Проклятые критики. Новый взгляд на современную отечественную словесность. В помощь преподавателю литературы

Составитель Ю.М. Поляков

© Коллектив авторов, 2021

© Издательство «Прометей», 2021

Об авторах

Кузьменков Александр Александрович (р. 1962, Нижний Тагил) – экс-прозаик, литературный критик.

Персонаж Высоцкого: матерщинник и крамольник. Родился мертвым, учился скверно, женился глупо. В силу перечисленных обстоятельств занялся изящной словесностью.

Проза его печаталась в Дании, Германии и Америке, однако на родине А.К. парадоксальным образом оказался никому не нужен. Историю своих отношений с отечественными издателями называет «хождением на три буквы». Накопив в себе, опять же по Высоцкому, заряд нетворческого зла, решил сублимировать его в литературной критике.

Как критик публиковался в российской и русскоязычной периодике на всем пространстве от Мельбурна до Чикаго. В 2016–2020 годах постоянно входил в десятку самых читаемых авторов «Журнального зала».

Морозов Сергей Борисович (р. 1976, Новокузнецк, Кемеровская область).

Литературный критик. Печатался в журналах «Литературная учеба», «Москва», «Нижний Новгород», «Традиции & Авангард», «Урал». Автор критических и публицистических статей в печатных и интернет-изданиях: «Литературная газета», «Литературная Россия», «Вопросы литературы» (рубрика «Легкая кавалерия»), «Rara Avis», «Свободная пресса», «Альтернативная литература». Ведет блог «Ода издыхающей лягушке» на канале «Яндекс. Дзен».

Уткин Константин Александрович (р. 1967, Москва).

Окончил Литературный институт (семинар Галины Седых, поэзия), хотя до этого поступал к Александру Рекемчуку (проза) Так же был в семинарах Николая Старшинова и Владимира Кострова. Состоит в Национальной Ассоциации Драматургов (НАД). Автор более десятка детективов (ЭКСМО, серия «Черная кошка»), трех книг под псевдонимом Константин Борзов (Серия «Собачья работа»). Работал в «Литературной газете» (Отдел «Литература и Библиография», колумнист), публиковался в периодике (от «Книжного обозрения» до «STORY»). Стихи (более пятисот) размещены, в основном, на хранилище текстов Стихи. Ру.

Сотрудничает с сайтом alterlit.ru, пытаясь изменить катастрофическую ситуацию в современном литературном процессе.

Кинолог, занимается прикладной дрессурой более тридцати лет. В этой области тоже есть книги.

Чекунов Вадим Владимирович (р. 1970, Москва).

Выпускник филологического факультета МГУ. Работал преподавателем русского языка как иностранного, редактором в издательстве «Популярная литература», руководителем направления в издательстве АСТ. В настоящее время – главный редактор в Alterlit Creative Group (AltCG) и в издательстве «Альтернативная литература». Стал известен широкому читателю после дебютной книги «Кирза», попавшей в лонг-лист «Русского Букера».

Циничный оптимист.

Основное увлечение – познание жизни.

Женат на китаянке и живет, по его словам, «между двух городов – Москвой и Шанхаем».

Ципоркина Инесса Владимировна (р.1965, Москва).

Училась в английской спецшколе, затем в Новосибирском Государственном Университете на факультете естественных наук. Окончила Московский Государственный Университет по специальности историк искусства. После защиты диплома поступила в аспирантуру Российского Государственного Гуманитарного Университета на кафедру источниковедения. Тема диссертации: «Интерпретация изобразительных источников общественным сознанием в эпоху викторианского возрождения второй половины XIX века». Написала и опубликовала 6 научных работ. Тем не менее в науку не пошла, потому что пошла в журналисты, а затем в писатели. За 10 лет работы журналистом было издано более 250 статей на различные темы, более 30 книг на тему популярной психологии, культурологии и социопсихологии.

Опыт литературной критики И. Ципоркиной прошел десятилетнюю шлифовку в личном блоге, формирование которого происходило под влиянием глубочайшего изумления от перипетий литературного и паралитературного процессов. С недавнего времени решилась выступить как критик в сетевых литературных журналах.

Замлелова Светлана Георгиевна (p. 1973, Алма-Ата).

Окончила Российский Государственный Гуманитарный Университет (Москва). Автор нескольких книг прозы и публицистики. Кандидат философских наук (МГУ им. М.В. Ломоносова), защитила кандидатскую диссертацию на тему «Современные теологические и философские трактовки образа Иуды Искариота».

Новое платье отечественной литературы

Предисловие составителя

Отличительным и прискорбным признаком современного литературного процесса в России является почти полное отсутствие не только влиятельной, но и просто объективной критики. Представьте себе океанский корабль без компаса! Примерно то же самое. Ладно еще, если вместо Индии в Америку приплывет. А если на остров Черепов, где все давно уже друг друга съели?

Эта ситуация особенно удручает, если сравнивать ее с XIX веком, когда литературная критика в течение десятилетий была чуть ли не главным жанром нашей словесности, и не только по влиянию на процесс, но и по массовости тогдашней читательской аудитории, с нетерпением ожидавшей новых статей Белинского, Добролюбова, Писарева, Чернышевского, Дружинина, Страхова, Григорьева, Михайловского…

Впрочем, и в советские времена критик был ключевой фигурой, во многом определявшей положение дел на «литературном фронте». Глазами авторов разгромных или хвалебных статей смотрели на процесс в целом и на отдельных авторов не только читатели, но и власть, внимательно следившая за новинками литературы, понимавшая воспитательные и прогностические возможности изящной словесности, чего не скажешь о нынешних политиках, предпочитающих спорт. К литературе они относятся как к двусмысленной гомеопатии. И напрасно… Но когда они это поймут, будет поздно.

Советскую литературную эпоху во многом определяли такие критики, как Полонский, Воронский, Тынянов, Шкловский, Сурков, Абрамов, Макаров, Дементьев, Дедков, Ланщиков, Лобанов, Бушин, Кожинов, Аннинский, Глушко, Мяло, Бондаренко и другие. Разговоры о тотальной беззубости и сервильности советских рецензентов – явное преувеличение, теоретические сшибки были не шуточные, и для тех же «неистовых ревнителей» закончились печально. Можно вспомнить и знаменитую дискуссию 1970-х «Классика и современность», до основ потрясшую литературное сообщество. Да, в ту пору споры велись на основе тогдашнего понятийного аппарата, насыщенного эвфемизмами, экивоками, отсылками к классикам марксизма-ленинизма, с учетом общеизвестных табу и неприкасаемых «священных коров». Но разве сейчас не так? Просто теперь иные термины, другие «священные коровы», похудосочней прежних, и новые табу, за нарушение которых, конечно, автора не посадят и не расстреляют, а всего-навсего объявят не существующим в литературе. Не лучше, чем сумасшедший дом для Хармса.

Сегодня, к сожалению, критика из влиятельного жанра превратилась в своего рода «золушку», которая за малую мзду до блеска начищает лауреатские значки авторов сомнительных сочинений. Кому-то покажется это странным, но весьма стесненные в идеологической самостоятельности, советские литературные «арбитры» и «рефери» в своих эстетических оценках были гораздо свободнее нынешних. В СССР для главного редактора (я это хорошо помню) одной из самых сложных проблем был поиск автора, которому можно заказать, нет, не разгромную, а положительную рецензию на очевидно неудачную новинку «классика соцреализма». Никто не хотел мараться. Очередной отказ сопровождался примерно таким комментарием: «Нет, уж, увольте! Профессиональная репутация дороже!» Сегодня же мы имеем обратную ситуацию. Если продолжить сказочные аналогии, то современные критики мне напоминают толпу беззастенчивых льстецов, без удержу нахваливающих «новое платье короля», сиречь новинки литературы, которую не то, что читать, листать смысла не имеет.

Почему такое стало возможно в нашей культуре? Ведь нечто схожее мы наблюдаем и в театре, и в кино, и в изобразительном искусстве. Куда же подевалась профессиональная честь и достоинство неподкупных «зоилов» и «аристархов»? Можно, пожалуй, выделить несколько причин оскудения и вырождения критической мысли в России. Назову их в порядке значимости.

Первая. Увы, она связана с презренным металлом. Литературная критика – ныне самый низкооплачиваемый жанр. Честным анализом текстов можно заниматься, только будучи обеспеченным и независимым человеком. А таких единицы. Гонорары в нынешних журналах и газетах ничтожны, смехотворны. А вот в «Литературном обозрении», например, в 1980-е за обзорную статью в пол-листа мне, помнится, заплатили около трехсот рублей, что равнялось двум средним месячным зарплатам.

Что же сегодня? Относительно приличные деньги нынче платят только крупные издатели за беззастенчивые рекламные тексты о книгах «проектных» авторов, да еще премиальные фонды – за раскрутку своих фаворитов. И то, и другое более имеет отношение к маркетингу, пиар-технологиям и манипуляции общественным сознанием, нежели к литературе. Но это еще не все: некогда влиятельная, литературная периодика ныне влачит жалкое существование, едва сводя концы с концами и ища материальной поддержки у тех же издательств и премиальных фондов. По этой причине критический материал о «раскручиваемом» писателе и его тексте, даже чудовищном, скорее всего, будет сразу же отклонен. Остается, разумеется, Интернет, но и тамошние крупные ресурсы давно вступили в договорные отношения с двумя вышеупомянутыми «операторами» процесса.

Вторая причина. Современная отечественная литература разделена на несколько закрытых идейно-эстетических групп, а точнее – «гетто». Такое сравнение я предложил в статье «Писатели и ПИПы» почти двадцать лет назад. ПИПы (персонифицированные издательские проекты), разумеется, возмутились, «операторы» навечно внесли меня в короткий «стоп-лист».

«Ага, – возразите вы, – вот тут-то, в суровой полемике с литературными супостатами, в противостоянии двух «гетто» и должно оттачиваться разящее критическое слово!» Увы, все совершенно наоборот. В ситуации жесткого противостояния о своих пишут только хорошо, а чужие произведения вообще не являются предметом чтения и разбора. Главное оружие современного группового критика – это не аргумент, не анализ, не сарказм, а замалчивание, причем, тотальное, самого факта существования оппонента. Грубо говоря, для почвенников не существует Бродского, а для западников – Рубцова. Отсутствие живого, сравнительного диалога, сопоставления художественных результатов приводит к оскудению обеих ветвей нашей словесности. Именно с этим связано резкое падение уровня нынешней отечественной словесности.

Третья причина, на мой взгляд, коренится в специфике постмодерна, а точнее, в так называемых принципах «нон-селекции» и субъективности восприятия «месседжа» «реципиентом». Навязано мнение, будто вообще не существует никаких объективных критериев оценки художественного, в нашем случае литературного, произведения. Все зависит от точки зрения и пристрастий «оценщиков», а точнее, от их ангажемента. Я называю это синдромом «черного квадрата», когда прикормленный искусствовед даже в кракелюрах, попросту говоря, в трещинках на красочной поверхности, от художника не зависящих, усматривает признаки «гениальности мастера». Собственно, современная критика, за редкими исключениями, о которых речь пойдет ниже, и является «похвалой кракелюрам». В результате, какой-нибудь беспомощный текст, осмеянный одними, – другими объявляется «новым словом в русской литературе». При этом аргументов друг друга критики не слышат, не парируют и не воспринимают, хотя очевидно, что первая позиция гораздо ближе к реальному уровню рассматриваемого опуса.

Повторю: сложившееся положение вещей губительно сказывается на уровне отечественной словесности, ибо, объявляя «шедевром» очевидную творческую неудачу, мы не только сбиваем с толку молодых авторов, искажая шкалу ценностей, но и расхолаживаем опытных литераторов, девальвируя само понятия «мастерства». Кроме того, в нелепом положении оказывается читатель, он не может получить объективный отзыв о книге, которая ему всячески навязывается, в том числе и с помощью безосновательных премий, вроде «Букера» или «Большой книги».

Не позавидуешь тут учителям-словесникам и преподавателям высшей школы, не имеющим возможности опереться на консолидированное мнение «критического цеха». Ситуацию старается хоть как-то исправить академическая наука, но она традиционно – удел немногих: и в смысле написания трудов, и в смысле их прочтения. Сошлюсь хотя бы на усилия кафедры истории новейшей русской литературы и современного литературного процесса МГУ, которую возглавляет доктор филологических наук М. М. Голубков. Но это, как говорится, капля в море.

Однако не все так уж безрадостно. В нашей критике есть все-таки авторы, которые стараются, вопреки навязываемой ангажированности, оценивать текущий процесс «поверх барьеров», что понастроены вокруг «литературных гетто». Да, такая позиция требует гражданской смелости и определенной жертвенности, чем, кстати, всегда и отличались настоящие властители дум от лукавых приспособленцев и профессиональных выгодополучателей. Задача данного сборника – познакомить читателей с творчеством честных критиков, тщательно замалчиваемых печатными СМИ, но зато известных в Сети, где их статьи вызывают восторг одних и проклятия других – тех, кого они задели в своих рецензиях. Отсюда и название книги «Проклятые критики». Оно, я думаю, у искушенного читателя вызовет соответствующие ассоциации, и не только с «проклятыми поэтами».

Четверо наших авторов, а именно: Александр Кузьменков, Сергей Морозов, Константин Уткин и Вадим Чекунов, – сформировали группу под названием «Новая критика». Их объединяет не только высокая культура, доскональное знание процесса, виртуозное владение словом, но и тот особый, разящий жанр, который они для себя избрали. Его, грубо и приблизительно, можно охарактеризовать как фельетон на литературную тему. Аналоги у нас в критике, конечно, были: достаточно вспомнить зубодробительные статьи молодого Чуковского. Добрый дедушка Корней был настоящим «Джеком-потрошителем» авторов начала ХХ века и пощады не знал.

Но, думаю, хлесткость, жесткость и доказательная непримиримость оценок «новых критиков» связана не с их личной зловредностью, а с тем, что ложную иерархию современной словесности, лукаво и нагло выстроенную уже упоминавшимися «операторами» и хвалителям «нового платья», надо ломать безжалостно. И делают это авторы сборника виртуозно – только щепки летят. На месте иных лауреатов, попавших на острие их безжалостных перьев, я бы просто поменял профессию, настолько точен, доказателен и суров диагноз: бездарность, помноженная на дилетантизм. Но, увы, слишком многие авторы вообразили, будто диплом «Большой книги» – та самая «окончательная бумага», «бронь», которая спасет их, как профессора Преображенского, от уплотнения в литературном общежитии. Не спасет! И наша великолепная четверка это ярко и убедительно показывает.

Инесса Ципоркина, также представленная в сборнике, работает в другом, еще более редком жанре – она «критик критики». Ципоркина великолепно вскрывает механизмы создания ложных творческих репутаций и литературных фантомов, прослеживает, как личная, родственная, клановая или групповая заинтересованность заставляет авторов рецензий восхищаться беспомощными текстами и, наоборот, ругать, а чаще замалчивать по-настоящему значительные произведения. В экономике это называется «недобросовестной конкуренцией» и наказывается по закону. Читателю предстоит захватывающий и долгожданный сеанс разоблачения некоторых маститых окололитературных фокусников, а точнее, наперсточников.

Светлана Замлелова в своих статьях и книгах, широких по охвату, даже, я бы сказал, панорамных, стремится восстановить художественную и историческую справедливость, увязывая сегодняшний день нашей литературы с далеким и недавним прошлым. Она не боится, опираясь на новые данные и исторический опыт, всерьез переоценивать незыблемые, казалось бы, авторитеты, даже те, которые, как Солженицына, уже успели отлить в бронзе и водрузить на постамент. Возможно, поторопились? А это уж вы сами решите, прочитав в сборнике работы Светланы Замлеловой.

Думается, эта книга будет полезна не только тем, кто преподает современную литературу в школе или вузе, тем, кто научно разрабатывает данную тему, тем, кто собирается пополнить редкие ряды честной критики. Сборник рассчитан и на обычных читателей, на тех, кто просто хочет разобраться, понять: какие писатели достойны внимания, а каких даже не стоит брать в руки, ибо к литературе они имеют такое же отношение, как Хлестаков к «Юрию Милославскому».

Надеюсь, сборник «Проклятые критики» – убедительное подтверждение того факта, что честно и бескорыстно о современной литературе писать можно. И должно.

Юрий ПОЛЯКОВ

Александр Кузьменков

Урежьте марш Шопена

М. Елизаров. Земля. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Итак, нацбестовский миллион достался Михаилу Елизарову. Маэстро, урежьте марш. Маэстро, вы не поняли: Шопена.

Тому есть как минимум две причины. Первая названа в издательской аннотации: «Новый роман Михаила Елизарова “Земля” – первое масштабное осмысление “русского танатоса”». Вторая… а вот с этого места подробнее.

Предыстория: Михаил Юрьевич вышел покурить на семь лет: с 2012-го по 2019-й – ни единого печатного слова. И ничего, отряд не заметил потери бойца. Фанаты на ru-elizarov тихо радовались новым шедеврам бард-панк-шансона: «Тут проходил Кустурица, / Его<censored>курица». И царил на земли мир, а во человецех благоволение: без вторичной вялости, трупной эмфиземы и разного прочего жировоска, взятого напрокат отчасти у Сорокина, отчасти в пособиях по судмедэкспертизе. Да не все коту масленица, случается и русский танатос.

Хотя начать, наверно, следует с хорошей новости: М.Е. перестал подражать Прилепину. Пропали дикие эпитеты: «коряжистые ветки», «упругая гипсовая мощь», «дидактическая кишка». Ну, не совсем, если честно: «горклый дух» уцелел. Ликвидированы как класс громоздкиемертворожденные метафоры: «Если допустить, что Машины зубы были напечатаны в таймс нью роман кегль двенадцать, то два заглавных ее резца были восемнадцатой верданой». Но выше задницы не прыгнешь: Елизаров остался сам собой – путает маникюр с лаком для ногтей и считает «пастораль» и «сельский пейзаж» синонимами. «Кислый вакуум» и «провал беззубой щеки» – это вообще пять.

А вот и второй повод исполнить Marche funèbre: уж если прозаик завалил экзамен по языку, то неизбежно завалит и все остальные: не освоив букваря, в университет не поступают – не видать вам, болезные, ни убедительного психологизма, ни квалифицированного сюжетостроения. А то и самой завалящей идеи.

Строго говоря, «Редакцию Елены Шубиной» впору штрафовать на полмиллиона по статье 14.7 КоАП РФ «Обман потребителей»: русский танатос в «Земле» не ночевал. Зато есть тягучая, гудроновая экспозицияв 24 607 слов, из которой мало-мальское отношение к теме имеют два эпизода: как Вова Кротышев в детстве жуков хоронил, а в юности служил землекопом в стройбате. Есть подробная, в 3 666 слов, инструкция по отливке памятников из бетона и гранитного отсева: «Если у тебя пятисотый цемент, то на центнер замеса надо брать двадцать пять килограмм пятисотого или тридцать четырехсотого, пятьдесят кило мучки и десять кило речного песочку». Есть каталог похоронного бюро в 3 434 слова: «Испанские гробы часто заказывал, итальянские – бук, орех. Чешские гробы. Хоть и сосна, но суперски обработанная». Есть еще одна инструкция по рытью могил в мерзлом грунте – 1834 слова: «Земля на глубину штыка была черствой, следком, а дальше становилась по-песчаному податливой». Есть безразмерная, в 10810 слов, экскурсия по ритуальной конторе: «Целую стену занимали погребальные урны: стеклянные, мраморные, бронзовые, глиняные, расписные, в строгих тонах и немыслимых вычурных цветов; урны под хохлому игжель, пивной бочонок и спортивный кубок». И так далее, вплоть до «Перечня документов, необходимых для выдачи тела из морга». На редкость увлекательный саспенс.

Не возьму в толк, на кой ляд публике этот 780-страничный путеводитель по ритуальному бизнесу? – ведь есть в природе «Смиренное кладбище» Каледина, написанное много раньше, короче (66 страниц!), а главное – несравненно лучше. После чего возникает соблазн немедля отправить «Землю» в наш советский колумбарий. Воздержимся пока: а вдруг?..

Чтобы уберечь увлеченного читателя от полной и безоговорочной летаргии, добрый прозаик предусмотрел реперные точки. Ими служат лекции о смерти в свете воззрений Хайдеггера (Кьеркегора, Сведенборга, Шопенгауэра – нужное подчеркнуть). Или, на худой конец, самого Елизарова. По самым скромным подсчетам, это 22 239 слов, да каких: «Труп есть отсутствие речи, но присутствие языка. Эта семиотическая дихотомия превращает труп в новый концепт смерти, которая прежде не имела пространственного и временного означаемого, но теперь обрела в языке – безмолвный труп и говорящее о смерти тело. Молчание становится говорением, и мертвец, по сути, сам становится универсальным языком, а кладбище – полифоническим текстом!»

Не знаю, право, каким образом псевдофилософский онанизм в духе «Ученых записок Мухосранского педколледжа» соотносится с урнами под гжель и фурнитурой для гробов. Слова «идея» и «сюжет» означали бы незаслуженный комплимент автору, потому придется обойтись без них. Так вот, смысловая часть «Земли» даже на живую нитку не пришита к событийной – просто рядом валяется, как разрозненные детальки конструктора Lego. Читатель у нас давным-давно на самообслуживании – пусть себе забавляется любимой игрой в приращение смыслов: что соберет, то и будет.

Тут впору сделать паузу, скушать «Твикс» и растечься мыслью по древу русского танатоса. Г-н сочинитель, да не пугайте вы ежа голой жопой, а русского человека смертью. Она для нас не кошмар, а избавление от кошмара. Пушкин не зря призвал в союзники Петрарку: «La, sotto i giorni nubliosi e brevi, / Nasce una gente a cui l’morir non dole», – там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно. Наши пословицы о смерти – верх циничного оптимизма: «Помирать – не лапти ковырять: лег под образа да выпучил глаза». А с потусторонним миром у нас издавна мир-дружба-жвачка. Гоголя хоть вспомните: мертвый плотник Степан Пробка куда симпатичнее своего живого тезки Плюшкина. В советские годы взаимопонимание упрочилось до полноценного партнерства: «Призрак бродит по Европе», «Ленин и теперь живее всех живых», «Ох, молодец этот самый усопший: / Не испугается и не соврет», «И закусочка на бугорке». Короче говоря, Михаил Юрьевич, ваша по самые уши татуированная сатанистка может охрипнуть, выкликая с того света какую-нибудь нежить:«О ты, Оседлавшая Обсидиановый Трон Козлица!» Да мы-то твердо знаем: «Наши мертвые нас не оставят в беде». Так что…

Простите, увлекся. Впредь обязуюсь. Вернемся к тексту.

Господа рецензенты поставили Елизарову в заслугу недюжинную наблюдательность и снайперскую точность тропов. Всей душой присоединяюсь. Особенно меня впечатлил вот этот пассаж: «Бетонный пол выглядел старым и щербатым. Попадались странного происхождения круглые выбоины, будто кто-то ронял тут двухпудовые арбузы». Хм, Михаил Юрьевич, арбузы-то часом не из чугуна отливали?

Мастер арбузолитейного производства с тем же артистизмом отлил в гранитополимере персонажей, один другого правдоподобнее. С татуированной и пирсингованной сатанисткой Алиной вы уже знакомы. Нет, к ней самой претензий никаких: типичная истероидная психопатка (почему-то у Елизарова других героинь не бывает). Вызывает ба-альшие сомнения место службы: Загорская городская администрация. Странное дело, обычно наши муниципалитеты чопорнее английской гувернантки. Или братьев Кротышевых возьмите. Старший – чисто конкретный пацан, две ходки: статья 206 УК РСФСР «Хулиганство» и статья 163 УК РФ «Вымогательство». А уж как вспомнит что-нибудь из Ницше… Младший образованием особо не изуродован, в анамнезе – полторы прочитанных книжки, но лексикон – на зависть Бурде с Вассерманом: метафора, аллегория, а то и вовсе Аякс Теламонид. За плечами у малóго три месяца занятий кикбоксингом в десятом классе, однако трех цириков заделал едва ли не на глушняк.

