжала свою деятельность в том же ключе. Замена одного слова в названии мало что меняла в духе этого органа политического сыска, обозначение его подчиненности генерал-прокурору Сената оставалось зачастую при Екатерине Великой формальностью. Поэтому общество никакой перемены не заметило, долго называя эту службу попеременно то «канцелярией», то «экспедицией».

ПОЯВЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАТОРГИ у РОССИЙСКОГО ТАЙНОГО СЫСКА

Завершая разговор о последнем варианте Тайной канцелярии времен Екатерины II, необходимо отметить еще одно новшество в истории тайного сыска при этой императрице. При ней впервые появились массовые поселения политических ссыльных, до того виновных в государственных преступлениях по приговору ссылали куда угодно наравне с обычными уголовными злодеями. Общеизвестно, что при Елизавете и Екатерине Великой в Российской империи практически не применялась смертная казнь. Это в целом действительно так, если не считать множества убитых в Тайной канцелярии при пыточном следствии или умерших при назначенных судом телесных наказаниях. Когда казнили офицера-мятежника Мировича, действительно долго не могли найти палача, профессия временно отмерла от невостребованности.

Количество же осужденных, как говорится сейчас, по «политическим статьям» не уменьшалось, а увеличивалось. Просто в екатерининский век это не было так заметно, потому что не было таких массовых и одномоментных ударов политических репрессий по обществу, какими были, например, при Петре I дело царевича Алексея в 1718 году или массовый розыск по семейству Долгоруких при Анне Иоанновне. Политические репрессии екатерининской Тайной канцелярии словно получились равномерно размазанными по годам ее правления. Но при этом на любом отрезке истории царствования Екатерины II мы видим методичную работу тайного сыска и очередную серию его жертв: гвардейцы-заговорщики, обманутые солдаты Мировича, несогласные с изъятием монастырских земель в пользу государства священники, сторонники Пугачева, члены «павловской партии», мартинисты, Радищев и его идейные собратья и так далее — политические преступники практически на любой вкус и из самых разных слоев российского общества.

В плане политических преследований инакомыслия внешне европеизированная екатерининская империя временами откатывалась даже от эпохи Елизаветы к временам жестких репрессий Петра I или Анны Иоанновны. Пушкин не даром позднее назовет екатерининское правление деспотизмом под личиной кроткости государыни. Поэт не забывал помянуть ей многих жертв ее Тайной канцелярии, и даже в личных бумагах он часто упоминает о своем деде-гвардейце, в 1762 году арестованном Тайной канцелярией за попытку поднять против Екатерины Измайловский полк и два года отсидевшем за это в крепости.

В пушкинском очерке «О русской истории XVIII века» помимо известного и хлесткого резюме: «Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкой», о «кроткой государыне» Пушкин высказывается столь же неприязненно, как и о диктаторских замашках Петра I. Перечисляя грехи в его представлении Екатерины II, наряду с разорением крестьянства, закабалением Малороссии и Польши и другими прелестями золотого века, Пушкин отдельным абзацем проходится и по практике Тайной канцелярии. Очевидно, что эту часть работы машины политического сыска при Екатерине II считал наиболее мрачной страницей в этом золотом веке.

«Екатерина уничтожила пытку — а Тайная канцелярия процветала под ее патриархальным правлением. Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешел из рук Шешковского (домашний палач кроткой Екатерины) в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь, Княжнин умер под розгами — и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если бы не чрезвычайная его известность»[16].

В завершение этих размышлений Александр Сергеевич припечатывал «кроткой императрице» суровый словесный приговор: «Голос обольщенного ей Вольтера не спасет ее от проклятия России. Развратная государыня развратила и свое государство». Здесь с нашим классиком, хорошо разбиравшимся и в отечественной истории, спорить трудно. Хотя оценка его, как человека творческого и очень эмоционального, в адрес всего екатерининского правления может показаться слишком резкой и безапелляционной, признаем — все перечисленные им случаи репрессий Тайной канцелярии к известным и просвещенным людям России имели место в истории правления Екатерины Великой. И масса менее известных россиян отправлялась при ней по политическим мотивам в ссылку и на каторгу на самые дальние окраины Российской империи.

При Екатерине во множестве скапливавшихся в тюрьмах политических преступников впервые начали массово ссылать в одни и те же места. Два первых поселения «политических заключенных» империи образовались на Камчатке и в забайкальском городке Нерчинске, их максимальная удаленность от столицы подчеркивала для государственных преступников тяжесть их кары. Здесь речь идет о массовых поселениях именно политических каторжан, а не ссыльных, каторга подразумевала гораздо более строгий надзор за осужденными и привлечение их к обязательным тяжелым работам. По приговорам Тайной канцелярии тех лет именно отправленные на каторгу на Камчатку и в Нерчинск исчислялись десятками, а то и сотнями. Были еще и мини-каторги с меньшим и более временным числом каторжан по политическим статьям: Тара, Оренбург, Пустозерск и созданная еще Петром I военно-морская база Балтфлота в Рогервике (сейчас это порт Палдиски в Эстонии).

Вот несколько забытая сейчас, а ранее очень востребованная романистами приключенческого жанра история с мятежом на Камчатке ссыльных во главе с Беньовским. Для тех, кто запамятовал или не знает, кратко напомним. Весной 1771 года ссыльный поляк из мятежных конфедератов Беньовский поднял на Камчатке мятеж силами каторжников и ссыльных. Мятежники фактически захватили губернский центр Камчатки, убив местного начальника каторги Нилова и нескольких солдат, захватили местную казну, а затем большинство мятежников под началом того же Беньовского бежали из России на захваченном ими здесь же корабле «Святой Петр». Затем камчатские мятежники превратились в пиратов, мотаясь по морям от Курильских островов до далекого Макао, где Беньовский в стиле стивенсоновских корсаров высаживал Несогласных с ним русских каторжников на необитаемые острова.

Часть беглых подданных Российской империи погибла в этом необычном плавании к «теплому раю» от болезней или в боях с туземцами, часть осталась интернирована португальцами на Макао за пиратство, часть уже у европейских берегов покинула флибустьера Беньовского и вернулась в Россию в надежде на царскую милость. А самые стойкие и авантюрные русские беглецы с Беньовским добрались до самого Мадагаскара у африканских берегов, где их пиратский вожак пал в бою с французскими войсками. Только в 1789 году в Россию в надежде на амнистию явился последний и самый верный соратник Беньовского во всей его эпопее от бунта на камчатской каторге до властвования над Мадагаскаром. Этот бывший личный ординарец Беньовского Иван Устюжанинов вообще был обычным жителем Камчатки, не ссыльным и не политкаторжанином, в великое бегство к райским странам его увлек собственный авантюризм и харизма Беньовского.

От Екатерины Великой Устюжанинов действительно получил полную амнистию и скромно доживал свой бурный век в Тобольске в должности конторского чиновника.

Я напомнил об этой старой истории не в силу ее легендарности, кажущейся сегодня почти неправдоподобной. Беллетристов в истории камчатского бунта более всего привлекала фигура его руководителя, авантюриста с множеством имен Беньовского (настоящее его имя Морис Бенейх, по национальности он был венгром), беглого венгерского графа, наемника у польских повстанцев, узника русской императрицы, пирата Индийского и Тихого океанов, закончившего необычную и полную событий жизнь в ранге самозваного короля Мадагаскара. Историков пиратства занимает тот факт, что бежавшие с Беньовским на «Святом Петре» заключенные могут считаться первыми русскими пиратами океана (Стенька Разин на Волге и новгородские «ушкуйники» не тот калибр), и они же первыми из русских моряков добрались до экватора. Меня же в этой обросшей легендами истории в свете летописи российского тайного сыска больше занимает сам факт этого бунта на Камчатке с захватом ее губернской столицы Болыперецка, ведь это фактически первый в России организованный мятеж политических заключенных.

Достаточно посмотреть на биографии ближайших сподвижников Бенейха-Беньовского по мятежу и обстоятельства, приведшие их в камчатскую ссылку. Дворянин Ипполит Степанов открыто выступил против Елизаветы и публично порвал ее «Наказ обществу» (он закончил жизнь интернированным в португальской тюрьме на Макао). Армейский офицер Хрущев сидел здесь за участие в офицерском кружке заговорщиков, вместе с братьями Гурьевыми он в 1763 году отправлен на Камчатку за план отбить из крепости бывшего царя Ивана Антоновича и привести его к власти (добравшись с Беньовским до Европы, Хрущев нанялся на службу к французам). Иосиф Батурин еще до Камчатки много лет отсидел в каземате Шлиссельбурга за подготовку покушения на императрицу Елизавету — это он на следствии в Тайной канцелярии заявлял о плане «царицу убить, дворец поджечь и в суматохе привести к власти наследника престола Петра III» (Батурин умер в плавании с Беньовским от цинги). Андрей Турчанинов — бывший лакей императрицы Елизаветы, обвиненный в умысле убить ее в собственной спальне по политическим мотивам, на Камчатке с вырезанным языком сидел с начала 40-х годов (умер в плавании Беньовского). Винблан был шведским офицером, военнопленным, на Камчатку угодил за ряд неудачных побегов из русского плена (шведу повезло больше других, он через Азию все же добрался до родной Швеции, самый счастливый из этих беглецов). Да и сам Беньовский был политическим заключенным, сражался в Польше против русской армии в рядах конфедератов, пусть и в качестве наемника, но с идейными мотивами.

Это же все политические узники, их впервые собрали на Камчатке в одном месте, и это было первое организованное сопротивление российских политкаторжан, первый силовой протест оппозиции уже в условиях несвободы. За декабристами и народовольцами в суете веков об этих людях затем забудут, а ведь камчатский бунт ссыльных — предтеча Кенгирского восстания в сталинском ГУЛАГе и голодовок диссидентов в мордовских лагерях при Брежневе. Хотя при Екатерине тайный сыск в лице ее Тайной канцелярии за места заключения и не отвечал, только у жандармов Третьего отделения появится «своя», специализированная каторга для политических преступников на сибирской речке Каре.

Работа Тайной канцелярии не прекратилась и после смерти Екатерины в 1796 году, когда ее наследник Павел оказался на троне. Обойтись без такого органа тайного сыска в империи на стыке XVIII и XIX веков было уже невозможно. Это понимал и сам Павел Петрович, постоянно помнивший об участи обезглавленных на гильотине незадолго до того в ходе французской революции Бурбонов и все свое недолгое правление опасавшийся внутреннего дворцового переворота. В его правление спецслужба, сохранив все методы и практику работы со времен Екатерины, продолжала действовать. В эти годы за ней уже прочно закрепилось название «Тайная экспедиция».

Глава 7

ТАЙНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ В ПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРАТОРА ПАВЛА

Когда я стану императором, я прикажу, чтобы все меня любили.

Еще наследник Павел Петрович о себе, будущем императоре Павле I

Павел очень долго ждал своего часа, постоянно опасаясь происков матери вплоть до лишения его прав наследования трона или тайной ликвидации, — это наложило заметный отпечаток на его психику и на характер недолгого его правления Россией. И тайная полиция времен правления Павла оказалась под стать ему самому. Вся его власть в унисон перепадам императорского характера качалась между верой в рыцарскую справедливость и милосердие и внезапными вспышками гнева нервного царя-холерика. Между тягой к европейским порядкам и жестокостью наказаний в азиатском стиле. Между желанием, чтобы все подданные его любили, как мечталось юным наследником престола, и желанием им это приказать, как сам для себя решил в те же годы. И павловский тайный сыск в 1796–1801 годах схож со своим императором, он разрывался между стремлением делать все по строгому закону и внезапными истериками почти опричной жестокости.

Тайная экспедиция — именно так называлась при императоре Павле бывшая Тайная канцелярия. Это больше косметическое изменение названия, как органы госбезопасности Советского Союза от Ч К до КГБ несколько раз меняли свое название, оставаясь по сути одной и той же спецслужбой. Та же история и с «канцелярией-экспедицией», порождение великой реформы Петра I в России продолжало свою жизнь и при императоре Павле. Новые времена, правда, сделали свое дело, экспедиция уже несколько отличалась от прежних приказов и от первых версий Тайной канцелярии, это был уже чуть более следственный, чем пыточно-карательный орган. Официально со времен правления еще его матери эта структура именовалась Тайной экспедицией при Сенате, то есть царю она подчинялась через генерал-прокурора Сената, который считался шефом этого органа.

Причем, в отличие от по большей части формального попечения над Тайной канцелярией со стороны екатерининского верховного прокурора Сената Вяземского, Павел потребовал от своих новых генерал-прокуроров более тесной работы по кураторству Тайной экспедиции. Когда его генерал-прокурор Беклешев показался взрывному и эмоциональному императору Павлу недостаточно жестким для этой должности именно в плане руководства службой тайного сыска, он снял его с поста и заменил сухим и жестоким Обольяниновым. Этот человек своей замкнутой хмуростью и внезапными взрывами недовольства напоминал самого императора Павла Петровича. Сразу после убийства Павла в 1801 году в ночь дворцового переворота Обольянинов лишится поста, сам будет арестован в ту же ночь в собственном доме, и ему предъявят счет за злоупотребления на посту прокурора Сената. А умеренный любитель строгой законности Александр Андреевич Беклешев будет Александром I возвращен на свой пост, и именно ему новый царь доверит процедуру ликвидации павловской Тайной экспедиции.

Непосредственным руководителем Тайной экспедиции являлся тайный советник Юрий Николаев, вошедший в российскую историю в качестве главного недруга при дворе прославленного полководца графа Суворова и инициатора его опалы во время правления Павла. Именно Николаев в 1797 году дал подчиненным приказ арестовать полководца с мировой славой, после чего Суворова указом императора Павла отправили в ссылку в собственное имение в Кобрине. В части документов той эпохи фамилию начальника Тайной экспедиции пишут как Николев, вероятно, он был выходцем из болгар, а фамилия русифицировалась затем уже со временем в более привычную для русского уха. Так что предшественниками многочисленных немцев во главе жандармского тайного сыска России в XIX веке были выходец из болгар на русской службы Николев и гродненский поляк Шешковский, до них от Толстого до Шувалова этот пост занимали в Российской империи только русские.

Сам Николаев, в отличие от предшественников, не стоял у дыбы со щипцами, да и дыбы теперь не было, она отошла в прошлое вместе с системой «Слово и дело». Хотя наследник Николаева и основоположник Третьего отделения, «просвещенный жандарм» граф Бенкендорф, считал, что по своей жестокости Николаев и следователи из его экспедиции вроде тайного советника Макарова не уступали Ушакову или Шешковскому. Просто им не дала возможности развернуться краткость правления Павла, да еще отсутствие среди их подследственных фигур калибра Пугачева, Волынского, Кикина, Новикова или декабристов отодвинуло их фигуры в тень истории российского политического сыска. Можно добавить, что и лично Николаев заметно отличался от руководителей прежней Тайной канцелярии. И от вальяжного дипломата-сыщика Толстого, и от «вечного» при разных царях инквизитора Ушакова, и от самоуверенного выходца из правящего клана Шуваловых, и от ехидно-жестокого старика Шешковского. Он был более уже чиновником, чем главой страшного всей России органа политического розыска. И личная мало-приметность заслонила в истории сыска фигуру Николаева образами его более колоритных предшественников. Как и Обольянинов, Николаев в этом плане очень похож на своего императора-повелителя Павла, как и вся короткая история павловской Тайной экспедиции проявляет в себе черты личности Павла I.

Поначалу с приходом Павла, реформировавшим Тайную экспедицию, как и все институты царства своей матери, невызывавшие у него доверия, показалось, что нравы жестокостей прошлой «канцелярии» окончательно отошли в прошлое и сыск в павловское правление будет заметно оцивилизован и осовременен. Первый год царствования Павла даже ознаменован неслыханной ранее в России амнистией по делам «политических смутьянов»: освобождены либералы Радищев и Новиков, руководители польского восстания Костюшко и Потоцкий, белорусский дворянин Лаппо и политический противник Екатерины князь Трубецкой, а также ряд других жертв прежней Тайной канцелярии. Из ссылки возвращен граф Строганов, отправленный туда Екатериной за то, что при своем вояже в Европу примкнул в Париже к якобинцам и участвовал в разгроме Бастилии. В числе амнистированных оказался и монах Авель, претендовавший на лавры русского Нострадамуса и именно за предсказания будущего России попавший в застенки Тайной канцелярии, а оттуда в Шлиссельбургскую крепость при Екатерине. Правда, прорицатель своего дела не оставил, вскоре и павловская Тайная экспедиция вторично арестовала его и отправила в Петропавловку, откуда Авель выберется уже только при Николае I. Те же годы правления Павла впервые за долгое время принесли передышку от преследований сыска русским раскольникам, к ним новый царь относился относительно либерально, надеясь примирить хотя бы умеренные ответвления раскола с православной церковью.

С ненавистными ему приближенными матери, часто издевавшимися над ним в годы ее власти, он вопреки прошлым угрозам разделываться в 1796 году тоже не стал, простил почти всех. Исключение составили те, кто участвовал в 1762 году в убийстве в Ропше его отца Петра Федоровича, как Барятинский или Пассек, да последний любовник матери Платон Зубов с братьями. Но и их Павел лишь отстранил от дел и отправил в мягкую ссылку из столицы, скоро, впрочем, вернув, себе же на погибель — они составили ядро погубившего его в 1801 году заговора.

Но уже со второго года павловского правления становится понятно, что никаким особенным либерализмом здесь и не пахнет, никаких особых ограничений деятельности тайного сыска не будет. После коронации в Москве в 1797 году Павел изменил свое мнение о месте тайного сыска в своей империи, и с этого 1797 года начинаются новые политические репрессии Тайной экспедиции в России. Если убитого в 1762 году Петра III еще можно подозревать в каких-то планах политических реформ в сторону либерализации внутренней политики Российской империи, его скорая смерть и краткое правление дали ему такое алиби перед историей, то уж Павла I в непонятые реформаторы-либералы записывают сейчас иные без особых оснований. Во всяком случае, изучение ударной пятилетки работы при его правлении Тайной экспедиции на такие мысли не наводит. Здесь он ближе не к Петру III, хотя бы действительно закрывшему Тайную канцелярию своим указом и сломавшего монстра по имени «Слово и дело», а к своей матери Екатерине. Та тоже начала с демонстрации своего милосердия и просвещенности, а затем дала индульгенцию Степану Шешковскому и его канцелярии на новые масштабные репрессии.

Тайная экспедиция стала очередным проектом реформации первой в России и достаточно еще примитивной спецслужбы. Фактически она была не только прямой преемницей проработавшей большую часть XVIII века в России Тайной канцелярии, она была и очередной ее модификацией под новым названием. Таким же очередным переизданием Тайной канцелярии, каким был второй ее образец при Ушакове с Шуваловым и третий во времена Екатерины II. Отличий, кроме чуть измененного названия и новых веяний в методах работы, у нее от предшественниц не много. Тайная экспедиция — это конечно же спецслужба по нормам XVIII века, но в полной мере профессиональной спецслужбой ее назвать еще трудно. В России первой относительно профессиональной спецслужбой станет только Третье отделение в 1826 году.

Сама же Тайная экспедиция пока еще на это звание претендовать не могла, своего мощного оперативного аппарата она еще не имела, работая вновь по доносам и приказам из дворца, а разведкой и контрразведкой занималась изредка и в разовом порядке. Известна история с ящиком для жалоб и доносов по государственным делам, который император Павел приказал повесить у своего дворца, эти послания он собирался читать лично и по необходимости через генерального прокурора передавать на разбирательство Тайной экспедиции. Эту идею слывший откровенным западником император Павел, видимо, позаимствовал у венецианских дожей, в их дворце было такое приспособление для складывания анонимных жалоб, именовавшееся «Зевом льва». Подавляющее большинство неграмотного населения Российской империи писать в царский ящик послания не могло и вообще не ведало о его существовании. Поэтому из «ящика гласности» вынимали все больше пасквили дворян и придворных на самого императора, ящик в итоге сняли, и на этом проект павловского «прожектора перестройки» закрылся.

Совсем уж либеральным характером Тайная экспедиция не отличалась: в архивах есть сведения и о процессах, раздутых из доносов об антиправительственной болтовне, закончившихся для болтунов вечной каторгой. И силовые методы воздействия на подследственных в ее стенах применялись достаточно широко, пусть дыбу российский тайный сыск и сдал в архив истории. А по среднему показателю арестованных на год правления императора павловская Тайная экспедиция даже превзошла екатерининские времена.

В мемуарах писателя Льва Энгельгардта, бывшего свидетелем павловского правления, об этом сказано просто: «Аресты считали за ничто, за безделицу заключали в крепость или ссылали в Сибирь, под арестом, бывало, сидело сразу по нескольку генералов». А вот мнение иностранного свидетеля, французский посол Дюрок пишет в Париж Наполеону из Санкт-Петербурга о методах правления Павла в России: «Режим его невыносим. Павел обратил свою столицу в пустыню. Тюрьмы переполнены. За малейшую безделицу подвергаются увечьям и ссылке». Ну и для корректности можно привести мнение и прямо из лагеря сотрудников самого павловского сыска, бывший чиновник Тайной экспедиции при Сенате с мрачноватой и «говорящей» фамилией Мертваго в своих мемуарах; записал об этих временах работы родной спецслужбы: «Время это было ужасное. Государь был на многих в подозрении. Знатных сановников почти ежедневно отстраняли от службы и ссылали на житье в деревни. Начальник мой стал инквизитором, все шло через него. Сердце болело, слушая шепоты, и рад бы не знать того, что рассказывают». Если уж так написал сам деятель тайного сыска, назвав инквизитором именно своего начальника — генерал-прокурора Обольянинова, что же говорить о мнении о годах правления Павла тех, кто от его Тайной экспедиции пострадал. И это все о нескольких годах правления человека, мечтавшего в юности о некоем «царстве справедливости» с идеалами рыцарства и просвещения, именно так царь-идеалист заставлял подданных себя полюбить, как пообещал совсем молодым своему учителю и другу Никите Панину.

Вот лишь несколько показательных примеров из наследия павловской Тайной экспедиции. За невинную по сегодняшним временам эпиграмму о затянувшемся строительстве Исаакиевского собора с отрезанным языком в Сибирь отправлен флотский лейтенант Акимов. На рудники Нерчинска в 1801 году сослан только за нарисованную карикатуру на императора унтер-офицер Мишков. Известно и дело пастора Зейдера из Эстляндской губернии — тогда только за сохранение (вопреки новому павловскому закону о цензуре) иностранных книг этого эстонского пастора в Тайной эскпедиции подвергли жестоким пыткам, а затем отправили в ссылку в Нерчинск.

Историк Н.Я. Эйдельман в своей работе «Грань веков», посвященной годам правления императора Павла, приводит статистику задержанных для следствия Тайной экспедицией граждан: в 1797 году — 104 человека, 1798 году — 165 человек, 1799 году — 95 человек, 1800 году — 151 человек, и даже в неполном для Павла 1801 году (в марте этого года он был убит заговорщиками в собственной спальне) ведомство тайного советника Николаева успело арестовать 51 человека. При этом большинство арестованных принадлежат к дворянскому сословию, что естественно для политического характера разбираемых экспедицией дел. Крестьяне, солдаты и священники вместе составили только 20 % обвиняемых. А из приводимых в том же труде Н.Я. Эйдельмана обвинений по этим делам поражает то, что львиную долю их составляют «дела о поношении православной веры и расколе», устном оскорблении императора (естественно, заочном) и «нелепых прошениях и ложных доносах». Из почти 600 дел павловского тайного сыска только 92 касались обвинений в государственной измене, а 72 носили уголовный характер.

Вот еще выдержка из этой работы Н.Я. Эйдельмана, касающаяся практики Тайной, экспедиции павловского периода правления: «Нетрудно понять, как строго исследовались такие дела и какое значение придавал царь малейшему проступку против своей особы… Приведем еще несколько типичных «сюжетов». Об арестовании погарских купцов по доносу в дерзких между собой толках о строгостях императора Павла, кротости великого князя Александра и суровости великого князя Константина. О шихмейстере Никите Шангине, лишенном всех чинов и достоинств и отданном в Нерчинских заводах в работу за произнесение слов «Важное дело ваш государь». О крестьянине Онуфрии Карпове, называвшего императора Павла царишком. О наказании кнутом и ссылкой в Сибирь священника Степанова Иванова, сказавшего на литургии после высочайшего титула «сей род да будет проклят»… О солдате Иване Молотцеве, сочинившем возмутительное письмо солдату Григорию Петрову и родным сего последнего о предоставленных будто бы крестьянам льготах. В 1798 году статский советник Николаев командируется в Ярославскую губернию для разведывания о намерении крестьян произвести смятение»[17].

Все это можно просто приводить без комментариев, когда в очередной раз кто-то будет зачислять императора Павла в рыцари и не понятые русским народом реформаторы. Даже одного непроверенного еще доноса было достаточно для ареста Тайной экспедицией и начала следствия не самых последних сановников в стране. Что уж говорить о каких-то невоздержанных на язык и на перо унтер-офицерах, если на одного из самых уважаемых писателей России того времени и важного государственного чиновника Гавриила Державина император Павел при свидетелях орал: «Какие инструкции! Мой приказ — твоя инструкция! Сиди в Сенате тихо, а то я тебе попомню! Я тебя в Сибирь пошлю!» — и все из-за робкой просьбы сенатора Державина дать на какой-то царский приказ ему письменную инструкцию. После убийства Павла Державин напишет желчную эпитафию на покойного своего коронованного недруга: «Закрылся страшный, грозный взгляд…» И сыну Александру Павловичу в минуты гнева Павел зло намекал на «мудрое решение» Петра I, не побоявшегося убить пошедшего против него наследника Алексея, хотя сам долгое время был запуган возможной ликвидацией его еще наследником специальными службами матери Екатерины.

Вот и известный поэт той эпохи Иван Иванович Дмитриев в павловские годы безо всякого объяснения арестован людьми из Тайной экспедиции у себя дома за обедом и вместе с несколькими друзьями посажен под арест по делу об «умысле на убийство императора Павла». Сам Павел даже лично успел допросить Дмитриева и его друга Лихачева, но через день выяснилось, что анонимный донос о несуществующем заговоре с участием Ивана Дмитриева написал крепостной одного из его обвиненных в том же друзей, в чем был Тайной экспедицией уличен при сверке почерка. Дмитриева отпустили (без особых извинений или объяснений), он сделал большую литературную карьеру, а заодно и государственную: при императоре Александре I заседал в Госсовете, был министром юстиции и генеральным прокурором России. А всех этих успехов на госслужбе и в литературе могло и не быть, не разберись тогда быстро с ложностью обвинения. Ведь при тяжести его «статьи» с умыслом на цареубийство по сговору группой лиц Иван Дмитриев мог пополнить печальный мартиролог российских поэтов, чья жизнь оборвалась в застенке в угаре политических репрессий.

Разумеется, настоящие дела о попытках мятежа и призывах к бунту против престола расследовались в прежних традициях с применением при дознании пыток и с последующими суровыми карами для таких обвиняемых. Просто такого рода дел в короткое правление Павла известно немного. Например, дело опального казачьего полковника Грузинова, которого за нелицеприятные высказывания о новом императоре Павле Петровиче уволили со службы и выслали на Дон. На родине обиженный на власть полковник встал на защиту традиций казачьей старины и начал призывать донцов к бунту против царской власти по примеру пугачевцев. В станицах начались волнения, на Дон ввели карательные отряды, а Грузинов был арестован. На следствии, которое прямо в столице донского казачьего войска Черкасске вела особая комиссия Тайной экспедиции во главе с Репниным, мятежный казачий вожак скончался от примененных к нему пыток, а несколько его ближайших сподвижников четвертованы затем по приговору суда. После свержения Павла руководитель этой комиссии Репнин сам попал под следствие за злоупотребления при расследовании дела о донских волнениях. Этот генерал и деятель Тайной экспедиции специализировался при Павле на подавлении и расследовании массовых волнений в провинции, он проявил особую жестокость при подавлении крестьянского бунта в Орловской губернии. И это после смерти Павла также аукнулось чересчур усердному инквизитору, самому оказавшемуся в роли подследственного.

Необходимо отметить, что Николаев, Макаров, Репнин, Эртель (представитель павловского сыска в Москве) и другие сотрудники Тайной экспедиции являлись только непосредственными исполнителями репрессий. Фактически этим процессом при Павле в два последних года его правления руководил известный своей суровостью и желчностью обер-прокурор при Сенате Петр Хрисанович Обольянинов, именно с этой мрачной фигурой историки связывают широкий шаг новых репрессий в недолгое царствование императора Павла. Обольянинов указывал на новые жертвы и нередко лично приезжал для участия в допросах.

Убийство заговорщиками Павла в 1801 году ознаменовало и закат карьеры главы его тайного сыска и куратора Тайной экспедиции в Сенате Обольянинова. Уже в ночь убийства Павла по приказу одного из лидеров заговора графа Палена главный прокурор империи арестован верными заговорщикам войсками в собственном доме и отправлен под арест. Сменивший отца на престоле император Александр Павлович не стал учинять по образу Ивана Грозного или Меншикова политического процесса над инициатором прошлых репрессий и помиловал Обольянинова, приказав прекратить дело против него. Так Петр Обольянинов в российской истории политического сыска пошел не по пути Басманова или Толстого, а по стезе столь же всесильных в свое время канцлера Бестужева-Рюмина или князя Александра Шувалова, отправленных досиживать карьеру в сенаторах. Обольянинова не казнили, не уморили в камере Соловков и не сослали в холодные края, но вечная опала оборвала его государственную карьеру и выбросила из российской властной элиты. Только в 1841 году всеми забытый некогда страшный генерал-прокурор и глава Тайной экспедиции Обольянинов тихо скончался в преклонных годах в собственном имении.

В последнее время часть историков все чаще призывает к переосмыслению итогов пятилетки правления Павла, ранее зарисованной в российской истории исключительно в черных или иронично-снисходительных тонах, и к самой фигуре неудачливого и нестандартного очередного реформатора на русском престоле. Но в вопросах действия павловского тайного сыска такая ревизия мало что меняет, он был так же беспощаден и отчасти хаотичен в применении, как и во времена покойной Екатерины Великой, только законодательно был чуть более ограничен в силовых методах допросов (на практике продолжаемых активно и при Павле). Были и нелепые запреты на ношение круглых шляп французского манера (в знак неприятия республиканской Франции), и аресты Тайной экспедицией с высылкой из России наследника трона Бурбонов Аюдовика с его эмигрантской свитой из французов (когда Павел внезапно решил с французскими цареубийцами подружиться, а с Англией воевать).

Был и запрет выездов россиян за границу, и запрет учиться русским студентам за границей, и полный запрет разрешенных еще Екатериной Великой частных типографий в России, и запрет на хранение иностранных книг, и другие внезапные шараханья павловской системы политического сыска, прекращенные с гибелью императора в результате дворцового переворота. Был даже запрет под страхом наказания танцевать вальс. Обычно нелепые запреты на незначительные «непатриотические» символы сопровождают в России все резкие «заморозки» в отношениях власти с народом. Вальс и французские шляпы ассоциировались с Европой, а их запрет, как и иностранной литературы или свободы выезда из России, в который раз объяснялся патриотической позицией правительства. Это давняя традиция, во время таких политических «заморозков» при царе Алексее Тишайшем в последние годы его правления им был издан указ «О неношении платья и нестрижении волос по иноземному обычаю». А более поздние всплески такого «патриотизма» власти при участии органов ее тайного сыска читатели наверняка помнят и в собственные годы жизни (первым приказом сменившего на посту главы КГБ СССР Андропова генерала Федорчука было повеление сотрудникам его ведомства приходить на работу только в костюмах советского производства). В веках между этими «патриотическими обострениями» борьба императора Павла и его сыска с круглыми шляпами и вальсом — а это не были символические указы, людей действительно за это арестовывали — заняла свое законное место. И это не мешало Павлу впоследствии именовать себя западником и главным европейцем на русском троне.

Само падение недолгого режима Павла I в результате дворцового переворота 1801 года и цареубийства в Михайловском замке также обнажает полупустоту в государственном аппарате, где могла бы уже к тому времени находиться полностью профессиональная тайная полиция. Тайная экспедиция если и справлялась со следственно-карательными функциями, то в оперативном плане раскрытия и предотвращения заговора против верховной власти реально помочь в том своем виде царю не смогла. Часть этих функций в обход Тайной экспедиции Павел зачем-то делегировал своему любимцу и столичному губернатору графу Палену, рижскому дворянину, которого назначил на неофициальную должность куратора по вопросам политического сыска в стране. Пален был при нем чем-то вроде советника по национальной безопасности у современных президентов. Лично он к работе Тайной экспедиции отношения не имел, являясь прямым советником императора и совмещая эту работу с губернаторством в Санкт-Петербурге. Но сам же Пален и оказался в числе главных заговорщиков, вломившихся ночью в спальню императора в Михайловском замке и после бурной дискуссии задушивших Павла.

Пален был даже идеологом и локомотивом этого заговора против своего благодетеля. В последний день накануне переворота 11 марта 1801 года до Павла дойдут слухи о возможном выступлении против него, собственно говоря, до него и раньше периодически такая тревожная информация доходила через третьи руки, отнюдь не из стен Тайной экспедиции или от графа Палена. Недаром Павел однажды незадолго до переворота вдруг заявит в беседе графу Комаровскому: «А вы знаете, мне ведь известно, что вокруг меня все заговорщики и шпионы». Вероятно, в таком же духе император высказался и в тот день при встрече с Паленом, выдвинув претензии по поводу «неосведомленности» последнего. И вызванный к царю Пален монарха успокоит: «Я все знаю, мы всех заговорщиков завтра арестуем, все у нас под контролем». И тут же Пален сообщит товарищам по заговору, что медлить больше нельзя и нужно начинать действовать. И тот же Пален совершит главную акцию в пользу заговора: уговорит фактически возглавить его наследника трона Александра и принять власть.

Александру Пален так и заявил, что иначе тот будет в числе заговорщиков арестован отцом (это была ложь Палена), а также пообещал сохранить свергнутому отцу-императору жизнь в обмен на отречение (еще одна ложь главы заговора, Павла решено было убить в любом случае). Павел после разговора с Паленом, которому безмерно доверял и поручил довести до конца дело ликвидации заговора, успокоился. Он только приказал вызвать в Санкт-Петербург двух самых преданных ему людей, Аракчеева и Ростопчина, для полной безопасности своей власти. Но оба явятся уже только к трупу вчерашнего хозяина Российской империи. Чем все это закончилось 11 марта, известно, череп императора Павла I был проломлен знаменитой табакеркой его вечного недруга Зубова, а затем императора просто забили насмерть и задушили, его труп напоминал кусок отбитого мяса.

Официально этот переворот в российской истории до сих пор считается заговором недовольной причудами экстравагантного Павла и репрессиями против дворянской элиты страны представителей обиженных Павлом родов знати и гвардейских офицеров, возглавленных бывшим фаворитом и любовником его покойной матери-императрицы Платоном Зубовым. Сейчас все чаще выдвигается версия о том, что Павел был не чудаком, а не понятым своей эпохой реформатором. А на мятеж Зубова и Палена подтолкнул настоящий шпионский заговор английской «секретной дипломатии» под руководством британского посла в России Уитворда, опасавшейся начавшегося сближения Павла с режимом Наполеона в Париже. Сейчас на эту тему много написано статей, сняты документальные и художественные фильмы, особенно тщательно обыгрывающие полуанекдотический план Павла отправить казачье войско отбивать у англичан Индию, а также красивую историю любви посла Уитворда и сестры Платона Зубова Ольги Жеребцовой, бывшую связной заговорщиков с английскими друзьями и даже якобы прикарманившей с братьями Зубовыми часть английских денег на организацию переворота в России.

В любом случае, нас сейчас больше интересует не амурно-приключенческое обрамление этого заговора (при участии английской разведки или без нее — не так уж и важно), а то, каким образом просмотрели его в Тайной экспедиции Павла. Да еще та легкость, с которой исполнители заговора толпой в несколько десятков человек спокойно прошли в Михайловский замок, который, как мы теперь знаем, практически не охранялся в нормальном понимании процесса такой охраны. Здесь заговорщики убили двух несчастных гусар на пороге царской спальни и легко расправились с самим беспечным самодержцем. Эти два зарубленных гусара и еще несколько раненных заговорщиками во дворце караульных солдат были единственными в империи людьми, попытавшимися спасти императора Павла в ту ночь. Спастись при такой «налаженной» охране и таком уровне тайного сыска в империи у Павла шансов практически не было. Даже единственную дверь, через которую Павел мог черным ходом покинуть свою опочивальню, граф Пален предусмотрительно запер снаружи.

Убить Павла заговорщикам оказалось настолько же просто при символической организации службы его личной охраны, как и организовать сам заговор под прикрытием Палена под самым носом у павловской Тайной экспедиции. Если спецслужба политического сыска при некоторой ее примитивности в романовской империи возникла еще при Петре Великом, если внешняя разведка при Романовых без обрамления ее в отдельную службу действовала внутри дипломатии, то профессиональную службу императорской охраны в Российской империи создадут только с 1881 года. А пока Павел в роковую ночь окажется в своей опочивальне совершенно беззащитен перед толпой озлобленных на него людей. В России так было и до него, уж если заговор не был раскрыт, то конечная его фаза в виде цареубийства обычно заговорщикам удавалась без особых проблем, и именно в силу отсутствия серьезно поставленного дела личной охраны царя. Ко времени расправы с Павлом I в этом плане мало что изменилось с тех пор, как князя Андрея Боголюбского так же в спальне несколько минут хладнокровно убивали выбившие дверь заговорщики, как Дмитрий I (в нашей официальной истории Ажедмитрий) один отбивался от напавших на Кремль москвичей топором, как маленький Петр I дрожал на кремлевском крыльце при виде стрелецкого буйства.

В этих условиях Романовы особенно нуждались в сильной и более профессиональной спецслужбе, нежели начавшая устаревать к концу XVIII века Тайная канцелярия-экспедиция, которая будет хотя бы способна оперативно пресекать заговоры, раз уж заговорщикам так легко при созревшем заговоре добраться до царской головы. Сама история давала Романовым знак: необходима сильная и более современная спецслужба взамен телохранителей-гвардейцев и губернатора столицы, исполняющего «по совместительству» функции советника по государственной безопасности при существующей, но слабой еще тайной полиции. Но и принявший из рук убийц отца российскую корону новый император Александр Павлович этой мудростью пренебрег, отстрочив процесс создания в Российской империи первой по-настоящему профессиональной спецслужбы еще на четверть века.

Глава 8

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕРСИЯ КАНЦЕЛЯРИИ

Первая четверть XIX века в Российской империи пришлась на годы правления Александра I. Это уже особая Александровская эпоха в истории России. В истории же тайного сыска России она характеризуется действием в стране в это время последнего варианта созданной Петром I в 1718 году Тайной канцелярии. Коротко эти годы можно охарактеризовать таким образом. Россия быстро менялась, и власть императора в ней все более нуждалась в создании взамен многократно модернизируемой Тайной канцелярии в принципиально новой спецслужбе. Император же Александр, не рвавшийся (кроме нескольких первых лет царствования) в особо рьяные реформаторы, в силу некоторых причин и личного характера этот процесс здорово затянул. Затянул вплоть до своей смерти в конце 1825 года, «подарив» за это наследникам ужас декабристского восстания против их власти. Вместо создания новой тайной полиции, он сначала по примеру Петра III совсем сгоряча пообещал упразднить в своем просвещенном государстве тайный сыск, а затем вернулся к земным реалиям — в последний раз модернизировал старую Тайную канцелярию.

Он назвал ее Особой канцелярией, во многих документах того времени ее еще называют Особенной канцелярией, а затем еще вывел ее из-под контроля Сената, отдав в лоно созданной им первой системы МВД России. Дело было не только в замене в последнем варианте канцелярии ее первоначального титула «Тайная» на «Особая», символизирующем прогресс в отношении к политическому сыску в Российской империи. Теперь это должен был быть не тайно-мистический страшный орган, а просто элемент бюрократической машины, занятый «особыми» делами деликатной сферы политической безопасности. Дело в том, что эта спецслужба даже после поверхностных реформ в ней Александра I уже отставала от требований времени, старела на глазах, все меньше защищала со своей стороны царскую власть в России. В этом смысле и переподчинение Особой канцелярии структуре МВД скорее еще более ослабляло эту романовскую спецслужбу в ее последней модификации. Многие страны прошли через эксперимент с объединением служб госбезопасности и обычной полиции в рамках одного централизованного ведомства, и сегодня почти везде этот опыт признан не самым лучшим — слишком разные задачи у политического сыска и борцов с уголовной преступностью. Разумеется, в России начала XIX века об этом мировом опыте еще не догадывались, император Александр Павлович просто искал место для своей спецслужбы в новых условиях Российской империи. Он даже при выделении из МВД отдельного министерства полиции отправит Особую канцелярию еще и туда, а в 1819 году с расформированием этого экспериментального ведомства вернет тайную полицию назад в структуру МВД — все эти рокировки Особую канцелярию тоже не усилили.

В целом Особая канцелярия при александровском МВД напоминает стареющего вояку, при своем огромном опыте прошлых битв отлично знающего, как надо бороться с врагами государства. Но вот беда, годы свое взяли, силы у ветерана уже не те, враги совсем не такие, как раньше, оружие поменялось (дыбу и топор у ветерана отобрало время и просвещенная власть). Его бы поблагодарить за службу и попросить словесно передать опыт новому молодому бойцу, но за старые заслуги и грудь в орденах его продолжают держать на службе. В некотором роде эта Особая канцелярия напоминает очень уже старого министра двора при последнем из Романовых Николае II — барона Фредерикса. Когда старик уже почти ничего не слышал и плохо идентифицировал собеседников, на все предложения отправить его на заслуженный отдых сентиментальный Николай Александрович Романов возмущенно восклицал: «Как можно! Ведь он мне так предан!» Если же подобрать сравнение из истории российских спецслужб, то александровская канцелярия заметно напоминает советский КГБ в конце эпохи Горбачева, когда заслуженный и могущественный колосс начал терять свое могущество на глазах. Особая канцелярия не просто последняя версия канцелярии Тайной, она в некотором роде переходный этап к новой спецслужбе романовского царства — к Третьему отделению. Просто этот переход непозволительно долго при Александре Павловиче затянулся, расплатой за это стал мятеж декабристов после его смерти.

Сев на трон своего отца Павла, убитого при молчаливом соучастии сына, новый император Александр 1 первым делом упразднил Тайную экспедицию. Но очень скоро он воссоздает спецслужбу под названием Особая канцелярия и без опеки над ней генерал-прокурора Сената. Это последняя страница истории Тайной канцелярии, век средневековых и пробных спецслужб в романовской Российской империи подходил к концу, а занял он действительно почти ровно век: с 1718-го по 1826 год.

Как водится, Александр начал правление с имиджем демократа и поборника справедливости, не допускающего и мысли о жестокости своего органа тайного сыска. При создании Особой канцелярии отдельным манифестом новый император объявил амнистию всем проходящим по политическому следствию упраздненной экспедиции, приложив их поименный список на целых четырех листах. В манифесте царя о ликвидации Тайной экспедиции от 2 апреля 1801 года есть даже радикальные строки об отказе от самой идеи централизованного политического сыска: «Мы признали за благо не только название, но и само действие Тайной экспедиции навсегда упразднить и уничтожить, повелевая все дела в оной бывшие отдать в государственный архив к вечному забвению». Эта наивная идея не прожила и года, предать забвению политический сыск в огромной Российской империи было уже нереально. Александр здесь только продекларировал желание пойти по стопам своего деда, Петра Федоровича, на настоящий эксперимент с очередной попыткой упразднения сыска он не решился.

И Особая канцелярия появилась на свет очень быстро после смелого обещания в манифесте 1801 года «предать саму идею забвению». И даже свое название последняя правопреемница Тайной канцелярии в части позамствовала у первой петровской канцелярии. Да и в плане методов преемственность была временами так заметна, что можно смело утверждать: с момента основания Петром I в 1718 году Тайной канцелярии до упразднения в 1826 году канцелярии Особой мы имеем дело с одним и тем же первым органом архаичной госбезопасности в Российской империи. Просто орган этот за сто с лишним лет работы модифицировался в зависимости от требований времени и императора, менял название, даже прерывал, как минимум, трижды свою деятельность, чтобы опять возродиться к жизни.

Новая структура почти ничем не отличалась от предшественницы павловских времен, только подчинялась уже не генерал-прокурору Сената, а созданному при императоре Александре Министерству внутренних дел, позднее — Министерству полиции. Возглавлял Особую канцелярию граф Яков Санглен, обрусевший француз. Затем его сменил наследник немецких баронов Максим Яковлевич (или Магнус Якобович) фон Фок, все начало XIX века политическим сыском в Российской империи доверяли руководить потомкам иностранцев на русской службе. В 1819 году Особую канцелярию по указу императора Александра перевели назад в структуру Министерства внутренних дел, понемногу из-за этого даже считать эту структуру полностью самостоятельной спецслужбой некоторым историкам стало трудно. Ее не только подчинили министру внутренних дел, чего сейчас в мире со спецслужбами практически не делают. В целом все ее положение в структуре силовых органов Российской империи при Александре I, весь вопрос ее подчиненности и подотчетности был довольно запутан. Значительно более запутан, чем у петровской или аннинской версий Тайной канцелярии. Те хотя бы были откровенным орудием в руках у самого российского самодержца безо всяких чиновно-министерских прослоек между ними, без вмешательств обер-прокурора и министра внутренних дел.

При Александре же впервые в российской истории Особой канцелярии были запрещены пытки при следствии по политическим делам, хотя иногда явочным порядком они и продолжали применяться. Отдельные филиалы Особой канцелярии помимо Петербурга существовали в других крупных имперских городах. К предмету деятельности Особой канцелярии, как было записано в императорском указе об ее создании, относились: деяния и речи против самодержавной власти, заговор, измена царю, «тайные скопища» (то есть подпольные общества и союзы любой политической направленности), разглашение государственной тайны и возмутительные речи.

В плане методов и уровня жесткости Особая канцелярия очень быстро отошла от наивных пожеланий царского манифеста от 2 апреля 1801 года и вернулась к уровню системы тайного сыска при свергнутом императоре Павле. Подвалы следственного ее отдела и Петропавловская крепость вскоре наполнились очередными государственными преступниками, в том числе из числа тех относительных либералов российской элиты, кто в первые годы правления молодого императора Александра составлял его опору и был сторонником либеральной реформы.

Здесь слушалось дело главного александровского реформатора Сперанского, почти первого министра в первые годы александровских реформ, обвиненного во взяточничестве и заговоре с целью ограничения самодержавной власти в империи, высланного в итоге в 1812 году из столицы в Пермь. Здесь допрашивали арестованного бывшего любимца императора Александра I — Василия Каразина, осмелившегося в письме монарху критиковать систему военных поселений по проекту графа Аракчеева. Формально Каразин также обвинялся в мздоимстве, в получении взяток от калужского губернатора Лопухина при проверке жалоб на него, но истинной причиной было именно его послание царю, в котором критиковались военные поселения и излишняя активность самой Особой канцелярии с печальным выводом Каразина: «Повсюду у нас царит шпионство!» И это в письме от бывшего верного слуги читал император, сгоряча в первые месяцы своего правления пообещавший всем упразднить на Руси тайный сыск. На полях послания Каразина император Александр оставил для потомков свой вердикт: «Дурак! Не в свое дело вмешался!» Так же сурово тайным сыском был одернут дворянин из Лифляндской губернии Бок, осмелившийся в 1818 году послать императору письменный проект российской конституции и учреждения в стране парламента (дворянского сейма). Бок по приказу императора Александра Павловича арестован Особой канцелярией и осужден к тюремному заключению, из Шлиссельбурга в 1828 году его выпустит уже новый император Николай I, но несчастный прибалтийский поборник конституционной монархии будет уже неизлечимо болен психическим расстройством. Так бывший демократ на троне и почти «первый республиканец из Романовых» первых лет своего правления практически вернулся в вопросах политического сыска к практике своего деспотичного отца.

Постепенно полностью вернулись в арсенал следствия тайного сыска и пытки, хотя их никто и не легализовывал. Напротив, еще в 1801 году Александр вновь законом запретил добывать показания с применением пыток и даже угроз их применения. Историки и правозащитники до сих пор не могут объяснить смысла этого его указа. Ведь в российском законе пытки в политическом следствии уже были в 1774 году запрещены его бабушкой Екатериной II, и никто об отмене екатерининского указа никогда не объявлял, а фактическое применение пыток без законного их обоснования не прекратилось и при самом ее внуке Александре Павловиче.

Этот переход в годы правления Александра I от закрытия павловской экспедиции к созданию собственной и столь же жесткой системы политического сыска отмечают многие исследователи. Он произошел где-то в районе 1810–1811 годов, когда понемногу Александр отошел от идеи глобальной реформы в империи по проекту Сперанского, начав вновь «замораживать» политический климат в стране. Именно в это время относительного либерала на посту главы Особой канцелярии графа Санглена (может быть, самого либерального и не жестокого лично главы этой спецслужбы с 1718-го по 1825 год) сменил более жесткий и преданный царю фон Фок. И.Л. Бунич в своем исследовании о Романовых «Династический рок» пишет: «Разогнав в первые дни своего царствования ненавистную всем Тайную канцелярию, наводившую ужас на всю страну с петровских времен, и запретив пытки, он немедленно основывает тайную полицию с гораздо большими полномочиями и гораздо меньшей ответственностью… В тайную полицию идут служить те же сотрудники покойного Степана Шешковского, и преемственность карательного органа, а равно его методы остаются непрерывными со времен отцов-основателей: Толстого, Ушакова, Шувалова и «незабвенного Степана Ивановича», как любил говаривать генерал Макаров — бывший заместитель Шешковского. Более того, вводится специальный орган контроля над тайной полицией с ежедневным докладом императору»[18].

Хотя можно добавить, что орган надзора в лице прокуратуры или затем Министерства внутренних дел не слишком ограничивал деятельность Особой канцелярии во времена царствования Александра. Ни бывший одно время российским министром юстиции поэт Державин, ни первый глава МВД России Кочубей не пытались стать всевластными и за все отвечающими контролерами над сложным делом политического розыска в России.

Далее Бунич пишет о ряде не изученных до конца темных страниц деятельности Особой канцелярии под начальством графа Санглена, именуемой Буничем на современный лад довольно смело «ликвидотделом» императора Александра. Здесь и розыск и тайная ликвидация внебрачных детей убитого императора Павла. И операция по ликвидации любовника императрицы Елизаветы (жены Александра I) офицера-кавалергарда Охотникова, которого по официальной версии убили на питерской улице грабители. Но эти обвинения в адрес системы политического сыска Александра Павловича до сих пор не имеют твердых доказательств. При этом Бунич совершенно прав в оценке жестокости действий александровской канцелярии, а потому мало кто рискнет оспаривать его вывод о ее полной преемственности в деле сыска методов петровской и последующих вариаций Тайных канцелярий.

И еще один важный момент отметим. Как уже упоминалось, по сравнению с той же Тайной канцелярией XVIII века и даже с павловской Тайной эскпедицией александровский орган госбезопасности значительно сдал позиции в государстве, утратил свое ведущее ранее положение в царстве среди других государственных институтов. Формально оставаясь отчасти примитивной, но все же спецслужбой, имея внешние признаки таковой, при Александре Особая канцелярия — это в иные годы всего лишь отдел следствия по политическим делам созданного централизованного МВД. Его явную неэффективность в качестве органа политического сыска доказало вскоре восстание декабристов: в самом сердце империи под носом у Особой канцелярии тайное общество подняло на мятеж элитные части армии. Это стало последней каплей, заставившей нового императора Николая Павловича 3 июля 1826 года по инициативе еще одного потомка германских дворян на русской службе графа Бенкендорфа учредить первую по-настоящему профессиональную спецслужбу в России — Третье отделение.

Существовавший параллельно Особой канцелярии при Александре I Комитет охранения общественной безопасности, который иногда тоже относят к первым проектам политического сыска в России, на самом деле даже на эту роль не тянул. Это было обычное совещание высокопоставленных чиновников при дворе наподобие современных советов безопасности при президентах мировых держав, собираемое периодически в случае надобности. В разное время в нем заседали граф Аракчеев, глава МВД Кочубей, министр юстиции Лопухин, ветеран сыска еще павловской Тайной экспедиции Макаров и другие сановники. И естественно, никакой оперативной или следственной работы по политическим делам комитет не вел.

А страна нуждалась в новой тайной полиции и в едином органе внешней разведки. Все же вариации Тайной канцелярии вплоть до последней Особой не могли в полной мере решать задачи обеспечения госбезопасности и разведки, да тогда еще и не вызрели условия для создания таких централизованных спецслужб. В первую очередь это объяснялось особенностью самой императорской власти в Российском государстве. А также незыблемой традицией, начиная от Петра I и до Александра I, главным инструментом завоевания и удержания верховной власти в стране видеть армию или ее элитную часть — гвардию. Гвардия при Романовых до 1826 года была опорой трона и одновременно главной движущей силой государственных переворотов, отчасти она заменяла собой тайную полицию, выполняя ее функции, и опричнина Ивана Грозного больше похожа на гвардию, чем на спецслужбу.

Это общемировая закономерность. За пределами России профессиональные и постоянные спецслужбы появились прежде всего в тех странах, где гвардия не имела такого веса в государстве (Англия, Франция, Венеция, Испания, Китай), а процесс их возникновения затянулся в милитаризованных до предела Пруссии или Японии, на свою гвардию буквально молившихся. Поэтому символичным представляется тот факт, что созданию уже профессиональной спецслужбы Третьего отделения в нашей истории непосредственно предшествовал бунт гвардейских частей в декабре 1825 года на Сенатской площади.

Предупреждение о том, что гвардия уже не будет в XIX веке безотказным оружием Романовых в борьбе за власть, было услышано, и Третье отделение было вызвано к жизни не только императорским указом Николая Павловича, но и самим неумолимым ходом истории. Первый проект нашей спецслужбы под названием Тайная канцелярия с модификациями этого имени в последние десятилетия, отслужив свое, устарел и в 1826 году был закрыт. На самом же деле он скончался еще за насколько лет до того, поскольку проглядевшая в сердце империи гвардейский переворот с политическими целями Особая канцелярия доживала свой век просто по инерции, спрятавшись от исполнения своих прямых обязанностей спецслужбы как улитка на теле громоздкого монстра — молодого российского МВД.

Глава 9

ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА РОССИИ ДО 1826 ГОДА

Дипломат — это тот, кто врет не краснея.

С. Цвейг, австрийский писатель

Полноценная спецслужба по линии внешней разведки в России появилась еще позднее, чем служба госбезопасности в лице Тайной канцелярии. До 1880 года в Российской империи отдельного органа, отвечавшего за внешнюю разведку, как политическую, так и военную, просто не существовало. Как и в случае с организацией дела политического сыска до создания института тайной полиции, функции внешней разведки возлагали одновременно на несколько разных институтов: дипломатический корпус, армию, царскую администрацию, торговых представителей страны за рубежом и на Тайную канцелярию отчасти в том числе. Но ни для одного из них вопрос разведки не был первостепенным и единственным. Поэтому первые попытки организации разведывательного дела в России также были сведены к примитивному сбору нужной информации из разных, часто случайных источников, как столь же просто был организован и анализ полученных разведывательных данных.

С военной разведкой было чуть легче. Ее, как и в других государствах, издавна организовывала по мере своих сил сама армия. Поскольку русское воинство со времен Рюрика постоянно вынуждено было воевать, сталкиваясь с самыми разнообразными соперниками, происходил взаимообмен воинскими хитростями организации разведки. Еще от соседей-недругов северных викингов русские дружинники научились организовывать морскую разведку небольшими отрядами на ладьях. Первый исторический факт разведывательной акции относится к первым же годам существования государственности Древней Руси. Есть версия, что когда знаменитый полководец Олег, прославленный затем в русской истории как вещий Олег, вез малолетнего сына умершего Рюрика и будущего русского князя Игоря в 882 году в Киев для посажения на киевский престол, то он выслал вперед небольшую часть своих дружинников на ладьях под видом мирных купцов из варягов. И эта стихийная разведка, вернувшись, донесла Олегу, что в Киеве засели у власти князья-соправители Аскольд и Дир, являвшиеся то ли узурпаторами власти из таких же, как сами Рюриковичи, пришельцев со скандинавского севера, то ли потомками древней киевской династии славянских князей из рода Киевичей. По их норманнским именам, первая версия выглядит все же более вероятной. В любом случае Аскольд с Диром, как сообщили разведчики, власти Рюрика или его сына над Киевом не признавали, при этом располагая значительной вооруженной дружиной древних киевлян. Именно из-за информации своих разведчиков Олег не ввязался со своими новгородцами в открытую битву с киевлянами, и первая разведывательная акция в русской истории повлекла первую же акцию диверсионно-террористическую. Олег прибыл в Киев с теми же «торговцами» и позвал Аскольда с Диром на дружескую беседу, в ходе которой князья киевских «сепаратистов» были предательски убиты дружинниками Олега, а на престол сел первый князь новой державы Киевская Русь — Игорь из рода Рюриковичей.

После первых же столкновений с монголами хана Батыя в русском войске был перенят монгольский обычай конной разведки мелкими отрядами в далеком тылу противника, когда такой передовой дозор уклонялся от прямых столкновений с врагом, а выяснял его численность и разведывал местность. У монголов Чингисхана такие разведчики назывались «юртчжи», позднее у ханов Золотой Роды — «ертоулы», к XIV веку слово «ертоульский» (разведывательный) отряд прочно вошло в военный лексикон русской армии. Позднее в годы Ливонской войны такие отряды из казаков и принявших русское подданство татар в войске Ивана Грозного уже европейцев заставили перенять такой восточный метод разведки. Да и вообще многие приемы и хитрости средневековой разведки пришли на Русь с востока с монгольскими ордами. Там, в средневековом Китае, зародились сами институты разведки и тайной полиции, китайцы и в этом вопросе стали первопроходцами в мировой истории.

Когда окрепшая Москва под началом Дмитрия Донского бросила вызов монгольскому диктату, в битве на реке Пьяной войско москвичей было разбито татарами хана Мамая из-за того, что формально нейтральные племенные мордовские вожди в тех местах были предварительно подкуплены Мамаем и сообщили ему численность и путь движения русского войска. Позднее, узнав о таком коварстве в своем тылу, москвичи захватили виновных мордовских старейшин и казнили их, затравив собаками на льду озера, но прием подкупа третьей силы для использования в целях разведки запомнили. Спустя два века уже Иван Грозный в своем знаменитом походе на Казанское ханство использовал тот же метод, подкупив недовольных ханом марийцев и черемисов, которые всю осаду Казани снабжали русских нужной информацией, а после взятия Казани добровольно пошли в российское подданство. До монгольского завоевания прием разведки через третью и нейтральную силу русским князьям еще не был знаком. Потому Святослав и шел спокойно из своего болгарского похода с огромной добычей, не догадываясь, что предупрежденные племенами проходимых им земель печенеги уже сидят в засаде за порогами Днепра, и жизнь его вскоре оборвется в битве на пике своего военного триумфа. А вот затем уже многому научившиеся в плане военной разведки от монголов русские князья охотно повторяли такой прием. Князь Александр Невский при своем налете на шведский Стокгольм использовал в качестве тайных лоцманов карелов, которые не раз плавали с товаром к шведам и отлично знали все проливы у озера Меларен.

Это все касается вековых приемов военной разведки, шлифовавшихся параллельно с военным искусством. Политическая разведка в российских землях развилась позднее, так как изначально является более сложным и тонким организмом. В примитивном виде разведка и контрразведка существовали еще у князей эпохи Киевской Руси и последующего раздробления русских княжеств перед монгольским нашествием хана Батыя. Известно, что еще до прихода татаромонгольского войска на Русь дружинники владимирского князя Юрия, формально считавшегося тогда главным русским правителем, захватили в районе Суздаля двух шпионов монгольского Бату-хана, известного в русской истории под именем Батый, которые шли с секретной миссией к королю Венгрии Беле в Европу. При этом у доставленных во Владимир татарских разведчиков нашли письмо к королю Беле с предложением военного союза против Руси и половцев на венгерском языке. Сами же эти пленные шпионы говорили на нескольких языках, включая венгерский, что свидетельствует о действительно высоком уровне разведки в империи Чингисидов. Когда позднее орда хана Батыя ворвется в Венгрию, его разведчики от имени короля Белы будут издавать и рассылать по всей стране фальшивые указы на правильном мадьярском языке, призывающие венгров не противиться пришельцам, — так в тылы противника вносился элемент дезорганизации.

Князь Юрий, в свою очередь, передал отобранное у татарских шпионов письмо гостившему при его дворе доминиканскому монаху-проповеднику Юлиану, попросив того рассказать об опасности монгольского нашествия и о коварстве ордынских ханов правителям государств Европы, куда монах отбывал. Так Юрий, позднее убитый в битве с ордынцами Батыя на реке Сити, пытался найти на Западе союзников в борьбе с новой напастью с Востока. И таких примеров в древнерусской истории множество, но это конечно же еще ранние и совсем примитивные формы разовой разведки и контрразведки. При этом русские князья, как мы видим по случаю с Юрием и монахом Юлианом, пытались в своих разведывательных интересах использовать и прибывающих на Русь посланцев Западной Европы.

ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА ПОД МАРКОЙ ДИПЛОМАТИИ

Первые попытки организовать разведку за границей, пока еще в разовом варианте, появились только с первыми русскими посольствами и купеческими караванами в странах Европы и Азии, это конец XV и начало XVI века. Именно первые временные посланники от лица высшей власти к чужим правительствам, а постоянных русских посольств за рубежом до реформ Петра Великого не существовало, а также русские торговцы за границей стали первыми, еще непрофессиональными разведчиками России. Это еще только разовые задания таким «разведчикам» и обычный сбор информации. Настоящая разведка с анализом полученной информации, с агентурными играми, многоходовыми комбинациями в международной политике — это уже порождение реформ Петра I, как, впрочем, и постоянная дипломатия. До середины XIX века, когда вопросы разведки передадут в Третье отделение, разведка и дипломатия в России вообще неразрывны. Так что те слова, которые Стефан Цвейг говорил о требованиях врать не краснея о дипломатах, в полной мере относятся и к разведчикам.

Пока же все шло по схеме: едешь за границу с посольством или торговым караваном — узнай вот что… или найди того-то. Так, Василий III, отправляя в 1520 году своего посла Харламова в Австрию и Ливонию, поручал ему тайно выведать подробности конфликта Ливонского ордена с Польшей и возможности союза России с поляками, осадившими в том году ливонцев в Кенигсберге. А посланник Москвы к турецкому султану Селиму Василий Коробов раз за разом слал в Москву секретные депеши о распрях турок с Ираном, о состоянии турецкой армии, о передвижениях в районе Дона союзного туркам войска крымского хана.