Типа, не совсем от мира сего, намекает автор. И впрямь, в финале по душу паренька являются два высокопоставленных москвича, от которых прет мертвечиной. Начинаются парламентского километража и парламентской тоски дебаты, где бесконвойный автор завязывает Ding-an-Sich и Dasein, дихотомию и гештальты гордиевым узлом, который не развяжут и доценты с кандидатами. Кротышева-младшего – то ли от паленого коньяка, то ли от елизаровских философских интоксикаций – накрывает череда ломовых глюков. Немного погодя инфернальные гости делают предложение, от которого невозможно отказаться: обучение на каких-то сомнительных курсах (явно чернокнижных), степень бакалавра и приличную работу – крематорием, к примеру, заведовать. Welcome to Hogwarts School, dear Harry.

Стало быть, продолжение следует.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какое именно. Елизаров отродясь не работал без соавторов. «Pasternak» был откровенной новеллизацией комиксов Кейна и Фингера. «Библиотекарь» напоминал «Банды Нью-Йорка» в постановке заводского драмкружка. «Мы вышли покурить на 17 лет» М.Е. писал как под диктовку Прилепина. Поэтому второй том «Земли» почти наверняка окажется пересказом пелевинского «Batman’а Apollo» – с нудными экскурсами в историю и теорию, с зубодробительными разъяснениями терминологии, с трехгрошовой мистикой… в общем, кто читал, тот меня поймет.

Маэстро, урежьте марш – ну, вы в курсе, да?

Ольга открывает глаза

О. Погодина-Кузмина. Уран. Роман-реконструкция. М., Флюид FreeFly, 2019

Что и говорить, свезло яхинской «Зулейхе», просто неописуемо свезло: и тиражи, и титулы, и переводы. Живо представляю, как Погодина-Кузмина, глядя на перманентный триумф коллеги, вздыхала: я, Вань, такую же хочу! Ну, вот вам и результат: эпическое полотно из жизни СССР, рассчитанное на титулы и переводы.

Судите сами. Поклон Эстонии: гордые лесные братья из Omakaitse. Реверанс евреям: лагерь «Клоога», где те самые герои из Omakaitse во время войны лихо уничтожали народ Израилев. Книксен «Мемориалу»: комбинат № 7 по переработке редкоземельных металлов в Силламяэ, на котором зэка ковали ядерный щит державы. Привет юнгианцам: мать-земля Маа, Ярило, Осирис с Анубисом и прочие архетипические бирюльки – мифопоэтика, куды не на фиг. Дань толерантности: запредельное количество голубых на квадратный метр – ЛГБТ хорошо продается, предупредили в «Эксмо». Ностальгия по Советскому Союзу: 1953 год, газировка «Дюшес», фокстрот «Цветущий май» и цветок душистых прерий – Лаврентий Палыч Берий. И так далее, вплоть до блатного романса: про сынка-вора да отца-начлага. В общем, классика сюжетостроения: всем друзьям по мере сил слоновьей кистью угодил. Кушать подано: ирландское рагу по рецепту Джерома К. Джерома.

Авторесса вынесла в подзаголовок слово «реконструкция» – стало быть, историческая составляющая есть наиважнейшая в тексте. Потому с нее и начнем.

На самом деле «Уран», под стать «Зулейхе», написан не по Антонову с Нефедовым, а по былинам сего времени. О.П. безупречна лишь там, где механически перечисляет детали: «Сормовская лирическая», панбархат-крепдешин, чулки со швом. Шаг влево, шаг вправо равны самоубийству.

«Ордынцы в войлочных шлемах, с красными нашивками на шинелях», – боец Погодина-Кузмина, смир-рна! Приказ РВСР № 116 читали? – шлем из сукна защитного цвета… Для особо понятливых повторяю: из сукна! Что за красные нашивки?! Постановлением СНК № 2590 для пехоты установлен малиновый цвет петлиц! Три наряда вне очереди! Ничего, зато ордынцы налицо – привет коллеге Яхиной.

«День занимался ясный, можно не зажигать керосинку», – вообще-то, керосинка прибор не осветительный, а нагревательный, сродни примусу и керогазу.

«Сам попросился занять должность освобожденного комсорга на Комбинате № 7», – Ольга Леонидовна, никак забыли юность нашу комсомольскую? Комсорг – выборная должность, согласно принципу демократического централизма, отраженному в Уставе ВЛКСМ.

«Ему дарили мелкие подарки – губную гармошку, флакон с остатками одеколона, давали пострелять из револьвера. Немцы стали его любовью», – помилуйте, из какого такого револьвера? Табельный короткоствол вермахта – пистолеты Walther P38, Luger Р.08 да Sauer 38H.

«Прищелкнув каблуками, кивнул ему полковник Судоплатов», – а ничего, что перед арестом в 1953-м Судоплатов носил звание генерал-лейтенанта?

Особенно О.П. удались нравы преступного мира: я, мол, козырная марьяна – не работаю, по фене ботаю! И тиснула за стремного сявку. Он зеленый, как три рубля, полуцвет, к воровской хевре малолеткой в войну прибился, а заместо фени у него блатная музыка, с понтом еще при царе кандалы обосрал: «к вечеру неси лары», «объявиться мосером»… А как вся полнота воровскому закону присягала и месарь целовала – по сучьей-то моде, а? Короче, мара такой дешевый зехер двинула, что у контингента шнифты выпали. Но у нас фуфло не проканает, мы в сорок первом родились!

В очередной раз повторю: сценаристу в литературе не место. Ибо синема – плод коллективного труда, кто-нибудь косяки да отрихтует – не режиссер с актерами, так оператор с монтажером. А прозаик – один в поле воин. Тут и знания нужны на порядок выше, и владение языком не чета сценарному. Смешивать два эти ремесла, сколько помню, удавалось лишь Нагибину. Остальные выглядят более чем беспомощно. У Арабова первый ход в шахматах делают белой ладьей. Яхина – тут и синегрудая синица, и сало щепотками, и прочие чудеса в решете. Мещанинова искренне считает, что можно гулять с бутылкой коньяка в зубах. О.П. недалеко от них ушла.

«Легкая фигурка ее раздалась после беременностей, живот и груди стали тяжелые, словно налитые молоком», «на полу бьется в последней агонии могучее тело», – живот, налитый молоком и последняя агония – чего же боле? Плюс стопицот пошлостей, достойных девчачьего альбомчика 50-х: «Любовь распускалась в ее душе, будто нежный цветок», «лучистый, любящий взгляд»…

Как написан «Уран», вы уже поняли: «Зулейха» № 2, не более того. Попробуем разобраться, о чем написан.

Судя по заголовку, это производственный роман. Та-ак… голубцы имеются, лесные братья тоже, английский шпион присутствует, – но где обогащение урана? Бунин в подобных случаях ворчал на Катаева: когда ваш декоратор начнет писать декорации? Не начнет, не надейтесь. «Уран» – это вам не банальный U-235. Ольга открывает читателюглаза на архетипическую природу Советского Союза.

Мифологический Уран, изволите видеть, был отцом чудовищ – циклопов, сторуких гекатонхейров, эринний. Справедливости ради: Афродита – тоже его дочь. Рожденных им монстров Уран ненавидел и прятал во чреве матери-Геи. У О.П. то же самое. Роль эринний отдана героям из Omakaitse: «Месть восстает из руин!» Налицо урка по кличке Циклоп, равно и Афродита Пандемос – всесветная давалка Тася Котемкина. А гекатонхейров-пролетариев хочется немедля упрятать куда подальше, лишь бы с глаз долой: «Гуляла большая компания рабочих с Комбината. Плевали подсолнечной шелухой, булькали в стаканы самогонкой. Толстая рябая девка, кажется судомойка, выплясывала перед гармонистом. Ее пудовые груди под ситцевой рубашкой подскакивали, то разлетаясь, то стукаясь друг о друга».

По сравнению с «Зулейхой» это несомненный шаг вперед. Яхина всего-то выстраивала параллель между трудовым поселком Семрук и птицей счастья Семруг, а тут – цельная, почитай, держава вместе с ее обитателями вписана в мифологический паттерн… Ну вот, вы это знаете. И что, жить стало лучше, жить стало веселее?

После греческая мифология плавно перетечет в египетскую, а та невзначай обернется сказкой Андерсена о диких лебедях – полное и безоговорочное торжество дурной эклектики. Кстати, в роли заколдованных принцев выступают… Минута на размышление, время пошло. Правильно, крутые парни из Omakaitse.

И любопытно мне: а на кой черт вообще в «романе-реконструкции», по-людски говоря – исторической прозе, юнгианская хрень? Как она работает на сюжет? Тождество сталинского СССР и Урана что-то проясняет в природе культа личности? Анубис и Осирис открывают неизвестную страницу в деятельности Secret Intelligence Service?

Вообще, коллизии «Урана» могут развиваться в любых декорациях и с любой мифологической подкладкой. Перенесем действие на металлургический комбинат, а легенды… ну, пусть будут кавказские. Директор комбината легко станет богом-кузнецом Тлепшем, Тася Котемина – Шатáной, которую все хотят, а шпион с оперативным псевдонимом U-235 – да явный же засранец Сырдон. И всех их расплющит жестокая эпоха – железное колесо Жан-Шерх…

Теперь на очереди самый сложный вопрос: зачем написан «Уран»? Сей басни какова мораль? Боюсь, ответ не известен никому, включая авторессу. Я не всуе помянул ирландское рагу: в котел летело все, что оказалось под рукой – квир, лавбургер, шпионский детектив, соцреализм, магический реализм, семейный эпос… В общем, тотальная синергия жанров. При этом каждый жанр персонифицирован. Шпионский детектив – это комсорг Ремчуков, он же агент английской разведки, поклонник Гурджиева со товарищи и, сдается, шизофреник. За магический реализм отвечает тетка Зина по прозвищу Квашня, бывшая зэчка, а ныне пророчица-староверка – дивны дела твои, Господи! Семейная сага – эстонцы Сеппы: старшие ушли в лес, а младшая Эльзе разрывается между любовью к братьям-лебедям и русскому комсомольцу Павлику. Кому поручен квир, точно сказать не могу: едва ли не все мужское население Силламяэ подвержено содомскому греху – от инженера Воронцова до воренка Ленечки Мая.

Хористов среди персонажей нет – у каждого сольная партия. Но: чем больше в тексте сюжетных линий, тем труднее привести их к одному знаменателю в финале. Поэтому авторский, простите за матерное слово, мессидж размыт до полной неузнаваемости, цикл рассказов не становится романом.

Вот думаю: а что проку заниматься филологическими изысканиями на пустом месте? Ведь роман как таковой не входил в круг авторских задач. Цель, сколько могу судить, была иная: «Зулейха» № 2 со всеми вытекающими – номинациями, премиями, переводами. Ну и незачем судить погодинский опус по законам литературы.

А в паралитературе «Урану» место и без нас найдут.

Прегрешения Алексея Варламова

Откуда начну плакати днесь чужих окаянств? Кое ли положу начало нынешнему рыданию моему?..

Однажды А. Варламов объявил: «Мне как автору очень не хватает нормального православного критика, точнее, именно священника, своего рода духовника для литературы». Зело уповаю, что искомый духовник рано или поздно найдется, поскольку поводов для покаяния у г-на сочинителя более чем достаточно.

Даждь ми, Господи, слезы, да плачется дел его горько…

Неукротимая Логорея

«При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои разумен».

Притч., 10:19.

«Варламов излагает вязко и громоздко», – заметил Яблоков. Читатель, рискнувший открыть любой из варламовских текстов, тут же тонет в клейстере липкой риторики. Да не угодно ли причаститься? Впрочем, из чистого человеколюбия приведу не самый пространный пассаж:

«Он рос в меру шаловливым, был трусоват, дурашлив и пуглив, любил фантазии и грезы, легко поддавался на розыгрыши, правильная сестра жаловалась родителям, что братец не дает ей делать уроки и у нее дико болит из-за него голова, вечно занятая мама, отрываясь от тетрадей с диктантами и сочинениями, ругала сына, когда он выливал из тарелки ненавистный суп с клецками или щи за массивный кухонный стол с тумбами, удачно скрывавшими следы обеденных преступлений, и вообще за плохое поведение, учила никогда не врать, не грубить старшим и не бояться возвращаться домой, буде вдруг потеряет деньги, смазывала пальцы на ногах холодным йодом, чтобы не завелся грибок, а еще читала наизусть сказку Маршака про глупого мышонка и Корнея Чуковского про тараканище и зачем-то шутя прибавляла, что никогда не отдаст его в интернат, из чего Колюня недетским умом заключал, что такое, значит, при каких-то условиях возможно, и боялся осиротеть» («Купавна»).

В здешней синтаксической топи отличник, и тот определенно захлебнется. Да что там синтаксис? – медаль тому, кто доберется до конца, не забыв при этом начала. Сложно, да – ибо от старта до финиша лежит дистанция в 143 слова. Но для А.В. это далеко не рекорд, – загляните хоть в «Мысленного волка»: от 200 и выше. А спасение утопающих – дело сами знаете чье. Кстати, все идейное содержание пухлого «Волка» (512 страниц, 442 грамма!) Алексей Н. Толстой уложил в полторы страницы пролога к «Сестрам». Что было вполне по-пушкински: точность и краткость суть первые достоинства прозы. Или, применительно к случаю, по-библейски: не мног во словесех буди. Однако отечественные издатели платят отнюдь не роялти, но архаичные построчные гонорары…

Кому лежалого товару?

«Преобразуйтесь обновлением ума вашего».

Рим., 12:2.

Многоглаголание – симптом весьма дурной: если словам просторно, то мыслям наверняка становится тесно. Да и мысли-то, по чести говоря, большей частью найдены в чужих амбарах и сусеках. «Он пытается идти по всем проторенным дорогам», – писал о Варламове Басинский.

Напечатанная в 2000-м «Купавна» – гибрид семейной саги и Bildungsroman’а – опоздала как минимум на десяток лет. Тема книжки, изволите видеть, – девальвация советских идеалов. Мальчик Колюня свято верил в пролетарский интернационализм и бредил мировой революцией. Позже выяснилось, что уроки истории и обществоведения лицемерны, газеты лгут, а герои пионерской пропаганды скучны и бессмысленны. Ну, вы поняли: переоценка ценностей. Душа человеческая по природе своей патриотка и христианка, и потому Колюня из правоверного пионера превратился во вполне зрелого, патриотически мыслящего, демократически настроенного и народолюбивого литератора (это все раскавыченные цитаты). В перестроечные времена таким сюжетам аплодировали до мозолей на ладонях. Но в момент издания «Купавны» духовная эволюция героя выглядела как механическая смена клише. Шило на мыло. Марксизм-ленинизм на православие-народность. Юного барабанщика на хруст французской булки. Не ясно, правда, чем граф Сергей Семенович лучше секретаря ЦК КПСС Михаила Андреевича. Сам Варламов не подскажет – не аналитик он по природе, а потому любая теорема у него выглядит аксиомой. Ведь упоительны в Россiи вечера, не чета советским.

С «Мысленным волком» вышло и того хуже. А.В. затеял писать роман о Серебряном веке, своего рода беллетризованное послесловие к биографиям Пришвина, Распутина, Грина и Платонова, вышедшим в серии «ЖЗЛ». В итоге рецензенты вяло разгадывали биографические и ономастические ребусы: Пришвин вполне узнаваем, Платонов – несколько хуже, а зачем автор Ницше Нитщем обозвал? Стало быть, иной предмет для обсуждения отсутствовал. По Варламову, Серебряный век был следствием ницшеанства: «Нитщевская зараза прошлась по Руси, одурманила ее, притупила чувствительность и осторожность, а потом обварила кипятком, кислотой соляной и медью расплавленной». Ой, девочки, как страшно жить… Для обозначения духовной порчи, поразившей нацию, автор заимствовал образ в одной из молитв Иоанна Златоуста: «от мысленнаго волка звероуловлен буду» – отсюда и название. Строго говоря, несправедливо было бы винить во всеобщем падении нравов одного Ницше-Нитща. Тут и Шопенгауэр с Кьеркегором старались, и Бодлер с Верленом, и Уайльд с Гюисмансом, – словом, вся мировая закулиса руку приложила. Впрочем, вопрос «кто виноват», по большому счету, не актуален. Гораздо любопытнее, почему ереси растленного Буржуинства как нельзя лучше прижились именно на русской почве, отчего именно в России декаданс из эстетской забавы стал образом жизни, – но в «Мысленном волке» об этом ни слова. Вообще, автор не интересовался ничем, кроме волчьей метафоры, старательно размазанной на полтыщи страниц: фабула, задавленная пудовыми монологами о судьбах отечества, околела во младенчестве, звероуловленные герои были брошены за ненадобностью. Второй идейный центр романа – образ отроковицы Ули, опять-таки до оскомины метафорический. Барышня на протяжении всей книги сосредоточенно решала, какому б чародею вручить разбойную красу: то ли Распутину, то ли Легкобытову-Пришвину, то ли Круду-Грину… В финале Улю изнасиловали пьяные красногвардейцы; аллегория насколько прозрачная, настолько и банальная. Поруганная девица готова была руки на себя наложить, но узрела в небе крест, а немного погодя страдалицу увела с собой нищенка в грязно-розовой накидке, – розовый цвет символизирует постоянное присутствие Богородицы на земле: в скорбях, болезнях и искушениях. Mater Dei ex machina, – комментировать эту плесневелую банальность нет ни сил, ни желания.

Трюизмы, парафразы, реминисценции – традиционный варламовский материал. «Все это, в сущности, так похоже на матушкины литературно-художественные композиции» («Купавна»), – право, авторское признание дорогого стоит…

Километры радиации

«В слове познается мудрость и в речи языка – знание».

Сир., 4:28.

Лишний повод для покаяния – анахронизмы и нелепицы, достойные второгодника.

Начем с мелочи: фамилия гриновского героя «Шамполион», считает А.В., «несколько напоминает имя известного французского императора». Хм. Сдается, тут уместнее было бы вспомнить о египтологе Шампольоне, дешифровщике иероглифов. Но это и впрямь мелочь на фоне прочего.

Варламову ничего не стоит разжаловать генерального секретаря ВАППа Сутырина в рядовые деятели РАППа, перекрестить Отто Вейнингера в Веннингейнера и приписать Ларсу фон Триеру фильм «Довгиль» («Андрей Платонов») – каково? В «Мысленном волке» расстояния отчего-то измеряют километрами, а большевик-нелегал с партийной кличкой Дядя Том пророчествует о Второй мировой, походя поминает радиацию и цитирует «Неуловимых мстителей», даром что на календаре 1914 год. Как-то несерьезно для доктора наук, знаете ли…

Хорошо подвязанный язык

«Удар бича делает рубцы, а удар языка сокрушит кости; многие пали от острия меча, но не столько, сколько павших от языка».

Сир., 28:20–21.

Чем А.В. бесповоротно усугубил вину перед отечественной словесностью – так это своим затейливым изводом живаго великорусскаго.

Разговор о варламовском стиле удобнее всего начать с варламовской же цитаты: «У него был хорошо подвязан язык, и он умел произносить зажигательные речи» («Александр Грин»). Хм. До сих пор залогом красноречия считался хорошо подвешенный язык, – но попробуйте-ка поговорить с подвязанным…

Варламов-прозаик по-школярски прилежно копирует классиков второго ряда, вроде Шмелева или Зайцева, время от времени позволяя себе бунинско-тургеневские аллюзии, – то флейта слышится, то будто фортепьяно. Но это зло не так большой руки: кто из нас Богу не грешен да царю не виноват? Зато Варламов-биограф – явление воистину феноменальное. Ибо изъясняется так, будто язык у него намертво завязан рыбацким штыком, самым надежным из морских узлов:

«Молебен о ниспошлении дождя» («Андрей Платонов»).

«Главного читателя Советской страны начало натурально корежить» (Там же).

«Дальше вырытых и усеянных трупами строителей ям под фундамент домов будущего дело не пойдет?» (Там же).

«Воронежский журналист был электрически сражен» (Там же).

«Машинизированные <видимо, перепечатанные на машинке – А.К.> копии» (Там же).

«Симон Сербинов овладевает на могиле своей матери телом Сони Мандровой, а потом приходит в Чевенгур и обретает в нем конец» (Там же).

«В зашкаленности оно <платоновское перо – А.К.> не приближалось к тому пределу, за которым наступает бессилие слова» (Там же).

«Взметнувшись в самый верх в 1920-е годы, вопрос веры остается раскаленным по сей день» («Михаил Булгаков»).

Эффект зашкаленности по силе своей равен боевым отравляющим веществам нервно-паралитического действия. Электрически сраженного читателя натурально корежит, и нет у болезного иной надежды, кроме молебна о ниспошлении конца этим мукам…

Раскаленным остается взметнувшийся в самый верх вопрос: отчего Варламов-прозаик вдесятеро грамотнее Варламова-биографа? Что за раздвоение личности? Ларчик открывается просто: редакторы в «АСТ» явно профессиональнее своих коллег из «Молодой гвардии».

Парадокс, но при всем при том А.В. – лауреат 11 литературных премий, от «Антибукера» до «Студенческого Букера». Более того, носит громкий титул «Писатель XXI века». На язык просится еще одна библейская цитата: «Ниже самому мудрому хлеб, ниже разумным богатство».

Эпилог

«Если есть порок в руке твоей, а ты удалишь его и не дашь беззаконию обитать в шатрах твоих, то поднимешь незапятнанное лице твое».

Иов, 11: 14–15.

У многоразличных филологических прегрешений А.В. есть одна-единственная причина: он не писатель, а профессиональный читатель, литературовед – то есть, как известно, любит литературу без взаимности. Ситуация, знамо, тяжелая, но не безвыходная. Ибо деятельное раскаяние есть смягчающее обстоятельство – и с юридической, и с богословской точки зрения.

Господи, покаяния отверзи двери рабу Твоему Алексию…

«Большая книга-2020»: Товар для Кременчуга

С. Синицкая. Сияние “жеможаха”. СПб., Лимбус-Пресс, 2020

Прискорбное обстоятельство: София Синицкая родом из Питера. Не в первый раз говорю: Санкт-Петербург для современного литератора – не место жительства, но диагноз. Если точнее, свидетельство о профнепригодности. Что бы ни писал Владимир (не путать с Виктором!) Топоров о петербургском тексте, тамошняя изящная словесность стоит на трех китах. Это: а) полный и безоговорочный аутизм – автор тихо сам с собою, а на читателя ему плевать; б) завитки вокруг пустоты – сюжеты и проблематика высосаны из пальца, чтоб не сказать хуже; в) летальная доза литературщины в виде цитат, аллюзий и парафраз.

Три повести, сияющие жеможахом, выкроены как раз по этим лекалам из ветхой дерюги российского соц-арта. И се зело прискорбное родословие их: Войнович родил Пригова и Бенигсена, Пригов и Бенигсен родили Синицкую. Короче говоря, до мышей…

Необходимый культурологический экскурс: соц-арт был отрыжкой интеллигенции, которую до оскомины перекормили соцреализмом. Настоятельно прошу не путать соц-арт и социальную сатиру. Сатира – реакция на действительность, соц-арт – на эстетические феномены. Внетекстовая реальность для него отсутствовала, сказал бы Деррида. Едва лишь соцреалистическое искусство перекочевало в разряд антиквариата, соц-арт немного поупрямился для приличия и также испустил дух. Ибо магия пародии, по слову Бахыта Кенжеева, зависит от наличия первоисточника, на худой конец – от памяти о нем. Кто, кроме диссертантов, помнит… ну, к примеру, Саянова?