При этом такой разведчик мог быть отправлен в чужую страну и не с официальным посольством, а с отдельной конкретной миссией. Известен факт такой поездки при Иване Грозном его посланца Андрея Савина к английской королеве Елизавете I для решения вопроса о возможном убежище для царя Ивана в Англии в случае опасности для него в собственном царстве. Это была очень странная миссия, задавшая много вопросов историкам дипломатии и разведки: власти Грозного в тот момент в России ничего не угрожало, выкошенная опричниками страна была ему полностью подвластна, никаких мятежей против царской власти ни в тот год, ни позднее не случилось. Одни считают это посольство Савина очередным проявлением своеобразного юмора царя, хотя такая шутка выходила очень дорогой, другие — проявлением паранойи помешанного на заговорах царя, третьи предполагают все же наличие неизвестного нам тогда заговора в Москве, пресеченного людьми царя в последний момент. Судя по ответу королевы Елизаветы, она тоже озадачена такой странной просьбой — ответила она дипломатично и очень практично: Иван может поселиться в Англии в любой момент и где захочет, но жить здесь должен за свой счет. В английское изгнание Иван Грозный так и не уехал, но дипломатическим связям с Англией и союзу с ней придавал и далее решающее значение в своей международной политике, можно даже назвать его англофилом, с первого посольства в Москву англичанина Ченслера он постоянно дружески переписывался с английскими королями. А за несколько лет до смерти даже хотел с английским королевским двором породниться, взяв в жены племянницу королевы Елизаветы по имени Мэри Хастингс. На смотрины невесты тогда тоже тайно из Москвы послан разведчик Писемский, но и эта затея царя дальше переписки не пошла.

Разумеется, разовость таких «разведывательных» делегаций, совмещенных с временными же посольствами, создавала большие проблемы, постоянно получать нужную информацию таким образом было невозможно, и эти первые разведчики и дипломаты в одном лице действовали зачастую вслепую, так сказать, методом тыка. Известен почти анекдотический случай из этой эпохи ранней русской дипломатии, когда отправленный из Москвы посланец к дожу Венеции с письмом застал в венецианском дворце уже четвертого преемника того, кому адресовал свое послание русский государь. А в 1666 году русский посланец в Испанию Потемкин после долгой дороги в Мадрид обнаружил по приезде, что король Филипп IV, к которому у него была грамота от русского царя, умер за два года до того. Посол в Англию Дохтуров прибыл в Лондон в дни английской революции 1648 года, когда свергнутый парламентом Карл I уже бежал из столицы и в стране началась гражданская война. Понять из объяснений англичан, куда делся король и кому давать царские грамоты, Дохтуров так и не смог, честно отписав с досады в Посольский приказ в Москве: «Король у них неведомо где», — идея англичан жить совсем без короля в республике московиту осталась непонятна.

Эти же послы-разведчики осуществляли первые вербовки российской разведки, подкупая деньгами важных государственных лиц в посещаемых государствах; тот же Коробов направлял в Москву донесения завербованного наместника султана (аги) в оккупированном тогда турками Азове по имени Бурган. Этот один из первых «кротов» на русской службе предупредил, в частности, Москву о выступлении против русских крымского войска хана Менгли-Гирея.

Такая работа требовала от послов, принявших на себя обязанности разведчиков, немалого мужества. В эпоху «оказионных» посольств по случаю, до введения института постоянных посольств при дворах зарубежных правителей, посланники с разведывательными целями подвергались многим опасностям. В суровую эпоху внутренних репрессий Ивана Грозного их могли обвинить в невыполнении задания или мнимой измене и казнить, как это произошло однажды с вернувшимся из Швеции в Москву посольством. Их могли арестовать за шпионаж за границей, как это случилось с послом Ивана Грозного в той же Швеции Чихачевым, так и не отпущенным на родину и умершим в шведской неволе, в отместку Иван в Москве также заточил в острог шведское посольство во главе с графом Юстеном. Их могли просто лишить жизни в таком вояже за границу. Так произошло в печальной истории русского посольства в Турцию в 1624 году, посол Иван Бегичев в крымской Керчи, ожидая корабля в Стамбул, был убит при налете разбойных татар. Послов-разведчиков в их вояжах за границу зачастую поджидали самые неожиданные опасности. Так, в шторм у берегов Британии едва не погиб первый русский посол в Англии еще при Иване Грозном Осип Непея, его ценой своей жизни спас возвращавшийся из Москвы в Англию первый английский посланец у нас Ченслер, произошла эта трагическая история в 1555 году.

Когда еще в великокняжеский период русской истории дипломатические вояжи за рубеж мог возглавлять сам князь (московские цари затем до Петра I заграничных поездок вообще не совершали), даже сам правитель был не застрахован от различных напастей в том мире средневековой дипломатии, который еще не договорился о всеобщих правилах дипломатической неприкосновенности послов и различных международных конвенциях. Киевские, тверские, владимирские, галицкие и другие князья не раз сами возглавляли свои посольства в Европу, и с ними случались в этих поездках те же чрезвычайные ситуации, что и с обычными послами-разведчиками. В 1245 году тверской князь Михаил отправился во главе такого большого посольства в Европу создавать коалицию христианских монархов под эгидой римского папы против грозивших Твери татар Золотой Орды. Но на подъезде к польскому Вроцлаву его посольство подверглось набегу обычных дорожных разбойников, убивших часть тверичей. Сам Михаил не пострадал, но поспешил отправиться назад в Тверь, дальше в Европу во главе тверского посольства поехал его посол Петр Акерович, добравшийся в итоге до самого французского Айона, где вел переговоры с представителями папы римского и французского короля.

Такие истории случались и с иностранными дипломатами-разведчиками, в том числе и в самой России. Помимо посольства шведов во главе с Юстеном, в русской тюрьме Ивана Грозного по обвинению в шпионаже долго сидел польский посол Быковский. А в 1535 году посол турецкого султана Сулеймана по имени Будалы-мурза по дороге в Москву был ограблен и убит в придорожной корчме русскими «лихими людьми», по указу царя убийц нашли и выдали на казнь туркам. Так что в те времена в разведку любого правительства шли самые талантливые и смелые люди.

Сравнивать организацию той разведки под крылом дипломатии с современными образцами внешней разведки бессмысленно. Тогда это был зачастую еще хаотичный процесс сбора по возможности как можно большей информации без особого ее анализа. Поэтому, например, Иван III давал на всякий случай своему послу такое всеобъемлющее разведывательное задание: «Отписати великому князю о тамошних вестях о всех, о ординском деле, и о турском, и о волошском, и о Литве, и о королях, и о всем тамошнем деле». Выполняя такие объемные задания, первые русские разведчики метались между коллегами по делу из других стран, подкупали местных царедворцев, просто собирали слухи — в стране пребывания. Для примера, вот как описана деятельность послов-разведчиков тех лет в книге об истории старой русской разведки «Государево око»: «В октябре 1492 года посол в Крыму И.А. Лобан-Колычев доносил в Москву со ссылкой на ханского посла, вернувшегося из Литвы, о смерти польского короля и литовского великого князя Казимира, которому наследовали его сыновья. Польская корона досталась Альбрехту, а литовская корона — Александру. В том же донесении Лобан-Колычев пишет о приезде в Крым литовского посла Ивана Глинского и приводит содержание его «речей» хану. Затем в донесении подробно излагается цель приезда к Менгли-Гирею посла от молдавского воеводы Стефана»[19].

С точки зрения современного разведчика весь этот доклад Лобана-Колычева выглядел бы странно, масса необработанной информации, большей частью еще и с чужих непроверенных слов, но тогда именно так понималось дело разведки.

Позднее опробованная практика вербовки за деньги иноземных подданных позволила не только получать от завербованных иностранцев нужные разведке сведения, но и использовать их как агентов русского влияния в политике чужих стран, что является уже более сложной и тонкой формой ведения зарубежной разведки. В Ливонскую войну, которую Иван Грозный вел почти в одиночку с немцами, поляками и шведами, при взятии Полоцка в плен к русским войскам попал польский воевода Вильно (Вильнюса) Ян Глебович. Как выяснилось впоследствии, вскоре обменянный на русских пленных и вернувшийся в Польшу Глебович был завербован русскими и долго писал в войско Ивана тайные депеши, совсем как наши современники британец Филби или американец Эймс, долгие годы тайно работавшие на КГБ СССР. При этом своему послу на переговорах о перемирии с поляками боярину Федору Колычеву Иван Грозный приказывал не только тайно встретиться с Глебовичем, но и окольным путем проверить его лояльность России и правдивость его депеш. Глебович почти предвосхитил судьбу Кима Филби из XX века, почувствовав интерес к себе польской «контрразведки», которая, скорее всего, фильтровала всех бывших пленных, он собирался бежать в Россию, но был арестован в 1569 году. Следственная комиссия по делу Глебовича во главе с гетманом Ходкевичем предъявила шпиону каким-то образом добытый текст его присяги русскому царю с обязательством склонять верхушку шляхты к миру с Россией в качестве агента русского влияния, и запираться стало бессмысленно. Глебович покаялся, говоря о вынужденном характере принесения такой присяги в условиях плена и отрицая выдачу русским государственных тайн, король Сигизмунд в итоге своим указом помиловал воеводу. Другим, менее знатным агентам Ивана в Польше и Литве повезло меньше. Так, обиженный на нового польского короля Стефана Батория, ярого неприятеля России, литовский дворянин Остик (литовские земли тогда уже входили в Польшу) сам пробрался к русскому послу Нащокину и предложил свои услуги шпиона. Он успел дать много ценной информации, но его, как и Эймса в конце XX века в США, погубила жадность: Остик не хотел скрывать полученного за свои услуги от русских богатства, даже принял в дар от Нащокина дорогого коня, да еще на досуге поправлял свое финансовое положение изготовлением фальшивых польских монет. Вскоре арестованный поляками Остик под пытками признал свою работу на русских, да еще заявил о своем обещании Ивану Грозному через посла Нащокина «при удобном случае попробовать убить короля Стефана». Хотя это, возможно, был и самооговор, польский аналог стихийной контрразведки работал по тем же лекалам и заказам верховной власти и пользовался теми же методами дознания. В результате Остик в 1580 году был казнен в Варшаве.

И после Остика многих раскрытых агентов русской секретной дипломатии из числа иностранцев на их родине ждала быстрая казнь. Так, в годы Семилетней войны в Пруссии обезглавлен выдававший России секреты армии Фридриха Великого немецкий офицер Фербер. Обратных примеров тоже хватало — английский генерал Джеймс Кейт на службе в русской армии был агентом прусской разведки, затем бежал к пруссакам и был убит в Семилетней войне уже в чине прусского генерала.

В разведке против Польши со времен Ивана Грозного использовался и такой метод ее ведения, как ложные перебежчики. Польские хронисты времен Ливонской войны отмечали, что часть русских перебежчиков только прикрываются возможными гонениями на них на Руси, а сами перешли границу с целью дезинформации польского командования и последующего сбора данных уже в тылу противника.

Вот упоминание о таких первых российских подставных агентах или лжеперебежчиках во «Всемирной истории шпионажа»: «Сам Иван Грозный высоко ценил всякую разведывательную информацию. В сборнике «Иностранцы о древней Москве» приведено свидетельство некоего Михалона Литвина о делах того времени: У нас (в Литве) большое число московских перебежчиков, которые, разузнав наши дела, средства и обычаи, свободно возвращаются к своим, пока они у нас, тайно передают своим наши планы. Между московскими перебежчиками, которые в темные ночи убивали людей в Вильне и освобождали пленных своих земляков из темниц, был один священник, который посылал к князю своему с договоров, указов и других бумаг, тайно добытых в королевской канцелярии, копии. Хитрый этот человек (Иван IV) назначил награду возвращавшимся перебежчикам, даже пустым и бесполезным: рабу — свободу, простолюдину — дворянство, должнику — прощение долгов, злодею — отпущение вины»[20].

Из этого сообщения польского свидетеля можно сделать несколько занятных выводов. Не только о том, что лжеперебежчики помимо просто сбора и переправки в Московию информации занимались в Польше и Литве настоящими диверсиями и силовыми акциями по освобождению пленных русских солдат. И даже не о том, что выкрадывал у поляков секретные бумаги королевской канцелярии священник-перебежчик. Главное в этом свидетельстве — в России поощряли затем не только специально заброшенных в Польшу под видом перебежчиков, но и амнистировали тех вернувшихся, кто действительно ранее перебежал по каким-то причинам из России. Причем прощали их не только в случае доставки на родину каких-то важных сведений, но и «пустых и бесполезных» с точки зрения разведки. И поощряли не просто вернувшихся из польского плена, но и бывших предателей родины. Причем не только амнистию за побег, но и заметные льготы с наградами за возвращение в Россию (свободу, дворянство, амнистию за прошлые грехи, от которых и бежал) обещал лично царь, считаемый в нашей истории самым кровавым тираном. А спустя века размышлений о гуманизме в нашем государстве середины XX века даже возвращающиеся из немецкого плена случайно туда попавшие солдаты могли оказаться уже в наших лагерях. О сознательно же перешедших и говорить нечего. Могут возразить: Иван Грозный только обещал такие блага и амнистии, а вот исполнял ли на практике? Это другой вопрос, но при Сталине же даже не обещали ничего подобного: с «изменниками Родины» было заранее все ясно, а бывшим пленным просто адресовали двусмысленный лозунг: «Родина ждет», а с чем ждет — многие узнали только при возвращении. Но мы отвлеклись, вернемся к иоанновским временам и их стихийной разведке.

И позднее, в XVII–XVIII веках, прием с вербовкой агентов влияния в иностранных державах непрофессиональными русскими разведчиками из числа дипломатов не раз повторялся и был усовершенствован. Самой успешной такой операцией было возведение при Екатерине Великой на польский престол агента русского влияния Станислава Понятовского в 1764 году, он давно оказывал услуги русской разведке и дипломатии, долго жил в Санкт-Петербурге и даже успел стать любовником императрицы Екатерины. Как известно, в Польше короля избирала на сейме шляхта из нескольких кандидатов, поэтому русским дипломатам пришлось откупать депутатов деньгами для голосования за Понятовского. Такими разведывательными комбинациями заканчивались многие польские «элекционные сеймы» по выборам очередного короля. Так, еще за сто лет до избрания Понятовского французская, австрийская и русская стихийные разведки сошлись за кулисами такого съезда в непримиримой борьбе каждая за своего протеже. А конец той борьбе положил независимый ставленник польской шляхты и потомок древней династии польских Пястов по имени Ян Собесский, он просто привел на сейм преданное ему польское войско, фактически силой отобрав корону у наемников иностранных разведок и дипломатий. И в 1733 году российская разведка-дипломатия не продавила на сейме подходящую для России кандидатуру, ее французские оппоненты во главе с маркизом Монти провели на трон союзника Франции Станислава Лещинского. В дело вместо дипломатов пришлось вступать русским войскам, двинутым тогда на войну «за польское наследство». В 1764 году такого решительного кандидата у патриотической шляхты или западных разведчиков не нашлось, и российская разведка провела «своего человека» Понятовского на польский трон, оперативными действиями и подкупом оттерев от него ставленника франко-австрийской партии Браницкого.

Этой операцией лично руководил тогда глава внешнеполитического ведомства при Екатерине Никита Панин, в польском сейме была создана целая «русская партия» вокруг клана Чарторыйских. Русский посол в Варшаве граф Кейзерлинг лично встречался в кулуарах сейма с колеблющимися шляхтичами и в итоге добился большинства голосов за российского ставленника. При этом на случай неудачи на выборах был заготовлен силовой вариант, у Кейзерлинга хранилось обращение «русской партии» среди польской верхушки о защите их интересов путем интервенции русских войск. А лидеры этой «русской партии», князья Чарторыйские и Огинские, сформировали втайне прорусский отряд шляхты, у границы в российской Риге было заготовлено для этого отряда большое количество вооружения. Все это очень напоминает ситуацию 1968 года в Чехословакии, такие же обращения просоветской части Политбюро КПЧ, те же «рабочие дружины», тот же план вторжения, операция «Влтава» могла иметь предшественницу ровно за два века до ее осуществления, но Понятовского удалось избрать мирным путем на сейме. А ведь на помощь послу Кейзерлингу в Польшу тайно уже был выслан русский армейский полковник Степан Пучков, видимо, на него была возложена та же миссия, что в 1968 году на советское ГРУ, — организация партизанского сопротивления «русской партии» в случае поражения кандидата России на выборах.

Правда, после воцарения в Варшаве Понятовского к силовому варианту прибегли уже разведчики-дипломаты Франции, Австрии и Пруссии, противостоявшие России в этой тайной борьбе за Польшу. Когда их ставленники проиграли выборы в сейме, уже «западная партия» в Польше подняла вооруженный мятеж против нового короля, а в Варшаве ее сторонники даже совершили на Станислава Понятовского неудачное покушение. Пытаясь подавить это сопротивление, русские войска по просьбе короля Понятовского были двинуты в Польшу. А российский резидент в Варшаве Репнин отдал команду на арест лидеров католической оппозиции, бывших главными сторонниками в сейме Пруссии и Франции. При этом, как и в 1968 году в Праге, аресты католического лобби ночью 1 октября 1767 года проводила совместная команда польских жандармов Понятовского и российских военных во главе с полковником Василием Карром, будущим усмирителем бунта Пугачева на Урале. Захваченные в ходе операции шляхтичи и епископы Солтык, Ржевусский, Залусский и другие были тайно через границу вывезены в заточение в Россию.

Но в это время в польских провинциях уже начался вооруженный мятеж «западников», известный в истории как «Барская конфедерация» (от города Бар, где началось восстание против русских и Понятовского). Операция по возведению на трон в ходе хитроумной разведывательной комбинации российского ставленника Станислава Понятовского была таким образом немного обесценена, России пришлось начать в Польше настоящие боевые действия своего «ограниченного контингента» войск против конфедератов графа Потоцкого, а затем и пойти на полную оккупацию и произвести раздел Польши с Австрией и Пруссией.

При этом как советская разведка пыталась использовать против движения афганских моджахедов отдельных племенных вождей страны, так и русская разведка XVIII века в Польше задействовала против конфедератов казачьи массы православных из польской части Украины. Учинившие страшные польские и еврейские погромы в Умани казачьи атаманы Железняк и Гонта прикрывали свои действия некими «золотыми грамотами от русской царицы Екатерины», оказавшимися затем фальшивками. Когда гайдамацкое движение казаков вышло из-под всякого контроля и скатилось к откровенному бандитизму и бессмысленной резне, подавить его пришлось с двух сторон польской армии короля Понятовского и российским войскам Репнина. Сотни пленных украинских казаков с польским подданством во главе с атаманом Гонтой выданы полякам и казнены, украинские гайдамаки с русского берега Днепра, выполнившие роль пятой колонны в Польше, во главе с Максимом Железняком отправлены на каторгу в Сибирь.

Этот вариант уже зримо напоминает афганскую эпопею СССР, которая тоже началась точечной операцией спецслужб по приведению к власти просоветских сил, а закончилась вводом войск и десятилетней войной с местным исламским сопротивлением моджахедов. Сходство польской и афганской историй, разделенных двумя столетиями, усиливается откровенной помощью западных спецслужб польским конфедератам, подобной такой же западной помощью афганским моджахедам ЦРУ и их европейских спецслужб-союзников. Так, при взятии Кракова русскими войсками среди пленных конфедератов было обнаружено большое количество французских военных инструкторов и добровольцев из специального «польского добровольческого отряда» генерала Дюморье. Как и в Афганистане, в Польше при Екатерине Россия увязла надолго, разгром конфедератов стал временной победой. Но разведка под маской дипломатии свое дело сделала отлично. Первоначально Понятовский без применения оружия оказался на польском троне, полностью контролируемый из Санкт-Петербурга, и не вина разведчиков, что он не смог на нем долго усидеть.

И как в Афганистане не были забыты затем лидеры просоветской партии, которых, подобно генсеку НДПА Кармалю, затем вывозили для безопасности в Москву, разведчики из тайной дипломатии Екатерины после польских событий не оставили без наград деятелей «русской партии». Им давали посты не только в новой администрации в отошедших к России польских землях, но и назначали на высокие имперские должности в самом Петербурге. Так, один из лидеров этой прорусской партии Адам Чартерыйский сам стал в Российской империи дипломатом и разведчиком в одном лице, а позднее при императоре Александре I даже назначен министром иностранных дел Российской империи, афганцам Бабрака Кармаля такой карьерный взлет в СССР не грозил. Правда, в отличие от так и умершего в своем московском убежище всеми забытого после развала СССР Кармаля, Чарторыйский в конце жизни переметнулся опять в партию сторонников польской независимости. В 1831 году он становится одним из лидеров восставшей против Николая 1 Польши, после разгрома восстания бежит в эмиграцию, где бывший глава российского МИДа становится одним из самых радикальных деятелей антирусской эмиграции поляков в Европе. Вот такие причудливые повороты судьбы были у одного из агентов русского влияния в Польше и деятелей «русской партии». Сам пророссийский король Станислав Понятовский, подобно Кармалю так и не сумевший при помощи русских штыков усидеть до победы на польском троне, в 1796 году при окончательной потере Польшей независимости отрекся от престола и доживал свою жизнь на русской пенсии в Санкт-Петербурге.

В то же время похожую, но более удачную операцию российские разведчики-дипломаты организовали в Крыму, где также было организовано прорусское лобби. Российский посол в Крыму Никифоров, выполнявший и разведывательные функции, завербовал личного секретаря хана по имени Ахмет и переводчика хана по имени Якуб, через которых получал и отправлял в Санкт-Петербург всю секретную переписку ханской канцелярии. По настоянию покровителя Крыма, султана Турции Мустафы III, Никифоров был выслан крымским ханом в Россию, но операцию закончил его преемник Щербинин, завербовавший еще нескольких высших крымских сановников. Никифоров поплатился за свою самодеятельность: когда из его консульства в Бахчисарае сбежал его слуга Михаил Андреев, принявший под влиянием татар ислам, консул-резидент приказал захватить его на улице и силой вернуть в консульство. Такого обхождения с уже принявшим ислам человеком российскому разведчику не простили турки, по-прежнему диктовавшие крымским ханам свою политику. Под нажимом Стамбула Никифоров был выслан, а консульство России в Крыму вообще собирались ликвидировать. Дома Никифорову предъявили претензии за самовольную силовую акцию за границей без попытки потребовать возврата беглого россиянина по дипломатическим каналам.

Тем не менее, активную работу российской тайной дипломатии и разведки в Крыму было уже не остановить. В результате Крым руками «русской партии» удалось сначала вырвать из-под влияния Турции Османов, а затем и повторить там польский вариант. Вместо отстраненного от престола протурецкого хана Саиб-Гирея в ханы возвели его брата Шагин-Гирея, бывшего до того крымским послом в России и завербованного российской разведкой в качестве агента влияния.

По иронии судьбы и Шагин-Гирей успел установить особые личные отношения с императрицей Екатериной, а вербовку его проводил лично граф Панин, такая уж была эпоха, когда в агенты вербовали иностранного посла лично глава государства и министр иностранных дел. Но затее Шагин-Гирея с организацией в Крыму более светского и европеизированного татарского царства в союзе с Россией сбыться было не суждено из-за подогреваемого Турцией сопротивления исламской верхушки среди татар, и опять русской армии пришлось корректировать операцию русской разведки-дипломатии. После воцарения в Крыму Шагин-Гирея протурецкая оппозиция, как и в Польше, подняла вооруженный мятеж, что было использовано как повод для захвата полуострова российской армией и окончательного присоединения его к России в виде Таврической губернии. Шагин-Гирей, выполнивший свою миссию, оказался не у дел, после ликвидации ханства он, чувствуя себя обманутым русскими, эмигрировал в Турцию, где его убили не простившие измены протурецкие радикалы из числа крымских татар — эмигрантов. Судьба последнего крымского хана и русского агента также очень напоминает судьбу афганского президента Наджибуллы. Романтик европейского Крыма Шагин-Гирей, как и романтик построения в средневековом Афганистане коммунистического государства Наджибулла, лишившись покровительства из России, дорого заплатили за свои иллюзии. В истории разведки масса таких временных параллелей, иногда имеющих просто пугающее сходство.

Вот еще один эпизод деятельности российской разведки-дипломатии из екатерининских времен, очень перекликающийся с нашей сегодняшней действительностью. Российский посол в Турции Яков Булгаков в своей тайной депеше сообщает в Санкт-Петербург о том, что из пределов Османской империи на российский Кавказ отправляется самозванец и авантюрист, выдающий себя за посланца пророка Мухаммеда и имеющий задание турецкой разведки поднять среди горцев антироссийский мятеж. Перехватить этого эмиссара не удалось, так называемый шейх Мансур вскоре действительно объявился в кавказских горах и поднял широкомасштабный газават в горной Чечне, Дагестане и Кабарде, так похожий на нынешние чеченские события. Только спустя год крупные военные силы империи разгромили войско Мансура, а сам он был пленен казаками, доставлен в Санкт-Петербург и умер в каземате Шлиссельбургской крепости.

При этом такая деятельность российской дипломатии, вынужденной выполнять и функции внешней разведки, хотя по нынешним канонам и является грубым вмешательством в дела иностранных государств и считается в мире дипломатии недопустимой, но во времена описываемых событий это было нормой. Дипломаты всех держав прошлых веков вели себя подобным образом и не отделяли себя от разведчиков.

Такие же операции проводились и представителями официальных посольств иностранных государств в самой России. Тому можно привести массу примеров, в том числе и с еще большим процентом коварства или вмешательства во внутрироссийские дела, но нас сейчас интересует процесс становления спецслужб России. В качестве самого яркого и дерзкого по исполнению примера такой операции иноземных разведчиков в Российской империи приведем лишь известный «заговор послов» середины XVIII века. Истинный, в отличие от раздутого ленинской ЧК «заговора послов» против Советской России в 1918 году. Видя скорый конец больной императрицы Анны Иоанновны и узнав о заговоре части российской знати в пользу дочери Петра Великого Елизаветы, Швеция и союзная ей Франция дали своим послам указание связаться тайно с заговорщиками и использовать их дело в своих интересах. Шведский посол в Москве Нолькен и его французский коллега Шетарди действительно встречались с эмиссарами Елизаветы Воронцовым и Лестоком, а затем, по некоторым сведениям, и с самой будущей императрицей. При этом они вели себя в точности как и российские дипломаты-разведчики в Польше и в Крыму, обещали передать для заговорщиков большие суммы денег, в случае необходимости двинуть на помощь заговорщикам шведские войска из Финляндии, а в крайнем случае обещали политическое укрытие в своих странах Елизавете и ее соратникам по борьбе с Анной и Бироном.

Французская дипломатия-разведка для установления этих контактов использовала и осевших в Париже радикальных эмигрантов из России — «елизаветинцев» во главе с князем Нарышкиным. Нолькен через эмигрантов предлагал немедленно передать Елизавете и штабу ее партии 100 тысяч французских золотых экю, если она гарантирует после переворота дружественные отношения с Парижем и Стокгольмом, а также пойдет на ряд территориальных уступок Швеции, аннулирующих завоевания ее отца Петра в Северной войне. Шведы в 1741 году даже начали новые военные действия против России под предлогом защиты прав Елизаветы Петровны на престол, но их наступление отбито генералом Ласси.

Заговор послов провалился, отчасти сведения о нем просочились в Тайную канцелярию Ушакова, отчасти о франкошведской разведывательной игре узнали их главные неприятели тогда в мире разведки англичане, через свое правительство известившие о заговоре союзный двор в Санкт-Петербурге. Нолькен из-за этой неудачи был отозван шведами из России, а когда чуть позже Елизавета и без шведских штыков и денег добралась до трона, новый посол шведов Гилленборг попросил за помощь отдать Швеции Карелию, но получил жесткий отказ. Со шведами вновь отношения обострились, и их посол вновь из России отозван. Шетарди оставался здесь и после переворота в пользу Елизаветы, совершенного в итоге и без иностранной помощи, но приближенные Елизаветы его не забыли, вскоре маркиз был обвинен в шпионаже и принудительно выслан из российской столицы.

Шведы в те годы активнее всего использовали именно методы тайной разведки в борьбе против России, в их державе разведка была налажена особенно хорошо, и почти три столетия именно шведы были главными оппонентами российской стихийной разведки и контрразведки в тайной войне. Один из первых случаев открытого и вполне организованного шведского шпионажа описан, например, историком Л.А. Юзефовичем в его работе об истории средневековой дипломатии: «В 1574 году толмач одного из шведских посольств Авраам Нильсен, за пять лет до того оставленный в Москве с целью «учить робят свейскому языку», был наконец отпущен на родину. Однако до Швеции он не доехал. Русские власти задержали его на границе, в Орешке, у Нильсена обнаружили несколько бумаг, которые он «крал лазутчеством». Дело само по себе довольно обычное. В Европе того времени члены дипломатических миссий шпионажем не гнушались, и существовал даже особый иронический термин, обозначающий дипломата, — почтенный шпион. Любопытно другое: в числе прочих бумаг у незадачливого толмача «повыимали» царские родословицы. Через год на русско-шведском посольском съезде, состоявшемся на реке Сестре, бояре, вспоминая эту историю, обвиняли Нильсена в том, что он «лазучил и выписывал родство государя нашего»[21].

В этой истории примечательна не только оригинальная по тем временам легенда прикрытия шведского толмача-разведчика как учителя иностранного языка для российских отроков, но и сама цель его разведывательной деятельности, называемой в летописях «лазутчеством». Он искал бумаги о родословной Ивана Грозного потому, что сам русский царь долго отказывался признать шведского короля Юхана равным себе по статусу европейским монархом, указывая через своих послов всей Европе на узурпацию отцом Юхана Сигизмундом Вазой шведского трона в ходе переворота и подчеркивая купеческое сословие Сигизмунда и его докоролевскую работу торговцем скотом. Сын Сигизмунда Юхан, которого подобные разоблачения царя Ивана действительно компрометировали перед наследственными монархами стран Европы, и поручил своему разведчику добыть сведения о предках Ивана Васильевича. С ними на руках он собирался доказывать Европе, что и русский царь ведет свой род от простых князей Москвы и бывших данников Золотой Орды, а не от мифического «римского царя Августа», как любил говорить о том иностранным послам сам Иван Грозный.

Такие малопонятные нам сегодня нюансы международных отношений имели в Средние века очень большой вес, потому и становились предметом внешнеполитической разведки. Сам Иван Грозный, посылая купцов-разведчиков к далекому правителю Индии шаху Бабуру, приказывал им в первую очередь выведать, «настоящий там царь или чей-то наместник», иначе нельзя будет назвать его братом и наладить постоянные отношения без урона для своего статуса в Европе. И, терпя жестокие поражения на поле боя от польского короля Стефана Батория, бравшего понемногу один русский город за другим, Иван Грозный тратил много энергии, забрасывая польского правителя оскорбительными посланиями с указанием на его не самое благородное происхождение. При этом Грозный не забывал пенять Баторию и на более практичные вещи: на дерзкую работу его разведчиков, писавших от имени русского царя подметные манифесты для российских подданных, на диверсии поляков в русском тылу, на жестокость его солдат, на приют русским эмигрантам, даже на ведение войны негуманными методами (в XVI веке уже имели понятие о границах дозволенного на войне!).

И все это грозный царь мог излагать в одном письме Баторию — вот образец его дипломатического красноречия: «Мы, смиренный государь всея России, Божиею, а не человеческою многомятежной волею… А ты торжественным манифестом обольщаешь народ мой, кинулся на Россию с нашими злодеями, Курбским и другими. Воююешь не мечом, а предательством, и с каким лютым зверством! Воины твои режут мертвых! Наши послы едут к тебе с мирным словом, а ты жжешь Великие Ауки калеными ядрами — изобретением новым и бесчеловечным». Не будем комментировать двуличие «гуманного и смиренного» российского государя, который по зверствам сам был большим специалистом, и не только на театре военных действий. Отметим лишь, что при всей тяжести обвинений Баторию в этом послании от 1578 года первым пунктом все равно стоит «убийственный» в глазах Ивана Грозного аргумент: Баторий не наследник древних польских королей, он избран на сейме шляхтой, а сам был до того венгерским князем из Трансильвании. По меркам той эпохи — это самое тяжелое обвинение монарху, тяжелее любых зверств его воинов, резни мертвых противников или применения каленых ядер против чужого города.

Так что русская непрофессиональная разведка действовала абсолютно в этических рамках своего времени, просто тогда еще дипломатию и разведку не развели, хотя бы формально, по разным ведомствам и не ограничили современными нормами закона и профессиональной этики дипломатов. Хотя, как мы знаем, с этим разводом и сегодня часто возникают проблемы, так стоит ли обвинять первопроходцев разведывательного процесса из непростых времен прошедших веков.

Тем более что и на Западе в разведывательной борьбе против России, как в те времена, так и сейчас применяются аналогичные методы, обосновываемые политическими целями ослабления опасного противника. Совсем недавно в одном из сборников ЦОС ФСБ России о страницах истории спецслужб прошлых веков мне попалась цитата прямой речи главы тайного кабинета французского короля Людовика XVI Шарля де Брольи из XVIII столетия: «Что касается России, то мы причисляем ее к рангу европейских держав только затем, чтобы исключить ее из этого ранга, отказывая ей в праве даже помышлять об участии в европейских делах. Вот та задача, которую нужно снова поставить. А раз так, то не следует никогда заключать с этим двором никаких договоров. Нужно заставить его впасть в совершенно летаргический сон, и если извлекать из этого сна, то лишь путем конвульсии, как, например, внутренние волнения, заблаговременно подготовленные»[22]. Разве не это мы слышали не раз от различных политологов и руководителей иностранных спецслужб в конце XX века, причем не только в эпоху «железного занавеса» и противостояния двух мировых систем в «холодной войне», но и после ее окончания. Такие позиции ястребов из иностранных спецслужб будут незыблемы, и они же будут порождать такие же радикальные воззрения их российских оппонентов из спецслужб с той же установкой на вечное неприятие нас за границей. Остановить такую дуэль без этических правил возможно только жесткими мировыми договоренностями о рамках работы спецслужб и некоторых незыблемых запретах в их деятельности. Сделать это могут только здравомыслящие политики с обеих сторон и столь же здравомыслящие люди из самих спецслужб, опять же это должен быть обоюдный процесс.

Помимо русских дипломатов за рубежом, активно вовлекали в разведывательную деятельность представителей торгового сословия, выезжавших за пределы России по коммерческим делам. В отличие от дипломатов и послов России, а также завербованных иностранных граждан купцы не могли так активно влиять на политику зарубежных верхов, поэтому в основном занимались сбором нужной информации. Это более рутинная и не столь заметная, но очень важная работа в разведке. Из всех разведывательных операций России от времен Ивана Грозного и до царствования Александра I, то есть до создания постоянного органа внешней разведки, можно особо выделить одну. Эта акция примечательна тем, что впервые российское правительство приказало захватить за границей своего бывшего гражданина, эмигранта и политического противника, и выполнить приказ пытались именно русские купцы-разведчики.

ДЕЛО ЭМИГРАНТА АНКУДИНОВА

Речь идет о деле Тимофея Анкудинова, сейчас не слишком известном широким читательским массам, но очень важном для истории разведки именно в качестве первой силовой акции российских разведчиков против российского же эмигранта. Перебежчиков и невозвращенцев из-за границы ко времени Анкудинова уже было много, но ни на кого не объявлял в Европе охоту лично русский царь, как это произошло с героем нашей истории в царствование второго Романова — Алексея Михайловича. Кратко напомню, что из большого числа российских самозванцев времен русской Смуты начала и середины XVII века Анкудинов отличался именно тем, что деятельность свою развернул за пределами России и активно вовлекал в нее иностранные правительства.

Бывший торговый человек из Вологды и торговец спиртным, Тимофей Анкудинов за растрату был привлечен к уголовной ответственности, но сбежал от суда через русско-польскую границу. Свою деятельность самозванца он начал в польском Кракове, выдавая себя за сына умершего царя Василия Шуйского, последнего из рода Рюриковичей до воцарения Романовых и претендента на российский престол. За почти десять лет своей зарубежной одиссеи предприимчивый Анкудинов побывал и в Стамбуле, добившись аудиенции у султана, и в Риме, где принял католичество и пытался попасть на прием к папе римскому, и склонял к союзу украинского гетмана Богдана Хмельницкого и трансильванского князя Ракоци.

Царь Алексей Михайлович очень скоро оценил опасность происков самозванца, чьи усилия могли спровоцировать выступление на его стороне любого из недружественных России на тот момент европейских государств. Ареста и выдачи Анкудинова русские послы требовали и от Польши, и от Швеции, и от гетмана Хмельницкого, но никто «сына царя Шуйского» арестовать не решился. Шведы, используя самозванца в своих антироссийских интересах, наоборот, дали ему охранную грамоту и приставили к нему охранников. В Стокгольме, несмотря на протесты русского посланника Козлова, Анкудинова принимали лично королева Кристина и канцлер Оксеншерн, через него шведы попытались установить связь с антиправительственными повстанцами в Новгороде и Пскове в 1650 году. Тогда в Москве и было принято первое решение о силовой акции против своего эмигранта, Анкудинова предписывалось попробовать похитить и вывезти в Россию для следствия, а в качестве крайней меры — убить за границей.

В те века это была привычная картина, такие анкудиновы есть в истории почти каждого средневекового государства Европы. Они под именами претендентов на престол своей родины колесили по чужим столицам и искали у чужих дворов поддержку своим заговорам, а иногда и просто выпрашивали под эти проекты денег для личной безбедной жизни в эмиграции. И почти везде соседи-неприятели привечали и поддерживали таких деятелей (хорватский авантюрист Занович, турецкий султан Джем, англичанин Уорбек и др.), используя их в своих кознях против вражеского государства и почти постоянно отказывая в выдаче таких самозванцев их правителям. Вот и английский собрат Анкудинова Перкин Уорбек посетил, выдавая себя за чудом спасшегося от казни в Тауэре сына короля Эдуарда IV, столицы Франции, Шотландии, Ирландии, Португалии и везде находил приют и поддержку своим планам. Английской разведке-дипломатии так и не удалось ни ликвидировать Уорбека за границей, ни добиться его выдачи на родину, он сам ринулся в авантюру с десантом в Англию своих сторонников во время мятежа в Корнуолле, был разбит и казнен в Лондоне. Москва же на своего самозванца Анкудинова все же нашла управу именно оперативными мерами своей тогда еще примитивной разведки, утерев тем самым нос гордым британцам, считающим себя пионерами создания полноценной службы внешней разведки во всем мире.

Поскольку официальным дипломатам дать задание на убийство даже по меркам того времени было рискованно ввиду политических последствий такого шага, к делу и привлекли не связанных дипломатическим политесом русских купцов в Европе. Как следует из архивов, купцы во главе с неким Иваном Тетериным схватили Анкудинова в принадлежавшем тогда Швеции городе Ревеле (ныне эстонский Таллин) прямо на улице, но самозванца отбили его шведские охранники. В страхе перед новым покушением Анкудинов бежал дальше в Европу, работавший на российских дипломатов-разведчиков англичанин Гэбдон обнаружил его в немецком вольном городе Данциге (теперь польский Гданьск), здесь вторично и вновь неудачно русские купцы пытались захватить Анкудинова, тот опять сбежал, на этот раз еще дальше, в голландский Амстердам. Довести до конца похищение купцам так и не удалось, первая силовая антиэмигрантская акция российской разведки закончилась неудачей. Удивляться не приходится, не дело торговых людей кого-то выслеживать по чужим городам и хватать, такие операции не для дилетантов.

Хотя Анкудинову все же не повезло, его арестовали по другому обвинению позднее в немецком городе Нейштадте, посадив в тюрьму местного правителя Голштинии Фридриха. Об этом от своих торговых партнеров из числа германцев узнал русский купец в Голштинии Микляев и сообщил об аресте самозванца письмом в Москву. Тогда еще не было ни Интерпола, ни двухсторонних договоров МВД об экстрадиции преступников, но российскому купцу Микляеву удалось от имени русского царя договориться с голштинским герцогом Фридрихом о выдаче Анкудинова в Россию. Так в 1653 году беглый россиянин был передан голштинцами специально прибывшему из России конвою во главе с дьяком Василием Шпилькой. По дороге в Россию Анкудинов совершил неудачную попытку самоубийства, прыгнув под колеса телеги, но его все же довезли до Москвы, где его ввиду важности его персоны в тогдашних условиях допрашивал лично глава Разбойного приказа Лыков, равный по статусу нынешнему министру внутренних дел.

На допросах Анкудинов вновь объявлял себя сыном царя Василия Шуйского и даже отказался признать свою мать. Учитывая тогдашние методы следствия Разбойного приказа, при всех его злодействах Анкудинова можно признать очень сильным и смелым человеком, он так и умер без раскаяния в самозванстве. Вскоре, так и не добившись признания, Анкудинова четвертовали. При этом к месту казни якобы случайно в то же время привезли шведских и польских послов в Москве, чтобы те увидели и рассказали своим монархам, что на союзного им эмигранта-самозванца можно больше не рассчитывать.

Попытка захвата за границей Анкудинова во времена правления царя Алексея Михайловича была не единственной в анналах российской стихийной разведки. Так, в 1665 году через границу к шведам бежал подьячий Григорий Котошихин из русского Посольского приказа (предок МИДа), еще ранее завербованный шведскими разведчиками и работавший на них во время русско-шведских переговоров о мире. Котошихин спасался в стане врага от грядущего разоблачения своей измены. Он тайно выехал из России в Европу, здесь встретился с работавшим на русскую разведку-дипломатию немцем и от имени российского Посольского приказа получил от него секретное послание для царя Алексея Михайловича. Именно с этим ценным документом, желая придать себе еще большую важность в глазах шведов, Котошихин и прибыл в шведскую Нарву, прося о политическом убежище за ранее оказанные услуги. С ним за компанию к шведам перебежал проворовавшийся русский купец Кузьма Овчинников, растративший казенные деньги и бежавший от суда на родине. Так что политическая эмиграция во все времена соседствовала с криминально-уголовной ее разновидностью. Швеция убежище Ко-тошихину и Овчинникову в итоге предоставила.

Российский посланник в Стокгольме Репнин потребовал от Швеции выдачи «вора и изменника Гришки Котошихина», как того предусматривал недавно заключенный между странами мирный договор. Но видимо, Котошихин успел оказать шведам своей работой ценные услуги, в его выдаче в Россию было отказано. А так как шведам вскоре стало известно о готовящейся русскими агентами попытке тайного захвата изменника и вывоза в Россию, то к Котошихину даже приставили охрану и выдали ему документы на новое имя, как это делают сейчас с важными перебежчиками. Шведы явно были наслышаны о трагической судьбе опекаемого ими десятком лет ранее Анкудинова. Как и многие перебежчики и невозвращенцы такого рода в прошлые века и сегодня, Котошихин к новой жизни приспособиться не смог и в лучших традициях такого перебежничества запил, в 1667 году во время такого запоя он зарезал ножом своего соседа-шведа и был приговорен шведским уголовным судом к смерти. Узнав об этом, российские посланцы вторично просили выдать им Котошихина, ожидавшего казни в тюрьме города Упсала, но им вновь было отказано. Единственной уступкой шведов было то, что посланцам из России разрешили лично поприсутствовать при казни Котошихина, которому в том же году в Упсале отрубили голову, и сообщить о смерти перебежчика в Москву.

Понемногу перебежчиков и политических эмигрантов в окружающих Россию странах становилось все больше, и охотиться за каждым или требовать их выдачи уже не представлялось возможным. В истории дипломатии XVII века известен случай, когда русский эмигрант Рубцов (или Рубец) получил шведское подданство и сделал карьеру на службе шведскому королю, он даже приезжал в Москву в составе шведского посольства в качестве своего рода эксперта по российским делам, и его здесь никто не посмел задержать.

ПЕТРОВСКАЯ РЕФОРМА В РОССИЙСКОЙ РАЗВЕДКЕ

Первую попытку перевести внешнюю разведку России с дилетантски совместительных на профессиональные рельсы предпринял Петр I, «подсмотрев» это новшество в своем стиле у европейцев во время очередного из своих вояжей в Европу. При Петре не только появились постоянные русские посольства в иностранных державах взамен временно приезжавших из Московского царства, его молодая империя обзавелась и первыми постоянно находящимися в стране пребывания разведчиками (сейчас сказали бы — резидентами). При нем же в России впервые появляется самостоятельное племя разведчиков, пусть еще и облаченных в дипломатические платья.

Изданные недавно в 6 томах «Очерки истории российской внешней разведки» по этому случаю именуют Петра Алексеевича первым организатором российской нелегальной разведки, упоминая о первом достоверно известном таком факте. В 1717 году Петр помимо официального посла России во Франции барона Шлейница тайно отправляет в Париж исключительно для ведения разведывательной деятельности русского офицера Мусина-Пушкина, запретив ему даже сообщать послу Шлейницу о своей миссии. Хотя в тех же очерках упоминают и о том, что еще отец Петра царь Алексей Михайлович в состав официальных своих посольств за рубеж включал по одному сотруднику своего Тайного приказа, явно действовавшего параллельно с дипломатами в целях разведки, просто большинства имен таких «тайных» уполномоченных история нам не сохранила. В любом случае, даже если нелегальные разведчики в России и появились при Петре, то отдельный орган внешней разведки был создан только через полтора века после кончины главного российского коронованного реформатора.

Хотя нельзя не отметить этот гигантский прорыв при Петре I в деле российской дипломатии, а также «секретной дипломатии», как до создания отдельной службы внешней разведки в Российской империи именовали этот процесс. Самые ярые ненавистники Петра I даже эти его заслуги подвергают сейчас сомнению, не желая даже в установлении постоянных дипотношений с иностранными державами и в становлении при нем российской разведки увидеть прогресс его царствования. Приходилось читать, что и здесь Петр всего лишь плагиатор европейских образцов. Что и здесь все уперлось в красивую внешнюю витрину реформ. Что видимость петровского прорыва в дипломатии-разведке — это несерьезные его посольства при чужих дворах, собственные «великие посольства» с бесконечным развратом и пьянкой за границей, вывоз приближенными к нему казнокрадами типа Меншикова награбленного добра в голландские банки и так далее. Но здесь объективная реальность явно на стороне Петра, как бы ни относиться к нему лично. Его дипломатия дала заметные плоды, разведка под маской дипломатии при Петре встала на ноги до уровня среднеевропейского государства, и в целом Россия стала европейской державой. Жестокостей и безобразий петровского правления все это не извиняет и не оправдывает, но в плане организации разведки прогресс Петровской эпохи бесспорен.

До Петра дипломатические отношения Москвы с иностранными государствами носили хаотичный и разовый характер, то же касалось и разведки «с оказией». Сам же Петр не только первым из русских государей лично стал выезжать на переговоры с иностранными монархами (а до него последним был князь Киевской Руси Изяслав, в XII веке ездивший в Европу за помощью от римского папы и польского короля в борьбе с династическими врагами в Киеве), и он не просто учредил постоянные посольства России в чужих столицах. Он создал внешнюю разведку в ее нормальном понимании. Толстой, Волконский, Паткуль — только самые яркие и монументальные ее разведчики-резиденты, были и сотни других агентов петровской разведки за границей из числа российских подданных или завербованных ими иностранцев.

Масштаб и размах петровской разведки тоже несравним с допетровскими временами. Хотя и тогда русские агенты добирались до Индии или Китая, но это были разовые тычки на ощупь с задачами: «Поспрашивать, кто главный в земле Индийской» или «Сведать, каково здоровье свейского короля Карлуса». При Петре же разведка России расправила плечи и пыталась разбросить щупальца своей сети как можно дальше по миру. Она уже не кучковалась в Польше, Швеции или Турции, осваивая неведомые ей ранее и, казалось бы, еще не самые важные для внешней политики России направления. Она прощупывает возможность союза с иранским шахом Тахмаспом в плане совместного давления на общего врага — Османскую империю (впервые православная Россия предлагает военный союз исламскому государству — реалии внешней политики становятся важнее прошлых принципов). Петр посылает очередное посольство с разведчиками в его составе в Индию, без устали разведывает обстановку в странах Центральной Азии (Хиве, Бухаре, Коканде, Джунгарии), итальянский разведчик из русского Посольского приказа Флорио Беневени склонял к союзу с Россией племенных вождей Средней Азии и казахской степи. Петровский посланец Спафарий первым прибыл в Пекин и установил дипотношения с китайской Цине кой империей. В Индию тайно, а не в составе посольства отправляются петровские разведчики адмирал Вильстер, капитан Мяснов и поручик Кошелев, при этом им предписано на обратном пути побывать на Мадагаскаре и предложить союз с Россией местному правителю. Кому до Петра Алексеевича в Москве было дело до союза с королем Мадагаскара, и многие ли до него в России вообще о Мадагаскаре слышали. За эту деятельность на международной арене Петру можно было бы сохранить прилипший к нему титул Великий, которого, возможно, он и не заслуживал за свою деятельность во внутренней политике в его империи, но история этот титул уже отдала ему навечно.

Еще одно отличие петровской «секретной дипломатии» от предшественников — она перестает быть пассивным собирателем информации для русского царя, начинает составлять и организовывать разведывательные комбинации за пределами России, участвует в хитросплетениях с участием иностранных разведок. Это уже гораздо более сложный уровень внешней разведки, чем просто сбор и анализ информации. Россия в петровское время отказывается от многих устаревших установок, казавшихся ранее незыблемыми. До Петра к Османской империи относились только как к исчадию ада, которое надо стереть с политической карты мира и отомстить тем «злым басурманам» за разгром братской Византии. Когда еще допетровской Руси в 1621 году Османы предложили военный союз против Польши, к предложению «басурман» отнеслись настороженно: как можно заключать союзы против христиан, пусть и латинской веры, с этими исчадиями ада. В итоге на Польшу выступили без турецкой поддержки, войско воеводы Шеина «добрыми христианами» поляками разгромлено, а сам он попал в плен.

В хитроумном сплетении взаимоотношений различных разведок-дипломатий до Петровской эпохи наши дипломаты вообще не очень хорошо ориентировались, редко заглядывая более чем на один ход вперед. Когда посланец французского короля Гильом Рубрук прибыл в монгольскую столицу Сарай и склонял хана Золотой Орды к франко-монгольскому союзу против турок (презрев явные различия между католической верой Парижа и конфессиональным винегретом татарской Орды), здесь же он предлагал участие в этой коалиции и послам русских князей при ханской ставке, но те, похоже, не очень-то тогда и поняли, чего от их правителей хотят странные французы.

Петровская «секретная дипломатия» оставляет эти стеротипы в прошлом, хотя Петр и начинает свое правление с очередного похода на турок. Если уж понадобилось начать Северную войну на износ со Швецией за выход к Балтийскому морю, Петр не колеблясь отправляет своего посланца-разведчика Емельяна Украинцева в Турцию добиваться с ней мира и даже союза против христианской Швеции. Обеспечивал мир с турками Украинцев со всем набором шпионских методов: взятки окружению султана, пугающие рассказы о возросшей военной мощи России при Петре, «дружеские намеки» на происки австрийцев, затевающих очередную войну с Турцией, для чего Османам нужно бы развязать себе руки на севере миром с Москвой. И Емельян Украинцев добился своего, в 1700 году такой нужный мир с Турцией Петр получил и войну со Швецией начал смело, хотя поначалу и неудачно. Теми же методами в начале Северной войны в антишведскую коалицию втягивали Англию и Данию, и методы петровских тайных посланцев здесь были те же, что и у Украинцева в Стамбуле.

Емельян Украинцев при Петре вообще был главным специалистом русской тайной дипломатии по таким деликатным миссиям. В первые годы петровского правления Украинцев даже был главой Посольского приказа, но затем Петр I решил, что тот будет полезнее в роли такого посланца по особым поручениям и личного агента царя высокого класса. После выполнения миссии в Стамбуле Украинцев с тайным заданием направлен в Польшу, вербовать среди шляхты прорусскую партию и противодействовать акциям партии сторонников шведского ставленника Станислава Лещинского. Здесь Украинцев отметился тонкой, хотя и силовой и почти диверсионной акцией: в 1707 году он заманил на банкет, напоил и арестовал польского гетмана Синицкого, переметнувшегося от русского союзника короля Августа в стан Лещинского. Год спустя Петр отправляет своего главного разведчика на тайные переговоры к венгерскому правителю Ракоци, надеясь склонить его к союзу против турок и шведов. В этой своей разведывательной поездке Емельян Игнатьевич Украинцев заболел и в 1708 году умер в венгерских землях; по умению вербовать «друзей России» и раздавать «дачи» (взятки) в петровской секретной дипломатии с ним мог сравниться только Петр Толстой.

Взятки вообще тогда были приводным ремнем «секретной дипломатии», к ним и негативного отношения тогда никакого не было, обычный прием разведки. Иностранные разведчики пользовались им тоже вовсю, в том числе и против России: в 1713 году петровский любимец Александр Меншиков за крупную взятку сдал Пруссии город Штеттин, добытый в бою кровью русских солдат. И в момент свержения всесильного временщика при трех царях Меншикова осенью 1727 года одним из главных обвинений Александру Даниловичу стала очередная взятка от иностранных разведчиков. Русский резидент в Швеции Головин тогда сообщал в Петербург, что на тайной встрече со шведскими посланцами Меншиков годом ранее пообещал им не допустить очередной Русско-шведской войны. За что взял у шведского посла-резидента в России барона Цедеркрейна взятку в пять тысяч золотых червонцев, да еще и освещал Цедеркрейну положение дел при дворе уже больной Екатерины I. После ареста Меншикова перетряхнули все его бумаги, но доказательств такой его связи с разведкой Швеции не нашли. Не нашли и его переписку с прусскими послами и разведчиками, хотя и из Пруссии русские агенты сообщали: Меншиков попросил у прусского двора большую сумму за то, что, когда женит молодого Петра II на своей дочери и станет царским тестем, прикажет заключить с Пруссией выгодный ей русско-прусский мир. Хотя такая «борьба за мир» с получением огромного куша взятки для Меншикова была обычным делом, много доказанных примеров ранее наводят на мысль, что разведчик и посол Головин в этом случае мог сообщить верные сведения. А опала Меншикова была предрешена к тому времени, хотя доказанная связь со шведской разведкой могла бы стоить ему уже не высылки в сибирский городок Березов, а головы.

При Петре же затем Россия ввязывается в сложную европейскую интригу борьбы за испанское наследство, российские разведчики участвуют в тайных интригах вокруг претендентов на испанский опустевший престол, хотя еще лет за тридцать до того в России до далекой Испании всем было дела не больше, чем до какой-нибудь индийской Бенгалии. Когда еще при Иване III в Москву прибыл из немецких земель посол Поппель и звал Россию в какие-то коалиции одних европейских стран против других, он не нашел никакой поддержки — московиты просто еще не понимали тонкостей таких схем, да и вся Европа была далекой и чужой. Петр проломил для своей разведки и тайной дипломатии эту стену идеологических штампов и международного невежества, для нее он тоже открыл своего рода окно в Европу.

Одной из самых масштабных и дерзких тайных комбинаций петровской разведки-дипломатии стало незаслуженно подзабытое сейчас дело о «заговоре Герца» в Стокгольме. Несмотря на долгую войну со Швецией, когда слово «швед» десятилетиями для русского уха было равнозначно термину «враг», когда возникла необходимость, петровские разведчики по приказу императора вступили в тайные переговоры с частью шведской элиты. Предполагалось резко изменить весь расклад европейской политики в пользу России, замирившись со Швецией и Францией, создать вместе с этими старыми неприятелями новый политический блок в Европе. Российские разведчики в Амстердаме тайно встречались с отвечавшим за эти переговоры со стороны Швеции бароном Герцем, голландская столица тогда выполняла современную роль Швейцарии — нейтральный город использовался для таких тайных встреч дипломатов и резидентов разведок. Именно здесь барон Герц тайно встречался с посланцем Петра вице-канцлером Шафировым, обсуждая детали своего гигантского плана переустройства политического мира в Европе. Герц от имени своего короля Карла XII предлагал Петру мир с передачей России части Балтийского побережья, военный союз против Дании (долго помогавшей России в Северной войне с общим врагом — Швецией), а также поддержку тайного переворота партии якобитов в Англии — сторонники Якова Стюарта при шведско-франко-русской поддержке собирались свергнуть Георга I в Лондоне и тоже заключить с Россией военный союз. К якобитскому подполью с этим заманчивым планом отправляли петровского резидента в Лондоне Федора Веселовского, после открытия этих планов британской Сикрет сервис Веселовский был вынужден оправдываться за контакты с заговорщиками перед английским двором Георга I. Таких масштабных комбинаций с участием множества разведок и поддержкой зарубежного подполья российская «секретная дипломатия» еще не знала. Это все равно что в разгар «холодной войны» разведка Советского Союза попыталась бы тайно заключить союз с европейскими членами блока НАТО против США или организовать в самих Соединенных Штатах социалистическую революцию силами своих союзников. Эти тайные переговоры со Швецией к успешному воплощению планов их инициаторов не привели. После смерти в Швеции Карла XII власть оказалась в руках антирусской партии, Герц был арестован за переговоры с русскими и казнен в Стокгольме как изменник, Стюарты в итоге на английский престол не вернулись, а со Швецией Петру пришлось воевать практически до конца своей жизни. Но сам факт переговоров разведчиков Петра с бароном Герцем очень показателен — российская внешняя разведка стала полноправным участником больших политических игр мировых держав.

ГЕРОИ ФРОНТА ТАЙНОЙ ВОЙНЫ

Во времена отсутствия в Российском государстве единого и профессионального органа внешней разведки за нее были вынуждены браться из патриотических соображений люди из других сфер служения отечеству: дипломаты и временные посланники за рубежом, торговцы, путешественники, священники, военные. Поэтому история начальной и неорганизованной российской разведки в XV — начале XIX века — это история самих таких стихийных разведчиков. Перечислить всех ранних бойцов невидимого фронта просто немыслимо, как мы видели, ими могли оказаться любые российские граждане или иностранцы на русской службе, оказавшиеся за рубежом совсем с другими изначально целями. Но на некоторых особенно интересных фигурах, ключевых в разведывательных операциях тех лет, просто необходимо кратко задержаться для общего понимания того, чем же занималась до 1825 года российская разведка за рубежом и какие интереснейшие персонажи из нашей истории ей занимались. Вот лишь несколько особенно значимых представителей стихийной разведки из прошлых веков.

Иван Висковатый, дьяк и руководитель Посольского приказа при Иване Грозном, именно он лично инструктировал царских посланцев за рубежом о второй и тайной щели их визитов, если такая имелась. А в годы Ливонской войны на Висковатого царь возложил почти полностью только разведывательную работу силами послов и купцов. Сам Висковатый лично ездил в Данию, где склонил в ходе тайных переговоров датского короля Фредерика выступить в Ливонской войне на стороне России, дав Москве в этой затяжной войне хотя бы одного европейского союзника.

Судьба Висковатого, первого главы Посольского приказа, то есть первого шефа российского МИДа, предвосхитила судьбу многих талантливых разведчиков XX века, погибших в результате политических репрессий от рук своих же сограждан. Висковатый был обвинен по тому же «новгородскому делу об измене», по которому казнили впавшую в немилость верхушку опричников, в 1570 году он был четвертован на лобном месте так называемой Поганой Лужи в Москве. Опричники практически разрубили первого дипломата царства и начальника его разведки на части топорами и кинжалами. Как и разведчиков 30-х годов XX столетия, Висковатого обвинили в тайной работе одновременно на шведский и польский дворы, а также в тайной переписке с политическим эмигрантом Курбским за границей. Сменивший его во главе Посольского приказа дьяк Васильев также казнен в одну из чисток Иваном Грозным своего окружения. Только третий начальник приказа Андрей Щелкалов пережил грозного царя, служа затем в той же должности и его сыну Федору, и сменившему Федора Борису Годунову. Щелкалов сам при этом на пути к должности главы Посольского приказа поучаствовал в ивановских репрессиях: когда на Лобном месте убивали его предшественника Висковатого, именно дьяк Щелкалов зачитывал на площади царский указ о винах казнимого.

Один из преемников Висковатого и Щелкалова на посту главы Посольского приказа Афанасий Ордин-Нащокин век спустя также испытал опалу царя в своей судьбе. Будучи посланником первого из Романовых, царя Михаила, в Молдавском княжестве, он вел разведку против Турции и Крыма. Затем вернулся к ратному делу, руководил подавлением Хлебного бунта в Москве и был первым воеводой отбитых в ходе войны у шведов земель Прибалтики, то есть занимался не только стихийной разведкой, но и стихийной госбезопасностью. За верную службу новый царь Алексей Михайлович назначил Ордина-Нащокина главой Посольского приказа, но вскоре по каким-то неизвестным нам сегодня причинам первый дипломат империи впал в немилость у царя и был отослан в отдаленный от Москвы монастырь, где закончил свои годы под именем монаха Антония, хотя неоднократно писал царю покаянные письма.

Можно только догадываться, в чем провинился главный средневековый разведчик России и глава ее дипломатии. Известно лишь, что после 1660 года, когда через границу в Польшу сбежал его сын, к Ордину-Нащокину на всех заграничных переговорах по приказу царя приставляли сотрудника Тайного приказа, «на всякий случай». Видимо, и случившаяся где-то после 1670 года явная опала Ордина-Нащокина имеет корни в этой истории, главу Посольского приказа, как мы можем понять по обрывкам фраз из летописей тех лет, обвиняли в излишней тяге к союзу именно с Польшей. Хотя царь и поддерживал Ордина-Нащокина после бегства сына, послав ему «свое милостивое слово», самому же вернувшемуся позднее из польской эмиграции сыну дал амнистию. Возможно, что Ордину-Нащокину боком вышла его хитрая разведывательно-дипломатическая операция с привлечением под власть Москвы украинского гетмана Дорошенко: тот одновременно с переговорами с Москвой тайно сговорился и с турецким султаном, став в итоге османским союзником. Где-то в это время и последовала опала Ордина-Нащокина, замененного на посту главы Посольского приказа боярином Матвеевым. Так один из самых образованных мужей России того времени, знавший около десятка иностранных языков, которого В.О. Ключевский назвал «русским кардиналом Ришелье», закончил свои дни в богом забытом монастыре с клеймом неблагонадежного. Его история на российских просторах в различных вариациях будет повторяться не раз, и не только в летописи дипломатии и разведки.