Но наша Софа – вейз мир, она таки помнит! И советское житье-бытье помнит. Точнее, делает вид. Кстати, очень неумело. «Фасолевая тюря» и «дровяная печь» говорят сами за себя. Шейфалэ, чтоб вы так знали, тюря – это хлебная окрошка, а печь любой конструкции можно топить хоть дровами, хоть торфом, хоть углем. Но лучше всего – «Жеможахом».

Желаете убедиться? С этим, простите, проблемы: тексты категорически не поддаются пересказу. Хотя есть паллиатив – цитата для дегустации и по совместительству не то спойлер, не то конспект романа:

«Храброе немецкое войско вступило в проклятые земли, кишащие нечистью, которая помогает партизанам; по лесу бегают упыри, женщины сожительствуют с дьяволом, от этого союза рождаются оборотни-диверсанты… скоро, скоро случится Рагнарек, конец света – волки Фенрир и Хати пожрут месяц, солнце, Старое Свинухово и Холуи, из глубин Полы всплывет вуивр Ермунганд и разрушит среднюю школу Кневицкого сельсовета».

Ну, вы поняли: смешались в кучу кони, люди. Сюжет каждой из повестей дробится на микросюжеты, а те рассыпаются в пыль. Но кое-что, думаю, все-таки следует обозначить. Вот несколько линий из «Системы полковника Смолова и майора Перова». Ручной удав Машенька во время лениградской блокады охотится на крыс. После войны Машеньку, она же Мария Удавченко, награждают медалью «За оборону Ленинграда» и грамотой «За отличную работу по укреплению санитарной обороны СССР». Полковник Смолов и майор Перов обретаются на том свете в образе Отца и Святаго Духа. Раньше вместе с безымянным Сыном они составляли особую тройку. Однако Сын сознательно извращал советские законы мироздания и фальсифицировал следственные документы, чтобы спасти своих соучастников по антисоветской деятельности. За что был вычищен и отправлен в исправительно-трудовой лагерь, где работал завхозом, снюхался с уголовниками, был записан в штрафной батальон и перешел на сторону врага. В каковой связи тройку пришлось ликвидировать. Мертвый капитан НКВД Калибанов, расстрелянный за недальновидность и самокопание, геройствует на Волховском фронте… Хватит или продолжить?

Виктор (не путать с Владимиром!) Топоров в таких случаях ехидно интересовался: о чем это? а, главное, зачем? И впрямь: зачем? – ребус на зависть старику Синицкому. Ибо соц-арт есть инструмент разрушения чужих эстетических конструкций. Но создать свои он фатально не способен.

К месту будет еще один культурологический экскурс. Соц-арт, по определению теоретиков, отрицает любой диктат, в числе прочих – диктат этических и эстетических конвенций. Следствием, как правило, оказывается высокой пробы дурновкусие. Чаша сия не минула ни отцов-основателей Алешковского и Войновича, ни детей их Бенигсена, Пригова и Куркова – кто читал, тот меня поймет. И С.С. – далеко не исключение:

«Отче наш, иже еси на небеси, спустись на землю и отсоси!»

Видимо, статья 148 УК РФ не для всех писана – но это так, к слову.

Кроме того, в соц-арте рано или поздно случается неизбежное – сочинителя заносит в зону, наглухо закрытую для смехуечков. И начинается black comedy самого скверного свойства. Бенигсен, к примеру, в духе незабвенных садюшек, с причмокиванием живописал кирдык, который беглые урки устроили вермахту: с отрезанными<censored>, с выхлопной трубой в заднице рядового Швебера… Синицкая добрую сотню страниц хихикает на тему блокады:

«Оказалось, что Анна Гермогеновна мародерствует в морге под открытым небом на улице Репина, ворует у мертвецов пальто и галоши. Хорошо еще, что Вера Сергеевна не знала, что творится на чердаке, где мама расхищала социалистическую собственность, цинично распиливая деревянные перекрытия. Явилась наводить порядок заступница-Машенька, но коммунистка так страшно застучала ломом, что змея решила сдаться без боя: схоронилась под буфет, там, почувствовав расстройство, малодушно наложила кучу с крысиной шкуркой».

Воля ваша, но это уже к одиннадцати туз. Впрочем, в «Лимбусе» на сей счет явно другое мнение.

Ну и литературщина, как же без нее? – питерцы завсегда хочут образованность показать, это их вундерваффе, ибо другого трагически нет. С.С. твердой рукой очертила свой кругозор – от «Пошехонской старины» Салтыкова-Щедрина («Что такое “жеможаха?”») до «Чжуанцзы» (балерина с даосской фамилией Полутень). Никто не забыт, ничто не забыто: тут и Эдгар По с «Системой доктора Смоля и профессора Перро», и заплыв на гробах, взятый напрокат у Бенигсена в «Чакре Фролова».

Любопытная деталь: две повести из трех жеможахнутых вышли ранее все в том же «Лимбусе». Народ безмолвствовал. Но нынче, как по команде, грянул повальный восторг – с чего бы?..

Хромая на обе ноги философия образованца Снегирева: «Читателю “Жежомахи” открывается очень важная вещь – природа формирования взгляда на событие со стороны. Как с умершими близкими, образ которых со временем приобретает причудливые черты. Как с историческими личностями, обросшими небылицами, как днище корабля ракушками. Парадоксальным образом рождается в итоге общемировая правда. Не суверенная история, не археологические теории, а нечто надматериальное и общечеловеческое». Ну, ясен пень: близкое знакомство с Пустовой – занятие травмоопасное и даром не проходит. Мужик, ты с кем сейчас разговаривал? Сам-то хоть понял, что сказал?

Заливистая рулада заводного соловья Толстова: «Это стопроцентно, до последней буквы питерская проза, где Гоголь раскланивается с Достоевским, Хармс (не придумал, что там делает Хармс, но что-то делает, точно), и все вокруг предстает как материал для тончайшей иронии». Тончайшая ирония, это да. Сделает честь любому сельскому кавээнщику. Высшее Северное руководство управления лагерей, сокращенно ВСРУЛ – смешно до слез. Село Херово – и того смешнее. Чекист Тихогнидов – ржунимагу.

Софочка, зискейт, я вам уважаю, но это не цимес мит компот, это дрек мит фефер. Ваш товар для Кременчуга, и ни копейки больше – нит гештойген, нит гефлойген…

«Большая книга-2020»: Мусорный Левиафан

Ш. Идиатуллин. Бывшая Ленина. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Важнейшим из искусств для нас является кино, потому что оно доходчиво до малограмотного пролетариата и неграмотного крестьянства. Важнейшим из кинематографистов для нас является Звягинцев, потому что лепит комиксы, доходчивые даже до имбецилов. Муляжные кости синего кита на берегу – понятно: государственный Левиафан подох и сгнил. Марьяна Спивак в олимпийском костюме с надписью «Russia» топчется на тренажерной дорожке – тоже не бином Ньютона: Роисся вперде. Готовое руководство к действию, внедрять отсюда и до отбоя. Ну, вы помните: Сенчин с «Зоной затопления», Ганиева с «Оскорбленными чувствами». И примкнувший к ним Идиатуллин.

Его последний опус – точно такой же комикс: улица, где живут герои романа – бывшая Ленина, теперь Преображенская. Сюжет вертится вокруг земель совхоза «Новая жизнь», на которых нынче расположилась несанкционированная свалка. Здание городской администрации именуют Желтым домом. Что не ясно?

«Бывшая Ленина» явно написана спринтерскими темпами – по горячим следам скандала в Шиесе. Социальный заказ: утром в газете, вечером в куплете, а промедление смерти подобно. Но книга – товар скоропортящийся, а слегка беллетризованная публицистика – так и вдвойне. Конъюнктурная составляющая успела выветриться еще по пути в типографию, и судить о тексте приходится по художественной – куцей, откровенно вторичной и недостоверной.

Вот с достоверности и начнем. Место действия – уездный городок Чупов, где одно за другим закрылись все градообразующие предприятия – кондитерская фабрика, птицефабрика и механический завод. Казалось бы, проблемой номер один для чуповцев должна быть борьба за выживание. Ан нет, все от мала до велика вусмерть озабочены экологией: не иначе, протестами сыты. Активисты легко поднимают на митинг аж три тыщи человек – а это, чтоб вы знали, без малого пять процентов населения; не верю, сказал бы Станиславский. Выборы в городской Совет проходят со столичным размахом – с черным пиаром, всевозможными инсценировками, псевдосоциологией и руморологией… Господи, да откуда же на это деньги в нищем городке? Вопрос со свалкой в исторически обозримый период не решить, – но все рвутся на расстрельную должность городничего, будто там медом намазано. Студент, торгуя китайскими смартфонами, заработал на новую «бэху» – без комментариев… В эфире программа «В гостях у сказки» – здравствуй, дружок!..

Ну, вы в любом случае поняли: в центре повествования мысль народная: «Мы – свалка. Для них мы – свалка. Запомни». Мусорный Левиафан, отождествленный с властью, превращает в мусор человеческие жизни. Этот тезис автор то и дело подтверждает библейскими цитатами: то из апостола Павла: «Мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне», то из пророка Михея: «Страна сия не есть место покоя; за нечистоту она будет разорена». С мыслью народной соседствует мысль семейная: все несчастливые семьи несчастны одинаково. Идиатуллин, вопреки классику, попытался возлюбить обе мысли разом. Ménage à trois, знамо, не задался – а у кого он задался? Тем паче, объединить две темы Ш.И. попытался весьма традиционно: бывшие супруги оказываются по разные стороны баррикад – он баллотируется в мэры, она уходит в оппозицию. Что-то подобное пытался проделать Шаргунов в «1993». И с тем же примерно успехом.

Полноценных героев в книге нет. Как заметил коллега Морозов, «с героями надо что-то делать. Их должны подводить под статью, убивать, насиловать, они должны побеждать, вести за собой, строить и любить». Но вместо этого Ш.И. выводит на сцену труппу полупарализованных бездействующих лиц, у которых худо-бедно работают лишь гениталии. Зато речевой аппарат гипертрофирован до неприличия, как у ведущих «Эха Москвы». И взгляды примерно те же: «С властями похожая ситуация: никто в здравом уме и твердой памяти не будет воспринимать их как что-то, к чему следует прислушиваться, чем можно наслаждаться и что можно добровольно, тем более за свои деньги, выбирать и принимать. Они бессмысленны и беспощадны. Но именно они решают, что мы слушаем, что показывают в телевизоре, кому, сколько и когда мы платим, что мы едим и носим, с кем мы воюем и кого ненавидим, почему мы остаемся без денег и работы, на каком свете мы живем и так далее».

Впрочем, привилегия высказываться дана лишь нескольким персонажам. У остальных (а их для 480-страничной книжки порядочно – полсотни, не считая безымянных) миссия куда скромнее: высунуться из-за кулис, а там – давай, до свидания! Напекла бабушка сыну с невесткой пирогов – в морг ее. Понравился девке симпатичный студент-химик – и его туда же. Трагедии и мелодрамы, по Роберту Мак Ки, случаются не от избытка экспрессии, а от недостатка мотивации. Проще говоря, девать болезных куда-то надо, но куда? Дешевле убить, чем кормить. Самое интересное, что в финале автор отправляет тем же маршрутом и главную героиню – видимо, и для нее не выдумал ничего более существенного и логичного.

Да, о финале, ибо конец – делу венец. Ток-шоу завершилось, запас библейских эпиграфов исчерпан, бездействующие лица частью мертвы, частью брошены за ненадобностью… Что в сухом остатке? Практически ничего. Кто виноват, понятно и без Идиатуллина, а что делать, он и сам не знает. Сага про мусорного Левиафана внятной коды не имеет: «У нас пополняемое месторождение мусора, этого не изменишь. Сопротивление бесполезно. Осталось разбегаться. Или превращать свалку в нормальный ресурс». Ну, и зачем было огород городить – печь пироги, затевать адюльтеры, водку жрать, народ на митинги поднимать, провокаторов внедрять?..

Идиатуллин, выпускник журфака и руководитель региональной редакции ИД «Коммерсантъ» не может не знать старое журналистское правило: идея текста считается проработанной лишь тогда, когда укладывается в сложноподчиненное предложение с придаточным причины. Всегда привожу грубые, но показательные примеры: репку вытащили, потому что трудились сообща, а Колобок погиб, потому что был самонадеян. Но попробуйте проделать подобную манипуляцию с «Бывшей Ленина», и убедитесь, что роман ей категорически не поддается. И зачем в итоге это читать? Ну, не ради авторских же рассуждений о природе власти – не Макиавелли, чай…

Есть, впрочем, еще стимул – красóты слога. Да мне ли не знать, какой Ш.И. стилист? – «пригоршня защекотанных зайцев», «пьян мертвецки, до пены в глазах» («Город Брежнев»). Брошу ложку меда в бочку дегтя: к счастью г-на сочинителя «Бывшая Ленина» вполне кошерно отредактирована. Из авторских идиолектов, сколько удалось заметить, уцелел единственный: «набуровила с горкой миску щей». Но и на старуху бывает поруха – в неприкосновенности осталось бесподобное дурновкусие, достойное какой-нибудь Соломатиной: «кипя извилинами и нервами, собралась вызвериться», «соискатель Лениного местами чересчур пышного тела», «мужики с фаллическим типом прически», «весна чреслами красна»…

И последнее: Идиатуллин – стопроцентный оппозиционный литератор. Не потому, что комиксы, не потому, что щи с горкой. Есть у этой публики паскудная манера плевать в свою же кормушку. Сенчин, известный своими симпатиями к Удальцову, спокойно, без эксцессов принял Премию правительства РФ (два миллиона рублей). Ганиева на букеровских игрищах получила приличный грант (800 тысяч) от банка «Глобэкс», чей учредитель – государственный «Внешэкономбанк», и тут же взыграли «Оскорбленные чувства»: за державу обидно! Лауреат «Большой книги» (третья премия, миллион рублей) Идиатуллин вскипел извилинами и нервами и тоже приравнял к штыку перо, даром что «БК» спонсируют равноприближенные Авен, Абрамович и Мамут.

Коллеги, вы либо крест снимите, либо трусы наденьте. Шамиль Шаукатович, вас тоже касается.

«Большая книга-2020»: Инструкция по распилу опилок

П. Селуков. Добыть Тарковского. Неинтеллигентные рассказы. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Паша Селуков – он так-то наш, пермский: то ли с Кислотки, то ли с Пролетарки… ладно, без разницы. По жизни реальный пацан на кортах, c пельменей прется и с кино. А еще рассказы пишет.

Тут, по ходу, как все было-то? Меня слушай, ага, я по жизни в теме. Была у Паши тела – вся на корявых понтах, типа культурная она. А он на эту соску реально залип. Попадос, блин! Сперва книжки читать начал, типа школу не закончил. А потом – рассказы писать. Прикинь, чикса тему намутила!

А Паша до сих пор исполняет. По рассказу в день. Круто.

* * *

Подзаголовок сборника говорит о многом, если не обо всем. Лихие 90-е пустили в расход квалифицированного читателя – усох болезный до инкурабельной дистрофии, уступив место глотателям пустот. Литераторы мелкой рысью кинулись осваивать территорию люмпен-пролетариата: жить захочешь – не так раскорячишься. Это бывших чекистов нет, а бывших интеллигентов у нас как собак нерезаных. Самые честные без затей плодили Бешеных и Меченых. Кто похитрее, намекал на бездны социального подтекста и украшал кучу говна этикеткой «Новый реализм». Методу не раз провожали в последний путь, но она упрямо возвращалась: you shouldn’t have buried me, I’m not dead!

Реализм? – ну да, пожалуй. Но какой он, к лешему, новый, если он бессмертнее Фредди Крюгера? Все, что составляет пафос нового реализма, звучало как минимум четырежды. Первопроходцами были литераторы натуральной школы. Вослед им нагрянули разночинцы. Затем сказанное повторили Максим с подмаксимками и, наконец, воспроизвел перестроечный кинематограф.

Впрочем, новые реалисты рефлексиями по поводу прошлого не маялись, о чем в свое время не без гордости доложила Пустовая. Беседин, Елизаров, Ким, Козлов (Владимир), Козлова, Лялин, Прилепин, Сенчин и далее по алфавиту, вплоть до Факoffского и Шепелева, дружно пилили опилки: то вместе, то поврозь, а то попеременно.

Результат – сто семьдесят седьмая вода на глебоуспенском киселе. Упреки в чернухе оставим кумушкам, ибо для веселия Россия мало оборудована. Писать об отбросах можно и должно. Вопрос в том, как. Социокритический дискурс – далеко не индульгенция, поскольку сам по себе мало что значит. Все должно быть динамично и увлекательно: и слова, и пули, и любовь, и кровь. Не тут-то было, – челюсти выламывает жестокая зевота от одного на всех «нулевого письма».

ЕГЭ по литературе не желаете? Сейчас организуем.

«Снова гоним пузырь. Юлька сперва отказывается хлебать, но потом хлебает. Снова ахает, охает. Я обнимаю Юльку. Под ее водолазкой ощущаются крупные твердые титьки… Я ее целую в рот. Чувствую вкус губной помады. Стираю помаду ладонью с ее губ и целую уже всерьез. Потом она ложится на траву. Я сверху. Звиздато!»

«У меня уже стояк, я задираю ей юбку и тяну трусы с колготками вниз. Жопа и ноги у нее слизкие, все в малофье, а трусы вымазаны говном. Вокруг<censored> – густой черный волосняк».

«Лизну, думаю, разок. Ради общего развития. Клитор – это вот он. По-любому это он, больше некому. Лизнул. Раз, другой, третий. А ниже, думаю, если? Ниже – это как? Биология. Что там в учебнике писали? Половые губы? Не похоже на губы. Да какая,<censored>,разница!»

Вопрос на пять баллов: назовите авторов поименно. Вопрос на четыре балла: опознайте цитату из Селукова. Вопрос на три балла: найдите пять отличий. Ладно, хотя бы три.

* * *

Паша, он за пельмени пишет: бульон с луком – типа отстой. За наших, с раена: кто кому присунул, кто кого отмудохал, кто конкретно беса гонит:

«Елена Валерьевна, вы когда-нибудь хотели отрезать себе член и кинуть им в одноклассника? Хау ду ю ду? Лично я очень хочу».

Не, ты не подумай, что Паша голимый чепушила. Все пучком, с головой дружит. Про зверей у него ваще мазево. Круче, чем по телеку, отвечаю:

«За нами увязался бычок. Он был с рожками, без вымени, разговорчив и игрив».

«Кошка мелкая, что крыса. Утром на ногу нассала. Левую. Сука ты, говорю, Анфиса. Подтер, дальше лег. Через полчаса проснулся обосранным».

Ништяк, ага?

* * *

Впору вернуться к тезису о смерти квалифицированного читателя. И вспомнить Чуковского, который в 20-е, примерно на том же культурном фоне, писал: «Необходимо помнить о шкале читательской восприимчивости. За пределом ее сколько чудес или ужасов ни нагромождай, до читателя они не дойдут».

Селуков не морочит публике голову ни дерзкими идеями, ни прихотливыми сюжетами, ни психологическими изысками, ни извитием словес. Прозаический вариант рэпа, причем, не слишком качественного, вроде Хаски.

Образец фабулы: «Витька Смерть, Коля Яйцо и Надька Манда стырили из аптеки ящик асептолина». Спойлер: до синей хаты не донесли, разбили.

Образец душеведения: «Я не поддаюсь панике. Когда паника, я подрочить могу. Это с войны еще. Как бой, у меня стояк на двенадцать часов. Капитан говорил, что я психопат».

Образец стиля: «Вместе пошли. Чай пить. С тортиком. Продрогли оба. Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Лясим-трясим, тоси-боси».

Но нулевое письмо – это, изволите видеть, не только о красотах слога. Нуль, он и в Африке нуль. Пустота. Торичеллиева. Апофатическая проза, поскольку любое определение несовместимо с ее природой. Зато полный простор для воображения: можно выдумать любые смыслы. Что, кстати сказать, несложно: в идейно аморфной среде всякая мелочь разрастается, как детский мячик в вакууме раздувается до размеров футбольного.

Впрочем, время от времени П.С. принимается играть в трансгрессию, так это ж цыганочка с выходом – и язык немного богаче, и даже аллюзии откуда-то берутся:

«У меня для таких случаев имеется опасная бритва в кармане. Я ею кромсать чрезвычайно ловок. Распорол хромого от уха до уха. Смерть ужасна, а кто просимволизирует, если не я? Разложил на бережку рыжего, хромого и косого. Лица снял. Извлек кишки. Разбросал темпераментно, художественно. Люблю эстетику чужого внутреннего мира. Осклизлое, если оно на солнце, моментально превращается в алмазы. Отрезал пенисы. Полотно Джексона Поллока, если б у Поллока были яйца».

Откуда бы? Хотя не бином Ньютона: Елизаров да ранний Беседин, что старательно подражали Сорокину… Резонный вопрос: если они пилили опилки, что пилит Селуков?

* * *

Паша сперва вроде по приколу писал – норм, так-то че за пацан без приколюхи? Но дальше реально не та масть поперла. Сидит, по клаве долбит – дятел, блин! – а сам бормочет: полюбасу всех порву! всех, в натуре, нагну! Я, если по чесноку, уже децл на измену присел…

Так бы Паша фигней и страдал, да подвернулся дядя Леня Юзефович – тоже наш, пермский. В Москве поднялся, а пацанов не забывает. Вон за Леху Иванова, по ходу, мазу тянул. Короче, дядя Леня такой: кончай дрочить, пора конец мочить! За остальные терки ниче не скажу: на ухо потому что, шепотом. Но, типа, добазарились: лясим-трясим, тоси-боси… Дядя Леня подсуетился, и поперли Паше четкие ништяки: тетя Лена Шубина книжку напечатала, премию эту, блин, чуть не дали – забыл… вроде как «Наш бес». А еще дядя Леня центровую чику подтянул – дочку Галю. За Пашу впряглась, как за этого, блин… Далма… Дабла… Короче, ты догнал, ты фишку рубишь.

* * *

Семья Юзефовичей известна своей необъяснимой, но стойкой симпатией к провинциальным… ладно, пусть будет самородкам. Юзефович-père вывел в литературный бомонд Алексея Иванова, изобретателя сабель с бунчуками и отца вареных утопленников. Юзефович-fille отправила тем же маршрутом Алексея Сальникова, у которого напряжения на почве вспахивания и сутулая голова.

Нынче в фамильной кунсткамере новая недотыкомка. Fille et père в дежурном припадке восторга поют дуэт из оперы «Если звезды зажигают…»

Галина Юзефович: «Мелкую, почти мусорную материю жизни он ухитряется переплавить в самую высокую поэзию, наследуя в этом непростом деле Веничке Ерофееву и Сергею Довлатову».

Леонид Юзефович: «Мне кажется, тридцатитрехлетний Павел Селуков из Перми – именно тот писатель, которого не хватало нашей литературе, чтобы напрямую, без сложной системы зеркал, отразить современность и при этом вернуться к своим истокам – к раннему Достоевскому, например…»

Вейз мир, Достоевский писал за отрезанный поц?! Реб Юзефович, чтоб вы так жили, как я с вас смеялся. Я вам умоляю, не делайте себе стыдно, бросьте этих майсов за вашего бохера. Или я не знаю, из откуда они берутся?

Протекция, конечно, мощная, но дивиденды пока невелики: в активе Селукова – премия журнала «Знамя» плюс большекнижный шорт. Впрочем, какие его годы. Freak show must go on, но вы держитесь.