Ордина-Нащокина во главе Посольского приказа сменил боярин Артамон Матвеев, одна из самых колоритных и противоречивых фигур времен правления Алексея Михайловича. С одной стороны — талантливый дипломат и разведчик, бесстрашный воевода в войске, он склонил украинского гетмана Богдана Хмельницкого к принятию власти Москвы и был послом царя на знаменитой Переяславской раде, он же во главе Посольского приказа совершил восточный прорыв и направил первые посольства в Китай и Индию, и он же создатель первого Аптекарского приказа в России (Минздрава тех времен) и попечитель первого русского театра. С другой — жестокий усмиритель московских волнений, личный участник расправ с примкнувшими к восстанию Разина и их казней, а в конце жизни один из богатейших людей в стране (по современным понятиям «олигарх») и лидер придворной камарильи клана Нарышкиных.

Кроме Посольского приказа Артамон Матвеев успел поруководить и Стрелецким приказом, являясь по-современному министром обороны страны, он же долгое время руководил личной охраной царя Алексея. За злоупотребления и казнокрадство новый царь Федор после смерти покровительствовавшего Матвееву своего отца в итоге лишил главу дипломатии России всех постов в государстве и боярского титула, выслав в северный Пустозерский монастырь, но затем простил и вновь приблизил ко двору. Когда в 1682 году еще при малолетнем царе Петре I против партии Нарышкиных взбунтовались стрелецкие полки, вышедший к ним из Кремля на переговоры Артамон Матвеев был первым убит в этом эпизоде русского бунта, а его голову долго носили по Красной площади на стрелецкой пике. Примечательно, что и карьера его сына Андрея Матвеева началась и обидно прервалась на стезе разведки. При Петре Великом Матвеев-младший был послом-разведчиком в Вене при дворе Габсбургов и в Голландии, в годы Северной войны добыл для России подкупом образцы нового английского ружья с усиленным боем. Но из-за анонимного письма и своей любви к некой шведской подданной был отозван в Москву и впал в немилость у царя, хотя и не репрессирован, но карьеры уже не сделал.

Должность главы Посольского приказа, являвшаяся для занимавшего ее чиновника и должностью координатора стихийной разведки России, словно притягивала к себе нестандартных и противоречивых людей. Когда стрельцы убили Артамона Матвеева и поставили во главе государства царевну Софью, она доверила руководить Посольским приказом своему любимцу и фавориту (попросту говоря — своему любовнику) Василию Голицыну. Он был очень похож на Ордина-Нащокина и Матвеева. Был и талантливым дипломатом, хорошо разбиравшимся в тайной дипломатии-разведке, был образованнейшим человеком и главным западником в тогдашней русской элите, покровителем искусств, полководцем и главой Стрелецкого приказа. И при этом Голицын был нечист на руку, жесток и зачастую беспринципен: держал в своем доме колдуна-предсказателя, а когда тот стал ненужен — приказал сжечь его заживо за колдовство.

Понимая необходимость выхода России к Черному морю, в должности российского главнокомандующего Голицын уговорил Софью отправить его в поход на Турцию, попытался впервые завоевать Крым и вырвать эту вечную занозу в подбрюшье России. Для этого сам же Голицын в роли главы Посольского приказа заключил мир и военный союз против турок и крымского хана с Польшей, используя и методы тайной разведки в склонении польского короля к такому союзу. В итоге долгих переговоров Голицына с польским посольством в Москве и подкупа некоторых из его членов король Польши Ян Собесский пошел сразу на две важнейшие уступки России: заключил с Москвой военный союз против Османской империи и навсегда признал русским городом Киев — это был главный дипломатический и разведывательный триумф в карьере Василия Голицына. А когда поход на Крым Голицына не удался и его армия завязла в изматывающих боях на Перекопе, по возвращении из бесславного похода он долго всех уверял и в своем военном триумфе. Когда же правду о разгроме крымским ханом голицынской армии скрывать уже стало невозможно, Голицын занялся поиском виноватых и «врагов народа», сам возглавив дело обвиненного в измене украинского гетмана Самойловича, которого сделал ответственным за свой военный провал. В военном деле князь Голицын особенно талантливым полководцем себя не показал, хотя будем к нему справедливы, и его последователям для выхода к Черному морю и уничтожения Крымского ханства при всех их талантах понадобилось затем полтора века.

Конец карьеры Василия Васильевича Голицына положило настоящее воцарение Петра I в 1689 году, когда провалился очередной стрелецкий заговор партии сторонников Софьи, где Голицын был главным идеологом. В отличие от казненных тогда Петром своих соратников Шакловитого и Медведева Голицын после ареста и недолгого заключения Петром был помилован по просьбе приближенного к новому царю своего двоюродного брата Бориса Голицына. Брат Борис организовал Василию Васильевичу, говоря современным юридическим языком, явку с повинной: Василий сам из своего укрытия в родовом голицынском поместье в подмосковном тогда Медведкове приехал к царю и упал в ноги с прошением сохранить ему жизнь. Бывшего главу российской армии, дипломатии и разведки, бывшего первого министра и любовника своей сестры Софьи Петр услал в вечную ссылку, где Василий Голицын и умер через много лет в 1714 году в полном забвении. Сохранив Голицыну голову, Петр до конца дней не мог изжить в себе ненависти к наглому, но талантливому бывшему любовнику сестры и ее первому министру. Ругая своих генералов или дипломатов за ошибки, в качестве убойного аргумента император России часто кричал: «При Ваське Голицыне у вас и то лучше было!» — это был верх его недовольства и невольная оценка некоторых заслуг опального царедворца. Пегр не забывал, а вот наша официальная история долгое время почти совсем не вспоминала «непрогрессивного» противника реформатора Петра Великого, имя этого неординарного и непростого человека к нам вернулось из небытия недавно.

Петр I, переименовав Посольский приказ со временем в Коллегию иностранных дел, посадил в кресло ее шефа своего верного человека. Гавриил Головкин, глава внешнеполитического ведомства при Петре Великом, до поста первого руководителя Коллегии иностранных дел дослужился, начав камердинером при молодом Петре, затем сопровождал царя-реформатора и в его поездке по Европе, и в большинстве сражений Петровской эпохи. Все руководство разведкой через постоянных послов России в европейских странах, появившихся именно при графе Головкине, Петр полностью возлагал на своего министра иностранных дел.

Император настолько верил Головкину, что поручил ему руководить в Петербурге и особой комиссией по злоупотреблениям, призванной бороться с коррупцией в верхах российской власти, органом-предшественником советского ОБХСС. Но Головкин вскоре и сам, как это часто случалось в истории с борцами с экономической преступностью, оказался замешан в таких же нарушениях. Петр распорядился простить своего первого дипломата и ограничился конфискацией «нетрудового дохода», оставив на посту главы Иностранной коллегии. После смерти Петра граф Головкин в той же должности канцлера (министра иностранных дел) служил и его жене Екатерине I, и внуку Петру II, и Анне Иоанновне. В отличие от своих предшественников он избежал и опалы, и монастыря, и казни, и ссылки, умер канцлер Головкин в собственном доме на Каменном острове Санкт-Петербурга в 1734 году в преклонных годах.

В отличие от Головкина у многих его подчиненных по эпохе дипломатической разведки, расцветшей в Российском государстве во времена Петра Великого, судьба сложилась трагически. Из множества петровских разведчиков, ставших таковыми по воле судьбы и их императора, упомянем лишь нескольких наиболее прославившихся на этой стезе и отметим, что все они закончили жизнь при трагических обстоятельствах.

Князь Андрей Яковлевич Хилков — один из тех молодых дворян, кто был приближен к Петру после успешного обучения в Европе военному и морскому делу. В 1700 году Хилков назначен царем послом, а значит, и главным разведчиком в Швецию, прямо накануне кровопролитной и долгой Северной войны. После начала военных действии Хилков оказался под арестом шведского короля Карла XII, его планировали обменять на также арестованного Петром в Москве шведского посла Книппера, но обмен сорвался. Находясь в Стокгольме под домашним арестом, Хилков остался разведчиком: он ухитрялся собирать информацию и с различной оказией переправлять ее царю в Россию, да еще по мере сил помогал русским пленным в особых лагерях, ведь Женевской конвенции по обращению с пленными тогда не существовало. При этом российского разведчика активно пыталась перевербовать шведская «контрразведка» во главе с королевским прокурором Спарре и предлагала ему значительный пост при дворе Карла, но Хилков на уступки не пошел. Петр очень ценил своего разведчика в чужом плену, особенно после его своевременного предупреждения о десанте шведов в Архангельске, но увидеться им уже не удалось. После ужесточения шведами условий содержания в конце войны князь Хилков в 1718 году умер от туберкулеза в своей камере крепости Вестерос. После заключения Аландского мира шведы выдали его тело России, и разведчик был похоронен в Александро-Невской лавре Санкт-Петербурга.

Печально закончилась разведывательная миссия за границей и для князя Александра Бековича Черкасского, принявшего православие и российское подданство одного из горских князей Северного Кавказа (настоящее имя Давлет-мурза), уроженца горной Кабарды. В силу кавказского происхождения и знания южных языков Черкасского использовали для посольств и разведки на Кавказе и в Крыму, а затем и в новом для российской разведки регионе Средней Азии. В своих кавказских тайных вояжах князь проявил себя вполне умелым разведчиком и дипломатом: так, он склонил к подчинению России верхушку многих племен Дагестана, вырвав их из сферы турецкого влияния. В 1716 году Петр направил Черкасского к ханам Хивы и Бухары, чтобы тот уговорил их перейти под российское покровительство. Но российская разведка не учла специфики незнакомого региона и противодействия активных в Хиве разведчиков Турции и Ирана. Подстрекаемые иранскими агентами шаха Хусейна, туркменские племенные вожди Хивинского ханства во время переговоров вероломно зарезали князя Черкасского, одного из первых российских разведчиков кавказского происхождения. На берегу Сырдарьи Александр Бекович вместе с сопровождающими его был зарезан внезапно налетевшим отрядом туркменских разбойников хана Ширгази, состоявших на службе у Персии. Но российская разведка оставить дело проникновения в лакомый Среднеазиатский регион уже оставить не могла. Сразу после гибели знаменитого «Бековича» в далеких краях туда отправлено Петром I новое посольство под началом Флорио Беневени, секретаря петровской Коллегии иностранных дел, итальянца на русской службе.

Александр Бекович Черкасский был первым российским разведчиком, происходившим из знати недавно присоединенных к России кавказских земель. Заложенная им традиция направлять в различные регионы таких разведчиков-дипломатов нерусского происхождения, кто лучше соответствовал местным обычаям, знал местные языки и веру, затем не раз применялась в эпоху российской «секретной дипломатии» до создания официальной внешней разведки. Таким посланцем с секретной миссией при Анне Иоанновне стал татарский мулла Максуд Юнусов, в 1731 году отправившийся в казахские степи на переговоры с местными правителями и привезший в Петербург первое письменное согласие казахских ханов на переход в российское подданство. С этого визита Юнусова начались долгие переговоры, увенчавшиеся окончательным переходом хана Аблая в подданные Российской империи вместе со всем населением подвластной ему казахской степи.

Еще одна трагическая фигура русской разведки при Петре I, вошедшая во многие авантюрные и исторические романы в силу необычности своей судьбы, — иностранец на русской службе, дворянин из Швеции лифляндского происхождения Иоганн Паткуль. Европеец и верный слуга России, храбрый авантюрист и талантливейший разведчик своего времени, он даже родился в шведской тюрьме, где его родители отбывали заключение за участие в движении Іпведской фронды против короля. Уже в молодости Иоганн Паткуль сам стал участником антикоролевского заговора, был арестован и приговорен в Стокгольме к смертной казни, но бежал из-под стражи за границу, долго скитался по Европе, а затем перешел на службу к российскому императору Петру Великому.

В отличие от множества иностранных специалистов при дворе Петра Паткуля использовали не в армии или на флоте, а в дипломатических и разведывательных играх, что больше соответствовало его характеру. Он лично выезжал в Данию и Саксонию, уговаривая от имени Петра их правителей присоединиться к антишведской коалиции в Северной войне, и вполне преуспел в этом. За свои заслуги в разведке Паткуль произведен Петром в тайные советники и генерал-майоры российской армии, а затем послан с тайным заданием ко двору австрийского императора в Вену. Здесь Паткуль совершил почти невозможное: он провел удачную вербовку самого высокопоставленного за время всей работы русской стихийной разведки до 1825 года иностранца, работать тайно на Россию ему дал согласие сам канцлер (премьер-министр и министр внутренних дел) Австрии Кауниц. До Паткуля таких успехов в вербовочном деле российские разведчики-дипломаты еще не знали, хотя успех разведчика развит не был. После его отъезда из Вены при новой тайной встрече с послом России в Австрии Голицыным Кауниц так завысил цену своих услуг, что у посла просто не нашлось такой суммы, и Кауниц вскоре отказался от своего обещания.

А Паткуль был направлен на самый сложный участок Северной войны. В тайной войне со шведской разведкой, которую при дворе Карла XII возглавлял граф Пипер, Иоганн Паткуль проявил себя не только отличным разведчиком, но и просто отважным человеком. Без оглядки на висевший над ним вынесенный шведским судом смертный приговор Паткуль несколько раз под чужим именем и с легендой немецкого купца переходил границу Шведского королевства, встречаясь со знакомыми ему лифляндскими дворянами и поднимая их на выступление против шведского короля. Во время одной из таких вылазок отряд Паткуля попал в окружение шведских драгун, раненный в перестрелке, разведчик сумел ускакать и опять уйти из шведских владений.

За эту деятельность Иоганн Паткуль до сих пор считается в Швеции предателем, работавшим на врага против собственного отечества, своего рода «власовцем» из XVIII века. Российские историки, защищая нашего разведчика от таких обвинений, не устают пояснять, что Паткуль по национальности не швед, а выходец из немецких дворян Лифляндии, входившей тогда в шведские владения, а следовательно — не предатель своей родины, а лифляндский патриот-сепаратист. Хотя здесь есть о чем поспорить, ведь с этой точки зрения и гетман Мазепа не русский, а украинец и только подданный Российского государства, как Паткуль до его побега из тюрьмы за границу был шведским подданным. Однако Мазепу наша история продолжает именовать предателем России, хотя он такой же украинский сепаратист на службе чужого государства, каким лифляндским сепаратистом был Паткуль.

Здесь в оценках необходимо быть объективным, хотя бы установить какие-то одни критерии, без односторонней и набившей оскомину формулы о том, что «все, кто за нас, разведчики, а кто против нас — шпионы». Возглавлявший при Карле шведскую разведку граф Пипер, кстати говоря, той же шведской историей считается национальным героем и жертвой жестокости русских. В 1715 году в ходе Северной войны он попал в плен к Петру I, был заточен в Шлиссельбургскую крепость и там вскоре скончался из-за условий содержания, очень далеких от современных требований Женевской конвенции об обращении с военнопленными. Это тоже не самая бесспорная страница нашей истории.

Из Лифляндии Паткуль направляется царем в Польшу. В Польше союзники России по антишведской коалиции поляки терпели поражения от талантливого шведского короля-полководца Карла XII, и среди окружения польского короля Августа зрели идеи одностороннего выхода из войны и мира со Швецией. Посланный к польскому двору Паткуль не только был своеобразным советником по войне и разведке ставки короля Августа, но и тайно пытался расстроить сепаратные переговоры польской «партии мира» со шведами, подобно литературному Штирлицу Юлиана Семенова в Третьем рейхе. В шифрованных посланиях Паткуль успел сообщить Петру I о том, что планы сепаратного мира в польской верхушке уже вызрели, и получил от императора приказ выехать немедленно в Россию. Но на свой страх и риск разведчик решил просить аудиенции у Августа и попытаться отговорить его от выхода из войны. Паткуль не знал о том, что сам король давно склонен окружением к разрыву с Россией и миру со шведами, поэтому стал жертвой предательства поляков. В 1706 году Август подписал сепаратный Альтранштадский мир со шведским королем Карлом, отдельным пунктом которого была выдача Швеции уже арестованного к тому времени поляками в их военной ставке Паткуля. Переданный шведам Паткуль был по давнему приговору обезглавлен. Так закончилась эпопея талантливого иностранца на русской разведывательной службе.

Печальная история шведа и русского разведчика Иоганна Паткуля уже в то время стала известна в Европе. О его жизни и смерти написал книгу в Англии Даниэль Дефо, как известно, создатель «Робинзона Крузо» сам был известным авантюристом и разведчиком британской короны. Он боролся на службе короля с заговорами якобитов (сторонников свергнутых Стюартов) и в самом Лондоне, и в Шотландии, и в европейских кругах эмиграции якобитов. То есть Дефо одновременно был деятелем внешней разведки и тайного сыска английского короля. Он во многом похож на нашего Петра Андреевича Толстого, даже на старых гравюрах в своих пышных париках оба имеют явное внешнее сходство. К тому же Толстой и Дефо жили в одно и то же время, знали друг о друге, оба были очень образованными людьми и талантливыми разведчиками одновременно, оба познали пик славы и тюремные камеры в своей судьбе. Дефо почти английское воплощение нашего Толстого, только еще и знаменитый писатель, а за нашего первого начальника Тайной канцелярии в мировой литературе отдувались уже его талантливые писатели-праправнуки. Тогда же книга Дефо о разведчике Паткуле ходила по Британским островам и Европе, посол шведского короля Карла граф Юстенберг даже просил во время своей аудиенции при английском дворе пресечь распространение вредной для Швеции книги о «жизни предателя». Хотя позднее в книге о нашем Петре Великом Дефо и о нем отозвался нелицеприятно, как о жестоком «сибирском медведе», и уже русский посол в Лондоне требовал извинений. Но своего высокого мнения о погибшем коллеге-разведчике, шведе на петровской службе Иоганне Паткуле, Дефо не поменял.

В истории разведки никуда не деться от неожиданных временных параллелей, причудливого переплетения историй и судеб разведчиков. Если кого-то из наших современников сейчас, когда судьба Иоганна Паткуля порядком подзабыта, спросить: кто из иностранцев перешел на службу нашей разведки, был выдающимся разведчиком своего времени, а при последнем задании арестован и казнен за границей? — большинство респондентов, без сомнения, ответят: «Рихард Зорге». Наиболее осведомленные в разведывательной истории граждане вспомнят еще Вилли Леманна, «крота из гестапо». А это все об Иоганне Паткуле.

Еще одним российским разведчиком Петровской эпохи из иностранных подданных стал черногорец Савва Владиславлевич, привлеченный Петром Толстым к работе на Москву в Стамбуле. Савва затем был связным и агентом влияния России на Балканах, поднимая сербов и черногорцев на борьбу в тылу турок, а заодно поставляя в Россию ценную информацию. За это в Российской империи Петр I дал Владиславлевичу титул графа Рагузинского, поскольку он происходил из Рагузы (сейчас это хорватский Дубровник), черногорец получил также российское подданство и должность в петровской Коллегии иностранных дел, он сопровождал императора России в его зарубежных поездках.

Позднее на дипломатическую и разведывательную службу Российской империи будет принят молдаванин Антиох Кантемир, сын пророссийского монарха (господаря) Молдавии Дмитрия Кантемира, который нашел в Санкт-Петербурге убежище от турок после перехода на сторону России. Антиох Кантемир будет российским послом в Лондоне и Париже, при этом оставит о себе еще и славу поэта и родоначальника жанра сатиры в русской литературе.

О самом Петре Андреевиче уже было много сказано, разведчиком до перехода на должность главы Тайной канцелярии он был профессиональным и удачливым, его стамбульская эпопея со сбором информации даже в тюрьме, перекликающаяся с историей Андрея Хилкова, — одна из самых ярких страниц петровской разведки. И мрачная история с выманиванием из глубины габсбургской Австрии сбежавшего царевича Алексея проведена Толстым в плане ее оперативного исполнения безукоризненно. Своими угрозами, обманом, раздельным шантажом царевича, его подруги и австрийского двора, одновременными обещаниями милости царя Петр Андреевич прошел по лезвию и почти безнадежную миссию своего императора выполнил. Это уникальная операция разведки Петра I, речь ведь шла не об очередном беглом раскольнике или самозванце типа Анкудинова, объектом операции был сам наследник русского трона.

Отметим, кстати, что под впечатлением этой операции и жестокой расправы в Петербурге с вернувшимся Алексеем другой главный участник этих событий, российский дипломат и разведчик в Австрии Авраам Веселовский, отказался вскоре вернуться в Россию. Человек, установивший убежище беглого царевича в Австрийской империи и всячески помогавший Толстому в его операции (на долю Веселовского пришлось успокаивать венский двор во время поездки Толстого к царевичу в Неаполь), стал первым в истории российской разведки невозвращенцем по политическим мотивам из числа ее сотрудников. Авраама Веселовского затем попытались, как и царевича Алексея, вернуть в Россию в ходе разведывательной операции, для чего в Европу был направлен агент Гагарин. Но захватить беглого разведчика в германском Франкфурте не удалось, он почувствовал за собой слежку и скрылся через границу в недоступную русскому сыску Швейцарию, где умер в глубокой старости в 1785 году, постоянно опасаясь покушения на свою жизнь со стороны бывших соотечественников.

Невозвращенцем поневоле после этой истории пришлось стать и родному брату Авраама Веселовского Федору, работавшему в то время посланником России в Англии, это он участвовал в тайных переговорах с представителем шведского короля бароном Герцем и пытался установить связи с английскими заговорщиками Якова Стюарта. Федора Веселовского пытались выманить в Копенгаген, где другие агенты русской разведки должны были силой захватить его и на корабле доставить в Санкт-Петербург, используя в качестве заложника при переговорах с беглым Авраамом Веселовским. Федор почувствовал ловушку и в Данию не поехал, став еще одним невозвращенцем из петровских дипломатов-разведчиков, он получил политическое убежище от английских властей. После бегства братьев Веселовских в России сыск отыгрался на них в лучших традициях практики заложничества, репрессировав безо всякой вины их третьего брата: только за родство с первыми русскими разведчиками-невозвращенцами Исаак Веселовский арестован и отправлен в итоге в ссылку в далекий Гурьев на границе с казахской степью.

После дела царевича Алексея попытки силой вернуть в Россию политических эмигрантов явно увеличились количественно. В немецком Гамбурге силой захвачен русскими агентами и с разрешения местного правителя вывезен для суда в Россию лидер украинских повстанцев и племянник беглого гетмана Мазепы Войнаровский. Из Гамбурга путь арестованного Войнаровского через всю Россию лежал в далекий Якутск, где при Петре организовали целое поселение для ссыльных украинских сепаратистов из числа соратников Мазепы. Здесь среди якутских морозов Войнаровский и нашел свой последний приют, умерев в ссылке, как и многие другие украинские политические заключенные, например бывший еще до Мазепы украинским гетманом Демьян Многогрешный. В отличие от бывших разведчиков-невозвращенцев Веселовских Войнаровского можно считать первой жертвой такой силовой операции российской разведки из числа лидеров сепаратистских движений народов Российской империи.

В принципе здесь стихийная разведка и тайный сыск Петра Великого действовали в русле общемировых тенденций эпохи «секретной дипломатии». Именно на XVIII век во всем мире приходятся первые громкие случаи с разведчиками-дипломатами, ставшими невозвращенцами по политическим мотивам, и со скандальными попытками вернуть их на родину силой для кары за измену. Так, после отказа вернуться из Англии знаменитого шпиона-дипломата французского короля Людовика XV — шевалье де Эона, прославленного в приключенческо-шпионской литературе за свою тягу переодеваться для шпионских целей женщиной, на него агентами тайной полиции Людовика XV под началом знаменитого Шарля де Брольи в Лондоне организовано пять покушений. Акции эти были продиктованы тем, что де Эон шантажировал Версаль некими компрометирующими короля Людовика XV письмами ему о планах высадки французов в Англии и организации в ней внутреннего бунта. Эмигранта-шевалье пытались и отравить вином в корчме, и убить под видом ограбления рукой наемника-англичанина, и заманить на французское судно в порту для захвата и вывоза за Ла-Манш, и вызвать на поединок на шпагах с заранее подобранным искусным фехтовальщиком. Все эти попытки провалились, де Эон вернулся во Францию только после смерти Людовика XV в обмен на полную амнистию себе со стороны его преемника.

А история с покушениями на де Эона громко прозвучала еще и потому, что одно из них готовил тогда ценнейший агент Шарля де Брольи и удачливый французский разведчик Бомарше, он же драматург с мировой славой, автор «Севильского цирюльника» и других пьес о весельчаке-парикмахере Фигаро. Именно Пьер Огюстен Бомарше, имевший во французской разведке того времени агентурный псевдоним Карон, в итоге и договорился с де Эоном, в обмен на гарантии безопасности тот вместе с Бомарше сжег опасные для Людовика Бурбона письма. После краха монархии оракул французской революции Марат на всех углах поносил драматурга-разведчика как за его шпионскую службу предпоследнему из Бурбонов, так и за попытку расправиться в Лондоне с бросившим вызов тирану шевалье де Эоном. Наш Петр Толстой для мировой истории не равен Бомарше по литературной славе и таланту, но все же русская история с вывозом наследника трона Алексея и охотой на братьев Веселовских, на мой взгляд, выглядит куда трагичнее своего французского аналога.

Подобные истории с невозвращенцами и попытками силовых акций в их отношении в том столетии известны во многих государствах. Когда шведский посол-разведчик в Неаполе Густав Армфельд отказался вернуться на родину по политическим мотивам, в Стокгольме по приказу короля Густава IV в заложники взяли близких ему людей и любимую женщину, угрожая их мучительной казнью. Но Армфельд на милость своему монарху так и не сдался, кочуя по различным европейским странам и осев позднее у нас в России, где российская разведка сделала из него в своих интересах главу многочисленной тогда шведской оппозиционной эмиграции в Санкт-Петербурге. Армфельд в обмен на политическое убежище оказывал российской секретной дипломатии определенные услуги, как и другие видные шведские беглецы от Густава IV, например отправленный нашим императором Павлом с тайной миссией в революционную Францию граф Спаренгпортен. Сам Армфельд, как и французский его собрат де Эон, вернулся в Швецию только позднее и в обмен на полную амнистию себе и своим близким, но после прихода к власти в итоге дворцового переворота Карла XIII вновь бежал в Россию, где умер в глубокой старости уже в 1814 году. Так что ряд общих историй беглецов из числа тайных разведчиков-дипломатов разных держав наводит на мысль о некоем общем этапе развития секретной дипломатии тех лет. И история, главными героями которой оказались беглый царевич Алексей, его суровый отец-монарх Петр и его любимый сыщик-разведчик Петр Толстой, при наших российских особенностях укладывается, таким образом, в ложе общемирового процесса развития разведки.

При этом отметим, что «секретная дипломатия» и просто дипломатия при Петре одновременно с древним приемом похищения или ликвидации неугодного лица за границей освоила и вполне европейский прием официального требования чужим дворам о выдаче своих перебежчиков и эмигрантов на родину. Первые официальные обращения Москвы к иностранным правителям о выдаче российских граждан были еще до эпохи Петра Великого, так заполучили из тюрьмы Нейштадта самозванца Анкудинова, которого до того несколько раз пытались в Европе тайно похитить или убить. Первое официальное подобное требование из России по посольским каналам зафиксировано еще даже до пришествия на русский престол Романовых, это царь Борис Годунов просил выдать ему из Франции некоего дворянина Олферьева, отправленного за границу учиться наукам и ставшего невозвращенцем.

При Петре же «секретная дипломатия» распространила эту практику и на иностранных граждан. Летом 1708 года, сразу после разгрома шведов в Полтавской битве, послу Толстому в Стамбул Петр I и канцлер Головкин послали секретную депешу: добиться у султана выдачи скрывшихся после разгрома их войска в турецких владениях короля Швеции Карла XII и гетмана-изменника Мазепы. При этом Толстой, подав султану официальную ноту о выдаче этих двоих, честно отписал в Россию Петру, что Карла турки не выдадут никогда и хорошо бы сосредоточиться только на требовании выдачи Мазепы, который формально оставался российским подданным. При этом Толстой сразу развеивал иллюзии — в самом крайнем случае Мазепа может обасурманиться (принять ислам), и тогда по османским законам его выдача России тоже исключена. Петр со своим резидентом в Стамбуле согласился, в новом его собственноручном письме, переданном Толстым султану Ахмету, уже просили только выдать Мазепу, а шведского короля интернировать и не выпускать из пределов Турции. В обеих просьбах, как и предполагал Толстой, султан русскому царю отказал. Отказали и англичане выдать России посла-невозвращенца Федора Веселовского. Отказы и стимулировали российскую стихийную разведку переходить к тайным акциям похищений, выманиваний и убийств.

Еще одна не менее противоречивая и трагическая фигура из истории российской разведки петровских времен — Артемий Петрович Волынский. Представитель известного в России дворянского рода Волынских был даже дальним родственником Петра Великого, будучи женат на двоюродной сестре царя Александре. Его главной заслугой на посту служения российской разведке была работа в качестве посла в Персии при дворе иранского шаха Хусейна. На основании точной информации Волынского об ослаблении персидских позиций в регионе Петр начал с персами войну, отобрав у них значительные земли в районе Кавказа и Закавказья. Одновременно за время своего нахождения в тогдашней иранской столице Исфахане Волынский разведал кратчайшие торговые пути в Индию, а также попытался с помощью взятки завербовать на службу России первого министра шаха по имени Эхтимат, хотя и неудачно, вследствие, как писал царю сам Волынский, «безмерной глупости этого перса». Зато при Волынском в иранских владениях появилось множество российских агентов из числа недовольных властью шаха дворян Грузии и Армении. В том числе тайное согласие работать во благо России дали зависимые от шаха Хусейна грузинский царь Вахтанг и хан лезгинов Даудбек. В качестве благодарности в 1718 году Петр сделал Волынского астраханским воеводой, а затем поручил руководить российскими войсками в походе на Персию.

После победы над персами и захвата Каспийского побережья Волынский с дипломатически-разведывательной и военной службы переходит в высокопоставленные чиновники. При этом в характере Волынского талант дипломата-разведчика и желание служить родине уживались с личной безмерной жестокостью, вельможным чванством, неодолимой тягой к спиртному и желанием личного обогащения при любом удобном случае. Такой уж это был разносторонний человек, только что царь награждал его за удачную работу разведчика в Персии, и тут же первый царский фаворит князь Меншиков лично колотил Волынского дубинкой за очередную выявленную взятку. Бурная натура Волынского загадала потомкам много ребусов по его последующей оценке. Прекрасный знаток литературы и один из первых российских нумизматов (из всех дипломатических поездок свозил иностранные монеты в свою коллекцию), и он же отчаянный казнокрад и взяточник. Даже любовь к литературе толкала его на низменные поступки, он не постеснялся уворовать часть книг из библиотеки князя Голицына, когда того увезла на допросы и смерть Тайная канцелярия Ушакова. Жертва жестокого сыска Анны Иоанновны, Волынский сам же в годы своего губернаторства в Казани основал собственный следственный застенок на берегу казанского озера Кабан (хотя это вменялось тогда в обязанность российским губернаторам и воеводам, на местах сыск вели они). Умный политик и жестокий воевода, на которого жалобы из его казанского и астраханского воеводства в столицу шли сотнями, за терзаемых Волынским казанцев вынужден был вступиться даже местный митрополит Сильвестр. Отличный разведчик при дворах Персии или Польши и интриган-заговорщик в своей стране. Возможно, о нем прекрасно написал поэт Вяземский: «Дитя семнадцатого века — его страстей он жертвой был». По итогам его астраханского воеводства за «лихоимство» его собирались судить, но тут он вновь пригодился для работы на Востоке и организации разведки в персидском тылу.

Уже после смерти Петра Великого Волынский делает головокружительную политическую карьеру. Он побывал воеводой Казани, а при Анне Иоанновне благодаря дружбе с Бироном вышел в первые лица империи, в 1738 году он становится кабинет-министром, что равнялось тогда посту премьер-министра современного государства. Здесь уже мы видим не деятельного дипломата и разведчика, а сановного вельможу, коварного мастера придворной интриги, богатого олигарха и члена камарильи Бирона с товарищами у трона царицы Анны, человека крайне высокомерного и жестокого. В российскую историю Волынский позднего периода своей жизни вошел размашистым разгулом своих пиршеств, сварами с другими царедворцами, работой организатором потешных шествий шутов и карликов для императрицы Анны и избиением по его приказу слугами поэта Тредиаковского, обидевшего кабинет-министра в своих сатирических стихах.

Впрочем, такая жизнь первого и всесильного министра длилась для Артемия Волынского всего два года. Увидевшие в нем серьезного противника и разошедшиеся с ним довольно быстро другие фавориты царицы Бирон и Остерман организовали «дело о заговоре конфидентов Волынского». В апреле 1740 года бывший кабинет-министр был арестован и доставлен для допросов в подвал Тайной канцелярии в руки безжалостного князя Ушакова. Помимо государственной измены, Волынскому в следственной комиссии предъявили также множество обвинений во взятках, казнокрадстве, насилии над известным поэтом и членом Академии наук Тредиаковским. Решив спасти свою жизнь, Волынский, продолжая отрицать измену трону, признал факты казнокрадства и побои поэту, чем подписал себе смертный приговор. Тогда многие при допросах в подвалах Ушакова попадались в эту ловушку. Еще за три года до дела Волынского сюда был привезен опальный иркутский губернатор Жолобов, который в свою защиту заявил: «Царице не изменял, а что воровал, то воруют все на местах». И такая линия защиты стоила Жолобову головы, как и Волынскому. К такому же методу защиты прибег в 1740 году и двоюродный брат кабинет-министра Иван Волынский, служивший тогда вице-губернатором Нижнего Новгорода. Его арестовали вслед за опальным братом и доставили из Нижнего в подвал Тайной канцелярии в Санкт-Петербурге, пытаясь связать с «заговором конфидентов Волынского». Иван Волынский сразу отрекся от любых политических замыслов с двоюродным братом и тут же признался в каких-то мелких взятках на своем нижегородском посту. Ивану еще повезло, в его непричастность к заговору кабинет-министра следствие поверило (на него просто не показал никто из главных обвиняемых по этому делу), поэтому его дело о мздоимстве в Нижнем Новгороде выделили отдельно, оставив под арестом. А после скорой смерти Анны Иоанновны пришедшая к власти Анна Леопольдовна «мелкого мздоимца» Ивана Волынского помиловала, страшной участи двоюродного брата он таким образом не разделил.

По приговору суда Артемию Волынскому вырезали язык и четвертовали в компании с двумя его приближенными, — так закончилась жизнь еще одного мастера петровской разведки, запутавшегося в дебрях большой политики послепетровских времен. Сейчас историки убедительно доказали, что заговор Волынского в расчете на скорую смерть больной Анны Иоанновны действительно имел место и что в сожженных Волынским перед арестом бумагах был разработанный план государственного переворота. Как и то, что фигура самого Волынского идеализирована в литературе усилиями исторического романиста Лажечникова и поэта-декабриста Рылеева. Конечно же Волынский не был русским патриотом в борьбе с немцами Бироном и Остерманом у трона, был просто разгромлен заговор одной группы придворной знати против другой, и проигравшие заплатили своими головами. Впрочем, все это не отменяет безусловных заслуг Волынского на службе разведчиком в Петровскую эпоху.

РАЗВЕДКА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ПОСЛЕ ПЕТРА I

Во времена, наступившие после бурных реформ Петра I, когда долгое время новые правители больше были озабочены внутренней борьбой за трон и подавлением заговоров, внешняя политика и внешняя разведка оказалась несколько в тени тайного сыска и контрразведки. Российские посланцы за границей не прекращали сбор информации, но таких крупных операций, какие организовывали при Петре Толстой или Паткуль, в этот период не отмечено. Как не было во времена Петра II, Анны Иоанновны и Елизаветы и персонажей во внешней разведки, сравнимых с петровской обоймой. Как известно, если работа разведки не видна современникам и историкам, то это либо оттого, что она работает блестяще и без провалов, либо совсем не работает. В случае с разведкой послепетровских времен, конечно, нельзя сказать, что она совсем замерла, просто ее важность отступила на второй план в череде гвардейских переворотов и разгрома заговоров. Ведь отправленный к казахским ханам и привезший их письменное согласие на вхождение со всеми кочевьями в Российскую империю татарин Максуд Юнусов при Анне Иоанновне совершил не менее важное дело, чем погибший в тех же краях в петровское время князь Черкасский. Но кто теперь помнит разведчика-дипломата Юнусова и каково его место в истории российской разведки и тайной дипломатии по сравнению с легендарными «Бековичем» (Черкасским), Паткулем или Хилковым? Так что разведчикам времен Анны или Елизаветы в этом плане отчасти не повезло.

Новый виток громких и известных успехов в российской разведке наступил только при правлении Екатерины Великой, а затем при ее наследниках Павле I и Александре I. Из числа разведчиков этой эпохи можно выделить также несколько ключевых фигур. Общим руководством внешней разведкой при Екатерине ведали самые влиятельные ее приближенные: глава Иностранной коллегии Никита Панин, глава Военной коллегии Захар Чернышев и первый фаворит императрицы и фактический ее соправитель в течение долгих лет Григорий Потемкин. Непосредственно за границей нелегким делом сбора разведывательной информации занимались, как и раньше, прежде всего постоянные послы России в столицах чужих государств. Такие, как Алексей Обресков, российский посол в Турции, в 1768 году с началом очередной Русско-турецкой войны султан Мустафа приказал заточить русского посла и разведчика в ту же Семибашенную крепость Эдикуле, где в петровские времена сидел Петр Толстой. Только спустя три года России удалось добиться обмена послов, и Обресков вернулся в Санкт-Петербург.

Самым известным и талантливым на поприще разведки и контрразведки приближенным Екатерины II стал граф Алексей Орлов, старший из плеяды братьев Орловых, которые в 70-х годах XVIII века занимали ключевые посты в империи благодаря особому положению при дворе личного интимного друга и фаворита царицы Григория Орлова. Григорий в основном использовался внутри России, в том числе и при руководстве тайным сыском, именно он усмирял во главе посланного войска «чумной бунт» в Москве. Еще один из братьев Орловых, Федор, выполнял разведывательные задачи во время своих выездов с дипломатическими миссиями за пределы России. Но Алексей, известный при дворе под прозвищем Алехан, на этом поприще явно превзошел братьев.

ГЛАВНЫЙ ДИВЕРСАНТ ЕКАТЕРИНИНСКОЙ ИМПЕРИИ

Алексей, как и его братья, пользовался огромным доверием в глазах императрицы с первых дней ее царствования в России. Они были выходцами из дворянского рода Орловых, их дед был тем самым стрельцом Орлом, по легенде дерзившим Петру I на плахе в «утро стрелецкой казни» 1698 года, а отец Григорий Орлов — губернатором в Новгороде. Именно Орловы осуществили «деликатную миссию», сопровождая свергнутого дворцовым переворотом 1762 года экс-императора Петра III к его месту заключения в Ропше, и именно они тайно убили свергнутого собственной супругой Петра Федоровича, когда народу было заявлено о смерти бывшего монарха от геморроидальных колик.

Именно Алексей, по свидетельствам участников ликвидации бывшего императора, первым нанес Петру удар, подавая сигнал братьям, и именно он вместе с князем Барятинским первым примчался из Ропши в столицу доложить императрице о содеянном. Историки до сих пор спорят, давала ли императрица лично указание Алексею Орлову расправиться в Ропше с опостылевшим бывшим супругом или Алексей правильно понял ее молчаливый намек на возможность такого развития событий. Да это и не так важно, был ли прямой приказ или полунамек, ясно лишь, что не сам Орлов с соообщниками решились на цареубийство без уверенности в согласии на него новой императрицы. На свой страх и риск они даже затеять эту печальную пьянку в Ропшинском замке со вчера еще государем всероссийским не осмелились бы, а не то что бить его в ссоре тупым предметом по голове, а вилкой в горло. Знаменитое письмо Алексея Орлова об убийстве Петра Федоровича, начинающееся с циничной фразы: «Урод наш сильно занемог», Екатерина считала своим алиби перед историей — ее слуги извещали ее об уже свершившемся акте цареубийства. Позднее пришедший к власти император Павел завладеет оригиналом этого письма и сожжет его, лишая ненавистную мать этого алиби в убийстве отца. Алексея же Орлова в день перезахоронения праха отца Павел заставит нести за гробом его корону, Орлов на старости лет заявит близким, что сам он воспринял этот приказ спокойно и к нему отнесся как к своего рода покаянию перед убитым им в бурной молодости царем. С этого террористического акта по заданию императрицы Екатерины II в 1762 году и началась знаменитая карьера преуспевающего придворного, искусного дипломата и удачливого разведчика-диверсанта по прозвищу Алехан.

В 1768 году Алексей Орлов впервые за всю историю российской стихийной разведки использует прием выезда с разведывательной миссией за границу не под прикрытием дипломатических или коммерческих целей, а под чужим именем. Изображая немецкого волонтера по имени фон Остроф, он в сопровождении настоящих немцев на русской службе находился на излечении минеральными водами в знаменитом германском Карлсбаде (ныне курорт Карловы Вары в Чехии). Здесь он изучал новые образцы прусских и австрийских винтовок, часть из которых в качестве образцов Орлов доставил в Россию. Но главными разведывательными акциями Орлова стали выезды морским путем в Средиземное море к берегам Италии и Греции.

В первую поездку Орлова в 1772 году, которую все историки признают сугубо разведывательной акцией, он должен был разведать возможность организации пророссийского восстания греков и балканских славян в тылу турок в случае новой русско-турецкой войны, а также выяснить возможность высадки здесь русского морского десанта. То есть, в отличие от большинства знаменитых разведчиков эпохи Петра Великого, Алексей Орлов изначально тяготел не столько к чистой разведке, сколько к ее силовой и диверсионной разновидности, что позднее четко проявится в деле княжны Таракановой. Судя по письмам Орлова из Венеции к императрице Екатерине в Петербург и по количеству завербованных им из числа греков и сербов будущих подпольщиков, а также агентов российской разведки вроде грека Папаз-оглы или венецианского банкира Маруцци, с возложенной на него миссией Орлов справился неплохо. Завербованный им агент из греков по имени Псарос даже ездил тайно на Мальту и уговорил мальтийских рыцарей в случае высадки российского десанта помочь им с моря своим знаменитым флотом. И не вина Алексея Орлова, что вынашиваемый в Петербурге план одновременной атаки на турок на Черном море и десанта у них в тылу на Балканах так и не был реализован. План окончательного развала Османской империи на Балканах и освобождения южных славян был осуществлен Российской империей только век спустя. Но Алексей в своей первой экспедиции провел большую работу, завербованы были сотни желающих принять активное участие в антитурецком выступлении, обещавших помощь российскому десанту.

Алексей Орлов даже попросил Петербург выслать к нему с тайной миссией группу военных офицеров, которые уже на месте должны были определить главные точки десантирования и остаться здесь для руководства будущей партизанской борьбой греков, сербов и черногорцев в случае начала этой грандиозной операции. Сам граф Орлов, несмотря на свои неоспоримые таланты в разведке и дипломатии, кадровым военным не являлся, хотя и имел уже опыт командования флотом в Чесменской баталии, ему нужна была такая помощь специалистов. Особая группа в составе полковников Долгорукова, Маслова, Лецкого и Обухова успела добраться до итальянского берега и начать работу под руководством Алексея Орлова, но вскоре изменилась обстановка, и под нажимом противника быстрой войны с турками, главы Иностранной коллегии Никиты Панина, операцию свернули.

О руководителе этой группы военных разведчиков, прибывших в качестве советников и командиров будущих пророссийских мятежников, что также являлось новым мотивом в истории разведки России, стоит сказать особо. Князь Юрий Долгоруков, ветеран Семилетней войны, неоднократно раненный на поле боя, был личным другом Алексея Орлова, тот сам в письме государыне просил поставить во главе этой опасной миссии именно Долгорукова. На Балканы группа прибыла под видом купеческой экспедиции и с чужими паспортами, сам Долгоруков именовался купцом Барышниковым. После отмены высадки десанта и организации восстания Долгоруков не поехал назад в Россию, а получил новое ответственное задание, уже из области не военной, а политической разведки, также граничащее с диверсией и террором. В Черногории некий монах Стефан по прозвищу Малый повторил авантюру российского своего собрата Емельяна Пугачева, назвался именем покойного российского императора Петра III и короновался на этом основании в правители маленькой Черногории. Как пишет черногорский историк Медакович, пристально занимавшийся историей Стефана Малого, скупщина Черногории короновала его одновременно как короля своей страны и как русского царя под именем Петра III. В 1767 году в Россию об этом возмутительном для Екатерины Великой факте одновременно сообщали посол в Стамбуле Обресков и посол в Вене Голицын. Коронация в чужой стране самозванца под именем русского покойного царя Санкт-Петербург крайне встревожила уже одной новизной такой международной ситуации, к «ожившему» Петру было решено применить самые жесткие оперативные меры по линии разведки.

После отмены грандиозной акции Орлова в тылу турок Долгоруков поручил указание пробраться в Черногорию и выяснить намерения местного «Петра Федоровича», а в случае их расхождения с российскими интересами — захватить и попробовать вывезти в Россию самозванца, в крайнем же случае Долгорукову разрешалось убить черногорского самозваного монарха на месте.

Эта история, не вызвавшая, в отличие от плаваний графа Орлова, большого интереса у историков и романистов, для истории российской разведки так же уникальна. Впервые приказ на похищение или ликвидацию прямо от верховной власти в Петербурге российский разведчик получил не по отношению к эмигранту-самозванцу Тимофею Анкудинову, не к имевшему российское гражданство гетману Мазепе и его соратникам и даже не к беглому сыну русского царя Алексею, а по отношению к монарху иностранного государства. Хотя, как мы помним, польский агент Ивана Грозного Ян Глебович обещал русским попробовать убить своего короля Стефана Батория, но там, видимо, инициатива шла от самого авантюриста поляка. До 1772 года таких акций, понимаемых сегодня как «политический терроризм», российская разведка не планировала, хотя бы в данном случае речь и идет не о законном монархе, а о самозваном. Карла XII Шведского Петр I требовал выдать ему из турецких владений больше для проформы, отдать приказ на ликвидацию своего уважаемого врага, о смерти которого сам позднее плакал навзрыд, Петр не мог. Эта операция против Стефана Малого, весьма спорная в плане законности, даже по меркам XVIII века, также не была осуществлена. Хотя вины Долгорукова в этом нет, он повел себя как настоящий разведчик, руководствуясь исключительно державными интересами России.

Прибыв в Черногорию из итальянской Анконы на нанятом ночью судне греческих контрабандистов и с небольшим отрядом из русских и сербов, Долгоруков через горы с приключениями добрался до столицы этого края Цетинье, где внезапно предстал перед изумленным Стефаном-Петром и разоружил его стражу. При этом Долгоруков проявил себя не столько офицером-диверсантом, сколько хорошим дипломатом-разведчиком: вооруженное сопровождение самозваного монарха намного превосходило отряд Долгорукова, но он сумел словами убедить черногорцев в том, что перед ними самозванец. После чего даже черногорские священники встали на его сторону, и ему осталось разоружить только кучку особо ярых «четников» из приверженцев Стефана, а самого «Петра III» заковать в цепи.

Из дальнейших бесед с монахом-самозванцем и с его окружением Долгоруков понял, что этот «Петр Федорович» не имеет никаких претензий на российский престол, зато настроен явно антитурецки. Долгоруков освободил Стефана Малого, лишь пожурив его за присвоение чужого царского имени, и приказал забыть про Петра III, а затем оставил в качестве союзного России черногорского короля, отряд Долгорукова даже поделился с маленькой черногорской армией оружием и запасами пороха. От имени российской императрицы Долгоруков возвел Стефана в звание русского офицера. Согласно легенде, Стефан Малый был так признателен великодушному и мудрому русскому разведчику, что даже в разговоре открыл ему свое истинное имя (до сих пор достоверно историками не уточненное) и якобы назвал себя сербским крестьянином из Боснии по фамилии Раичевич. На обратном пути на Долгорукова организовали два покушения сторонники «турецкой партии» среди черногорцев, потому ему пришлось даже имитировать собственную смерть и тайно покидать черногорскую землю на очередном корабле греческих полуторговцев и полупиратов. В Петербурге исход черногорской миссии Юрия Долгорукова был оценен очень высоко, а его решение оставить на черногорском троне Стефана Малого было признано оправданным после заявления разведчика, что остальные черногорцы не очень горят желанием воевать с турками, а Стефан «был единственным среди них культурным человеком, который хотя бы понимал Долгорукова».

Алексей Орлов после этого получил указание поддерживать связь с новым союзником России на черногорском троне, с 1770 года из своего штаба при эскадре Спиридова в Средиземном море Орлов не раз посылал к Стефану своего сербского агента Мркоевича с тайными депешами. Хотя уже с конца 1770 года Стефан Малый, ослепший после покушения на него из-за взрыва бочонка с порохом, уже не так рвался быть проводником политики России на Балканах и воевать с турками за славянскую идею. Этот роман российской разведки с самозваным королем, которого до того она сама же собиралась похитить или убить, закончился в октябре 1773 года — Стефан при очередном покушении на него был зарезан турецким разведчиком Класомунией, «секретная дипломатия» с другой стороны тоже не дремала и метода диверсий для себя также не исключала.

Сам граф Алексей Орлов вскоре в очередной раз был направлен к итальянским и греческим берегам в составе русской морской эскадры адмирала Спиридова. На Орлова возлагалась вся разведывательная часть этого похода, тогда еще сохранялся план совместными разведывательными, дипломатическими и военными мерами оторвать от Османской империи балканские земли и все побережье Черного моря. Орлов руководил в этом походе массой агентов не сам, а сообщаясь с ними через главных в регионе резидентов российской разведки, коими являлись венецианские торговцы Маруцци и Моцениго. Когда начались русско-турецкие военные действия и российские дипломаты не могли больше открыто работать на подконтрольных Османам территориях на Балканах, именно эти двое перемещались по турецким землям под легендой торговцев и руководили агентурой. Когда же турецкая контрразведка узнала о деятельности Моцениго, тот был уже в пределах Венеции, но по представлению османского посла венецианский дож, опасаясь гнева еще сильных тогда турок, арестовал Моцениго и посадил в крепость. Едва об аресте своего агента узнали в Санкт-Петербурге, Екатерина поручила находившимся в Италии Алексею Орлову и адмиралу Спиридову взять в качестве заложников нескольких купцов из Венеции, которых затем обменяли на Моцениго. Так что захват заложников входил тогда в арсенал приемов разведки не только у азиатских деспотов, но и у бойцов тайного фронта нашего отечества. Сейчас такой метод даже для вызволения столь ценного своего агента, как Моцениго, был бы признан недопустимым для спецслужбы современного государства, в XX веке разведчика предпочитали уже менять на разведчика, а не на захваченных произвольно граждан нужного государства. Эту силовую акцию с захватом в заложники иностранных торговцев для обмена на своего агента также организовывал главный специалист по диверсиям екатерининской разведки Алексей Орлов.

Моцениго после раскрытия его работы на Россию уже нельзя было оставлять в Италии, его вывезли в Петербург, приняли на российскую службу и определили консультантом в Иностранную коллегию. Он был не единственным иностранцем, нашедшим убежище в России после изобличения в работе на российскую разведку. Еще при Петре Великом его соотечественник Беневени перешел на российскую службу при схожих обстоятельствах и был одним из первых посланников русского царя к ханам Хивы и Бухары, выполняя при этом явно разведывательные функции. Беневени и Моцениго были в русской разведке предшественниками Филби, Ховарда и других проваленных и вывезенных для спасения на российскую территорию важных агентов.

А граф Орлов в этом втором своем средиземноморском вояже организовал еще одну необходимую для российских государственных интересов и в техническом воплощении безукоризненную операцию, которую сегодня смело можно было бы приравнять к государственному терроризму. Речь идет о знаменитом деле княжны Таракановой, ее история напоминает дело Анкудинова, эта русская эмигрантка также выдавала себя за претендентку на российский престол, внебрачную дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны от ее фаворита графа Разумовского, и вынашивала планы воцарения в Петербурге при помощи иностранной военной силы.

Первые достоверные сведения о группе новоявленной «дочери Елизаветы» в Европе пришли в Россию в начале 1774 года, когда в российском тылу еще не было подавлено восстание Пугачева. Поэтому открытие против власти Екатерины II второго самозваного фронта за границей было воспринято в Санкт-Петербурге столь болезненно, тем более что появились сведения (затем не подтвержденные) о попытках контактов сторонников «Петра III» (Пугачева) из России с группировкой «дочери Елизаветы» (Таракановой) в Европе. Тараканова, правда, говорила своим сторонникам, что в России смуту под именем покойного императора по ее заданию поднял один из ее двоюродных братьев, но никакой переписки ее с пугачевцами позднее не нашлось.

Зато достоверно было установлено, что «дочь Елизаветы» активно используют в своих интригах лидеры антирусской эмиграции польских конфедератов Радзивилл и Огинский (тот самый автор полонеза и польского гимна, глава польской эмиграции в Париже), а также правящие дворы Франции, Пруссии, Швеции и даже Персии. Екатерина в Петербурге известиями о колесящей по Европе претендентке на свой трон и ее воззваниями к российской армии и флоту была просто взбешена. А особенно российская императрица встревожилась, узнав, что в Европе к Таракановой примкнули лидеры польских националистов в изгнании Огинский, Радзивилл, Доманский и другие, мечтающие о восстании в захваченных Российской империей польских землях. Эта сторона деятельности Таракановой оказалась правдой, в ее захваченных позднее бумагах нашли ее письма к французскому главе «секретной дипломатии» маркизу Шуазелю, к прусскому королю и даже к каким-то персидским пашам. А Радзивилл вместе с ней собирался плыть в Стамбул уговаривать султана объявить России войну за восстановление на престоле законной наследницы Елизаветы Петровны (и за польскую независимость одновременно). Влюбившийся же в самозваную принцессу польский эмигрант-радикал Доманский на свои деньги собрал и содержал отряд ее личной охраны из поляков.

Поэтому Орлову было поручено самозванку в Европе разыскать, захватить и доставить в Россию. Екатерина даже разрешала ему подвергнуть бомбардировке русской эскадрой Дубровник, если его власти откажутся выдать России лже-Елизавету, но та успела до подхода русского флота покинуть этот город. В сопровождении Радзивилла и Доманского она в ожидании корабля в Стамбул отправилась пока в Рим просить поддержки своих прав на русский престол у папы римского и ордена иезуитов, поддержку в этом Радзивилл обещал ей обеспечить со стороны сильного польского католического лобби в Ватикане.

Справедливости ради отметим, что некоторое время российский двор пытался добиться ареста и выдачи самозваной принцессы по дипломатическим каналам и без угроз военного вторжения. Но многочисленные князьки итальянских и германских государств не спешили заниматься опасной для Екатерины самозванкой, да и сама Тараканова со своей разноязыкой свитой слишком быстро перемещалась из одного такого мини-королевства в другое. Только убедившись в бесплодности попыток бороться с соперницей мерами традиционной дипломатии, императрица Екатерина дала графу Орлову это особо важное задание.

Орлов вошел на итальянской земле в доверие к Таракановой, близко сошелся с ней, имитируя разрыв с Екатериной и готовность примкнуть к ее заговору, а однажды пригласил на свой корабль в гости. В порту итальянского города Ливорно княжна Тараканова вместе со своей охраной из польских, немецких и итальянских авантюристов была схвачена командой Алексея Орлова и на том же корабле доставлена к российским берегам. 25 мая 1775 года эта уникальная операция российской разведки была завершена: в порту Кронштадта прямо с борта корабля шлюпка под началом коменданта Петропавловской крепости Чернышева сняла арестованную Тараканову и людей из ее свиты, доставив в свою цитадель и разместив по камерам для начала следствия.

Алексей Орлов очередное деликатное разведывательное поручение своей государыни исполнил. Сам он с арестованной вокруг всей Европы кораблем не поплыл, дав это поручение адмиралу Грейгу, а поехал в Россию сухопутным путем. Его донесение императрице об аресте самозваной принцессы сохранилось для истории и приводится почти во всех книгах и работах, затрагивающих историю с вывозом в Россию княжны Таракановой. Это письмо Орлова еще из Италии императрице Екатерине от 14 февраля 1775 года, в нем, в частности, есть такие строки: «Угодно было Вашему императорскому величеству повелеть доставить называемую принцессу Елизавету. И я со всею моею рабской должностью, чтобы повеление исполнить, употребил все возможные мои силы и старания. И счастливым теперь сделался, что мог я оную злодейку захватить со всею ее свитой. Захвачена она сама, камердинерша ее, два дворянина польские и слуги, имена которых осмеливаюсь здесь приложить. Признаюсь, всемилостивейшая государыня, что теперь я, находясь вне отечества, в здешних местах сильно опасаться должен, чтобы не быть от сообщников сей злодейки застрелену или окормлену ядом. И посему прошу не пречесть мне в вину, если я по обстоятельству сему принужден буду для спасения моей жизни, команду оставя, уехать в Россию и упасть к священным стопам Вашего императорского величества».

Вот так выглядели в галантном XVIII веке доклады об успешной диверсионной акции разведчика за рубежом. Это письмо многое говорит о графе Орлове в плане его нравственных качеств. То, что он хвалится победой над дамой и явно завышает степень опасности для себя лично по поводу возможности быть «застрелену или окормлену ядом», это понятно. Как и то, что успешно проведенную операцию Орлов использует как предлог для долгожданного возвращения на родину из своей средиземноморской командировки. Но вот его преувеличенное самобичевание с «рабской должностью», все эти «счастливым сделался» после обмана поверившей ему и полюбившей его женщины — все это отдает той же злобной иронией, как и письмо 1762 года из Ропшинского замка, где «урод сильно занемог и вот-вот умрет». Дипломатом и разведчиком по меркам своего века Орлов был выдающимся, диверсантом Екатерины тоже умелым. Но тень цареубийцы и похитителя женщины витала затем над ним до конца жизни. И сам он, по некоторым свидетельствам, в старости мучился в ночных кошмарах этими образами загубленных им людей: настоящего Петра и фальшивой дочери Елизаветы.

После допросов в Тайной канцелярии — а сам Алексей Орлов принимал активное участие в следствии о заговоре Таракановой — самозваная претендентка на престол была заточена в одиночку Петропавловской крепости. Здесь она умерла в камере в декабре того же 1775 года, по одной версии — угасла от болезней и плохого содержания (некоторые исследователи убеждены, что к ней в крепости применяли и пытки, хотя свидетельств этому в материалах ее дела нет), по другой — отравлена людьми из Тайной канцелярии по приказу императрицы Екатерины.

Часть историков отстаивают версию о том, что истинная дочь от тайного брака императрицы Елизаветы и бывшего украинского пастуха Алексея Разумовского все же существовала, и именно ее именем прикрылась Тараканова. Сама Тараканова (которая сама себя этой фамилией никогда не именовала, хотя именно под ней осталась в русской истории, это была якобы фамилия ее приемного отца майора Тараканова, вывезшего «дочь царицы» из России в Европу через Персию) на следствии своего истинного имени не открыла, называясь дочерью русских эмигрантов, выросшей в приемной французской семье и не знающей своей настоящей фамилии. Сначала она заявляла следствию, что она все же дочь императрицы Елизаветы. Затем скорректировала свои показания, что сама она в том не уверена, но ее убеждали в этом приемные родители, а затем поляки Радзивилла, использовав ее в своей политической интриге. Потом снова стала стоять на своем, что она царская дочь — так и подписывала свои показания Голицыну и Орлову именем «Елизавета», и с этим умерла зимой в камере. Допросы захваченных вместе с ней на корабле польских охранников и слуг-немцев следствию ничего не дали. Первые считали себя военнопленными в России и сопровождали самозванку по приказу своих лидеров в эмиграции (а начальник охраны Доманский еще и в силу любовного влечения к ней), вторые были просто наняты на службу лакеями за деньги. Собственно говоря, следствие больше всего интересовали два вопроса: откуда самозванка узнала о наличии у покойной Елизаветы тайной дочери и контакты Таракановой с иностранными деятелями разных стран. Следы настоящей дочери Елизаветы и переписку с французскими, польскими, турецкими политиками искали и в захваченном с Таракановой архиве, который привезли в Петербург с тем же кораблем.

По мнению тех историков, кто считает, что самозванка знала настоящую дочь Елизаветы и взяла себе ее имя, на допросах Тараканова выдала местонахождение и имя этой женщины, за что ей и была временно сохранена жизнь, и вместо плахи ее ждала смерть от яда сотрудников Тайной канцелярии. Сама же дочь Елизаветы по этой же версии вскоре тоже тайно ликвидирована, и угроза трону Екатерины была устранена с этой стороны окончательно. Считается, что указанную Таракановой настоящую «Августу, дочь Елизаветы» то ли тоже выкрали из-за границы Орловы, то ли нашли в России, а затем заточили до смерти в Ивановский монастырь.

В этой истории самозванки Таракановой все очень переплетено, где здесь истинная дочь царицы Елизаветы с Разумовским, а кто только взял себе ее имя, понять очень сложно. Недаром в России даже скрывали дату смерти Таракановой, зачем-то утверждая, что она дожила в тюрьме до 1778 года и погибла в камере во время знаменитого наводнения в Санкт-Петербурге в том году. На знаменитой картине Флавицкого «Княжна Тараканова» она и изображена гибнущей в камере от подступающей воды. Легенда эта была порождена одной действительно страшной историей, случившейся в это питерское наводнение: в столичном полицейском доме заключения в воде погибли несколько сот обвиняемых по уголовным делам, полицейские просто не успели расковать их и освободить от колодок.

Сейчас выяснить все скрытые пружины этой истории с княжной Таракановой очень сложно. Но главное нам известно — Орлов похитил эту женщину в Ливорно в результате диверсионно-разведывательной операции, и даже неясно, имела ли она русские корни (сама Тараканова по-русски практически не говорила) или была иностранкой (по разным версиям, итальянкой, цыганкой, персиянкой, полячкой из группы Радзивилла и Огинского, дочерью пражского трактирщика и т. д.).