* * *

Короче, Паша круто намутил: всех нагнул и всех забодал, чисто тот бычок без вымени. Ваще страх потерял, перхоть, – это я так, любя. А сам сидит, кино глядит и пельмени хавает. Без лука. Все у него норм.

«Большая книга-2020»: Я вам «чучу» отчебучу!

К. Букша. Чуров и Чурбанов. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Аксельбанты на Букшу вешали дуэтом – Вадим Левенталь и Дмитрий Быков, что недвусмысленно и нелицеприятно говорит о ее талантах. Первый объявил, что быть Ксенией Букшей почетно, второй высказался просто и со вкусом: «Обычный двадцатипятилетний гений».

Да будет вам, Дмитрий Львович. Таких гениев на невских берегах – на дюжину десяток: Мелихов, Аствацатуров, Крусанов, Левенталь, а теперь еще и Синицкая… И у всех один и тот же симптомокомплекс: застарелый синдромальный аутизм, намеки тонкие на то, чего не ведает никто, и на редкость богатая жанровая палитра: если не пастиш, так центон.

Но Ксения Сергеевна даже в этой команде не затеряется. Ибо ее отличает особая метода: писать «за жисть» – наука не дворянская: «Когда что-то пишешь, не надо пытаться копировать жизнь – получится литературщина». Ну-ну. Подробности у дедушки Крылова в басне про лису и виноград. Потому Букша постоянно потчует читателя осетриной второй свежести. «Манон, или Жизнь» была написана по мотивам аббата Прево. В «Мы живем неправильно» пишбарышня старательно подражала офисной прозе Минаева. В «Заводе “Свобода”» низко кланялась Понизовскому. В «Рамке» – всем и сразу: от Быкова (десять изгоев в поисках метафизической вины) до Лимонова и Олеши (полет на связке воздушных шаров). В «Открывается внутрь» прилежно воспроизводила Сенчина и Петрушевскую. Давно чужие небылицы тревожат сон отроковицы. Ну, вы помните: копировать жизнь – это литературщина. Должно быть, раскавыченные цитаты называются каким-то другим словом.

Во времена постмодернизма это еще полбеды. Беда состоит в прокламированной бессмыслице: «Когда я пишу, я выбираю не тему, а в первую очередь ощущение, атмосферу. Я, если можно так выразиться, беспредметный автор, мне “темы” не очень интересны». Если уж гуманный Данилкин однажды назвал букшину прозу пловом без мяса – чего же боле? «Рамка», к примеру, начиналась как антитоталитарная сатира, потом тоталитаризм сам собой рассосался, а кода получилась смазанно-сюрреалистическая: «Над соснами, вдали от куполов, проступает в сером небе лицо. Не смотри». И кто его знает, на что намекает? – музыка Захарова, слова Исаковского…

Прошу прощения за длинную преамбулу. Зато всем понятно, с чем предстоит иметь дело.

Год назад К.Б. подумала: а не замахнуться ли на Федора нашего Михайловича? Итогом стал девятый по счету роман «Чуров и Чурбанов». Чу – Чу. Собирайтесь, девки, в кучу, я вам «Чучу» отчебучу!

Входящие, оставьте упованья: к экс-председателю Центризбиркома и брежневскому зятю книжка не имеет ни малейшего отношения. Был бы я Галиной Юзефович, – сказал бы, что это петербургский текст со всеми характерными признаками: от двойничества до перманентной непогоды. Да к чему мне чужой репертуар?

Спойлер: Чуров и Чурбанов – сначала одноклассники, затем однокурсники в мединституте, где и выяснилось, что сердца их бьются синхронно. Затем один становится детским кардиоревматологом, второй пускается в бизнес-авантюры. Ровно до тех пор, пока мир не потрясает открытие: синхронная пара сердец может исцелять неизлечимые сердечные недуги: неоперабельные пороки сердца, ревмокардиты, атрогрипозы – достаточно поместить пациента между синхронами. Если один из пары синхронов умрет, умрут и все спасенные. Но если оба, пациенты выживут. Чуров и Чурбанов намерены лечить людей, а жить айболитам вроде как уже и незачем: одному грозит срок за мнимую врачебную ошибку, другому – за какие-то мутные дела с финансами (за какие, авторесса и сама не ведает). Занавес.

Гуманизма сладкой парочки хватило бы на вполне годный святочный рассказ от силы в 15 000 знаков. Но «Чуров и Чурбанов», как и большая часть нынешней российской прозы, – неправильная дробь со словами в числителе и фактурой в знаменателе. Подсказка для тех, кто забыл школьный курс математики: слов не в пример больше. Фабульный остов, как елка игрушками, увешан байками, не имеющими к нему ни малейшего отношения. Вам расскажут, что Чуров в отрочестве был рыхловат, тяжеловат, бедно одет и вонюч. Что у Чурбанова была любимая по фамилии Синицына. Что Чуров женился на азербайджанской проститутке. Что Чурбанов в мединституте прочитал пародийную лекцию об анатомии и физиологии российского герба:

«Пищеварение двуглавого орла происходит быстро и энергично. Наш герой может своими двумя клювами растерзать за свою жизнь не менее ста сорока миллионов… простите, килограммов живой массы… Ученые пришли к выводу, что рабочей головой является голова прежде всего западная, восточная же кормится только остатками уже умершей добычи. На деле голова только одна, но орлу кажется – и он внушает свою галлюцинацию нам, – что голов две? На деле же просто орел болен, он болен шизофренией…»

И это, право, самый осмысленный момент 288-страничного романа. Букша, опоздав на все праздники непослушания, наверстывает упущенное в надежде, что братья-либералы меч ей отдадут. Меч, может, и отдадут, но о пряниках можно забыть, – их всегда не хватает на всех.

Виноват, отвлекся. Сейчас исправлюсь.

«Чуча» напоминает автомобиль с дохлым движком. Двойничество от времен романтизма подразумевало конфликт оригинала и Doppelgänger’а: Шлемиля и его тени у Шамиссо, Ивана Карамазова и черта у Достоевского, доктора Джекила и мистера Хайда у Стивенсона – и так далее, вплоть до минаевских писателя Богданова и Богданова-самозванца. Это и была движущая сила повествования, его энергия. «Двойничество рождает столкновение двух “я”, объединенных и направленных общей идеей романа», – обобщил Бахтин. Не то у Букши: оба Чу такие милые, и делить им фатально нечего – распрягай, приехали. Точнее, даже с места не двигались. Но все равно распрягай.

Если вдуматься, то иные варианты были исключены по определению: беспредметному автору темы не очень интересны, это мы уже выяснили. Нет темы, нет идеи, – и о чем в итоге речь? О том, что у Чурова носки воняли? Или о черно-золотых волосах Синицыной?..

Но критиков наших не зря годами натаскивали на поиск метафизических глубин на пустом месте. «Чур, согласно словарному значению, – славянское божество пограничных знаков, а его символы – чурки и чурбаны, то есть обрубки дерева», – вдохновенно резонерствует Полина Бояркина. Умная барышня, Википедию читала. Дальнейшие семь бочек арестантов пополам с чурками опускаю из чистого человеколюбия. Ну, а если принять в расчет не гипотезу Ключевского, но возражения Фасмера: «Существование божества *Čurъ, принимаемое мифологами старшего поколения, не доказано», – каков будет сухой остаток?

Потому единственное, что можно уразуметь из «Чурова и Чурбанова», – отсутствие у авторессы некоторых базовых навыков.

Букша не способна внятно сформулировать идею текста – речь об этом уже шла. Да это дело вообще десятое: «Мне очень важна атмосфера, климат, погода. Пожалуй, именно погода сначала и приходит мне в голову, а уж идеи, герои и прочее – выстраиваются вокруг нее. Они – не главное. Погода всегда важнее». Господин Вильфанд! Роман Менделевич! Вакансии в «Гидрометцентре» есть? Тут такие кадры пропадают!

Букша не способна выстроить объемный текст: спринтер с коротким дыханием, сказали бы Стругацкие. «Завод “Свобода”» состоял из монологов, механически объединенных местом действия. «Рамка» – из тех же самых монологов, объединенных точно так же и отчего-то написанных скверным верлибром. У «Чучи» та же самая хворь – клиповое мышление автора. Целого нет, есть разрозненные отрывки, и каждый можно изъять без особого ущерба.

Букша не умеет отличать главное от второстепенного. Книга перегружена линиями, оборванными на полуслове: экстремалка, что мечтала служить в спецназе или МЧС, пациентка Корзинкина, что умела нагонять себе температуру усилием воли, – где вы теперь, кто вам целует пальцы?

Безупречна здесь и впрямь лишь погода: «Дождь шумел в водосточных трубах. Капли барабанили по крыше, откосам и карнизам»; «Так он и думал надвое, и не думал всю дорогу мимо всех водосточных труб, из которых по сосулькам лила нескончаемая вода, думал, поскальзываясь в лужах, серый, сырой, мокрый и взъерошенный Чуров».

В газетах старых времен печатали рубрику «Заметки фенолога»: там с апломбом первопроходца читателю из года в год сообщали, что осенью идет дождь, а зимой снег. Интересно, уцелела ли где-нибудь? – была бы еще вакансия для Ксении Сергеевны…

Посрамленный Эмпедокл, или Песнь тунгуса

А. Аствацатуров. Не кормите и не трогайте пеликанов. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Эмпедокл, было дело, самонадеянно заявлял: из ничего не возникает нечто. Ныне философ пристыженно курит в дальнем углу. Вместе с ним, потупясь, дымят Ломоносов, Лавуазье и Майер: поспешили они с законом сохранения массы и законом сохранения энергии. А все потому, что не знали Андрея Аствацатурова – тот уже в четвертый раз занялся возгонкой торичеллиевой пустоты в изящную словесность. Никогда так не было, и вот опять…

Два слова об этапах большого пути.

«Люди в голом» (2009): автор нудно делился с публикой детскими обидами: в школе его дразнили «очкарик – в жопе шарик», а в пионеры приняли самым последним. Увлеченно классифицировал сортиры: «Бывают туалеты-патриоты, туалеты-либералы, туалеты-леворадикалы, и реже – туалеты-олигархи». Рассказывал несмешные байки про друзей и бездарно острил: «Акакий Акакиевич, Описий Описиевич».

«Скунскамера» (2010): автор вновь попутал читателя с психотерапевтом и долго причитал про мерзость детсадовского кипяченого молока. Доверительно поведал про свой фетиш – объявление о залповом выбросе фекальных вод, которое «сохранил и спустя многие годы всем показывал». Изобретал невнятные неологизмы вроде «толстожопить» и громоздил бессмысленные фразы: «Сверху, с девятого этажа, метро выглядело не по-ленински приземистым». Не по-ленински? Ну-ну. Опять рассказывал несмешные байки про друзей и бездарно острил: «”Опездал”! Опездал в школу. Это как?»

«Осень в карманах» (2014): автор еще раз предался детским мемориям – на сей раз о муках, с какими учился писать букву «м». Сообщил, как Васенька побрил подмышки, а Коля выносил мусор. Рассказал о «панковском ужине» философа-постмодерниста Погребняка: тот перемазал соседскую постель кабачковой икрой и объявил ее говном. И, разумеется, тупо острил: «У всех лекция, а у меня эрекция!»

Трилогия до оскомины напоминала фольклор Крайнего Севера: гора круто-ой, олень худо-ой, чум далеко-о-о – ой-е-ей… Эстетическая парадигма та же – что вижу, то пою.

Хотя что проку упрекать А.А.? – он лишь зеркало лютого упадка отечественной прозы. Всякая идея скомпрометирована как минимум дважды, смыслы упразднены за ненадобностью, ценности девальвированы, – мир провалился, остается пить чай. И о чем писать в паноптикуме фикций? О себе, любимом: это несомненная реальность. Единственным возможным жанром во времена кризиса смыслов стала эгобеллетристика, единственной возможной коллизией – опять-таки достоевский императив «заголимся и обнажимся». Но и для стриптиза данные нужны: это Лимонову можно, но никак не Аствацатурову. Его тусклая биография способна всерьез заинтересовать только инспектора по кадрам. Профессиональному читателю фатально нечего заголять.

Поэтому новые приключения жирмуноида мало отличаются от прежних. Те же байки про питерских кухонных гениев, та же скуловоротно тоскливая бытовуха – в разы ухудшенный Довлатов. Все на своих местах, включая непонятный неологизм: «Хватит уже сидеть, толстожопить».

Однако есть и отличия.

Давным-давно, еще после «Скунскамеры» Виктор Топоров дружески наставлял А.А.: «Что делать с самим собой и со своим творчеством писателю Аствацатурову? На мой взгляд, ему стоит вспомнить о филологе Аствацатурове – специалисте по творчеству Генри Миллера, – и понять, что про твое милое детство (и про жизнь твоих забавных приятелей) читателю в длительной перспективе не интересно… Писателю Аствацатурову стоит пойти на выучку к Генри Миллеру». Десять лет спустя А.А. внял совету и попробовал сочинить авантюрно-эротическую мелодраму про Англию, певицу Катю и русскую мафию. Хоррор и саспенс в одном флаконе – слабонервных просят выйти!

Хотя, пожалуй, останьтесь: выдумано-то оно из рук вон скверно, – белые нитки отовсюду торчат. Катя среди ночи звонит протагонисту и назначает ему встречу в Лондоне. Тот срывается с места, даже не спросив: а на фиг, собственно? В Сент-Джеймсском парке выясняется, что убит продюсер и официальный любовник Кати, и теперь у нее проблемы. Разруливать их предстоит питерскому ботанику в больших диоптриях. Андрей Рэмбович, не смешили бы людей…

Эротика в «Пеликанах» на редкость своеобразна – похоже, писана по мотивам то ли Пикассо, то ли Гриса: «Разглаженные губы как будто не знают о больших крепких грудях, которые вроде как теперь уже не знакомы с загорелой спиной», – простите, а что грудям на спине делать?.. Топоров наверняка в гробу перевернулся – знал бы он, насколько не в коня корм.

Неверная Катя остается в Лондоне. Железобетонную потенцию героя будет подтверждать женский добровольческий батальон: Мисси, Наташа, Дина… и кто еще там? – все, как на подбор, с цыцками гаубичного калибра. Fi donc, André, mauvais goût plébéien!..

С облегчением вернув вояжера в Питер, Аставацатуров выступает в любимом амплуа. По многочисленным заявкам трудящихся звучит песнь тунгуса, часть четвертая: «Мы пили водку в дешевой забегаловке на Петроградке и закусывали шпротным паштетом… Водка шла легко, а паштет, напротив, никак не лез в горло – вкус у него был отвратительный. Помню, про этот шпротный паштет Гвоздев тут же сочинил стихотворение: “Паштет шпротный, / Он же – рвотный”».

Вам расскажут, как профессор собрался оприходовать студентку под портретом Бердяева, а та чуть не в слезы: при Николае Александровиче не буду! Или как Гвоздев обещал ректору весь кабинет обоссать, если тот зарплату жирмуноиду не выдаст. И это, право, самые яркие моменты 350-страничного опуса, состоящего из блеклых университетских интриг и линялых служебных романов. Все те же «огрызки из отрывков», знакомые по трем прежним опусам. Круглое пришито к твердому, длинное – к холодному… Где лекция, где эрекция? – разбирайтесь, суки, сами! Пламенный салам Ихабу Хасану с его антиформами. Впрочем, время от времени Аствацатуров старательно корчит хорошую мину при плохой игре: если невзначай помянута Венеция, то уж будьте благонадежны – страниц через пять возникнет фон Ашенбах. Та еще арматура, ага.

Ах да, есть же всем скрепам скрепа – «экскрементальный символизм» (милосердное определение критикессы Сергиевой). Серьезный повод написать 1 100-страничную тетралогию. В свое время кто-то из интервьюеров робко попросил автора объяснить его навязчивую копролалию. В ответ прозвучала красивая теория: «Запах помоек, классификация туалетов, упоминание анализов мочи. Это все проявления энергии, наполняющей нас». Правда, в последних двух книгах Аствацатуров все реже демонстрирует публике свою визитную карточку. Но чтоб совсем без нее – увольте! Как же без энергии-то? Без нее и книга не книга:

«Канализация – царица всех морей, канализация – купайтесь только в ней…»

«Чтобы завтра, говорит, все до единого были в поликлинике и сдали говно на кал».

«Унитаз в студенческом туалете – это лицо декана».

Не люблю интеллигентских игр в приращение смысла, поэтому спрошу: на хрена мне все это рассказали? А вот зачем, оказывается, – назидания ради:

«Люди ведь – не волки друг другу, не бревна, не монахи, не монахини, как думал герой Сэлинджера, а именно что пеликаны: неуклюжие морские птицы с огромными нелепыми клювами. И кормить их не нужно, им не подойдет ваша еда».

Где логика, Андрей Алексеевич? Какого рожна вы в четвертый раз потчуете публику довлатовскими объедками в говенном соусе? Это ваша пайка. Прочим не предлагать.

Как доказательство на Аствацатурова, по слову его героя, со всех сторон сыплются «подлые смехи». Сергей Коровин особенно далек политкорректности и потому особенно близок к истине:

«Вообще-то надо совесть иметь, – размазать жидких соплей на три с лишним сотни страниц под видом художественной прозы – вершина свинства и безнравственности, это как портить воздух в чужом автомобиле».

Но прав был классик: «Прямой талант везде защитников найдет!» Аствацатуров намертво прописался в премиальных святцах. Его дебютный роман получил премию Правительства Москвы и премию «ТОП-50». «Люди в голом» вошли в список 50 лучших книг 2009 года по версии «НГ Ex Libris». «Скунскамера» сподобилась приза читательских симпатий премии «НОС». Про номинации на «Нацбест» не говорю, ибо это уже традиция. Правда, «Пеликанам» с «Нацбестом» не повезло, зато сейчас роман претендует на «Большую книгу» и «Ясную Поляну». В прошлом году А.А. стал директором музея Набокова – знамо, со скандалом, подробности в этих ваших интернетах. И тут же посулил открыть музей для современности: Елизарова, Яхиной, Снегирева и Ганиевой. В переводе на русский: устроил кормушку для братьев по разуму… впрочем, это уже другая история.

Эмпедокл воистину посрамлен: на наших глазах из ничего возникло нечто – обло, озорно, огромно, стозевно и смердяй. Не задушишь, не убьешь. Набоков, к которому А.А. «никаким боком», писал: «Пошлость – это главным образом ложная, поддельная значительность». Вот, она самая и есть. В чистом виде.

И последнее. «Пеликанов» на «Лабиринте» продают с 20-процентной скидкой. Покупать все равно не советую. Не кормите графоманов и даже не трогайте. Их и без нас есть кому кормить.

Вам шашечки или ехать?

С. Филипенко. Возвращение в Острог. М., Время, 2020

Закон постиндустриальной экономики: 70 процентов цены товара составляет бренд. Доказывать очевидное скучно, но придется.

С начала нулевых на должность главного регистратора российских патологий претендуют выходцы из Белоруссии: сначала Владимир Козлов, а следом – Саша Филипенко. Двое из ларца, одинаковых с лица: оба работают в жанре «лубок-нуар», оба пользуются телеграфным, без изысков, стилем, оба любят мокьюментари. Козлов копировал Уэлша и Паланика, Филипенко воспроизводит Козлова – причем, с 12-летним опозданием – клон клона, тень тени…

Но Козлов честно сознался «Я просто лабаю панк!» Филипенко, тот похитрее будет: играет в остросоциального писателя. Feel the difference, как говорится в рекламе. В послужном списке Козлова – сплошь номинации, нигде дальше порога не пустили. Плюс единственная снобская премия «Сделано в России». А у Филипенко, кроме нее, уйма лычек: «Русская премия», премия журнала «Знамя», премия журнала «Собака. ru». И в «Большой книге», было дело, в финалисты выбился, а нынче – и в «Ясной Поляне». И Россию представлял на Salon Du Livre-2018. И в «Гоголь-центре» его ставят – красноречивый факт. И бабушка Алексиевич благословила: «Хотите узнать, о чем думает современная молодая Россия, читайте Филипенко».

Ну-ну. Светлана Александровна, вы сами-то его читали? – «Я любил подтираться и нюхать свое дерьмо» («Замыслы»). Тот еще властитель дум.

Филипенко явился в литературу из телевизора. Сперва был гэгменом на Первом – сочинял «шутехи и бугагаши» для клоунов из «Перисхилтона». Потом сам работал коверным на «Дожде» – вел программу «Вечерний Герасимец» и донимал прохожих: а что вы думаете о Моцарте, который судится за авторские права с Пугачевой? Работа для целевой аудитории, не изуродованной IQ, – не самый лучший анамнез, ибо сулит тяжелую профессиональную деформацию: полное пренебрежение к логике, психологии и фактической точности. Зрителю оно по барабану, главное – чтоб над вымыслом слезами. Следствия: слова у сочинителя наперечет, мыслей и того меньше, а те, что в наличии – из позавчерашних новостных лент.

Из такого вот материала Вечерний Герасимец слепил четыре книжки. Его шутехи и бугагаши заняли почетное место в пантеоне литературных курьезов. Филипенко разработал новаторскую модель часов, стрелки которых выравниваются в половине девятого. Модифицировал ножницы, приделав к ним рукоятку. Основал компартию Ниццы, независимую от Parti Communiste Français и вывел новую породу грудных детей, способных вырываться из родительских рук. Травил мужика таксами – слава Богу, хоть не той-терьерами. Заменил ремингтоны и ундервуды в Наркоминделе линотипами – тамошние машинистки, по мнению автора, документы не печатали, а «набирали». Язык? – так это же песня, ария Бизе из оперы Хозе: «Ее трясло от потрясения» («Красный крест»). Но не забывал помянуть незлым, тихим словом то путинских коррупционеров, то сталинский НКВД. Результат известен: путь славный, имя громкое народного заступника. А вместо чахотки и Сибири – парижские бульвары за казенный счет.

Господа чиновники, издатели и критики, меня давно занимает вопрос: вам шашечки или ехать? Вам либеральные понты или литературу?

Видимо, все-таки, понты. Ибо на повестке дня – очередная атака клоуна. Пятая по счету.

Место действия романа – глухая провинция, город Острог. Ну, с этим проблем не предвидится. Периферию столичные мастера культуры собирают из готовых деталей, как конструктор PlayBIG: грязь, отара пьяных аборигенов, полудохлый завод, селедка под шубой – yes! Се вид Отечества, лубок. А большего и не надо: все же знают, что за МКАДом леший бродит, и псоглавцы кукишем крестятся.

В провинции С.Ф. бывал – вел программу «Ездим дома», то есть катался на собаках с Татьяной Арно, чей бюст гарантированно перевешивал все информационные поводы. Теперь пришлось наверстывать упущенное по любимым новостным лентам. Впервые Филипенко опробовал эту схему в «Красном кресте» – вроде как удалось. Ну, так с Богом! Однако компетентный Герасимец, что называется, слышал звон…

В Остроге местный олигарх озолотился, засеяв бесхозные поля хлопком. Да, было дело: вывели в ВолГАУ ультраскороспелый сорт хлопчатника ПГССХ-1 и в 2018-м даже собрали 80 тонн хлопка. Но где? – в степях Волгоградской области. В соседних регионах товарную продукцию получить не удалось. Что уж толковать о затерянном в северных лесах городке?

В Остроге Русская православная церковь отсудила у старообрядцев мощи святого Афиногена. Верно, был такой прецедент: в 2015-м Росимущество выиграло у Российской православной автономной церкви, основанной в 1990-м и не признанной Московским патриархатом, процесс о мощах преподобных Евфимия и Евфросинии Суздальских. Но каким ветром занесло мощи священномученика Афиногена Пидахфойского из Кремля в Острог? А если это мощи раскольничьего архиерея-самозванца XVIII века, то зачем они никонианам?

Можно и продолжить, но в этом случае дело кончится построчным комментарием. Чтоб закрыть тему провинции: под занавес выясняется, что Острог – областной центр. Областной центр? Эта жопа мира, где на улицах – хребты мерзлой грязи, где всей промышленности – один завод, где даже порядочной церкви нет, лишь тюремная часовня?.. А что я говорил? – леший и псоглавцы. Глубочайшее знание материала.

Ах да, чуть не забыл. Старообрядческого священника в романе кличут… а вот ни за что не угадаете: отец Каземат. А почему не Бастион? Герасимец ты наш вечерний, из каких таких святцев погоняло? После чего можно с легкой душой отправить книжку в топку. Но не мне: ноблесс меня оближ.

Впору огласить спойлер: щедрый олигарх-хлопковод отправил за свой счет весь местный детдом в Грецию. Сметливые детишки поняли, что в России не видать им ни теплого моря, ни феты с оливками – и принялись дружно резаться, вешаться и бросаться из окон.

Незатейливый сюжет, зато как обставлен. Главы претенциозно названы песнями: трагедия-то греческая, сиречь τραγωδία – козлиная песнь, и в случае С.Ф. это чистая правда. Самоубийства статистов – помилуй Бог, так это же Нобелевская лекция Бродского: «В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор». Герой-следователь, впрочем, тоже руки на себя наложил. Ибо в лубке героев нет, есть функции: разъяснил скорбные дела детдомовские – goodbye, my love, goodbye! Целевая аудитория насквозь промокла: слезовыжималка работает с повышенным КПД – тут вам и сирое провинциальное паскудство, и слезинка замученного ребенка. Грех не присоединиться. Тем паче, вникать ни во что не надо – гуманный автор все растолкует.

Вот сиамские близнецы Люба и Вера, которых автор ассоциирует с двуглавым орлом. У одной орлицы фейс поцарапан, у другой губа разбита: никак не могут решить, Крым наш или не наш. Дело, кстати, опять-таки кончится кр-ровищей: «Пока одна из сестер спала, вторая решила покончить с собой и наглоталась таблеток… Завязалась драка, в ходе которой они выбрались сюда, и вот эта нанесла четыре ножевых ранения этой, а затем ударила в сердце себе». Что не ясно?

Вот местный Дон Кишот по имени Петя малюет плакат для одиночного экологического пикета. Лист ватмана прижат четырьмя книгами: «451 градус по Фаренгейту», «Над кукушкиным гнездом», «1984» и «Незнайка в Солнечном городе». Вопросы есть?

А город под названием Острог, где и работать-то негде, кроме как вертухаем, – какой масштабный, какой глубокий символ! Гамлетовский: Россия – тюрьма. Можно подумать, глянцевый Герасимец, автор «Сноба» и «GQ» шконарь давит, а не кресло в партере «Гоголь-центра».

Бесплатно прилагается полный набор новореалистических штампов: малолетка, не знающая, кто ее обрюхатил, менты-садисты, аминазин… Ну, это вы и без меня знаете: ночь, улица, маньяк, калека – калека, улица, маньяк. Канон незыблем со времени «600 секунд». И воевода Невзоров дозором обходит владенья свои, попутно проверяя посты. Пароль: легко ли быть молодым? Отзыв: так жить нельзя!

Но перестроечных слоганов фатально не хватает на пять с половиной авторских листов. Чучело прозы приходится набивать опилками. Да не перва зима волку: в «Красном кресте» роль наполнителя играли стихи – Барто, Рыжий, Вяземский, Георгий Иванов, Леннон. В «Острог», кроме бесконечных цитат из российской попсы, имплантирован оммаж себе, любимому – рассказ Филипенко «Катаракта», опубликованный в «Esquire». А что, дешево и сердито.

Скучно? Мне тоже. Но добрый сочинитель на этот случай припас развлечение: для начала расскажет, как следак в сортире аэропорта дрочил на светлый образ бывшей жены, а потом с сиамскими близняшками любовью занимался. Не пугайтесь, во сне.

Кажется, все сказано. Без ответа остался лишь один вопрос: вам шашечки или ехать?

Этюд в кременьких тонах

В. Пустовая «Ода радости». М., «Эксмо», 2019

Валерия Пустовая, могучий столбище российской литкритики, решила: наша попа рождена сверкать. И, невзирая на релятивное отношение к содержанию победительной правды, нелепое сближение пафоса выкриков из трюма, окриков от руля и манифестацию рабовладельческих полномочий земной необходимости, добровольно сошла с лощеного паркета на топкую почву прозаического подполья, чтобы проявить юзера как человека и раздвинуть экран до мироздания. Это мир наших аватаров, щупающих ногами отзывчивую землю, это плотный мир, в котором еще не выедено пустот – непознанно-нулевая мифологема России, разоблачение тайны, вскрытие комплексующего и вожделеющего «Оно», одушевление тени. Ибо человек литературен по природе – потому что не может не вжевывать резину в почву опыта.

Эта термоядерная шизофазия, – сплошь из раскавыченных цитат В.П., – переводится на русский кратко: критикесса написала роман. Автобиографический, если кто не в курсе.

Наткнувшись в тексте на «кременький с розовеньким диванчик», я понял, что не обойдусь без Олейникова: «Трещит диванчик, / Мы с вами тут, / У нас романчик, / И вам капут». Все и впрямь по классику: мы с вами тут, романчик и диванчик в наличии. А капут сейчас организуем. Долго ли умеючи.

* * *

Я уже столько писал отечественную эгобеллетристику, что сейчас вряд ли скажу нечто новое. Уж не взыщите.

Полузабытый японский жанр (на языке оригинала «ватакуси сесэцу»), популярный на рубеже XIX–XX веков, невзначай воскрес здесь и сейчас. Побег сакуры отменно прижился на русской березе, и что ни год, плодоносит: то Аствацатуров, то Скульская, то Москвина, то Непогодин, то Степанова, то Громова – имена их ты, Господи, веси. Банзай, коллеги, и мы не лаптем мисо хлебаем!

И с чего бы вдруг состоялось второе пришествие?

Перефразируя Славоя Жижека, скажу: политика, экономика, религия, общественная жизнь превратились в инсценировки. Единственная несомненная реальность спектакулярного мира – ты сам. Стало быть, достоин памятника нерукотворного.

А вот это уже спорный вопрос, достоин ли. Будь моя воля, отправлял бы всех эгобеллетристов на консультацию к Веллеру: «Сами по себе вы никому не интересны, успокойтесь… Если вы не герой и не звезда, то ваша собственная жизнь со всеми ее подробностями никого не волнует».

Верно, все жанры хороши, кроме скучного. Да поди-ка объясни это литератору, которого всяк Божий день манечка навещает. Потому Скульская доверительно поведала публике про мамино крепдешиновое платье с полотняными подмышниками. Москвина – про дедушку Иделя Мовшиевича, который запрещал бабушке делать аборты. Степанова – про прадедушку Залмана, что варил мыло, про бабушку Дору, что варила гороховый суп и тетю Галю, что варила кофе и писала на редкость содержательный дневник о погоде и мороженых овощах. Громова – про папу, который категорически не собирался жениться на маме. Exegi monumentum, ага. «Новая искренность», если кто не понял.

Злоязыкий Роман Арбитман писал: если старая искренность тихо плакала в чулане, то новая повела себя напористо, под стать коробейнику в электричке. Но авторы предлагают публике не газеты – самих себя. Свои копеечные взлеты и грошовые падения, свою пыльную скуку и уцененные измены. Зачем? – они и у читателя точно такие же.

Вопреки гуманному Евтушенко, людей неинтересных в мире есть. И гораздо больше, чем хотелось бы.

К чему все это говорю? – к тому, что Пустовая ничем не отличается от предшественников. Сейчас сами увидите.

* * *

В.П. не обновила канон и даже в шлифовке его не особо отличилась. Приданое у нашей пишбарышни знатное: ворох многословных фейсбучных почеркушек. Такой багаж публике в последние годы предъявляли все, кому не лень – от маститого Гришковца до безвестного Ромы Сита. Сенсаций, воля ваша, не упомню. Но для человека чужого опыта не существует – хотя уж критику-то сам Бог велел тематическое досье собрать…

Пристегните ремни, грядет езда в незнаемое. Итак, маму всю жизнь одолевали люди, рожденные под знаком Весов. Она работала в Госплане, любила персики и булочки, колбасу и пиво. В соседнем торговом центре открылся магазин восточных товаров, где продают консервированное манго из Мьянмы с надписью «Люблю жизнь». У бабушки заискрила розетка – Кимсанчик обещал, но не починил, Мирбек сказал: возьмите плоскогубцы и сами подкрутите, а Вадим не только починил, но и объяснил, что медь с алюминием не дружит. Печенку надо варить не больше восьми минут. Аудиокнига Агнии Барто надоела всей семье до смурфиков. Талонов в поликлинике не найдешь днем с огнем. Муж трижды сказал «фу» розовой мебели для ребенка в «Ашане». Бабушка хранила в сундуке реликвию – трусы сына.

Плюс афоризмы, достойные розового блокнотика семиклассницы: «Настоящее время счастья никогда не длится вечно», «Можно выйти замуж – и остаться одинокой». Читал. Много думал. Какая глы-ыба…

И так четыре сотни страниц non-stop. Авторесса ставит читателю суровый ультиматум: «Мне нужно, чтобы мама, или дочь, или сын, или хоть вы сейчас дослушали меня до конца».

Хм. Чего ради изучать эти унылые мемории, похожие на пенсионерский треп у подъезда? Проблемы человека неисключительного в неисключительном состоянии, как сказал Пригов, я и без В.П. знаю наизусть. Читать «Оду» можно либо по долгу службы, либо в качестве дисциплинарного взыскания, иных стимулов не вижу. Впрочем, «Эксмо» явно другого мнения.

«Предельно личное, документальное свидетельство об одновременном проживании смерти и материнства, – вкрадчиво суфлирует аннотация. – Эта книга для тех, кто боится терять и учится обретать. Книга утраты и любви, которая у роковой черты осознанней и сильнее».

Ага, понятно: у нас тут grief memoir, то бишь «воспоминание о боли» – поджанр эгобеллетристики, который день ото дня все популярнее. Ну, вы помните: Данихнов да Старобинец со товарищи. И ехидный термин «монетизация страданий», надеюсь, не забыли.

Обычно пациент платит психотерапевту за внимание и сочувствие. Но наш литпроцесс отрицает все мыслимые законы: это я должен заплатить, чтобы читать про поликистозный эмбрион Старобинец или покойную матушку Пустовой. Литература grief memoir назойливо, как вокзальная нищенка, вымогает у читателя сопереживание. С какого перепуга я должен вывешивать траурные флаги и объявлять черный день календаря? Ваша личная потеря – еще не национальная трагедия.

Еще меньше хочется делить с Пустовой радости материнства – такое впечатление, что читаешь откровения яжематери где-нибудь на ovuljashki.ru. От самодельной потешки «Наша писа хороша, / у нее, наверно, / есть красивая душа / с гулькин нос примерно» читателя с нормальными рефлексами немедля вывернет наизнанку. Не хуже, чем от резины, вжеванной в почву.

* * *

Окончательно позывы к сочувствию гибнут в лобовом столкновении с пустовым идиостилем.

Начнем с малого. Пустовая расточает диминутивы на зависть чемпиону Иудушке Головлеву и серебряному призеру Александре Николаенко. С «кременьким диванчиком» вы уже знакомы. А есть еще «немаркий гипюрчик», «шовчик примирения с Богом», «полотенчико с прописным принтом», «чаек» и даже «попоцка». Знамо, моветон. Но это, право, мелочи. Лучшее, конечно, впереди.

Вторую позицию в рейтинге занимают дикие словоформы: «я рыдалась маме», «солнце проглотилось», «грозный сон о нашем невпопаде» и проч.

А сейчас… – барабанная дробь, публика в нетерпении утирает холодный пот – …смер-ртельный номер!

«Это созревание невысказанных желаний, это разлитие вскрытой крови, это опадание плодов, вспревших от приливов надежд и печалей».

«Я хотела запустить с самой собой флеш-моб огрешек и грехов».

«Неподражательная и ржательная странность, легкая головная бекрень».

«Распирает в вышину сила каждой минуты, выраженная в миллиметрах бесперебойного движения к еще немного продвинутой версии себя».

Флеш-моб огрешек может длиться часами, да хватит, пожалуй – меня уже распирает во все стороны сила каждой минуты, проведенной в обществе ржательной пишбарышни и одолевает вспревшая головная бекрень. Слава Богу, резюме к этой части выдумывать не надо, его уже сочинила Инесса Ципоркина: «Типичное пустовое испражнение-упражнение по уродованию отсутствующей мысли с помощью несуществующих слов».

Могу лишь добавить, что беспримерное косноязычие для попуганок – знак кастовой принадлежности. Что-то вроде вампирского причмокивания.

* * *

Прогноз, к сожалению, неблагоприятный. Ибо, как призналась В.П., «хочется еще вспыхивать недрами и светиться нутром наружу, и вываливать из себя любую рядовую подробность».

Ждем-с. С глубоким прискорбием.

Осетрина сорок второй свежести

Р. Богословский. Токката и фуга. М., Городец, 2020

«Книжная полка Вадима Левенталя» как-то располагает к пошлости в исконном, не набоковском смысле слова. Уютная богадельня для… э-э… ладно, будем политкорректны: для литераторов с ограниченными возможностями живет по закону Телемской обители – делай, что хочешь. Можно склеить из фантиков какую-нибудь красивость про «подкрашенный помадой смех», – никто и словом не попрекнет. Можно приляпать на обложку червонный туз: типа, сердечко тут – чувства… Тоже страсть как оригинально, добужинские вы наши.

С черным сердцем на обложке и припомаженным смехом под ней вышел в свет первенец серии: роман, простите за дурной каламбур, Романа Богословского «Зачем ты пришла?» Потом были еще 44 книжки, а нынче грянуло дежавю: снова Богословский и снова сердце. На сей раз красное, крест-накрест разодранное и грубо зашитое чем-то вроде шпагата. Драма, значит. Понимаю.

Господин оформитель Лосев, сам того не ведая, по-снайперски поймал в прицел самую суть богословского опуса: центон, на живую нитку сшитый из чего ни попадя. Куда ни плюнь, осетрина даже и не второй – сорок второй свежести. «Токката и фуга»? – насчет токкаты очень сомневаюсь: ну никак оно меня не коснулось, хотя итальянское toccare обязывает. Зато фуга правит бал: чертова уйма голосов, интерпретирующих тему, только авторского нет.

Кстати, деление романа на «Токкату» и «Фугу» навеяно Филипенко – тот объявил свою «Травлю» сонатой и главы обозвал соответственно: «Главная партия», «Связующая партия», «Побочная партия» и проч.

Пора бы и к делу. Если сочинитель позволяет себе пассажи вроде «моментов душевной яичницы», – толковать больше не о чем: литература отсутствует по определению. Давайте я вам просто текст перескажу: спойлер, уверяю, окажется убедительнее любого анализа.

Поначалу во все тяжкие солирует Кристина Гептинг: абьюз-инцест-педофилия-газлайтинг. В общем, сплошное #MeToo и прочие семейные обсценности, как выразился кто-то из рецензентов «Сестренки». Впрочем, Роман Сергеевич не так прост, чтобы тупо копировать чужое. Бр-рутальный протагонист, прораб Михаил Ромин (и кто его знает, на что намекает?) мается затейливой, на зависть Крафт-Эбингу и Лев-Старовичу, перверсией: хочет собственную дочь, – но если та будет мальчиком. Поэтому девочку Киру коротко стригут, отлучают от музыкальной школы и отдают в секцию каратэ: «Ты, главное, люби отца, как он тебя любит. Ты, главное, будь мужиком, Кирюша, времена сейчас лихие. Кто-то выживает, а кто-то нет. Надо, надо крепчать, Кирюша». Правда, Кирюша и не думала крепчать, осваивая киба-дати и сэйкен-цуки. Всерьез озабоченная отроковица предпочла японскому мордобою уроки «небесного каратэ». Проще говоря, наставила папе ветвистые рога с тренером, что развесил ей по ушам астральный удон.

Давно говорю: эротические сцены – лакмусовая бумажка литературного мастерства. Тут Богословский, ясен пень, оставил далеко позади всех птенцов гнезда левенталева. Куда им, дилетантам, до штопором закрученных метафор: «Я – горный ручей. К моему берегу подходит большой черный конь. Он опускает морду в мои воды – и жадно пьет из меня. Мостик разлетается на куски, обломки дерева и конь падают прямо в меня, тонут во мне, моя вода вздымается вверх огромной волной. Расплескивая воду по берегам, боль прокатывается через мое нутро, словно ток».

Р.Б., сам того не замечая, всеми колесами въезжает в пародию: если б я имел коня – это был бы номер, если б конь имел меня – я б, наверно, помер. Но как прикажете понимать обломки дерева? Автор, дай ответ! – не дает ответа.

Простите, отвлекся. Как только ревнивый прораб узнал, что его Кирюша «стала высшим божественным светом», сэнсэя-проказника нашли без головы, и сэйкен не спас. После чего девочка сбежала из дому, баловалась бухлом и веществами, потом стала пациенткой психотерапевта… короче, подробности у Гептинг. Во всем, знамо, виновато сраное мужло: и у папы крыша набок, и тренеру вечно «черные психологи» мерещились. Под занавес отец находит беглую барышню и силком увозит в неизвестность. Конец первой части.

В первых строках второй части слово берет глянцевый до рези в глазах Анатолий Тосс. Надеюсь, помните: альпийский или, на худой конец, средиземноморский курорт, белокурые друзья и рыжие враги, high life и центнер бисквитно-кремовой любви. Богословский приглашает публику в укрытый горами юго-западной Турции элитный отель Gizem Palace. Название в переводе с турецкого сулит мистику… а индейскую народную избу видали? Тут вам не «Оверлук» с мертвяками, тут гнездо растленных буржуинов и утонченного порока. Там девочки танцуют голые, там дамы в соболях… С тех пор, друзья-ребята, не сплю я и не ем: уж как бы мне увидеть эту самую Gizem?!

В сад земных наслаждений прибывает хозяин отеля Дмитрий, нечистый на руку строительный магнат в международном розыске. А вместе с ним некто Андрей – издерганный, депрессивный, с пригоршней колес в кармане. На 158-й странице автор выдает-таки секрет Полишинеля: Дмитрий в прошлом носил фамилию Ромин, а что до Андрея, так это Кира с насильно пришитым… э-э… ну, вы поняли. Мечты сбываются – круче, чем в слогане «Газпрома». Для справки: точно такую же интригу с переменой пола и сдвигом по фазе года два назад отрабатывала Анна Немзер в «Раунде».

Богословскому решительно нечем занять сладкую парочку, и он заселяет текст совершенно ненужными статистами: лесби-сатанистка Гюль, влюбленный в нее Эдиз, безымянный доктор, секьюрити Алексей и Шахин… Миссия у всех более чем скромная: сказать «кушать подано» да прямиком на плаху, – и лучше выдумать не мог. Трупов, включая Дмитрия-Михаила и Андрея-Киру, в финале хватит на небольшой морг. А в эпилоге явится… минута на размышление, время пошло! – все равно не угадаете: Тарантино. И будет снимать pulp fiction про все эти непотребства. И Дуэйн The Rock Джонсон процитирует Boney M: «Ох уж эти русские», – и задумчиво посмотрит в небеса. Ново – аж до оскомины.

Виноват, поторопился: до эпилога нам надо встретиться с очередным соавтором. И очередным селебрити: в Gizem Palace прибыл Томас Нойвирт aka Кончита Вурст. И не просто так, а с миссией посрамить Александра Дугина, что написал ей (ему?) брезгливое письмо: «Может, переслушаешь пару альбомов Queen и возьмешься за дело, вместо того чтобы ломать голову над тем, сесть тебе в сортире или стоя мочиться, фрау Вурст?» Австрийская месть ужасна: «Томас-Кончита, виляя бедрами, стянул джинсы и трусики-бикини, улегся на стол, привычным движением развел ягодицы. Как только Дмитрий вошел в певца и тот издал свое сладкое “ах”, гости бросились к портрету Дугина и стали выливать на него мочу, каждый из своего стакана. Толпа орала, визжала, лила на портрет Дугина мочу. Через минуту еще четыре пары мужиков и несколько пар загорелых красоток трахались у всех на виду. Остальные плевали в портрет, били его». Узнали брата Колю? – точно, Платон Беседин, «Книга греха».

Лет семь назад в дебютной повести «Мешанина» Р.Б. хихикал над интертекстом и трэшем: «Берем книги, кромсаем, смешиваем с просроченным йодом, тухлыми яйцами, остатками супа, отбеливателем, молимся над получившимся и обливаем всем этим людей». Новое время – новые песни, как сказал еще один классик. Нынче все пошло в работу: и аллюзии с парафразами, и копеечный эпатаж, способный фраппировать лишь депутата Мизулину да особо нервных ветеранов педагогического труда. Хотя на полке у Левенталя и такая дешевка – комильфо.

Кстати, об эпатаже: Лермонтов не всуе приладил к слову «разврат» эпитет «ребяческий». Пишет Богословский по-детски неуклюже, будто пионер-литкружковец. Образцы стиля:

«Он прицелился в меня в детстве и выстрелил в юности. Потом ощипал потроха и стал разделывать», – потроха, значит, снаружи были? Новая анатомия: Хармс уволен без выходного пособия.

«Зрачки Эдиза задергались, сгрудившись в верхней части глаз», – новая анатомия, часть вторая: сколько у этих басурман зрачков в каждом глазу, если они могут сгрудиться?

«Горы, поросшие хвоей», – новая анатомия кончилась, на очереди новая ботаника. Хвоя, оказывается, вполне автономный биологический вид – ей-Богу, открытие тянет на шнобелевку. А вот про метонимию не надо: не тот случай. Наружные потроха мешают.

«Будешь снимать последние сливки с остатков разума человечества, податливого и размягченного, словно протухший кефир» – а свежий кефир, он твердый, да?.. Роман Сергеевич, заходите как-нибудь в гости – погрызем!

«Токкату» редактировала Аглая Топорова – и давно лютый брак называется редактурой?

Впрочем, это вопрос второстепенный. Спрошу о главном: к нам сегодня приходил гомо-зоо-педофил, – а зачем? Устроить цирк с конями? Прочитать сочинение «Мои любимые книжки»? Слышь, мужик, ты чего сказать-то хотел?

Однако нашим бы критикам в НКВД служить: на пустом месте откопают политическую подоплеку. Алексей Колобродов обнаружил в «Токкате» «манифест против трансгуманизма, той тотальной мертвечины, которую он несет». Игорь Попов уверен: «Богословский подает политическое через эротическое, окончательно сталкивает два мощнейших эгрегора – либералов и ватников». Холоднокровней, коллеги. А то этак и Радова с Масодовым в памфлетисты запишете.

А напоследок я скажу: можете смеяться, но устроить Варфоломеевскую ночь пополам с Хрустальной меня просил сам автор через общих знакомых. Видимо, и тысячный тираж распродать – неподъемная задача, авось хоть скандал поможет. Наивный, все-таки, человек: его целевая аудитория смотрит ТНТ, потому что давно и прочно забыла алфавит.

Маленький мальчик роман написал…

К. Рябов. Пес. М., Городец, 2020

Не знаю, право слово, смогу ли сказать что-то новое про последний опус Кирилла Рябова. Все, что о нем можно сказать, я уже говорил применительно к другим персонажам: Владимиру Козлову, Анне Козловой, Алексею Шепелеву, Платону Беседину и прочая, прочая, прочая. Ладно, повторение – мать учения. Надеюсь, этим можно утешаться.