Впрочем, есть версия и о том, что сама Тараканова и была в действительности этой дочерью царицы, как есть и прямо противоположные предположения, что она вообще выдумала историю с существованием царской дочери по заданию польского эмигрантского центра и главы французского шпионажа Шуазеля. Своего настоящего имени допрашивавшим ее графу Орлову и князю Голицыну женщина, вошедшая в историю под фамилией Тараканова, так и не назвала, настаивая на том, что вообще его не помнит. Отказалась она сделать это даже по просьбе влюбленного в нее собственного сподвижника и охранника поляка Доманского, захваченного в Ливорно и привезенного в Петербург вместе с ней, хотя только за признание самозванства и оглашение собственного имени «княжны Таракановой» следствие поклялось от имени императрицы отпустить обоих в Европу без судебного преследования. После смерти главной фигурантки этого дела всех привезенных с ней поляков, немцев и итальянцев Екатерина помиловала и выслала из России. В любом случае, эта женщина под именем княжны Таракановой вошла в историю России в качестве центрального персонажа одного из многочисленных заговоров против власти, а в историю российских спецслужб — в качестве одной из первых жертв русской разведки в силовой акции за рубежом.

Нужно сказать, что такие силовые акции, как похищение и вывоз в Россию княжны Таракановой, для XVIII века не были для различных разведок-дипломатий особенно редким явлением, они практически не осуждались тогда никаким общественным мнением или прессой. Если по количеству такие силовые акции разведок разных держав и уступали практике их последователей XX века, то критики они практически не удостаивались даже в случае огласки. Метод похищений и тайных убийств считался тогда обычными буднями «секретных дипломатий» разных стран.

Вот характерный пример из того же века. Еще во времена правления Анны Иоанновны российский посол в Швеции граф Михаил Бестужев доносил в Петербург, что шведы направили к турецкому султану посла с предложением антироссийского военного союза. Сам Бестужев предлагал убить посла по дороге, для чего переправил в Петербург даже портрет этого шведского посланца Синклера. В результате тот действительно был перехвачен в германских землях и убит несколькими офицерами из России, действовавшими под видом дорожных разбойников. Отобранные у Синклера письма офицеры отдали российскому послу в Саксонии Кейзерлингу, а тот отправил их в Санкт-Петербург канцлеру Остерману и императрице Анне. Таким образом, Михаил Бестужев выступил инициатором этой разбойной силовой акции против шведского дипломата, всколыхнувшей тогда волну антироссийских настроений в Европе. На месте этот налет возглавлял драгунский поручик российской армии Левицкий, командовавший особой группой из нескольких офицеров, лично отобранных для этой акции российским главнокомандующим фельдмаршалом Минихом.

И даже когда дело вскрылось, а российский след в нем был доказан, все обошлось только шумными демонстрациями шведов у дома коварного посла-разведчика Бестужева, которого вскоре отозвали из Стокгольма в Россию. Петербург так и не признал своего участия в убийстве посла Синклера, отрицая даже наличие в своей армии названных пофамильно участников злодеяния (их под чужими именами разослали по указанию Остермана в отдаленные гаризоны). Посол Кейзерлинг до последнего отстаивал непричастность российской разведки и «разбойничью версию» убийства Синклера недалеко от Дрездена. История же уличила разведчиков, сохранив для потомков даже письменный приказ Миниха офицерам из команды Левицкого, где было дано подробное описание внешности шведского посланца и его маршрута, а также содержался прямой приказ «оного человека нивелировать» (уничтожить), документы, при нем имеющиеся, изъять, а тело при возможности утопить в реке. Это была обычная тогда операция российской «секретной дипломатии», и граф Орлов в истории с Таракановой действовал в рамках представлений о допустимом по меркам своего века, как и граф Бестужев ранее в Стокгольме.

О Бестужеве отметим еще, что он первым из российских дипломатов-разведчиков XVIII века оставил о себе письменную память не только в деле организации террористически-диверсионной акции против иностранного дипломата, но и в еще одном аспекте деятельности нашей разведки за рубежом. Уже в XX веке тысячи граждан Советского Союза, направляясь в заграничные командировки, настрадаются от пристального присмотра за их моральным обликом со стороны приставленных от КГБ «сопровождающих» или от последующего сообщения этими деятелями госбезопасности на родину о неблаговидном, с точки зрения советских канонов, их поведении за рубежом. Оказывается, у таких «сопровождающих в штатском» были предшественники с самых первых лет профессиональной работы нашей разведки за рубежом в XVIII веке.

Господина Бестужева мы можем считать одним из пионеров этого процесса, по крайней мере, в документах той эпохи осталось его донесение императрице Анне Иоанновне (говоря простым языком — обычный донос этого посла и разведчика) о неподобающем, на взгляд Бестужева, поведении нескольких русских купцов в Швеции. Документ заслуживает того, чтобы привести его полностью: «Русские купцы никакого почтения не оказывают, беспрестанно пьяные, бранятся и дерутся между собой, отчего немалое бесчестие русскому народу. И хотя я Вашего Величества указ им объявлял, чтобы они смирно жили и чистенько себя в платье содержали, но они не только себя в платье чисто не содержат, но некоторые из них ходят в старом русском платье без галстуха, также некоторые и с бородами по улицам бродят». Отметим, что Бестужев информирует о возмутительном, с его точки зрения, хождении по Стокгольму с бородой и «без галстуха» не государственных служащих и не собственных подчиненных из российского посольства, а свободных торговых людей из России. Довольно знакомая картина и знакомый слог, многие пострадавшие от таких «сигналов» от бдительных людей из КГБ советские граждане узнают в этом документе из начала XVIII века подзабытые мотивы из своей жизни. Говоря об истории разведки, нельзя адресоваться только к героическим ее страницам, вспоминать только настоящий героизм князя Хилкова в шредской тюрьме или Паткуля на плахе. В донесении Бестужева тоже проявляется другая, теневая сторона истории наших органов разведки и политического сыска. Добавим еще, что посол в Стокгольме Михаил Бестужев был не только предком нескольких знаменитых декабристов, но и родным братом главы всей «секретной дипломатии» при Елизавете канцлера Бестужева-Рюмина.

Но вернемся пока к главному екатерининскому специалисту по заграничной разведке и диверсиям. Алексей Орлов кляуз на соотечественников за рубежом ввиду их легкомысленного поведения и неправильной манеры одеваться в истории не оставил, он был занят более важными делами. Хотя он знал об истории с убийством по инициативе Бестужева шведского посланца и, скорее всего, акцию предшественников в российской разведке полностью одобрял. В конце концов, и российские дипломаты того века также становились жертвами разведок соперников в тайных и силовых акциях. Так, в Яссах турецкими янычарами под видом дорожных грабителей ограблен российский посланник Трегубов, у него «разбойники» отобрали секретные инструкции императрицы Екатерины II к ее послу в Турции Обрескову, доставив их в Стамбул. А торговый караван, с которым колесил по государствам Средней Азии под видом русского купца казак-разведчик Тимофей Бурнашев, в 1795 году по приказу бухарского хана Шахмурада был у реки Сырдарья полностью вырезан при ночном нападении одного из подконтрольных Бухаре местных племен, действовавших также под видом ночных грабителей. Сам Бурнашев сумел отбиться и бежать в степь, откуда более года шел пешком до пограничного российского Оренбурга, чтобы рассказать о коварстве бухарцев и оставить для истории российской разведки память в виде еще одной ее трагической страницы.

Для самого Алексея Григорьевича Орлова похищение и вывоз Таракановой в Россию стали последними деяниями на ниве внешней разведки и тайного сыска. Спустя год из фавора императрицы выпал его брат Григорий, замененный в этой роли недругом Орловых князем Потемкиным, и все братья понемногу были отлучены от важных постов в государстве. Уже вскоре после вывоза из Ливорно Таракановой Орлов отстранен от разведки и отправлен в свое имение в Москву. Генерал-аншеф Алексей Орлов в отставке дожил до 1808 года, но участия в государственной политике больше не принимал, отчего сильно тосковал вплоть до глубокой депрессии, а также, по некоторым свидетельствам, неоднозначно оценивал собственную роль в деле Таракановой, привезенной им на погибель в Россию. В высоком свете уже престарелый Алексей Орлов появился еще раз только в 1796 году, в день похорон императрицы Екатерины. Новый император Павел повелел с почестями перезахоронить и останки своего убитого отца Петра Федоровича, процессию с гробом убитого им же когда-то свергнутого императора возглавлял Алексей Орлов, словно замаливая и этот грех своей жизни. Хотя опала Орлова по сравнению с оборвавшимися на плахе и в монастырских скитах судьбами главных разведчиков петровского времени выглядит мягким вариантом крушения карьеры.

Время понемногу гуманизировало и все российское общество, и разведку, на дворе стоял век просвещения.

Таким в истории российской разведки остался Алексей Орлов, организатор дворцового переворота в пользу Екатерины в 1762 году, цареубийца, флотоводец, разведчик, диверсант, похититель самозванки, опальный царедворец. Он с лет бурной гвардейской юности носил на лице страшный шрам, след сабельного поединка, за что помимо прозвища Алехан был известен как «Граф со шрамом». Два века спустя мировая история спецслужб будет знать другого знаменитого диверсанта и разведчика по прозвищу «Человек со шрамом» — главного диверсанта гитлеровского Третьего рейха Отто Скорцени. Обер-диверсант Гитлера участвовал в его приходе к власти и в «ночи длинных ножей» с истреблением оппозиции фюреру, вывез для него из Италии пленного Муссолини и похитил из Будапешта попытавшегося изменить Германии венгерского правителя Хорти. Обер-диверсант нашей Екатерины Великой организовал ее приход к власти на штыках гвардии, убил ее предшественника на троне и выкрал для нее из Италии самозванку Тараканову. Сравнивать лично Алексея Орлова и Отто Скорцени, может быть, и не очень правильно, но в истории разведки у них много общего, кроме шрамов на лице и долгой опалы с писанием мемуаров в конце бурной жизни.

Отметим, что Алексей Орлов в истории русской разведки стал настоящим родноначальником ее тайно-диверсионной разновидности, именно на таких делах он специализировался на всем своем разведывательном пути от Ропши до Ливорно. Этот подвид разведки и «секретной дипломатии» дал большой рост именно во времена правления в России Екатерины Великой. И после Орлова ее разведка будет не раз замечена в таких акциях.

В 1792 году российский посол в революционном Париже Иван Симолин будет главным действующим лицом «заговора послов», которые попытаются организовать тайный побег из страны семьи низложенного революционерами короля Франции Людовика XVI. Много лет спустя, в Советской России, такой же «заговор послов» попытается спасти свергнутого Николая II. В 1792 году именно Симолин снабдит Людовика и его свиту русскими паспортами. Когда же бегство короля не удастся, он будет перехвачен революционерами в Варение и позднее казнен, Симолина якобинская власть вышлет из Франции. В докладе Симолина императрице Екатерине II в Санкт-Петербург посол с такой гордостью будет описывать, как едва избежал самосуда революционной толпы у Пале-Ройяль, что сомнений в его действительно ведущей роли в этом «заговоре послов» в Париже почти не остается. Симолин затем будет специализироваться на связях с роялистской эмиграцией Бурбонов, представлять русскую «секретную дипломатию» при эмигрантском правительстве будущего Людовика XVIII в Пруссии.

Диверсионные методы ликвидаций и похищений все больше будут проникать в разведку при Екатерине II. Если раньше на такие акции, как в случаях с Анкудиновым или царевичем Алексеем, шли в крайних обстоятельствах и после долгих размышлений, то к последним годам XVIII века уже войдут во вкус и начнут относиться к ним как к рутинной работе «секретной дипломатии». Поэтому в 1799 году во время альпийского похода русской армии Суворова против революционной Франции император Павел спокойно прикажет «сопровождающим армию людям» в Швейцарии захватить и доставить в Россию для суда главу швейцарской Директории (республиканского правительства) Лагарпа. Это уже было явное указание на похищение лидера правительства иностранной страны, Лагарп не имел российского подданства, он только некоторое время состоял на русской службе при Павле, являясь воспитателем наследника престола Александра. Эта операция русской «секретной дипломатией» осуществлена не была, но тенденция усиления террористических и диверсионных мотивов в разведке налицо. Поэтому же со времен правления Екатерины II все чаще будут замечены первые робкие попытки контактов русской «секретной дипломатии» с иностранными повстанцами с террористическим окрасом: с сербскими «четниками», с греческими группами «Этерии», корсиканскими сепаратистами группировки Паоли, борющейся против власти Франции над своим островом. Все это уже новые веяния в российской разведке, появившиеся в конце XVIII века.

РАЗВЕДКА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА ПРИ АЛЕКСАНДРЕ I

Напоследок необходимо сказать о временах правления Александра I, поскольку его отец Павел провел на троне немного времени, особого внимания разведке не уделяя. В первые годы XIX века активность российских разведчиков и по совместительству дипломатов оставалась достаточно высокой, особенно в непростую эпоху войн Наполеона в Европе. Но особое развитие получила при Александре военная разведка, что неудивительно, ведь с первых лет его царствования Российская империя плавно втягивалась в общеевропейскую бойню, предтечу двух мировых войн XX века, и только в 1813 году с полным разгромом Наполеона пожар общеевропейской войны был потушен.

Если у российской Тайной канцелярии до создания ее в 1718 году было по меньшей мере три черновых предшественника от ивановской опричнины до Преображенского приказа, то у российской военной разведки до создания ее отдельного органа при Генштабе в 1880 году был всего один черновой и не самый удачный проект. Воплотить его в жизнь именно при императоре Александре Павловиче попытался деятельный первый военный министр Российской империи Михаил Барклай-де-Толли, выходец из шотландской знати на русской службе, один из главных творцов победы в 1812–1813 годах над Наполеоном. При нем была проведена военная реформа всех вооруженных сил России, в том числе впервые введен институт профессиональной пограничной стражи при армии.

Одним из проектов Барклая-де-Толли в 1810 году стал проект создания Особой канцелярии при Военном министерстве, по аналогу такой же структуры политического сыска при российском МВД. Ее работу Барклай-де-Толли предлагал засекретить даже от других структур Военного министерства, подчинив руководителя канцелярии напрямую себе. Штат этой канцелярии должен был заняться сбором военной информации за рубежом, изучением иностранных армий, тактической разведкой непосредственно на театре боевых действий (полевой разведкой) и пресечением деятельности вражеской агентуры (военной контрразведкой).

Эта структура в полной мере так и не смогла заработать, хотя Барклай-де-Толли успел послать в Европу первых ее агентов под прикрытием дипломатической работы в российских посольствах: майора Пренделя в Пруссию, поручика Брозина в Испанию, майора Граббе в Баварию, полковника Чернышева в наполеоновскую Францию. Барклай успел даже назначить координатором своих военных «корреспондентов» и главой будущего органа военной разведки своего друга Воейкова, но тот прослужил в этой должности недолго. Затем этим органом, прообразом будущей военной разведки России, руководил обрусевший француз на русской службе Яков Санглен, переведенный императором Александром на этот пост уже с поста руководителя чистого тайного сыска в лице Особой канцелярии при МВД. Да и вообще тогда большая. часть этих военных разведчиков под прикрытием были выходцами из числа обрусевших иностранцев на российской службе, так как выполняемые задачи требовали знания языков и обычаев европейских стран. После Санглена «главой военных корреспондентов» послужил и другой француз — маркиз де Лезер, эмигрант-монархист на службе русского царя.

При этом по просьбе своего министра император Александр в личных депешах своим послам в европейских столицах поручил оказывать всяческое содействие посланным к ним представителям военной разведки и не вмешиваться без надобности в их работу. Такая система действовала в XX веке при взаимодействии в зарубежных представительствах СССР военных разведчиков ГРУ, представителей внешней разведки КГБ и «чистых дипломатов» из системы МИДа. Этот проект создания «романовского ГРУ» развития не получил, после окончания войны с Наполеоном, когда спала опасность прямого вооруженного конфликта, Особая канцелярия при Военном министерстве была признана отслужившей свое время, создание постоянного и централизованного органа военной разведки в России тем самым было отложено до конца XIX века.

В период войны с Наполеоном в истории российской разведки открыта и еще одна новая страница. Впервые кадровые российские офицеры и разведчики в 1812 году посылались за линию фронта для руководства стихийно возникшими из крестьян партизанскими отрядами или формирования таких отрядов, а также для прямых диверсий в тылу французских войск. Никогда до 1812 года такой диверсионный элемент ведения тайной войны широко не применялся в ведении российской армией боевых действий, да и другие современные армии его так не использовали. Хотя военные историки указывают на акции партизан в тылу и наступавших на Москву в «смутные годы» начала XVII века поляков, и шедших век спустя украинскими степями к Полтаве шведов Карла XII, и даже в тылу наступавших на Русь монголов хана Батыя, если вспомнить «Сказание о Евпатии Коловрате». И сами русские войска при входе на чужую территорию сталкивались с партизанским движением чужого населения. В Русско-шведскую войну в 1808 году российская армия на территории Финляндии была буквально затерроризирована финскими и шведскими партизанами, как веком позднее в этих же краях будет финским партизанским движением временно парализована Красная армия в ходе Зимней войны 1940 года.

Но до 1812 года это все были стихийные акции местного населения. Французы Наполеона же в 1812 году столкнулись с первой партизанской кампанией, руководимой непосредственно офицерами и разведчиками противостоящей им российской армии, а часть партизанских отрядов составляли в тылу французов засланные за линию фронта регулярные части русских гусар и казаков, как знаменитый «летучий эскадрон» поэта-партизана Дениса Давыдова. Недаром французская армия была так поражена «дубиной народной войны» в своем тылу, столкнувшись с ней только в России и Испании. Почти во всех мемуарах наполеоновских полководцев об испанской и российской кампаниях Бонапарта сквозит недоумение по поводу такого «варварского» диверсионного способа ведения войны в их тылу, недопустимым с французской точки зрения.

Позднее российская история царского периода, а за ней и советская писала об этом партизанском движении 1812 года только в восторженных тонах, скромно умалчивая о жестокостях и мародерстве некоторых таких отрядов во французском тылу. Прославляя имена «летучего гусара» и поэта Дениса Давыдова или крестьянки-партизанки Василисы Кожиной, не слишком вспоминали о другом выдающемся русском диверсанте из военной разведки и командире партизанского движения 1812 года — Александре Фигнере. А Фигнер — настоящая легенда истории российских диверсантов, прадедушка всех спецназов и диверсионных групп советского ГРУ. Его отряд наводил ужас в тылу французов, в ноябре 1812 года у села Ляхово он вместе с Давыдовым и Сеславиным руководил самой крупной партизанской операцией той войны, разгромив из засады французскую бригаду генерала Ожеро. При этом Фигнер лично и в одиночку совершал диверсии в тылу армии Наполеона, проникая туда в мундире французского офицера и пользуясь знанием пяти иностранных языков. Он же был автором и исполнителем плана покушения на Наполеона, когда пробраться в занятой врагом Москве в Кремль ему помешали только караульные гвардейцы французского императора. А не упоминать Фигнера в качестве героя диверсионно-партизанской войны в кампанию 1812 года предпочитали по причине его не самой лучшей славы. Гений диверсионных акций, явно превосходивший в этом Дениса Давыдова, не обладал шармом и благородством поэта-партизана, а был злобным садистом. Он не чурался грабежа пленных, а также лично пытал и расстреливал попавших к нему в руки французов десятками, даже пытался выпросить себе для расправы пленных из отряда Давыдова, но наткнулся на презрительный отказ коллеги по партизанской борьбе.

Французы Фигнера ненавидели, сам Наполеон называл его «немцем по происхождению, но в деле настоящим татарином». И даже те российские дворяне из героев войны 1812 года, которые признавали только открытый бой и сговаривались между собой не стрелять в храброго безумца, наполеоновского маршала Мюрата, летавшего перед их частями на коне в роскошном мундире из презрения к смерти, даже они презирали и чурались партизанского гения Фигнера. В мемуарах даже русских участников той войны о знатном диверсанте осталось масса записей типа «бесчеловечный варвар» или «алчный к смертоубийству».

Французы же такими действиями Фигнера, Давыдова и других военных разведчиков в их тылу были неприятно удивлены. Как были поражены они поджогом Москвы при отступлении из нее русской армии. Старая советская версия, что Москву французские оккупанты подожгли сами, сознательно или по неосторожности при грабеже, серьезной критики все же не выдерживает. Еще в 30-х годах историк Е.В. Тарле робко заметил, что поджог занятой столицы армии Наполеона был невыгоден ни по какой причине: ни по военной (армия лишалась хороших зимних квартир), ни даже с точки зрения мародерства в занятом городе (ведь сгорит возможная добыча). Сейчас из документов практически ясно, что пожар не был и стихийным бедствием, что приказ поджигать город отдавали при отступлении русский главком Кузу зов и московский градоначальник Ростопчин, и они же приказали отходившим частям вывозить с собой из оставляемой Москвы пожарное оборудование. Глядя с холма на московский пожар, Наполеон в мрачном изумлении повторял: «Какое страшное зрелище! Что за люди! Просто скифы! Чтобы причинить мне временное зло, они разрушили свое создание многих веков!» Наполеон и мемуаристы из его окружения, такие как Коленкур или Сегюр, такой метод ведения войны принять и даже понять решительно не могли. Если бы утонченные французские генералы времен Наполеона узнали, на какие профессиональные рельсы диверсии, террор и помощь «братским повстанцам» за рубежом будут поставлены разведкой СССР в середине и конце XX века, они бы, несомненно, ужаснулись, поняв, что увидели только репетицию этого процесса.

Хотя справедливости ради напомним, что и французская разведка Наполеона Бонапарта тоже была довольно раскована в плане методов, она, в свою очередь, в годы Наполеоновских войн в Европе внесла много новшеств в процесс разведывательной работы, непривычных еще XIX веку. Здесь и массовый вброс в Россию и другие враждебные Наполеону государства поддельных купюр их национальных валют, отпечатанных в парижских тайных типографиях под контролем тайной полиции бонапартистов во главе с Демаре. Здесь, если говорить даже только о российской военной кампании Наполеона 1812 года, и распространение через французскую агентуру в России подрывных слухов об отмене в случае победы французов крепостного права, о свободе от Российской империи поляков, крымских татар, финнов и даже донских казаков. Здесь и распространение в Европе изготовленной наполеоновской разведкой фальшивки, «тайного завещания Петра Великого», где речь идет якобы о завете последующим Романовым завоевать всю Европу. Среди разных групп населения и национальных меньшинств Российской империи разведчики Наполеона вербовали тайную агентуру в русском тылу, из перешедших к ним поляков создали даже конный корпус Юзефа Понятовского, и Даже среди московских русских раскольников-староверов разведчики Демаре и Савори обзавелись тайными агентами. Для начала того века такие действия выглядели диковинно и непривычно, а в последующее столетие, спустя две общемировых войны, такие рычаги тайной войны задействуют окрепшие спецслужбы уже всех воюющих государств.

Раз уж вся российская внешняя разведка до 1880 года не имела своего постоянного руководящего органа и связана непосредственно с фигурами ее исполнителей из других государственных сфер, то необходимо персонально вспомнить кого-то и из александровского периода. На мой взгляд, самой примечательной личностью в разведке этого периода был Александр Иванович Чернышев — бывший адъютант и любимец императора Александра I, участник боевых действий русской армии против Наполеона в 1807 году в Пруссии.

В числе военных разведчиков Барклая-де-Толли Чернышева направили в российское посольство в Париже в 1808 году, и разведывательная стезя оказалась самой удачной в карьере Чернышева. Он лично возил послания Александра и Наполеона друг к другу и перед войной 1812 года успел создать в Париже неплохую российскую агентуру. Главной же заслугой Чернышева считают установление тайных отношений с главой внешней политики при Наполеоне Талейраном, который уже понял к тому времени опасность войны своего императора со всей Европой одновременно и охотно откликнулся на предложение русского полковника Чернышева, с которым познакомился на одном из балов. Чернышев и посол России в Париже Нессельроде лично доставляли в Петербург тайные послания Талейрана, узнав о которых в итоге взбешенный Наполеон лишил своего первого дипломата его поста и отправил в отставку, а после своего свержения на острове Святой Елены очень жалел, что не расстрелял изменника на месте.

При этом Чернышев, светский красавец, «маленький царь Парижа», заложил в российских разведывательных традициях элемент «постельной вербовки», вступив в любовную связь с сестрой императора Наполеона Полиной Боргезе, которую спас во время пожара на балу в посольстве Австрии в Париже в 1810 году. От Полины Боргезе Чернышев получал очень интересную информацию из императорского дворца. Другой соблазненной Чернышевым агентессой стала бывшая любовница Наполеона Полина Фуре. Информаторы доставали Чернышеву особо секретные документы: так, Талейран передал в его распоряжение тайную переписку Наполеона с прусским двором, а из военного министерства французов были добыты образцы нового пороха, направленные Чернышевым в Россию. В то же время Чернышев несколько раз покидал Париж, выполняя разведывательные задания в других странах, в 1812 году он подготовил тайный союз между Российской империей и Швецией, обеспечивший нейтралитет шведов при нападении Наполеона на Россию.

Эту деятельность прервала война, в 1812 году Наполеон направил Чернышева с ультиматумом к Александру. И только после его отъезда в парижских газетах Александр Чернышев был изобличен как русский шпион. При обыске в его бывшем доме нашли какие-то оставленные бумаги, по которым французская контрразведка герцога Савори вычислила одного из главных информаторов Чернышева в военном министерстве, Мишеля, которого вскоре казнили за работу на Россию.

После войны он становится генерал-майором и приближенным императора Александра, в 1826 году заседает в следственной комиссии по делу о восстании декабристов, а с 1832 года назначается военным министром России. На закате жизни и карьеры Чернышев был обвинен в неудачах российской армии в Крымской войне, в 1857 году ушел в отставку и умер, находясь на лечении в Италии, на курорте Кастелламарре. В истории России начала XIX века он остался самым удачливым разведчиком, в наши дни вряд ли кому удастся завербовать главу МИДа крупнейшей мировой державы и родную сестру ее президента вместе с его же любовницей.

Глава 10

ВЛАСТЬ И СПЕЦСЛУЖБЫ В РОССИИ ДО НАЧАЛА XIX ВЕКА

Прошлое не мертво, оно даже не прошлое.

У. Фолкнер, американский писатель

Стихийное развитие органов госбезопасности в России, начатое при Иване Грозном, со временем привело к необходимости создания при Петре I в 1718 году единого органа, объединившего в своей структуре функции тайной полиции и контрразведки его модернизированной из Московского царства империи. Без этих черновых проектов, удачных и неудачных попыток организации процесса не было бы самой идеи создания Тайной канцелярии. В то же время до момента создания этой петровской канцелярии никакого полноценного органа политического сыска, претендующего на статус спецслужбы в нашем современном понимании, в России не существовало, с чем согласны практически все исследователи данного вопроса.

Правда, сохраняется и такая точка зрения, что и Тайная канцелярия — еще не спецслужба, и даже разные ее варианты при различных царях — это разные органы политического сыска в России. Сторонники этого подхода историю настоя щих российских спецслужб предлагают отсчитывать либо с создания в 1826 году николаевского Третьего отделения, либо вообще с охранки, а значит, с 1880 года.

Вот типовая точка зрения сторонников такой хронологии истории российских спецслужб: «Было бы ошибкой думать, что в России XVIII века существовало некое единое учреждение, которое, меняя название, сосредотачивало бы в себе весь тогдашний политический розыск. Установить непрерывную цепочку преемственности разыскных органов (Преображенский приказ — первая Тайная канцелярия — вторая Тайная канцелярия — Тайная экспедиция) не удается. Дело в том, что на государственные институты XVIII века нельзя переносить представления о «правильном» государственном аппарате, выработанные государствоведами XIX века и развитые в современной теории управления»[23].

Здесь можно поспорить — непрерывная цепочка от петровской Тайной канцелярии через ее последующие варианты до павловской Тайной экспедиции все же прослеживается, и даже александровская Особая канцелярия тоже стоит в этом ряду при всей своей внешней несхожести с первым оригиналом 1718 года. Одни и те же методы работы, принципы, оперативные приемы и даже переходящие по наследству из одного варианта канцелярии в следующий ее сотрудники и руководители — чем это все принципиально отличается от цепочки переименований ЧК-ГПУ-НКВД-МГБ-КГБ при советской власти? И дело не в представлениях о «правильном» государственном аппарате, отличия XVIII века учитывать, без сомнения, необходимо. Все же созданная Петром I Тайная канцелярия представляется одним изменявшимся со временем органом и первой настоящей спецслужбой Российского государства.

Говоря о главных закономерностях взаимосвязи власти и спецслужб в Российской империи, необходимо особенно отметить три ключевых момента. Это прикладной характер работы первой российской спецслужбы от Петра I до Александра I, что выливалось в почти тотальную подчиненность органа госбезопасности XVIII — начала XIX века воле правящего императора России. Это, в связи с первой реальностью, и тесная личная взаимосвязь правящего в определенный момент монарха и его руководителя органа политической безопасности. А из первых двух особенностей становится заметной и легко объяснимой и третья — зримая схожесть каждого отдельного варианта этой спецслужбы, от Тайной до Особой канцелярии, с личностью того из Романовых, власть которого эта служба берегла в силу своих задач.

О полной зависимости всех вариаций первой российской спецслужбы от фигуры сидящего на троне императора много говорить не приходится — это факт очевидный, да и в абсолютной монархии романовской империи XVIII века по-другому просто и быть не могло. Это был обычный тогда в абсолютистском государстве авторитаризм. Хотя временами (при Петре I, Анне Иоанновне, отчасти при Екатерине II и при ее сыне Павле) можно говорить даже о тоталитарном характере власти в России. Не только по массовости политических репрессий и урезании прав большей части подданных, но и если вспомнить ироничное высказывание польского сатирика Ежи Леца о разнице между авторитарной и тоталитарной властью: «При авторитарной власти правитель насильно заставляет общество верить в одну и ту же истину, а при тоталитарной. — верить заставляют насильно, но еще и истины власть меняет по своему усмотрению».

По такой классификации власть Петра I с постоянными шараханьями лодки его реформ, изменяемыми истинами для подданных, с жесточайшим подавлением всех несогласных с петровским делом выглядит полностью тоталитарной, ничуть не меньше, чем советская власть в годы Брежнева и Хрущева (здесь хотя бы застывшие догмы менялись реже). Поэтому временами отдельные решительные Романовы в XVIII веке выглядели уже не авторитарными самодержцами среднеевропейского типажа тех лет, а настоящими тоталитарными деспотами. Крик в очередном нервном припадке императора Павла какому-то уличенному в либеральных взглядах придворному: «Если ты якобинец — представь, что твой император главный якобинец в самом красном колпаке, и подчиняйся ему во всем!» — лучшее подтверждение этому тезису. И все они, и самые тоталитарные самодуры, и умеренно авторитарные правители, как одно из главных орудий удержания власти не выпускали из личных рук спецслужбу в виде Тайной канцелярии (экспедиции).

Отсюда и прочные личные связи любого действующего царя (царицы) с руководителем органа тайной полиции соответствующего периода их царствования. Отсюда зачастую фактически личное руководство царем работой спецслужбы и отдельными делами по ее политическому следствию. Отсюда походы в пыточные подвалы и страсть читать материалы следствия прямо в царском кабинете: при Петре I, Анне, Елизавете, Екатерине II, Павле их резиденции временами были просто завалены листами допросов по делах их тайных дел канцелярий.

Непосредственно тесные отношения связывали монархов и с руководителями тайной полиции, не исключая и те периоды романовского царства, где формально между главой Тайной канцелярии и императором имелась государственная прослойка в лице генерального прокурора или Сената. Отношения между этими людьми строились на всем протяжении XVIII и начале XIX века напрямую, ицогда их можно было бы даже назвать теплым приятельством, если бы можно было говорить о приятельстве между полноправным самодержцем Российской империи и одним из его подданных, пусть и на столь важном посту. Сейчас такую картину тесных личных отношений главы государства и его начальника спецслужбы можно увидеть только в отдельных государствах Латинской Америки, Ближнего Востока или Африки, где такой пост глава государства иной раз еще может по традиции доверить даже близкому родственнику.

В России же XVIII столетия и без родственных связей царя и главы его тайной службы (это было просто не царское дело) заметны такие неразлучные и символичные пары, как Петр I с Толстым, Анна Иоанновна с Ушаковым, Елизавета с Шуваловым, Екатерина II с Шешковским, Павел с Николаевым. Только при Александре I в силу некоторых причин, в первую очередь в связи с подчинением этой спецслужбы министру внутренних дел, происходит некоторое отдаление фигуры шефа Особой канцелярии от трона и лично императора. Это своеобразное превращение главы тайной полиции по более современной схеме не в одного из виднейших соратников и советников царя, а в одного из просто высокопоставленных чиновников страны. В других, более ранних случаях отношения царя и его «первого инквизитора» империи имели отчасти едва ли не интимный озтенок. Что неудивительно, эти люди знали столько тайн вокруг трона и непосредственно государя вплоть до многих интимных секретов. Можно сказать, что в этом плане начальники Тайной канцелярии (экспедиции) отдаленно напоминают средневековых шутов при королях и падишахах, которым в силу их положения у трона дозволялось знать и говорить правителю больше, чем кому-либо другому, не переходя при этом некоторых заранее очерченных границ. Толстой, став при Екатерине I откровенным заговорщиком в борьбе за власть, такую границу перешел, отчего и закончил свой век в грязной камере Соловецкой тюрьмы. Так и некоторые средневековые шуты при европейских королях дошутились до своего убийства. Да и в нашей истории Иван Грозный в момент злобного припадка убил лично за неудачную шутку своего шута-любимца Осипа Гвоздева так же легко, как одним движением брови отправил на дыбу и плаху вчерашнего своего любимца Алексея Басманова, столько лет цепным псом охранявшего политическую безопасность его царства.

Последняя особенность тесной связи русского монарха этого века с его службой политического сыска кому-то может показаться субъективной и притянутой к теме для красоты, но, на мой взгляд, она существует. Почему-то образ каждой вариации этой Тайной канцелярии зримо напоминает образ того правителя, трон которого она, со своей стороны, оберегала. Поэтому первая петровская канцелярия и кажется такой взрывной и брутальной по методу действий, каким непоседливым и жестоким человеком был сам ее основатель, вошедший в нашу историю под именем Петра Великого. Отсюда и ее шараханья от поиска заговора в собственной семье императора до процессов против придворной дамы, укравшей золотые украшения императрицы. От разгрома тайной группировки Кикина и ликвидаций групп раскольников до дела любовника императрицы Виллима Монса. От противодействия вселенским заговорам иностранных разведок-дипломатий против России до «розысков» нищих и бродяг, наговоривших спьяну глупостей о царской семье. И как не вспомнить купца Шапошникова, отправленного приказом Петра I в Тайную канцелярию и там забытого вспыльчивым монархом, а выпущенного лишь два года спустя после смерти самого Петра, когда никто уже не мог вспомнить, чем представитель серпуховского купечества так прогневил покойного императора.

При изучении работы петровской Тайной канцелярии, самой немилосердной и страшной по имиджу внутри России, можно увидеть почти полное ее тождество с имиджем самого Петра I. Петр пытался придать ей черты любимой им Европы, но сквозь них выпирает средневековая азиатская деспотия. Да и сам Петр со своими внешними европейскими привычками и тягой к немецким нарядам временами меньше всего напоминает европейского короля, а скорее какого-то диковатого хана с задворок Евразии, похожего на Чингисхана, определявшего свою философию власти и отличие ее от других правителей: «Тем достаточно быть первыми, а мне этого мало — мне надо, чтобы остальные сдохли». Кажется, временами Петр Алексеевич Романов понимал эту чингисхановскую установку буквально: за годы его долгого правления население государства Россия сократилось почти на треть — с 20 до 13 миллионов к моменту смерти Петра в 1725 году. Петровский политический сыск и Тайная канцелярия как его конечное воплощение внесли свою лепту в эту жуткую динамику убывания российского населения.

Аннинская версия восстановленной в 1730 году этой царицей Тайной канцелярии неразрывно связана с образами самой мрачно-флегматичной императрицы Анны, Бирона, Волынского, Ушакова. Это уже орудие установления диктатуры в обществе и перманентных репрессий не волнами петровского гнева, а планомерным процессом «зачистки» и устрашения любой оппозиции, даже и в целях профилактики. Это очередная после петровской волна массовых репрессий сыска внутри страны, когда власть развязывала руки своему сыску, давая ему карт-бланш на массовую истерию арестов и политических процессов. Кстати, и само это понятие «карт-бланш», пришедшее в наш язык из французского и означающее в буквальном переводе «белый лист», родом из практики спецслужб и тайного сыска. Именно так во французской тайной полиции времен Людовика XIII и кардинала Ришелье назывались подписанные, но незаполненные ордера на арест, куда деятели тайного сыска могли по своему усмотрению вписать любое имя в разгар массовых репрессий в стране.

В российской истории раз за разом в особенно заметные кампании репрессий Тайной канцелярии такой карт-бланш выдавали ей Петр I, Анна Иоанновна, Екатерина II и Павел I. При других правителях Российской империи XVIII века тайная полиция действовала более равномерно и рутинно и без таких зримых всплесков жестокости либо вообще не действовала, как при Петре II и Петре III.

И сама императрица Анна тайному сыску придавала большое значение, часто лично заслушивая доклады Ушакова по особенно интересовавшим ее делам политического следствия или читая принесенные из Тайной канцелярии материалы таких дел в собственном кабинете. Эта страсть Анны Иоановны к тайному сыску привела к особому статусу второй версии Тайной канцелярии в машине государственого аппарата Российской империи.

Когда при Анне был создан Кабинет, как прообраз будущего правительства, поначалу Тайную канцелярию формально подчинили Кабинету, как и все другие органы управления в империи. Ушаков даже пару лет заседал в этом Кабинете как его член на правах отдельного министра или главы коллегии (официально начальник Тайной канцелярии никакого титула для своего поста не имел, но стоял вровень с министрами — главами коллегий). Но уже к 1734 году Ушаков, пользуясь особым положением при императрице и правом личной аудиенции у нее, добился своей неподконтрольности Кабинету, приезжая на его заседания изредка уже как государственное лицо, подчиненное только императрице. А когда в Кабинете решили, что и все имевшиеся по отдельным коллегиям и государственным учреждениям письменные указы императрицы необходимо собрать в одном месте (в том же Кабинете), то все министры принялись сдавать такие имевшиеся у них документы. И только Ушаков в ответ на такой запрос напишет, что «оные приказы по моему ведомству секретны», отказавшись передавать их Кабинету, на чем энтузиазм «кабинетчиков» влезть и в сакральные тайны политического сыска быстро иссяк. И так продолжалось до самого 1741 года, когда Кабинет вообще был упразднен. После этого до формального подчинения генерал-прокурору Сената уже при Екатерине II в 1762 году Тайная канцелярия опять была личным орудием в руках монарха даже де-юре.

Анна наравне с Петром I были в XVIII веке теми российскими монархами, кто более других лелеял сыск и интересовался его делами, являясь едва ли не негласными руководителями своих спецслужб тайного сыска. У Анны Иоанновны эта тенденция проявлялась еще даже более отчетливо, чем у ее грозного дяди Петра Алексеевича, поскольку у нее для этого просто было больше свободного времени, не занятого, как у Петра, бесконечными государственными реформами глобального масштаба. Анна временами целыми днями читала принесенные ей Ушаковым во дворец «экстракты» (выдержки из следственных дел Тайной канцелярии), сама составляла вопросники для арестованных по этим делам. Так, она почти руководила следствием по делу иркутского губернатора Жолобова, составляла для Ушакова новые вопросники, по которым нужно было допросить опального чиновника, указывала, у кого из его родственников и друзей проводить обыски на предмет изъятия новых важных для следствия бумаг. Особенно Анна Иоанновна разъярилась, узнав, что в отчаянии жена Жолобова пыталась дать чинам Тайной канцелярии взятку за прекращение дела и освобождение мужа (бедная женщина не знала, что ход следствия контролирует лично сама царица), приказав ускорить ведение следствия и вынесение Жолобову сурового приговора.

Вот только лично в подвал для руководства пытками по примеру дяди не ходила ни по понедельникам, ни в какой-либо другой день недели — все же на троне была женщина. В пыточной камере Тайной канцелярии Анна Иоанновна побывала еще в 1722 году, в эпоху правления ее дяди Петра I. Тогда сюда еще петровская Тайная канцелярия под началом Толстого забрала по заявлению курляндской герцогини Анны Иоанновны подьячего Деревнина, который огласил содержание попавшего ему в руки письма Анны к ее интимному другу. Требуя от Деревнина выдать ей оригинал письма, Анна даже лично приняла участие в пытках несчастного подьячего, спалив ему бороду свечой и колотя его своей тростью по голове.

После воцарения в 1730 году необходимости так напрягаться лично у Анны уже не было, Тайной канцелярией она могла теперь руководить прямо из своих покоев. Когда у Ушакова в Тайной канцелярии умер его деятельный заместитель Хрущев, глава тайной полиции лично представлял императрице новую кандидатуру на его место, Набокова (дальнего предка знаменитого в XX веке писателя), прежде чем Анна согласилась на его утверждение. Традиция представления кандидатур на ответственные посты в тайном сыске лично императору сохранится при Романовых и в дальнейшем, но это будет уже больше формальность, тогда же этот важный для нее государственный вопрос царица Анна решала лично.

Елизаветинская канцелярия после смерти Анны и свержения Бирона меняет тональность, у нее, как и у самой «милостивой Елизаветы», жестокость скрытая, не напоказ, завуалированная идеями движения царства вперед и прогресса. У елизаветинского варианта Тайной канцелярии, особенно в годы руководства ей Александра Шувалова после смерти матерого «зубра тайного сыска» Ушакова, и задача от власти несколько иная — не устрашение общества частыми арестами и казнями, а тихая ликвидация возможной оппозиции в зародыше, запрятанная от общества за кулисы «мудрого правления».

Это уже новый тип задач тайного сыска в романовской России и новый вариант его взаимоотношений с властью. И этот рубеж в середине XVIII века, пришедшийся на годы царствования именно Елизаветы Петровны, отмечают почти все историки, прикасавшиеся, так или иначе, к вопросам тайного сыска в нашем отечестве. И все они в оценке причины такого поворота практически едины: изменилась политическая обстановка и сама система высшей власти в России, потребовав от своего тайного сыска соответствия новым задачам. А первоначальные жестокие репрессии времен сначала Петра I, а затем и Анны Иоанновны были обусловлены относительной еще шаткостью самодержавной власти в Российской империи. Вот авторитетное мнение Е.В. Анисимова, одного из главных специалистов нашей истории по XVIII веку: «Осознаваемая слабость самодержавия вела к ужесточению им борьбы со всякими проявлениями оппозиционности, с «непристойными словами», к поощрению практики публичного «оперативного стука» о преступлении посредством пресловутого «Слова и дела!», наконец, к расширению корпуса государственных преступлений. К середине XVIII века реформы Петра Великого по укреплению режима самодержавия с помощью «бюрократических технологий» дали реальные плоды, и власть уже могла обойтись без преследования каждого, кто произнес фразу «Кабы я был царь…». Ранее столь эффективный защитный институт «Слова и дела» начал вырождаться, многие государственные преступления вроде «Названия своего житья царством» или «Бросание печати ли монеты с портетом государя просто, а не по злобе» в глазах даже суровых хранителей политического сыска стали казаться если не смехотворными, то уж не подлежащими наказанию кнутом и ссылке в Сибирь. Ветер просвещения приносил из Европы свежие идеи гуманизма…»[24].

В той же книге Е.В. Анисимова приводится для наглядности таблица дел Тайной канцелярии за весь XVIII век с вынесенными официально приговорами, которая тоже позволяет отследить определенные периодические волны работы сыска.

С основания Тайной канцелярии до ее первого закрытия в 1727 году — 992 дела, при Петре I новая машина еще только разогревает свой двигатель.

С 1730-го по 1740 год — 1909 дел, это период всплеска репрессий второй (ушаковской) Тайной канцелярии в аннинскую десятилетку.

С 1740-го по 1750 год — 2478 дел, здесь большая часть приходится на бурное в России начало 40-х годов того века с чередой переворотов и становлением власти императрицы Елизаветы.

С 1750-го по 1760 год — 2413 дел, впервые хотя и небольшое, но снижение, в разгар елизаветинского правления.

С 1760-го по 1770 год — 1246 дел, смягчение нравов после попытки Петра III вообще закрыть сыск, после ликвидации «Слова и дела», а также в первые годы «кроткой Екатерины II».

С 1770-го по 1780 год — 1094 дела, при Екатерине действительно была видимость смягчения сыска, хотя это компенсировалось не приговорами, а иными методами наведения государственного порядка.

С 1780-го по 1790 год — 992 дела, тот же «золотой век Екатерины».

С 1790-го по 1800 год — 2861 дело, явный всплеск и рекорд среди всех десятилеток этого века, здесь уже постарался Павел I, которого некоторые историки и сейчас еще числят в либералах на русском троне и потенциальных реформаторах.

Пройдя очередную попытку закрыть тайный сыск при Петре III и преобразовать его в нечто новое, представление о чем имел только сам несостоявшийся реформатор в короне, но за скорой гибелью оповестить об этом страну не успел, на свет появляется еще один вариант — екатерининская Тайная канцелярия. Здесь дело тайного сыска под началом Шешковского окончательно убирается в тень. Сыск работает в поте лица, но все это скрыто за блеском балов и победоносных войн «золотого века России при Екатерине». Недаром Екатерина Великая первой из Романовых не торопится официальным указом признать восстановление Тайной канцелярии, предоставляя стране узнавать о ее существовании из слухов и рассказов тех, кто уже столкнулся сам с машиной екатерининского сыска и испытал его прелести на своей шкуре.

Екатерининская версия канцелярии тайных дел, как и фигура «душки-палача» старичка Шешковского — производные от образа самой «кроткой и милостивой императрицы». Аресты есть, дыба есть, каторга на Камчатке уже есть, но всего этого в стране словно нет для большинства ее подданных и иностранцев, об этом не рекомендуется говорить вслух. Недаром указом «кроткой Екатерины» 1774 года запрещены пытки, но это никакого значения мя продолжающего практиковать такой метод дознания ведомства Шешковского не имеет. И по тем же соображениям сам Шешковский в духе этой политики с тех своих «подопечных», кто подвергнут пыткам, но ни в чем не уличен или оправдан, берет перед освобождением из Тайной подписки о неразглашении, угрожая в случае болтливости новыми пытками.

Здесь вся екатерининская политика: европейский просвещенный фасад, балы, признание России за рубежом, письма Вольтеру и Дидро, а в подвале этого великолепного дворца дыба и старик Шешковский, спрятанные от чужих глаз. Сама Екатерина II могла сколько угодно убеждать потомков и, возможно, даже саму себя в своих мемуарах, что с мрачными пытками сысками при ее предшественниках в годы ее царства покончено, что они в Тайной канцелярии Шешковского не употребляются, — многочисленные документы и воспоминания современников Екатерины говорят об обратном. Екатерина любила ездить по Петербургу без охраны, однажды одернула при своей пешей прогулке по Невскому проспекту полицию, отгонявшую сбегавшихся зевак палками, и об этом жесте защиты простой «черни» по стране ходила масса слухов. О том же, что творилось в подвале конторы Степана Шешковского, говорить запрещалось как об одном из главнейших государственных секретов. Тайная полиция от института демонстративного устрашения дрейфовала к практически работающему органу обеспечения госбезопасности и даже политической аналитики. И здесь на сыск уже понадобилось накинуть маскировочную сетку для защиты от обзора общества. Это все плоть от плоти политики самой Екатерины, на виду мудрой государыни и почти философа в юбке, прячущего свои личные любовные страсти с бесчисленными фаворитами за покровом императорской спальни.

Тайная экспедиция императора Павла — точная копия его самого от тяги к строгому порядку до внезапных всплесков жестоких репрессий, часто не слишком даже мотивированных. Нервно-истерическая модель правления этого императора передалась его Тайной экспедиции. Сегодня отсюда валом выпускают почти всех вчерашних «государственных злодеев», включая действительно боровшихся против царской власти с оружием в руках польских мятежников-сепаратистов во главе с Костюшко или европеизированных прусских якобинцев» типа Новикова, а завтра Петропавловку снова забивают писавшими нелепые эпиграммы офицерами или незадачливыми монахами-предсказателями.

Во взрывообразном характере репрессий павловской экспедиции столь же мало логики, как и во всей политике нескольких лет его правления. Сам он мог мечтать о создании всемирного рыцарского ордена, об объединении православной церкви с католической под своей эгидой, о заманчивом плане послать казаков отбивать Индию у англичан. Но он же при этом запустил дело управления собственнной империей настолько, что сидел в своем дворце не понятым всей страной чудаком. Его же Тайная экспедиция с тем же успехом выявляла и загоняла в Сибирь авторов эпиграмм и карикатур на императора, но оказалась не способна раскрыть долго готовившийся заговор с участием почти всей властной элиты империи. Императора забили насмерть табакеркой и ногами, а его Тайную экспедицию тут же отправили на свалку истории манифестом нового царя Александра Павловича.

Особая канцелярия при императоре Александре I напоминала сначала благодушного помещика, не чуждого просвещения и прогресса, светского острослова, но могущего, если нужно, и власть употребить (когда ей руководил граф Санглен), а позднее хмурого консерватора (при руководстве фон Фока). Именно на такие периоды разбито и правление Александра в первые его реформаторские годы со Сперанским в роли первого министра (до войны 1812 года) и в последнее десятилетие политических заморозков и военных поселений по Аракчееву. И Якова Санглена император освободил от руководства тайной полицией и предложил ему продолжить карьеру в армии именно в 1812 году, поскольку Санглен был близок к опальному Сперанскому, он даже посмел спорить с императором Александром, когда тот приказал установить за Сперанским негласное наблюдение. Некоторые историки в отстранении графа Санглена от руководства Особой канцелярией видят и другую вескую причину: вскрылась тесная связь Санглена с масонскими структурами в России. Но это отдельная и до сих пор мало проясненная тема нашей истории.

При этом не желающий слышать доносов о вызревшем дворянском заговоре император Александр, швыряющий списки заговорщиков в огонь со словами: «Не мне их осуждать!», и его полностью проглядевшая едва не свершившуюся первую русскую революцию Особая канцелярия в кабинетной тиши подошли к роковому для обоих 1825 году, где скончались собственной смертью. Император от болезни в Таганроге, а его тайная служба под росчерком пера нового императора, отмененная за несоответствие возложенным на нее задачам и переданная как составная часть в машину мощной и современной новой спецслужбы николаевской России — Третье отделение.

Эта тайная полиция и ее создатель Николай Павлович Романов тоже имеют много общего, но об этом уже позднее.

В целом из всего этого можно сделать один простой вывод. Если задаться вопросом, от чего нас предостерегает опыт первой спецслужбы России XVIII века, то он предостерегает нас от практики спецслужбы при авторитарной власти одного человека на вершине государственной пирамиды. В тех исторических условиях это еще диктовалось требованием времени при всех жестоких перегибах такого правления и его тайной полиции.

Сейчас же на дворе не XVIII, уже XXI столетие. И от мысли, что спецслужба при каждом новом правителе страны начнет мимикрировать и подлаживаться под него лично, что ее главной задачей станет охрана его авторитарной власти, вряд ли обрадуется большая часть населения страны. Многим ли сейчас захочется такой модели взаимодействия власти и ее тайного сыска, где спецслужба работает обычным цепным псом у ноги очередного правителя с огромными полномочиями, готовым броситься на любого по его команде «Фас». Где высокопоставленный чиновник, осмеливающийся очно спорить с государем о законности и полезности его указа, как это делал князь Яков Долгорукий с Петром I, уже считается отважным героем, а его поступок входит в российскую историю как пример безумной смелости и принципиальности. Где правду самодержцу может без последствий и оглядки на тайную полицию высказать только юродивый на площади. Современные спецслужбы имеют другое предназначение, они уже не могут быть только игрушкой в руках властителя и сплотившейся вокруг него партии или клана политиков.

Ведь и в описанных событиях в романовской империи большая часть жестокостей органов тайного сыска оказалась производной не столько от характера этой структуры, а от тех задач, которые перед сыском ставила сама власть. Нельзя же сказать, что вот появились в России органы политической безопасности, и сразу пошли жестокости и репрессии. Здесь беда не в создании органов госбезопасности, их создание было обусловлено историческим процессом становления государства, как и в других странах, в самом этом процессе ничего ужасного нет. Спецслужбы вообще нужны, к их полному упразднению сегодня могут призывать только утописты-фантасты или самые упертые анархисты. Вопрос только в том, какие задачи перед спецслужбами ставит власть, какие методы в защите этой власти им дозволены, каково их место в обществе и связь с обществом, каков механизм контроля за ними в государстве и так далее.

Ведь репрессии, жестокости, пытки, бессудные убийства, неправые казни — все это было в нашей истории со стороны власти и до первых опытов создания органов политической безопасности, как незаконные и аморальные акции за рубежом по приказу власти свершались задолго до создания единого органа внешней российской разведки. Ведь Иван Грозный лично злодействовал и убивал по своей прихоти и до создания им опричнины, а потом продолжал это до своей смерти и после формального роспуска ордена опричников.

Ведь у почитаемого нашей историей в качестве самого талантливого правителя Киевской Руси Ярослава Мудрого не было своей тайной полиции или опричнины, а он летом 1015 года сотворил в Новгороде такой же страшный погром горожан по обвинению в измене, как и опричники Ивана Грозного в 1570 году. Просто убивали тысячи новгородцев в течение всего июля и августа 1015 года не специально обученные для этого опричники, а обычные дружинники Ярослава, и все только за то, что в Новгороде перед этим убили нескольких присланных им наместников, потребовавших с новгородцев увеличенную дань князю в Киев. У Ярослава не было и Тайной канцелярии, но только по доносу о том, что его брат Судислав недоволен разделом удельных земель в княжестве, он приказал своим людям бросить своего родного брата в тюрьму во Пскове, где тот в земляной дыре просидел почти двадцать лет. Это только один пример, подобные эпизоды есть в биографии многих киевских или московских великих князей до момента, когда Иван Грозный скликал своих опричников в поход на защиту политической стабильности своей державы.

А в те небольшие промежутки в XVIII веке, когда при отдельных Романовых Тайную канцелярию закрывали и сыска формально в империи вообще не было, разве прекращались репрессии против политических противников? В дни, когда при Екатерине 1 Тайная канцелярия была совсем упразднена, соратников по заговору ее бывшего главы Петра Толстого пытали в подвалах слуги Меншикова с применением тех же жестоких приемов, которые были использованы самим Толстым в годы руководства им этой первой российской спецслужбой. Так что дело не в самом органе политического сыска в стране, даже не в его наличии или отсутствии, дело в характере самой власти и в том, каким образом она намеревается свои спецслужбы использовать.

Читатель вправе сам судить, далеко ли мы сейчас в современной России ушли от этих реалий XVIII века в плане тайного сыска и вообще давления власти на российское общество. Кто-то считает, что ушли далеко, а те времена канули в вечность навсегда, что даже не такой далекий период сталинских репрессий уже стал безвозвратной историей. Кто-то, напротив, полагает, что все в нашей истории в этом вопросе непростых отношений власти, ее тайного сыска, оппозиции и общества крутится по спирали и снова возвращается в разных вариациях с поправкой на существующий — на дворе день. Недавно встретилось в рассуждении писателя'Эдуарда Лимонова в его новой книге «Русское психо» (написанной, кстати говоря, автором в заключении по политической статье) такое эссе, где автор из газетной статьи о беглом дезертире в Моздоке проводит сравнение его эпопеи с историей бегства из-под ареста Емельяна Пугачева в тех же краях ровно за 230 лет до описываемых событий. И бежит этот наш современник-дезертир в тех же местах, и скрывается там же, где бегал объявленный в розыск казак Зимовейской столицы Емельян Пугачев (тоже по тем временам дезертир) до объявления себя царем Петром III, и обкладывает дезертира милиция так же, как екатерининский сыск обкладывал Емельяна. Да и сам Лимонов пишет все это в качестве узника тюрьмы, построенной как раз в годы правления Екатерины Великой. Все эти параллели действительно выглядят впечатляюще, как и сам смелый вывод автора, что все у нас повторяется, что 230 лет это немного, а только четыре средних жизни россиянина (по 60 лет каждая), что все у нас смешалось (Пугачев, дезертир, Тайная канцелярия, милиция, старые заставы-рогатки, современные КПП), а нас всех кружит эти 230 лет в одной метели вечного государственного насилия. Вывод, как всегда, у Э.В. Лимонова хлесткий и небесспорный, к тому же писатель считает себя политическим узником и жертвой режима. Но ведь об этой постоянной карусели насилия со стороны власти и ее репрессивных органов сыска по отношению к обществу пишут и более взвешивающие свою позицию авторитетные историки или маститые публицисты. И нельзя сказать, что эти реалии XVIII века ушли от нас очень далеко, что мы должны их рассматривать только в качестве исторического материала, и больше никак. В той эпохе заложено еще много предостережений для нашего современного состояния в России.

И это главный вывод, который подсказывают нам страницы истории Тайной канцелярии и всех ее модификаций XVIII века. Если в новые российские реалии тащить негативный опыт нашей истории, то можно будет раз за разом по Фолкнеру констатировать, что и это прошлое не умерло, и оно даже не совсем для нас прошлое.

Примечания

1

Валишевский К. Первые Романовы. М., 1996. С. 161–162.

2

Пушкин А.С. О русской истории XVIII пека. Собр. соч.: В 10 т. М.» 1976. Т 7. С. 161–162.

3

Колпакиди А.14. Энциклопедия секретных служб России. М., 2003. С. 18.

4

Ушерович С. Смертные казни в царской России. Харьков, 1932. С. 628.

5

Труайя А. Петр Великий. М., 2003. С. 151.

6

Шумов С., Андреев А. История спецслужб России. М.» 2004. С. 199.

7

Кудрявцев Н.А. Государево око. СПб., 2002. С. 274.

8

Адмаскин И.А. Сто великих разведчиков. М., 2001. С. 145.

9

Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М., 1988. С. 195–197.

10

Анисимов Е.В. Россия в середине XVIII века. М.» 1988. С. 44–47.

11

Павленко Н.И. Птенцы гнезда Петрова. М.» 1988. С. 209.

12

Валишевский К. Царство женщин. М., 1989. С. 199–200.

13

Бушков А.А. Россия, которой не было. М.» 1997. С. 436.

14

Жандармы России / Сост. В.С. Измозик. М., 2002. С. 130–131.

15

Труайя А. Екатерина Великая. М., 2004. С. 220–221.

16

Пушкин А.С. О русской истории XVIII века. Собр. соч.: В 10 т. М., 1976. Т. 7. С. 164.

17

Эйдельман Н.Я. Грань веков. М.» 1988. С. 374–375.

18

Бунич И.Л. Династический рок. СПб., 2002. С. 47.

19

Кудрявцев Н.А. Государево око. М., 2002. С. 139.

20

Умнов М.И. Всемирная история шпионажа. М., 2000. С. 94.

21

Юзефович Л. А. Как в обычаях посольских ведется. М., 1988. С. 16. 315

22

Ставицкий В. Тайные страницы истории. М., 2000. С. 8.

23

Жандармы России / Сост. В.С. Измозик. М., 2002. С. 98.

24

Анисимов Е.В. Дыба и кнут (Политический сыск и русское общество в XVIII веке). М., 1999. С. 92–93.

Content

Симбирцев Игорь
Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

ОПРИЧНИНА

ТАЙНЫЙ ПРИКАЗ

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ

Глава 2 ЕЩЕ ОДНО ПЕТРА ТВОРЕНЬЕ

ПУТЬ ПЕТРА I К ОСНОВАНИЮ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

ПЕТРОВСКАЯ СПЕЦСЛУЖБА В ДЕЙСТВИИ

Глава 3 РОЛЬ ЛИЧНОСТИ В СПЕЦСЛУЖБАХ. «ВЕЛЬМОЖА У ДЫБЫ» (П.А. Толстой)

ЗАГОВОРЩИК

СЛУГА ЦАРЯ

ДИПЛОМАТ-РАЗВЕДЧИК

ТОЛСТОЙ И ДЕЛО ЦАРЕВИЧА АЛЕКСЕЯ

ПЕРВЫЙ ГЛАВА СПЕЦСЛУЖБЫ

РЕПРЕССИРОВАННЫЙ ИНКВИЗИТОР

Глава 4 ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

ПРИЗВАНИЕ УШАКОВА В ТАЙНУЮ КАНЦЕЛЯРИЮ

ДЕСЯТИЛЕТИЕ РЕПРЕССИЙ

ТАЙНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ В БОРЬБЕ ЗА НАСЛЕДИЕ АННЫ ИОАННОВНЫ

ЕЛИЗАВЕТИНСКОЕ ВРЕМЯ

ДЕЛО ДВОЙНОГО АГЕНТА ЗУБАРЕВА

ШУВАЛОВ ВО ГЛАВЕ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Глава 5 ПОПЫТКА УПРАЗДНЕНИЯ СЫСКА В РОССИИ

Глава 6 ЕКАТЕРИНИНСКИЙ ВЕК ТАЙНОГО СЫСКА В РОССИИ

ШЕШКОВСКИЙ ВО ГЛАВЕ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

ДЕЛО ПУГАЧЕВА В ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

НОВЫЙ ВИТОК ПОЛИТИЧЕСКИХ РЕПРЕССИЙ ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II

ДЕЛА ПЕРВЫХ ЛИБЕРАЛОВ

ДЕЛО ПОРУЧИКА МИРОВИЧА И ДИНАСТИЧЕСКАЯ ОППОЗИЦИЯ ПРИ ЕКАТЕРИНЕ II

ОТ КАНЦЕЛЯРИИ К ЭКСПЕДИЦИИ

ПОЯВЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАТОРГИ у РОССИЙСКОГО ТАЙНОГО СЫСКА

Глава 7 ТАЙНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ В ПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРАТОРА ПАВЛА

Глава 8 ПОСЛЕДНЯЯ ВЕРСИЯ КАНЦЕЛЯРИИ

Глава 9 ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА РОССИИ ДО 1826 ГОДА

ВНЕШНЯЯ РАЗВЕДКА ПОД МАРКОЙ ДИПЛОМАТИИ

ДЕЛО ЭМИГРАНТА АНКУДИНОВА

ПЕТРОВСКАЯ РЕФОРМА В РОССИЙСКОЙ РАЗВЕДКЕ

ГЕРОИ ФРОНТА ТАЙНОЙ ВОЙНЫ

РАЗВЕДКА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ПОСЛЕ ПЕТРА I

ГЛАВНЫЙ ДИВЕРСАНТ ЕКАТЕРИНИНСКОЙ ИМПЕРИИ

РАЗВЕДКА В НАЧАЛЕ XIX ВЕКА ПРИ АЛЕКСАНДРЕ I

Глава 10 ВЛАСТЬ И СПЕЦСЛУЖБЫ В РОССИИ ДО НАЧАЛА XIX ВЕКА

Примечания