В начале 90-х Виктор Ерофеев в «Русских цветах зла», помянув Лимонова, Мамлеева и Сорокина, констатировал: «Онтологический рынок зла затоваривается. Что дальше?» Дальше на рынок нагрянула молодая шпана, которая Ерофеева не читала, – с ведром помоев, охапкой бэушных презервативов и твердой верой, что это черт-те какой товар повышенного спроса. С тех пор всякое новое поколение российских литераторов азартно изобретает велосипед – непременно ржавый, с торчащими из обтерханного седла ершеными гвоздями. Тоже ржавыми. Рябов не исключение.

При всем желании не могу принять российский трэш всерьез. Может быть, потому что нарушен порядок вещей, где канон первичен, а пародия вторична. Но у советских собственная гордость. В наших широтах жанр возник именно в пародийном изводе: «Два мясника на кровавой фанерке / Делали вилкой аборт пионерке…» Позже трансгрессия сподобилась переплета 7БЦ и гарнитуры Times. Но стоит мне открыть… ну, скажем, «Книгу Греха» – тут же между строк мерещится кровавая фанерка. Ибо степень гиперболизации та же, пародийная.

А может быть, потому что тему у нас обычно эксплуатируют яппи. Анна Козлова, литератор в третьем поколении с дипломом журфака МГУ лепечет, как трахалась со старым уголовником, который срал в кровать, – ей-Богу, это смешнее Фернанделя.

Итак, спойлер: некто Бобровский пребывает в полной апатии после похорон жены. Впрочем, и раньше жил точно так же – без работы, без интересов, по инерции. Тут на него наваливаются коллекторы: покойная перед смертью взяла 150-тысячный кредит. Повесть о горе-злочастии продолжается: тесть с тещей просят Бобровского убраться из квартиры – это их собственность. Текст невыносимо похож на артхаусный сценарий: протагонист лунатически бродит туда-сюда, пытаясь решить свои проблемы, – само собой, безрезультатно, – и курит вонючие белорусские сигареты. Других занятий нет и не предвидится. А над городом – изнуряющая жара, все активно потеют и воняют. Кома, ступор, летаргия. Чтобы хоть как-то растормошить вялотекущее повествование, автор затевает и вовсе артхаусную интригу в духе Балабанова: коллектор эксгумирует труп жены Бобровского и начинает шантажировать героя. Под занавес, знамо, всем приходит кирдык – и коллектору, и Бобровскому. «Смотрите, какая луна сегодня. Прям хоть вой», – резюмирует сержант полиции. Безнадега точка ру.

Погодим, однако, выть: поводов пока не вижу.

Трэш обязан вызывать либо страх, либо отвращение, – а лучше все вместе. Для пущей наглядности опять-таки фольклорный пример: «Маленький мальчик варил холодец, – / По полу ползал безногий отец». Совсем не то у Рябова: его вселенной правят апатия, анемия и абулия. Экшн там лишен даже зачатков энергии и потому незамедлительно превращается в буффонаду: «Медсестра районной больницы должна была микрокредиторам почти полмиллиона. Пару дней назад Игнатьев изрезал ножом дверь ее квартиры и оставил на стене надпись: “Верни долг, мразь уродливая”. А теперь собирался, как он сам говорил, “войти в контакт”. Бывший омоновец приготовил литровую банку с мочой. Он собирался вылить мочу медсестре на голову. Трюк с мочой у Игнатьева не получился. Медсестра оказалась проворной стервой. Увидев мужика с банкой, она стала орать и яростно отбиваться сумкой. В итоге часть мочи пролилась на асфальт, а остальное попало Игнатьеву на штаны и футболку». Маленький мальчик роман написал, как дядька плохой сам себя обоссал. Страшно, аж жуть.

После аферы с эксгумацией текст окончательно съезжает к незабвенным садюшкам: коллектор прячет труп в кладовке у знакомой проститутки. Странное дело, но та принимает это как должное. Рассказать вам, что происходит с мертвецом после нескольких недель в могиле? – впрочем, и без меня знаете. Шантаж выглядит и вовсе по-идиотски: достаточно позвонить 02, и злодею мигом нарисуют 244-ю статью УК РФ. А-а, понятно: в эфире была вечерняя сказка для маленьких. Предупреждать надо.

Веллер давным-давно вынес приговор трансгрессивной литературе: «Уберите все взломы табу – и от текстов ничего не останется. Исчезнет смысл и суть. Останется серое текстовое полотно из заурядных фраз». Вычтем из «Пса» фрик-шоу, мертвечину, литровую банку мочи, аборты, перманентный смрад (слово «вонь» с однокоренными встречается 24 раза) – что в сухом остатке? Удручающе линейная композиция с двумя, кажется, флешбэками – почти незаметными. Полное отсутствие характеров: «Герои подчеркнуто функциональны», – констатировала Елена Васильева. Соглашусь, пожалуй, с оговоркой: функция у них на всех одна – демонстрировать публике усталость и неприкаянность.

Кроме того, в наличии пародии на коучинг и телевизионные ток-шоу. Не высший пилотаж, между прочим: Науменко написал своего «Гуру из Бобруйска», если не ошибаюсь, в 1982-м, за год до рождения Рябова. А российское ТВ и пародировать не надо – Соловьев с Малаховым сами по себе пародия.

И, конечно, серое полотно из заурядных фраз: «В дверь позвонили. Бобровский слез с кровати и открыл». Русский трэш мыслит точь-в-точь по группенфюреру Мюллеру – существительными и глаголами. Впрочем, тут Рябов совершенно прав: шаг влево, шаг вправо влекут за собой ощутимые проблемы. «Тесть приехал. Он был похож на больного и усталого члена политбюро на трибуне Мавзолея, встречающего последний парад». Простите, кто на ком стоял? – парад встречал Мавзолей или член политбюро? «По спине потекли ручейки пота, жирные и горячие, как растительное масло», – а мне почему-то в магазинах исключительно холодное попадается. Еще смешнее застенчивая имитация живаго великорусскаго: шесть раз герои назовут друг друга мудилой, 11 раз – мудаком и девять раз – пидором. Иной обсценной лексики болезные не ведают.

Ах да, вот еще что. Денис Горелов, было дело, писал о возрастном сочетании детсада и дряни, тяга к которой с головой выдает детсад. Но в чистом виде инфантильный интерес к отбросам – не комильфо. Поэтому у трэшевых авторов он обычно является в социокритическом камуфляже. Подробности у Игоря Иртеньева: «Глаз заплыл, пиджак в пыли, / Под кроватью брюки, / До чего же довели / Коммунисты-суки!» И Рябов, не мудрствуя лукаво, сочинил протагонисту слезоточивую биографию – контуженный он в первую чеченскую. Трюизм, а потому не работает.

Но: когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой. «Это не чернуха, дорогие мои, хорошие, это жизнь миллионов», – уверяет Александр Снегирев. Надо же, миллионов. Пойду, пожалуй, поищу мертвяка в кладовке, – вдруг Снегирев прав. «Помимо яркого и динамичного сюжета, точных характеров, узнаваемых мелочей, каждый читатель найдет что-то свое», – сочится патокой Аглая Топорова.

Кстати, об акафистах, мадригалах и прочих высоких жанрах. В начале нулевых, помнится, критика носилась с Козловым, как дурень с писаной торбой. Чуть позже грянула коллективная любовь к Шепелеву. Потом настал черед Беседина. Где же вы теперь, друзья-однополчане? Козлова нынче вспоминают, когда он сам себя номинирует на «Нацбест». Шепелев затерялся где-то в Анапе, а его opus magnum, изданный девять лет назад трехтысячным тиражом, все еще продается в интернет-магазинах. Беседин пишет вполне благонамеренную прозу – без блевоты, кр-ровищи и отрезанных клиторов. Не говорю про Баяна Ширянова, Факoffского, Лялина и прочий планктон – уж сколько их упало в эту бездну…

История – великий учитель, но где ее ученики?

Очень своевременная книга

З. Прилепин. Ополченский романс. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Новая книга Прилепина о Донбассе читателю вряд ли нужна: хватило бы и трех (или сколько их там? – уже со счета сбился) предыдущих. Зато необходима автору – как соль во щи, как масло в кашу.

В «Некоторых» З.П. знатно накосячил – и даже сам не понял, насколько. А то не видали бы мы книжки. Грибные жульены и гусаки под фруктовым соусом из донецкого ресторана «Пушкин», обнимашки с Михалковым и Кустурицей, концерт Хаски, посиделки с Моникой Белуччи, Белград и Женева, донецкая водка, китайская водка, ром, ракия, вино, коньяк… И венец всему – гранатомет РПГ-9, не известный ни в одной армии мира. Не ту окопную правду поведал публике Захар Бронебойный, ой не ту… От него кровопролитиев ждали, а он гусака съел – тоже мне, певец во стане русских воинов. Потому работа над ошибками стала просто неизбежна. Эх, комроты, даешь пулеметы!

Есть и еще стимул: партия «За правду», очередной проект Натана Дубовицкого. До выборов в Госдуму всего ничего, тут уж не грех о себе напомнить: мол, не все по кабакам да баням кровь проливал. Тем паче Прилепина читают и на выборы ходят одни и те же люди: разведенки, которым за. Ибо и то, и другое можно делать лишь от острой сексуальной неудовлетворенности. Срочно за ноут – и ублажать, ублажать, ублажать. Вплоть до галочки в бюллетене.

Очень своевременная книга. По всем статьям.

«Романс» состоит из 14 рассказов. Лишь в первом тексте сборника протагонист – безымянный штатский. По остальным 13, как цыганы по Бессарабии, кочуют ополченцы Лютик, Дак, Худой, Скрип, Лесенцов, Вострицкий, Болт, Ангел… в общем, силами до взвода. Подозреваю, товарищ замполит замахнулся было на роман, да пришлось отдать в печать огрызки – о причинах я уже докладывал.

Незадача в том, что романы Захар Фугасный еще кое-как пишет, а рассказы – вообще не умеет: идеями не богат. Самые значимые его опусы скроены по чужим лекалам: «Санькя» – по горьковским, «Обитель» – по довлатовским. Тотальное отсутствие мыслей в романе можно кое-как декорировать, но в малой прозе – при всем желании не получится: негде и нечем. Рассказ требует предельной концентрации смысла и действия; без идейной опоры сюжетные и композиционные конструкции мгновенно рушатся. Взгляд и нечто – скверный фундамент для малой формы, но ничего другого З.П. предложить не в состоянии. Первый же сборник «Грех» отменно это подтверждал: автор ликвидировал как класс сюжетостроение, внутреннюю логику текстов и событийную обязательность. Примеров потом было, как у дурака махорки: материалом для «Ботинок», «Восьмерки» и «Семи жизней» служил тот же основательно подтаявший пластилин.

Галина Юзефович отозвалась о прилепинской манере с обычным эмфатическим придыханием: «В каждом рассказе Прилепин аккуратно развешивает по стенам ружья, которым не суждено выстрелить, размечает тропинки, по которым читатель доверчиво устремляется к обманчиво предсказуемому финалу лишь для того, чтобы в последний момент вылететь снакатанной трассы в кювет».

Вердикт Аллы Латыниной выглядел суше и отчетливее: «Рассказы Прилепина – возможно, вполне сознательно – аморфны, в них главное не движение сюжета, а чувство, ощущение, настроение. И эта их аморфность и фрагментарность становятся особенно заметны, когда они собраны вместе».

У «Романса» те же проблемы с опорно-двигательным аппаратом: полная и безоговорочная бесхребетность, которую настойчиво выдают за подтекст. Хемингуэй тут у нас, понимаете ли. Все тексты сборника выстроены по одной и той же схеме: вялотекущая километровая экспозиция плюс ключевой абзац, а иногда и фраза. Якобы невероятной глубины и значимости.

В «Дороге» успешный топ-менеджер Вострицкий собрался на войну «от легкости жизни, и еще оттого, что мироздание, казалось, окосело, скривилось, съехало на бок». Дети, кто понял дядю Женю, поднимите руки. Дальше читателю предстоит долго продираться через рвы, надолбы и проволочные заграждения ничего не значащего нарратива: таможенный досмотр, покупка чая и пирожков, знакомство с местными собаками, смотр пустых машин на обочине. Вострицкий раза три покурит, глотнет переслащенного чая, скормит невкусные пирожки шавкам, в пути у него раз пять проверят документы… И лишь в последнем абзаце добрый автор растолкует, зачем затеял эту эпопею: герой удалит из телефона все контакты – чтобы подлые укропы в случае чего не звонили родным и не требовали выкуп. Ладно, оборвал мужик все связи с прежней жизнью. На это ушло ровно 159 слов. Для чего понадобились еще 3 990 – не знаю. Боюсь, и Захар Осколочный не знает.

Кстати, «Дорога» – далеко не худший образец. В «Луче» тот же Вострицкий, уже командир отделения, будет на протяжении 11 163 слов курить, есть гречку, загружать в автобус боекомплект, слушать песни Боба Марли в исполнении рядового Растамана, чтобы в финале увидеть продырявленный тент грузовика и понять: работает снайпер. Само собой, без регги никак не обойтись.

Архикритикесса всея Руси совершенно права: тут вам и ружья, которые не стреляют, и тропки, ведущие в никуда. Малая проза Прилепина рассчитана на живейшее читательское соучастие – домысливание и досказывание. Вылитый тест Роршаха или Пальмера: вот картинка, а что на ней – вам решать. Впрочем, самые важные выводы автор дилетантам не доверяет – преподносит в готовом виде. Без всяких игр в подтекст:

«Я однажды видел такую надпись в туалете: “Не льсти себе, подойди поближе”. В смысле: не то и весь пол зальешь, и на брюки себе попадешь. Это, знаешь, Украины касается вполне. Так и хочется сказать: Украина, не льсти себе. Нет у тебя такого достоинства, которое ты себе намечтала. Подойди поближе». И прочий агитпроп, достойный Первого канала.

Укропам с мизерными достоинствами противостоят чудо-богатыри. Как и в предыдущей книжке. Там, помнится, некто Граф сжевал колоду карт, не запивая водой, а в детстве водил гулять на цепи трех быков. Кто б еще объяснил, на кой в хозяйстве три быка, – но это так, к слову. Нынче примерно те же функции выполняет Скрип: «Скрип мог съесть таз – ну, хорошо, – полтаза шашлыка и, следом, десять, а то и пятнадцать плиток шоколада. Алкоголь он любил не очень, зато ценил напитки, хоть сколько-нибудь напоминающие кумыс, и мог выпить ведро – ладно, треть ведра, – скажем, кефира. Зато сразу». Из «Некоторых» в «Романс» перекочевал и Захарченко – здесь он фигурирует под позывным Командир. И, разумеется, достоин лишь приторного обожания: «Лесенцов знал Командира две недели и один день. И это были удивительные две недели. Ради них стоило прожить предыдущие сорок лет». Эмоциональная доминанта книги – традиционный прилепинский симбиоз сентиментальности и жестокости: «мозги по всему салону, кишки по всему окопу», помноженные на нежную и родниковую, как поцелуй восьмиклассницы, любовь к друзьям-однополчанам… отставить шуточки в строю! Говорю же, «Романс» читателю совершенно не нужен: все до оскомины знакомо.

Про содержание, думаю, все понятно. А форма… она у Захара Подкалиберного неизменна со времен приснопамятной извивающейся гниды:

«Вторым следовал Дак, спрятав автомат за полог куртки», – а пáруса у куртки невзначай не было? Или попоны? Теперь понимаю, отчего затея с ватниками «Захар и Егор» накрылась банным тазом – тот еще дизайнер старался.

Плюс россыпи диких, немыслимых тропов, выдумать которые может либо пьяный в хлам, либо упертый сюрреалист. Хотя возможен и третий вариант – пьяный в хлам сюрреалист:

«В магазин ворвался кто-то незримый и огромный, снеся взмахом крыла целую полку разноцветных бутылок», – и как крыло-то удалось разглядеть, если он весь такой незримый?

«У Лесенцова была короткая стрижка, резкая проседь посреди головы – словно его лизнули серебряным языком», – а что, серебро пачкается? Не знал, спасибо за консультацию.

«Сам себе Вострицкий напоминал отравленного осьминога – его раздражали собственные, так сильно отросшие, руки и ноги», – поздравляю, переворот в малакологии: для отравленных головоногих характерен ускоренный рост конечностей.

А есть еще и «синеглазый смех», и «перелетные брови Брежнева»… Вы, товарищ замполит, воля ваша, что-то нескладное придумали. Над вами потешаться будут.

Хотя это вряд ли. У российского читателя благодаря Елене Шубиной со товарищи давным-давно «приятный сквозняк в почти обнаженном мозгу», – вот тут прилепинский слововыверт ну о-очень близок к истине.

Да, вот еще что: Евгений Николаевич, не льстите себе. Подойдите поближе.

Изображая жертву

В литературе нынче, что на паперти: сплошь недужные и страждущие. Стоит подойти поближе, и со всех сторон грянет многоголосое: сами мы не местные, карман с деньгами отрезало трамваем…

Не торопитесь подавать. Понаблюдайте лучше фрик-шоу со стороны: оно и любопытно, и поучительно.

* * *

Мученичество, заметил ехидный Уайльд, всего лишь попытка при помощи костра достичь того, чего не удалось достичь верой. Замените «веру» на «талант», и правило окажется вполне применимо к изящной словесности. Обделил Господь способностями – дави на слезные железы сапогом. Лучше кованым.

Первый подобный опыт, сколько помню, имел быть в 2008-м. Тогда в двери большой литературы робко поскребся сиротка Егор Молданов – принес повесть «Трудный возраст» о тяжелом детдомовском детстве и драматической однополой любви. Автор страдал инкурабельной формой алекситимии, – «пятилетний отрок», «авторитет вырос на недосягаемую высоту» и проч. Однако текст добрался в «Дебюте» до шорт-листа и получил от тамошних щедрот премию «За мужество в литературе» – как же сиротку без рубля отпустить? Год спустя случилось страшное: Молданов угодил в автокатастрофу и чудом выжил – старшему брату ДТП стоило жизни. Беда одна не ходит: на 22-летнего парня навалилась фибросаркома. Медики резали пациента по-инквизиторски – с чувством, с толком, с расстановкой: сначала палец на ноге, потом стопу, а потом и всю ногу. Болящий на смертном одре вымолил у главреда «Литроссии» номинацию на «Большую книгу» и премию Юрия Казакова, а вскоре почил в бозе и сподобился прочувствованного некролога в «Литгазете». Но питерскому прозаику Валерию Айрапетяну течение фибросаркомы у болящего показалось неправдоподобным. Вскоре выяснилось, что Молданов жив-здоров, работает в транспортной полиции и в жизни ничего не писал, кроме школьных диктантов и рапортов начальству. «Трудный возраст» сочинил, а после жалобил публику приемный отец Молданова Анатолий Костишин – сам-то он не мог претендовать на «Дебют» из-за возрастного ценза.

Кто-то на грабли наступает, а мы на них пляшем. Через десять лет история повторилась – и, вопреки Гегелю, снова в виде фарса. В 2017-м немецкий грузин Михаил Гиголашвили представил читателям роман «Тайный год» – про то, как в лето 7083 государь Иоанн Васильевич, всея Руси и иных повелитель посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича. Батоно Гиголашвили дал фору даже «Цветочному кресту» – нарядил Ивана Грозного в бушлат, накормил «мерзлой картохой» и попутал ляжку с лягушкой: «Тыкнул в лягву ножом до крови». Синхронно поползли жуткие слухи о том, что автор неизлечимо болен. Диагноза не упомню, но наверняка было что-то страшное: вялотекущая внематочная имбецильность, осложненная острой риновирусной диареей. Литературный мир встрепенулся: брат Мишико помирает, премию просит! Так ведь и дали – «Русскую премию». И на «Нацбест» номинировали, и до большекнижного шорта дотащили. Брат Мишико тем временем передумал помирать. Просто на несколько лет пропал из вида. А недавно объявился жив-здоров и даже с новым опусом: «Иудея, I век. Роман-апокриф». Интересно, чем на этот раз захворает? Или тыкнут его в лягву до крови? Делайте ставки, господа.

Не знал Виктор Буренин, что его фраза «мнимонедугующий паразит, представляющийся больным, умирающим, чтобы жить на счет частной благотворительности» громаду лет прорвет и явится весомо, грубо зримо…

* * *

А есть еще и обширная «литература травмы». Тут все, как у незабвенного Пикуля: «Стал майор инвалидностью наглядно хвастать: из лука татарского в бок стрелен, прикладом шведским по черепу шарахнут, палашом зверски рублен…»

Пример Старобинец опустим в силу его хрестоматийности. Хватает и других образцов жанра, гораздо смешнее: авторы на пустом месте сочиняют ж-жестокие, аж клочья летят, романсы.

Скульскую в детстве кормили отвратительной склизкой кашей, более того – немилосердно избивали: «Мама, торжествуя, смотрела на отца. За два дня до этого она меня первый и последний раз в жизни ударила – деревянной вешалкой от пальто. И на следующий день меня первый и последний раз в жизни ударил отец. Я вернулась домой в сиянии и ужасе первого поцелуя, тут же созналась в этом маме в прихожей. Она распахнула двери к отцу в кабинет и закричала: – Поздравляю тебя! Твоя мечта сбылась! Твоя дочь стала шлюхой! Папа вылетел в коридор и ударил меня по щеке, не разбираясь». Пожалели. Номинировали на «Русский Букер».

Интеллигентная Громова жила в постоянном страхе за себя и близких: «Концерты с репертуаром уголовного шансона часто лились из общежития напротив, и в них зарифмованно звучали какие-то матерные проклятья евреям, интеллигентам и прочей антирусской сволочи; я даже порой думала, что вот-вот нас вычислят эти простые люди и придут в квартиру с топорами». Вы давно видели погромщиков с топорами? Но пожалели. Номинировали на «Большую книгу».

Мещаниновой пришлось и того хуже: ее совратил отчим-педофил. После чего несчастная отроковица пустилась во все тяжкие: «Я пьяная приходила домой в четыре часа утра, и на мне были укусы и засосы, в карманах была анаша, и воняло от меня сигаретами, и волосы мои были в сперме». Пожалели. Номинировали на «Нацбест».

А хуже всех пришлось Васякиной: «Когда мы жили в Сибири, у нас не было денег, / У нас не было памяти и не было любви». Пожалели. Дали «Лицей».

Срочно накапайте мне стакан эфирной валерьянки…

* * *

Проблема в том, что врать страдалицы не умеют, а потому постоянно провираются. Мещанинова так и не определилась, как умер похотливый отчим – то ли сгорел, то ли был убит отверткой в горло… Впору привлекать свидетельницу за дачу ложных показаний. Васякина изображает жертву и того бездарнее:

«Когда мы жили в Сибири, унас не было денег

<…>

А еще мы бесконечно ели,

И покупали еду,

И готовили еду».

Жратва на разрыв аорты как-то плохо вяжется с хроническим безденежьем. Впрочем, у лаурированной лицеистки все по Льюису Кэрроллу – чем дальше, тем страньше и чудесатей:

«теткин сожитель на моих глазах выволок ее на лестничную клетку и прыгал на ее голове в ботинках пока та не потеряла сознание»

Для справки: сила, необходимая для перелома черепа при одностороннем воздействии, – примерно 24 кило. Два варианта: либо сожитель и полутора пудов не весил, либо теткину голову ковали из лобовой брони Т-34.

Впрочем, все это – дела давно минувших дней. Нынче О.В. претендует на премию «Поэзия» в номинации «Стихотворение года». Все на своих местах: и «нежные тапочки», и «белоснежно жемчуженный атлас», и слезовыжималка на холостых оборотах:

«мать умирала медленно и молчаливо

долго дышала на своем маленьком твердом диване

<…>

мать умерла на казенной жестокой постели

без музыки голоса и прикосновенья тепла»

Стоп, так где болезная преставилась – на своем диване или на казенной постели? Господи, чему их только в литинститутах учат, если даже концы с концами не сходятся…

* * *

Теоретическую базу принято подводить в начале. Но в нашем случае, думаю, лучше сделать это под занавес.

«Исполнение роли жертвы. Суть этого приема – выставить себя жертвой обстоятельств или чьих-то действий, чтобы вызвать сочувствие, пробудить жалость и тем самым получить что-то от окружающих. Одна из закономерностей, на которые опираются скрыто-агрессивные личности, состоит в том, что менее враждебные и бесчувственные люди обычно не могут спокойно смотреть, как кто-то страдает. Легкость, с которой можно играть на сочувствии совестливых, чувствительных, заботливых людей, – их слабое место» (Дж. Саймон «Кто в овечьей шкуре? Как распознать манипулятора»).

Словом, если у очередного гиголашвили обнаружат злокачественный коронапростатит в терминальной стадии, или очередная васякина восплачеть на забороле, аркучи – не спешите сочувствовать. Это в ваших же интересах.

Павел Валерьевич меняет профессию

П. Басинский. Любовное чтиво. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Если литературный критик принимается за прозу, готовьтесь подсчитывать эффект в тротиловом эквиваленте. Примеров – как говна за баней: от нудного, будто катехизис, Курицына до Пустовой с ее злокачественной шизофазией. Басинский не исключение.

После «Джона Половинкина» с П.Б. следовало срезать лычки перед строем и пожизненно сослать в стенгазету заборостроительной артели. Архитектоника повествования была заимствована в «Доме, который построил Джек»: масоны в обнимку с трансвеститами, тайские троцкисты верхом на педерастах, мертвяки под ручку с ментами… К середине книги у читателя не оставалось ни сил, ни желания разбираться, кого лягнула корова безрогая, и кто ворует пшеницу в темном чулане, – зомби или троцкисты. Тем паче, из 113 персонажей романа сотня выходила к рампе, чтобы сказать «здрасьте!» и тут же сделать публике ручкой. В жанровом отношении роман напоминал солянку сборную: в котел летело все, что под рукой, – от ретро-детектива до зомби-хоррора. Язык наглядно убеждал, что Зряхов умер, но дело его живет: «Она сладострастно обвила его талию рукой». Когда кончались штампы позапрошлого столетия, в ход шла высокотоксичная, на зависть попуганкам, ахинея: «Подкатила коляска с измученной пегой кобылой», – классическая нескладуха: кобыла в коляске ехала. Интертекст был назойливее сетевого дистрибьютора: не Чехов – так Булгаков, не Достоевский – так Тютчев.

«Половинкина», изданного в 2008-м пятитысячным тиражом, до сих пор продают на «Озоне» и «Продалите». Тут бы Павлу Валерьевичу и успокоиться. Ан нет.

Чужого опыта для человека не существует, это аксиома. Но для г-на сочинителя и свой собственный мало что значит. Выступает артист оригинального жанра Павел Басинский, в программе – танцы на граблях! В 2011-м вышла вторая редакция «Половинкина» – тоже по сю пору в продаже, а намедни – новый опус под названием «Любовное чтиво».

«Ах, читатель, читатель! Что понимаешь ты в законах романа, да еще и русского романа, самого беззаконного из всех романов?» – снисходительно усмехался автор в «Половинкине». Знамо, батюшка барин, – где нам, дуракам, чай пить?! Да малость-то и мы смыслим, уж не взыщите-с.

Знаем, к примеру, что прозе категорически противопоказано, ибо моветон. Очень рекомендую просмотреть параллельно два текста: «Любовное чтиво» и чеховскую юмореску «Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.?» Сходство удивительное.

Граф… оно конечно, господа все в Париже, но непременные следы когда-то бывшей красоты – в наличии: «Еще не старик, с заметной проседью и фактурной красотой подчеркнуто мужественного лица».

Богатый дядя – присутствует: «Все в издательстве знают, что у него контрольный пакет акций».

Герой, могущий показать силу своих кулаков, – тут как тут: «Нугзар захрипел, потом охнул, потом забулькал и сполз по стене, откинув голову и держась одной рукой за яйца, а второй – за сломанный нос».

Высь поднебесная, даль необъятная – вот она, как живая: «Солнце в зените. Оно знойно палит, но не согревает снег, иначе снег бы расплавился и ринулся водопадом в весеннюю долину».

И семь смертных грехов: «Ты не просто переспал с влюбленной в тебя девочкой – ты переспал с собственной дочерью. Я добивалась этого полгода. Полгода я мечтала о минутах, когда ты будешь читать мое письмо и чувствовать, как твой мир наполняется страхом и отвращением». И свадьба – да не какая-нибудь, а с самой богатой невестой Европы.

И далее по списку, в конце которого попка… хватит ржать, попугай! – и собака, что не умеет только говорить.

Кстати, о собаке: трехногого ирландского шпица, пресловутую «сабачьку», герои вручают друг другу, как переходящее Красное знамя – символ слезливой пошлости кочует со страницы на страницу. Испытанный прием психологического айкидо – прокаталепсис: вынужден, мол, играть в бисер перед свиньями, и вообще у нас тут пародия…

Про бисер и пародию вы, Павел Валерьевич, расскажите кому другому. Это не работа на целевую аудиторию, это предел авторских возможностей. Милости прошу убедиться.

Извините, но спойлер, как и сам текст, вновь окажется намертво завязан брамшкотовым узлом. Итак: стареющий писатель Иноземцев, за которого пишет литнегр Ш., пустил к себе на постой зеленую, как три рубля, девицу Вику, которая стажировалась у издателя Игумнова, с женой которого Иноземцев когда-то переспал, а Игумнов был первым мужчиной у жены Иноземцева Тамары, а до Тамары у Иноземцева был роман с матерью Вики Дашей, от которой Вика унаследовала маленькие буфера и внушительный тендер, а Даша вышла замуж за однокурсника Иноземцева Игоря Варшавского, который разбогател и незадолго до смерти завещал чуть ли не все свои активы Вике, опекуном которой стал брат покойного Лев, который заведовал отделом в издательстве Игумнова, который положил было глаз на Вику, которая вроде бы проявила интерес к Иноземцеву-младшему, который… Принцип сюжетостроения остался прежним: «Дом, который построил Джек». Где твоя бритва, Оккам?

Фабула, очищенная от шелухи ненужных сущностей, скудна, как почва в пустыне Гоби. Тиражи у героя падают, ему срочно нужно сменить жанр, поэтому Иноземцев и Вика вечерами изучают лавбургеры – ну, вы поняли: Паоло и Франческа. Максимум, что из этого можно выкроить, – авторский лист, от силы полтора. «Любовное чтиво» похоже на Памелу Андерсон, на самом видном месте обнаруживаются два пудовых силиконовых импланта: про горный туризм – привет Иличевскому и про сволочного попугая, что до смерти заклевал попугаиху, – поклон Козловой. И Водолазкин в числе потерпевших – у него П.Б. заимствовал «принцип создания записок в настоящем времени». Понятно: раньше играли в классиков, теперь в современников. Да забавляйтесь вы чем хотите, но сколько можно объяснять: попугаи не клюются – анатомия у них не та…

«Мне интересно играть в жанры, открывать какие-то новые пути. Мне интересно “женить ежа и носорога”», – объявил автор в интервью «Огоньку». И обещал, что в «Чтиве» сольются воедино любовный роман, детектив и серьезная психологическая проза. Повенчать ежа и носорога, конечно, можно. Но потомства они не дадут: видовые кариотипы разные. Так оно и вышло. Детектив без трупа? – Стивен Ван Дайн в шоке. Психологизм? – откуда ж ему взяться, если вместо характеров здесь амплуа: кокет Вика, резонер Иноземцев, жен-премьер Игумнов? Короче, средней руки лавбургер, и никаких носорожьих генов – не иначе, ежиха в подоле принесла.

Басинский не пародирует попсу, он просто верен сам себе. Ибо все на своих местах, включая интертекстуальные бирюльки и претензию на синергию жанров. Ах да, надо бы и про идиостиль потолковать. Гарантирую: измученная кобыла в коляске покажется шуткой из «Веселых картинок».

«Коридор напоминает бесконечную кишку со множеством стеклянных дверей», – кишка с дверьми? Да уж. Но лучшее, конечно, впереди: «Глаза Вики похожи на две гневные тарелки», – какой, однако, фаянс у вас эмоциональный, Павел Валерьевич! Словом, для полного и безоговорочного сюрреализма не хватает лишь седовласого револьвера a la Бретон. «Билли – в изящной голубой курточке с бахромой и серебряными монистами», – а что это у вас, несравненная Соло… sorry, dear Billy? Куртка, а на куртке монисто. Павел Валерьевич, как роялти за «Чтиво» получите, купите толковый словарь. Жалеть не придется – вы жизнь увидите по-новому. И так далее, вплоть до «отработанной руды». Не первый год работаю на горно-обогатительном комбинате, руду видел всякую: и сырую, и переработанную – концентрат с агломератом. Но что такое «отработанная руда»? Между прочим, попытка кстати употребить техническое словцо тоже родом из чеховской юморески. На поверку выходит, что очень некстати.

Зато теперь вполне понятны симпатии Басинского к двоечникам Яхиной и Самсонову: ведь братья по разуму. Как не порадеть родному человечку?

Опять-таки про Чехова, который диагностировал у плохой прозы частое отсутствие конца. П.Б. и тут в точности воспроизвел классика: три финала на любой вкус – кручу-верчу, запутать хочу! А какая, собственно, разница? – все три в равной мере слащавы. Право, коллега, не стоило вам менять профессию.

И последнее: тираж «Любовного чтива» – 5 000 экземпляров. Видимо, и для издателей чужого опыта не существует. Вот уж кому и впрямь пора переквалифицироваться в управдомы.

Плохой хороший роман

Е. Чижов. Собиратель рая. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Спойлер: белое зимнее солнце к вечеру побагровело, придавив кровавым светом здания и прохожих. Зимнее пальто, похоже, отяжелело вдвое, а тело налилось тупой и гнетущей усталостью. Марина Львовна брела среди домов, гадая, как выйти к проезду Художественного театра. Раньше она знала каждую трещину в штукатурке строений, но нынешние блочные дома-близнецы были лишены особых примет. Смеркалось.

А поскольку смеркаться будет еще примерно 54 910 слов, оставим в покое старушку. Благо есть более занятные материи.

Для начала по обыкновению брошу ложку меда в бочку дегтя. Недавно «Собиратель рая» получил «Ясную Поляну», и это, кажется, был первый случай, когда я согласился с решением высокого ареопага. В самом деле, кому ее вручать-то? Нудному Аствацатурову, застрявшему в пубертатных мечтах про девок с крупнокалиберными цыцками? Или глянцевому Филипенко с его натужными попытками возлюбить униженных и оскорбленных? Ну на фиг.

Чижов оказался наиболее достойным претендентом – тем паче он, в отличие от коллег-прозаиков, умеет работать со словом: подобрать точный эпитет или выстроить яркую метафору, найти нетрадиционный ход. Посмотрите, к примеру, как он в эротической сцене обыгрывает библейское «познать»: «Она, не щадя пуговиц, содрала с Карандаша рубаху, потом стянула с себя через голову платье, избавившись вместе с ним от последних остатков старой знакомой Леры и сделавшись новой, неизвестной, почти пугающей. Дальше было одно непрекращающееся, ошеломляющее узнавание. – Это ты? И это тоже ты? – Да, это я, и так я, и вот так – тоже я! – И это снова ты? – Да, а ты как думал?! – А вот это я! И так я, и еще глубже я, и сильнее, и резче, и нежней, и больнее – тоже я!» По-моему, недурно.

Сейчас, по логике вещей, должно быть «но». Будет, не извольте беспокоиться.

Начать придется с теории. Чем, по-вашему, российский прозаик отличается от западного? Проклятым буржуинам важен спрос как гарантия роялтиз. Не заинтересуешь читателя – пиши пропало. Но у советских собственная гордость: им самовыражение дороже. Нас хлебом не корми, дай поведать граду и миру о собственных рефлексиях из-за выеденного яйца и глубоких теориях насчет легиона ангелов на конце иглы. Поэтому Шаров мог десять авторских листов подряд рассуждать, что Вавилонская башня и Дантов ад, Христос и антихрист, добро и зло суть палиндромы. Поэтому Иличевский взахлеб доказывал тождество ДНК и стихотворных размеров: все чередуется, там – сгустки азотистых оснований, здесь – ударения. Поэтому Мелихов размазывал тезис Раушенберга об эстетике безобразного до размеров романа. Критика была в привычном восторге – она давным-давно приравняла невнятицу к глубокомыслию. Публику лихорадило от сопричастности высокому: я Шарова читаю, ведь я этого достойна!

Чижов из той же команды: любит заумствоваться разной тонкой деликатностью – да такой, что нашему брату к этой учености и приступу нет. Главная героиня его прозы – некая идея, настолько отвлеченная, что: а) с трудом поддается вербализации; б) не имеет ни малейшего отношения к читателю. Однажды автору вздумалось потолковать о поэзии и власти – родился «Перевод с подстрочника», где Чуркистан-баши сочинял стихи, которые тут же становились национальными проектами. На редкость увлекательный саспенс, Стивен Кинг рыдает от зависти. После пришла Е.Ч. в голову донельзя расплывчатая мысль насчет памяти и ностальгии – вот и готов «Собиратель рая». И то, и другое у нас пустили по ведомству интеллектуальной прозы.

Думаю, хорошо сделанная проза всегда интеллектуальна, ибо влечет за собой шлейф читательских мыслей. Но попытка превратить дистиллированную абстракцию в прозу… Господи, избави!

С вашего разрешения, еще один теоретический экскурс. По определению Игоря Ратке, в основе отечественной интеллектуальной прозы лежит «отказ от традиционной миметичности», то есть жизнеподобия. Со всеми вытекающими. Дистрофическая фабула ютится где-нибудь в чулане, а то и вовсе на задворках. Нарратив вытеснен беспощадным резонерством. Персонажей нет – есть функции, иллюстрирующие тот или иной авторский тезис.

А теперь – милости прошу сравнить.

Фабулу «Собирателя» легко уложить в одну фразу: в первой части старьевщик Кирилл будет до читательского посинения искать свою матушку, страдающую болезнью Альцгеймера, в Москве, во второй – в Нью-Йорке. И вновь до посинения. Впрочем, Кирилл, он не так себе старьевщик – люмпен-интеллектуал, собиратель разномастного утильсырья, которое дает ему возможность существовать вне времени: он то сталинский китель напялит, то брюки «полпред», то кепку-лондонку. В «Переводе с подстрочника» Чижов уже говорил вскользь, что человек есть коллекция случайного хлама, а нынче довел этот тезис до логического конца. Кирилла окружает свита поклонников обоего пола, трепетно внимающих его долгим и нудным тирадам: «Все наше будущее осталось в прошлом. И чтобы вновь открыть для себя будущее, надо сперва вернуться назад». И так – десять авторских листов: поиски матери сменяются логореей и наоборот. В наличии единственная реперная точка – речь о ней уже была. А что вы хотели? Артхаус, он всегда Ding für sich – и вовсе не в кантовском смысле.

Можно, я еще побуду умным и скучным критиком? – предмет уж очень располагает.

«Собиратель рая» един в двух лицах: у текста есть экзистенциальная и метафизическая ипостаси. В первой – рассказ о «лишних людях», занятых незнамо чем и к иному фатально неспособных. Кирилл по-плюшкински заваливает материнскую квартиру хламом. Его наперсник Карандаш специализируется на нематериальной памяти: записывает рассказы обитателей барахолки в надежде когда-нибудь написать роман. Но это вряд ли: блокнот истрепан, часть листков потеряна, а остальное перемешалось до полной неразберихи. Девки дружно сохнут и мокнут по Кириллу, хотя мачо из него, как из меня математик. На что этот мусорный бомонд живет и покупает траченные молью реликвии, одному автору ведомо. И только он знает, чем, кроме имен, герои отличаются друг от друга: все думают одни и те же мысли и произносят одни и те же речи. Сказано вам: никакого жизнеподобия. В топку!

В метафизической ипостаси обнаруживается до неприличия примитивная аллегория. Марина Львовна с ее Альцгеймером – это вам не мать, это Родина-мать. Пораженная беспамятством, она убеждена, что живет в Советском Союзе и вслепую ищет потерянный рай сперва в России, а потом в Америке. Тем временем ее беспризорные дети, погруженные в безвременье, пытаются найти себя то в одной, то в другой эпохе – отсюда и вечные маскарады с переодеваниями. Карандаш обобщает: «Мне кажется, эта тяга сбежать из своего времени так распространилась потому, что будущего не стало. Раньше ведь верили, что в будущем всех ждет что-то совсем другое, новое, чего никогда прежде не было: коммунизм там, полеты в космос, освоение новых планет… А теперь все это рассыпалось, наш проект свернули, и у людей не осталось ничего, кроме прошлого». Лет 20 назад это, может, и впечатляло, но со временем перешло в разряд плесневелых трюизмов. В топку!

Хотите знать, чем дело кончилось, чем сердце успокоилось? Кирилла, естественно, убьют, как только он выдаст на-гора все свои проповеди. Это в нашей интеллектуальной прозе традиция: от иличевских «Анархистов» до мелиховского «Заземления». Герой выговорился по самое не хочу, занять его больше нечем, – канун да свеча молодцу. Но это лишь экзистенциальная развязка. В метафизической Чижова занесет в совсем уж отвязанное блядословие: покойный, изволите видеть, был «ангелом внутренних небес», надзирающим за делами человеческими.

Как реалистическая проза роман не состоялся за явным недостатком реализма. Как интеллектуальная… ну, если считать интеллектом патологическое мудрствование, «словесную опухоль», как говорил академик Павлов, – пожалуй, да. Единственное достоинство книги – качественный стиль, что уже немало… и все-таки мало, как выясняется.

Критический речекряк: этиология и патогенез

Слушайте и не говорите, что не слышали. Итак, краткий курс современной русской литературы. Постпамять – искусство дистанций. Ибо литература отпрыгивает, едва захочешь на нее присесть. Нужна попытка отменить определенный модус чувственного и познаваемого, найти новый срез мыслимого: через ритуальное грязеполивание прийти к заморозке своих комплексов. Проза, несмотря на сильное искушение впасть в некий род кибероптимизма и гипостасис симулятивной гиперреальности, должна быть крипторелигиозна. Императивы текущего момента – автолитературоцентристская оптика и эмерджентное чтение, победительная власть двойной логики и релятивное отношение к содержанию победительной правды. И учтите: человек не может не вжевывать резину в почву опыта, но тут мы покидаем область персоналистских философий и перемещаемся в близкий концепциям современной физики метаконтинуум множественных вселенных…

Вы думаете, это бредит малярия? Нет, это было и есть. И отнюдь не в Одессе, а в российском толстожурнальном пространстве и литературном сегменте рунета: над отрывком трудился авторский коллектив в составе Валерии Пустовой, Арины Бойко, Алисы Ганиевой, Евгении Вежлян, Ольги Баллы и Андрея Пермякова. Из их цитат и скомпилирована супрасинтаксическая заумь, похожая не то на поэтические потуги Гребенщикова, не то на философские потуги Бодрийяра. Помилуй Бог, сколько же псевдонимов у Фимы Собак!..

Было б в мире положенье попроще, можно было бы позвонить 03 и вызвать психиатрическую бригаду. Хотя и доктор Титанушкин с профессором Стравинским в нашем случае не помогут: это не шизофазия, это ее имитация, что гаже всякой патологии.

Можно два слова о личном? Я с детства усвоил постулат физика Александра Китайгородского: реникса обожает являться публике в платье из словесной шелухи. Диагностировать ахинею довольно просто: «Утверждения о мире – это либо описание фактов, либо логические выводы следствий из твердо установленных фактов, либо гипотезы, которые в принципе могут быть проверены фактами. Если же утверждение не может быть занесено ни в одну из этих граф, то оно лишено содержания, чепуха (можете выбрать любое, что вам нравится)».

Возражения насчет гуманитарных наук категорически не принимаю. Филология есть наука точная: вот анафора – вот эпифора, вот экспозиция – вот кульминация, вот фабула – вот сюжет. Вам привет от Шкловского: искусство как прием. А по заявкам любителей лирики – Мандельштам: «Красота – не прихоть полубога, / А хищный глазомер простого столяра». Прочее от лукавого.

Затрудняюсь вычислить, когда именно шизофазия с глоссолалией стали литературным комильфо. Кажется, в середине нулевых – точнее сказать не могу: я тогда за литпроцессом не следил. Но попробую реконструировать ситуацию.

Примерно тогда возникла так называемая «рекомендательная критика» – слов нет, дивный эвфемизм для лютого и беспардонного product placement’а. Корифеем ее был Лев Данилкин, который, по слову Сергея Белякова, генерировал не идеи, а слоганы. Каковых наштамповал не одну сотню: «стомиллионный блокбастер», «золотовалютные резервы русской литературы», «великий национальный роман», «завораживающая, чеканная проза» и прочая, прочая, прочая. Но и на старуху бывает поруха: иногда маститого копирайтера с головой накрывал кризис жанра. Тогда на свет являлось нечто эффектное, но маловразумительное: «Текст-проект, с помощью которого пишущий-смотрящий пытается сам стать Словом».

Инновация приглянулась трудящимся литературно-критического цеха. Не могла не приглянуться. Тому есть как минимум две причины.

Во-первых, не сбрасывайте со счетов эстетическую парадигму постмодерна. Мастерство художника здесь ровным счетом ничего не значит: предметом искусства может быть что угодно, – да хоть разбитый унитаз. Оттого на первый план выходит мастерство интерпретатора. Да много ли у нас талантливых интерпретаторов? – волей-неволей приходится звать на помощь логорею: авось да не заметит публика, подхваченная потоком пустых словес, что ее откровенно дурят, выдавая литературно-критического карася за порося.

Во-вторых, искать на пустом месте глубины мысли и красоты слога – воля ваша, но миссия невыполнима. По крайней мере, традиционными методами: гаспаровский анализ текста здесь равен смертному приговору. Поэтому его без сожаления сдали в утиль: архаика, мол, и вообще моветон.

Василий Ширяев: «Читателю ведь мало интересно, как написана книга, как она выстроена и какие общие идеи в ней проводятся… Читателю интересно, что кого-то от этой книги колбасит, как от дури».

Валерия Пустовая: «Убедить читать критик может только своим личным примером – эмоциональным вовлечением в чтение. Это одна из причин кризиса основательного, филологически аргументированного критического высказывания. Оно сегодня неэффективно, не работает на убеждение».

Репин, по легенде, просил визитеров-абстракционистов нарисовать лошадь, – и если гости не выдерживали экзамен, гнал их ссаными тряпками на мороз, справедливо полагая, что абстракционизм идет от дилетантства. Коллеги, разнообразия ради позвольте себе хоть одно филологически аргументированное высказывание, – а потом жуйте на здоровье резину пополам с почвой и эмоционально вовлекайте.

Извините, отвлекся. Высокие технологии оказались малозатратны: текст теперь можно вообще в руки не брать – метаконтинуум с гипостасисом годятся на все случаи жизни, потому что ровно ничего не значат. Потому платье из словесной шелухи стало лучшим нарядом для несуществующих достоинств. Самые добросовестные из критиков пытались возвести в их ранг либо общепринятые вещи, либо откровенные провалы.

Александр Скидан: «Ильянен нижет слова посредством их колеблющихся признаков, созвучий, флексий», – простите неуча, а чем, кроме флексий, сиречь окончаний, могут быть связаны слова в предложении?

Елена Макеенко: «Одна из прелестей этого текста <«Петровы в гриппе» – А.К.> в том, что даже заспойлерить его практически невозможно», – перевод на русский звучит убийственно: прелесть текста в отсутствии фабулы.

Но остальные и тем себя не утруждают – тоннами выдают на-гора словесный шлак. Раскопки бесполезны: под его толщей обнаруживается одна-единственная мысль – отчитаться перед издательским PR-отделом. Сейчас буду цитировать – долго и со вкусом: Фоксу одному вышака брать скучно, пусть и читателям тошно станет.

Ольга Балла (первый лауреат премии «Неистовый Виссарион», если что): «Скоропись-дикопись, конспект самого себя, едва, если вообще, вычленяемого из текучей реальности. Честно-предлитературное, сырое, напряженное, бродящее, почти предсловесное состояние слова, зародыш всех будущих его возможностей».

Игорь Гулин: «В накрепко установленных волей Бога и автора координатах рождается вихрь. Он расшатывает стройные структуры мира, книги и тела, втягивает их в водоворот четвертого измерения. Так поэзия рождает парадоксальную геометрию спасения».

Валерия Пустовая: «Это не магический реализм, а реальность магии. Это жанр-действо. Это проза базовых ритмов и сущностных рифм, когда явления повседневной жизни притягиваются друг к другу, как женское к мужскому».

Евгения Вежлян: «Характер этой историчности оказывается нерефлексируемым фундаментом всей конструкции, транспонирующей собственно “прошлое” в “историю”. И в той мере, в какой этот фундамент оказывается незыблем, “история” как таковая, будучи выведенной за скобки, в такого типа истерическом повествовании есть лишь форма упаковки событий, а не содержание разговора». «Истерическое повествование» – явная опечатка, но смысл не страдает, поскольку отсутствует.

У меня вопрос: коллеги, вы сами-то свои речекряки понимаете? Хотя это вряд ли. Взять хоть ганиевский «гипостасис симулятивной гиперреальности». Гипостасис есть овеществленная идея – как можно овеществить симуляцию? И как можно симулировать реальность? Или уже цитированный перл: «автолитературоцентристская оптика» – Вежлян, прости: не знаю, как перевести…

Скорого конца не ждите. Ветераны уже успели соблазнить малых сих и воспитать новое поколение критиков, свято уверенных, что полная шняга и глубокомыслие суть синонимы. Господа, разрешите представить вам Ольгу Девш. Подборка издранного – цитатник на зависть председателю Мао:

«”Жить непроливайкой”. Тезис одиночества. Накапливать туда, где бездонно и потому страшно»; «торит путь по вертикали, проваливаясь в разверзнутый вглубь горизонт»; «дотошная фиксация рефлексии долгожданного, ментально холерического материнства»; «стоп-кран не выдержал, и Лера <Пустовая – А.К.> начала изливать того, кто сидит в ее глубоком пруду»; «критик-мать метафорировала, собирая в единое сакральное бытование физиологию и метафизику, восхищение и страх».

Впору перефразировать Данилкина: вся эта дикопись – тексты-проекты, при помощи которых читающий-смотрящий превращается в законченного дебила. Тактика известная: на дурака не нужен нож: ему с три короба наврешь, и делай с ним что хошь. Читаете очередной опус Пустовой или Баллы? Как говорил великий Арутюн Акопян, следите за руками.

Все в сад!

М. Степнова «Сад». М., Редакция Елены Шубиной, 2020

В малиннике яростная магометанская зелень перемигивалась с трагической менструальной киноварью ягод. Трава завивалась неистовыми лобковыми махрами. Voldemar, sale enculé, laissez-moi, прошипела графиня Задрищева-Мушкина, вырвавшись из лейб-гвардейских клешней мглистого мужа. Заволглые ноги кое-как понесли ее прочь. На когтистых кустах оставались сочно-целомудренные фестоны брабантских кружев, похожих на сахарную отделку свадебного торта. Граф добыл из кожаной сигарочницы с тисненой золотом монограммой ZM ароматную Cabañas Coronitas; злобно полыхнула шведская спичка. Французская волчица, процитировал граф вслед уходящей жене Дрюона, которого не читал…

Ну, вы поняли: Марина Степнова написала роман про вальсы Шуберта и хруст французской булки. Примерно так и написала.

Вообще, нынче каждый уважающий себя литератор обязан иметь в активе книжку, где водятся непуганные дуэлянты-аксельбанты, будуары-пеньюары, шоколадъ «Gala Peter», пирожныя «Жоржъ Борманъ» и прочая прянично-леденечная Россiя, которую мы потеряли. Правда, авторесса, урожденная Ровнер, в той самой Россiи до гробовой доски слушала бы хруст мацы где-нибудь в Бердичеве, но кому ж таки оно волнует?

Сюжет известный: не хочу быть черною крестьянкой, хочу быть столбовою дворянкой. Большого греха тут не вижу: всяк по-своему с ума сходит. Но…

В Сибири я жил рядом с ювелирным магазином под названием «Роскошѣ». Именно так, через «ять» – не по Кириллу с Мефодием, а по былинам сего времени. Вот и господа сочинители из кожи вон лезут, имитируя комильфо, а выходит галантерейное обхождение-с. И мизинчик этак на отлете-с. Так что-с, милсдарь, однем словом, самая энта роскошѣ и есть: гостинодворцы во фраках. И сбоку бантик.

У Варламова в 1914-м знают о радиации, расстояние измеряют километрами, а водку подают в лафитниках вместо графинов. Афлатуни приладил затвор к капсюльному солдатскому ружью образца 1845 года. Акунин открыл Русско-Азиатский банк в 1876-м, на 34 года раньше срока и пустил в оборот невиданные 10-рублевые керенки… и прочая, прочая, прочая.

Анамнез Степновой тоже особых надежд не внушал. Уж коли создательница кошерных поросят и парня, похожего на кариатиду (гермафродит, что ли?), берется за историческую тему, в перспективе маячит безотлагательный apocalypse now. Входящие, оставьте упованья.

Так в итоге и вышло. Во избежание построчного комментария – избранные примеры.

Стало быть, княгиня Борятинская, предавшись с мужем африканским страстям во саду ли, в огороде, к 44 годам оказалась непраздною. Fi donc, суфлирует авторесса: «Светской женщине после сорока лет надлежало заниматься благотворительностью, а не любовью». Ну-ну. Графиня Софья Толстая Ванечку тоже в 44 родила – ни товарищеских судов, ни общественного порицания не упомню. А Екатерина Карамзина? – в 41 год осчастливила супруга дочкою Лизой, и ровно никакого осуждения в свете.

Княжна Борятинская осмелилась вставить слово в беседу черных гусар. Те смотрят на дерзкую барышню растерянно, будто с ними заговорил полковой козел. Это каким же ветром талисман 1-го пехотного батальона Королевских Валлийцев занесло в наш 5-й Александрийский полк?

Кстати, о военных. Борятинский-младший нравом отменно вспыльчив, чуть что – за шашку хватается. Маловероятно: вряд ли князинька в казаках служил. Всем остальным в 1870-м полагались сабли: кому пехотная образца 1865-го, кому драгунская образца 1841-го. А шашка в Русской императорской армии окончательно прописалась лишь в 1881-м стараниями генерал-лейтенанта Горлова.

Надеюсь, понятно: с матчастью у нас привычные нелады. Впрочем, в «Саду» повсеместно хронические нелады.

Крестьяне, утверждает доктор-немец, звери первобытные: быка бы им спьяну заживо ободрать. Марина Львовна, это что за русская коррида, бессмысленная и беспощадная? Вы для начала живую курицу ощипать попробуйте. А тогда и про быка потолкуем.

Кухарка возле образа Троеручицы внезапно начинает рассуждать под стать маститому религиоведу: это обломок древнего культа? Слабо, право слово. Надо было шестирукого Махакалу приплести для полного и безоговорочного абсурда.

К третьим родам – внезапно! – выясняется, что у княгини Борятинской узкий таз. А раньше как справлялась? Кстати, о родах: выписанный из Питера айболит забыл дома щипцы – он медик или где?

Хватит, пожалуй: ведь этак можно и до бесконечности.

Спойлер… хм. Пожалуй, он здесь невозможен. «Сад» – это 400-страничное читательское ожидание: когда же хоть что-то начнется? Однако фабула скудна до неприличия: княгиня родила дочь Тусю, та до пяти лет не говорила, потом выучилась материться и полюбила лошадей, потом вышла замуж за альфонса с гомосексуальными наклонностями: мужиковата была, на любителя. Действия как такового нет, вместо него вас заставят до рези в глазах любоваться декорациями: «Сочная, почти первобытная зелень перла отовсюду, кудрявилась, завивалась в петли, топорщила неистовые махры. Сонное пчелиное гудение, комариный стон, ход соков в невидимых прочных жилах, лопотание листьев и даже тонкий, натужный писк, с которым раздвигали землю бледные молодые стрелки будущих растений». Надоело? А вы еще полюбуйтесь: «Вокруг дома вскипал сад, тоже акварельный, зеленовато-белый, весенний». Эх, раз, еще раз, еще много-много раз. Вас предупреждали: оставьте упованья.

Лет шесть назад сервильный «Сноб» пускал сладкие слюни: «Марина Степнова вышла на тот уровень, когда фабула уже не особенно нужна». Похоже, что г-жа авторесса уверовала в комплимент, а зря. Впрочем, что о том толковать? С фабулой мы уже простились: au revoir, chérie – в сад! Но нет худа без добра: бессмыслица вмещает в себя все смыслы, доступные читательскому воображению.

Впрочем, лейтмотив выдумывать не придется: высоковольтная ненависть к русским – это у Степновой распивочно и навынос, оптом и в розницу: «Держись от московитов подальше, сынок, дикий народишко, дикий и трусливый» и проч. Я уже спрашивал однажды, откуда что взялось: чай, «Большую книгу» М.С. не в Лондоне вручали и не в Париже… Не дает ответа. Зато тема прописана четко. В отличие от всего остального.

Большинство героев романа родом из песни Максима Леонидова: то ли девочки-мальчики, то ли виденья. Обрюхатил князь Владимир Анатольевич благоверную – в сад. Заглянули старшие дети в родительское имение – в сад. Сшила вдова Арбузиха княгине десяток туалетов – в сад. Выспалась воспитанница Нюточка с заезжим игроком и аферистом – в сад. Мелькнул метеором Александр Ульянов, ради дурной издательской моды произведенный в заднеприводные, – и его тем же маршрутом. Широкий выбор пейзажей и натюрмортов, а портрет – не наш жанр. Все в сад!

Детали ровно того же свойства: ни одна не работает. Есть, к примеру, у Барятинской астрономически дорогая кашмирская шаль – прадед в 1800 году отдал за нее деревню ценой в 12 тысяч целковых (еще одна ересь: красная ей цена в то время была 200 рублей, писал Иван Муравьев-Апостол). Шаль описана с великим пиететом и тщанием: черно-алая, затканная слезами Аллаха… И что в итоге? Заблевала брюхатая княгиня кашмирскую тряпицу – в сад!

И добро бы речь шла только о персонажах. Примерно то же самое с проблематикой: противостояние сословий, противостояние полов – все наспех обозначено, но оборвано на полуслове. В сад! – то пронизанный медным закатным солнцем, то черный, будто жестяной. Это же не в пример важнее полудиких крестьян-гоминидов (авторская формулировка).

Тоже важный момент, прямо-таки сюжетообразующий – классический перформанс: нарядилась Степнова Водолазкиным… Князь Владимир Анатольевич то Дрюона процитирует: «негоже лилиям прясть», то Мандельштама: «Россия, Лета, Лорелея». Как-то невзначай в пореформенную эпоху забредут декаденты под ручку с Набоковым и залетит грузовой дирижабль Циолковского. Зачем? – не слишком понятно. Спасибо и на том, что обошлось без пластиковых бутылок. А потом М.С. забава до смерти надоест – в сад!

Авторские игры в стилистику хочется без промедления отправить в сад – не надейтесь, не получится. Будет вам по три прилагательных на одно существительное, будет вам мертворожденный авторский маньеризм: «Москва гомонила, визжала санями и девками, ухала, колыхалась внутри Кремля темной веселой жижей и то закручивала люд гулким водоворотом, то застывала, вылупив нахальные глаза и раззявив рот». Кто б объяснил, что такое «визжать девками»? И почему визжат сани? – не иначе, тормозные колодки износились. Будет и алмазная россыпь анекдотических эпитетов: «мозглые ноги», «сытная грязь», и даже «черносливовые тараканы». Станет Марина Львовна вареньем потчевать – держите ухо востро: мало ли что… Особенно впечатляет «бесстыдно задравшая оглобли телега», – доктор, да вы прямо маньяк какой-то! И это итог десятилетней работы над текстом? Да уж.

Стало быть, судари мои: Степнову – в сад. Пожизненно. Литературно-критический цех может визжать всеми своими девками, но повторяю… хотя что проку? Ведь второй том клятвенно обещан. Так просто не отделаешься.

Венок из петрушки

Л. Улицкая. О теле души. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

После «Кукоцкого» я старался обходить Улицкую стороной: скуловоротно скучна, десятка страниц вполне достаточно для пожизненной аллергии к печатному слову. Однако последний сборник все-таки прочитал в смутной надежде, что малая проза не столь травмоопасна. Но надежда, по верному слову Шаламова, – мать дураков.

Еще не открыв книгу, я знал, кто меня встретит: старая усатая армянка (грузинка, еврейка – нужное подчеркнуть), сла-адкая лесбийская парочка и поганое мужло – ироды и садюги, как их земля носит. Так оно и вышло: налицо и «старая еврейка с нежными усами», и армяно-азербайджанские… э-э… ладно, трибады. Впрочем, не обошлось и без сюрпризов – авторесса приветствовала меня спотыкливым гекзаметром:

«Скачут юные, сиськи которых заточены остро,

вислогрудые скачут, и сливы сосков подлетают, играя,

плоскогрудые девочки скачут, руками свой срам

прикрывая венком из укропа…»

Виноват, Людмила Евгеньевна, не уразумел: чем срам-то прикрывают, руками или венком? И раз уж к слову пришлось, венок из укропа – явная аллюзия на Сафо: ну, вы поняли. Хотя, по-моему, тут к месту был бы венок из петрушки – греческий символ траура. Неумолимо тянет к гекзаметру: бессонница, Гомер… Простите, поддамся искушению.

Скройся, читатель, атас! На тебя нынче вывалят груду

Дряблых морщинистых сисек, подобных ушам спаниеля,

Старых плешивых лобков, жеманно прикрытых укропом,

Ляжек, обложенных рыхлым, трясущимся салом,

И мертвечиной гнилой барахло это сверху придавят.

Рви-ка ты когти скорее! А я остаюсь. Я привычный.

Из чего обычно делается женская проза? Из платочков, из чулочков, из дефлораций, из менструаций. Л.У. несколько обновила стандартный набор: из лейкоза, из цирроза, из артрита, из целлюлита – возраст, сами понимаете. Но главные компоненты остались в неприкосновенности: духовно богатая дева и мужики-козлы – традиция же, начиная с графини Ростопчиной, грех посягать. Тем паче маркетологи из «Эксмо» еще три года назад предупреждали: «ЛГБТ и феминизм хорошо продаются». В «Редакции Елены Шубиной» эту рекомендацию приняли особенно близко к сердцу: тут вам и «Сад», и разные прочие «Сестромамы». И «Тело души», само собой. По самым скромным подсчетам, команда Шубиной только за последний год трижды заработала статью 20.3.1. КоАП за действия, направленные на унижение достоинства человека либо группы лиц по признакам пола. Да живем-то мы по Оруэллу: все равны, но некоторые равнее. Улицкая, к примеру:

«Долго вычищала из памяти этого мужчину с колючей щетиной и садистическими наклонностями. И поклялась тогда больше с мужчинами дела не иметь».

«Алиса поклялась, что никогда не станет, как мать, игрушкой этих животных. Она и не стала».

Хватит? А то могу продолжить.

Сраное мужло в тексты допускают нечасто. И в единственном амплуа: полпред смерти. «Дракон и феникс»: брат умершей героини привозит ковер, которым накроют гроб. «Алиса покупает смерть»: невропатолог прописывает героине, желающей самоубиться, конскую дозу барбитуратов. «Туши, туши, где их души…»: свиньи мрут конвейерной смертью под ножом мясника. «Аутопсия»: патологоанатом с некрофильскими наклонностями. С этого места подробнее – ведь незабываемый типаж. И детали на редкость аппетитные:

«Коган любил свою чудовищную работу, особенно своих своевременно ушедших мертвецов – старых, измученных жизнью, облысевших, утративших бодрую растительность в подмышках и в пахах, их исхоженные стопы, шишковатые и мозолистые, обвисшие груди и мошонки».

Короче, ну на хрен этих членомразей, – с глаз долой, из сердца вон. Да вот ведь парадокс: вынесли их за скобки, помножили на ноль, – и писать тут же стало совершенно не о чем. Без мужика-козла наступает энергетический кризис: нет топлива, чтобы запустить заглохший мотор феминистской прозы. Приходится прибегать к суррогатам, к искусственной невротизации. Жила-была одна баба… а дальше что? Пожила – хватит с нее, теперь пусть помрет, что ли…

«Дракон и феникс»: «Почти два года, как напала на Зарифу эта проклятая болезнь. Сначала лечили в Мюнхене, там оперировали, потом переместились в Израиль, там проходили химию и облучение».

«Благословенны те, которые…»: «Единственная ее дочь, горячо любимая Эммочка, умерла в четырнадцать лет от острого лейкоза»; «когда жизнь Александры Викентьевны была налажена самым идеальным образом, случился инсульт, ее повезли все в ту же Боткинскую больницу, где она через несколько часов и умерла, не приходя в сознание», – прощайте же, сестры, вы честно прошли…

«Ава»: «Купили маленького серого пуделя Брома. Через месяц он заболел чумкой и, несмотря на старательное лечение, скончался», – пошто вы, тетенька, животину тираните?

Согласен, для веселия планета наша мало оборудована. Но когда в репертуаре всего один номер, пусть и смертельный, оскомина наступает безотлагательно. Хотя авторесса честно пыталась разнообразить фабульную монотонность за счет по-детсадовски наивной мистики. «Aqua allegoria», к примеру: Соню бросил муж, ж-жуткий тип – жареное мясо любил. После развода счастливая Соня перешла на яблочную диету и превратилась в яблочную же листовертку. И к чему мне это рассказали? – не ешь, Аленушка, листоверткой станешь?

Ничуть не меньше озадачивает паралогическое, на грани идиотизма, мышление героев. Зарифа на смертном одре приглашает умную (конечно же!) еврейку, чтобы расспросить, что такое интеллигенция. Людмила Евгеньевна, простите, кто у нас при смерти – бизнес-вумен с бульдожьей хваткой или Васиссуалий Лоханкин, озабоченный трагедией русского либерализма? Алиса откладывает барбитураты на черный день, будто и нет у медикаментов срока годности. Вера Иванна чуть ли не силком выдает дочь замуж за иракского курда, а потом целый год прячет от нее письма мужа. Хотя улицкие герои избытком логики никогда не страдали: Кукоцкий, помнится, не щадя живота и глотки, требовал разрешить аборты, – нет бы о контрацептивах позаботиться придурку…

Но что бесповоротно ставит в тупик – идиостиль лауреата дюжины литературных премий и кавалера трех орденов. «Она погладила подругу по подвернувшейся шелковой ноге», – никак растяжение голеностопа? Нет, нога под руку попалась. Подвернулась, значит, ага. «Она была сухарь, ничего не любила, кроме жукастых букв восточных языков», – та-ак, придется заняться лингвистикой. Суффикс «-аст» имеет значение избытка: глазастый, ушастый и проч. А что такое «жукастые буквы», – воля ваша, не ведаю. «Сплющенная с боков женщина с целеустремленной грудью», – цирк уродов приехал? «Мозолистые, обвисшие груди», – мозолистые? Господи, прости, примири, укроти!

За стилистическими чудесами непременно жди какой-нибудь убойной пошлости мощностью 20 килотонн в тротиловом эквиваленте. Примета верная, неоднократно подтвержденная всеми, от Прилепина до Самсонова. Так и есть, дождались: «Упитанные груди лежали, не вполне умещаясь, в ладонях, а измученный жезл пробил так долго не сокрушаемое препятствие». Беда одна не ходит: «Навстречу друг другу рванулись два чистейших потока – один из священной вязкой жидкости, содержащей начало жизни, и второй, вода приветствия, приглашения и принятия». Вот кому лавбургеры писать! Стил и Картленд, садитесь! – обеим по двойке.

Удивляться, в общем-то, нечему. В недавнем интервью «ВопЛям» Улицкая категорически заявила: «Графомания – первое и необходимое качество писателя». Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

Горечью пьяной Фалерна стакан мой наполни, Евтерпа,

И в овощной за петрушкой сгоняй – понимаешь, гречанка?

Сиськами тут не тряси, не до них: депрессуха накрыла…

Житие замечательного рэпера

А. Геласимов. Чистый кайф. М., Городец, 2020

Прозу надо выбирать по тем же критериям, что и колбасу. Написано «Докторская», значит, шансы попробовать дряни – 50 на 50. А вот «Докторскую среднекошерную» брать определенно не стоит: довесок к названию прозрачно намекает на отступления от ГОСТа. Есть риск нарваться на суррогат из ферментированной свиной шкуры, сои, эмульсии и вкусовых добавок. И вообще без мяса.

То же самое с изящной словесностью. «Роман в рассказах» Прилепина, «роман-пеплум» Иванова, «роман-реконструкция» Погодиной-Кузминой, «оптический роман» Немзер – такой эрзац, что и в рот не возьмешь, хоть сахаром его облепи. Нынче Геласимов пополнил жанровую палитру: «роман-flow». Не уберегли степные боги – пришлось читать.

Без flow, ясен пень, тут никак: Андрей Валерьевич, задрав портки, рванул за комсомолом. Главный герой опуса – Баста, он же Баста Хрю, он же Баста Бастилио, он же Ноггано, он же N1NT3ND0, он же Василий Вакуленко, он же Элла Кацнельбо… простите, кажется, это уже не он. Впрочем, автор в припадке запоздалого целомудрия устыдился откровенной заказухи: это, мол, вовсе не Баста, а портрет поколения, все совпадения случайны.

Ну, насчет поколения А.Г. явно погорячился, а что до портрета… Он явно парадный, все признаки налицо: акцент на социальном амплуа, театральность позы, стремление историзировать модель. Формула известная: характер нордический, стойкий, в порочащих связях не замечен. Все, что бросает на протагониста хоть слабую тень, выметено, выскоблено, вымыто со щелочью. Где наезд на Децла и компенсация морального вреда? Где поддержка пенсионной реформы с неуклюжими извинениями в финале – виноват, граждане, не сразу разобрался? Где торговля тряпьем с символикой АУЕ и шапками с цифрой 228 (для справки: статья УК за наркоту)? Не дождетесь! – первый президент РФ любил сопровождать эти слова характерным жестом. Вместо биографии здесь агиография, вместо жизни – житие, пусть и не безгрешное, уж простите за паразитную рифму.

Житие так житие. Нет тех крепостей, которые не брал бы А.Г. Благо в руках у него безотказный и универсальный инструмент. Подробности у Льва Пирогова: «Методика Геласимова напоминает об откровениях одного советского киноактера средней руки, снискавшего народную любовь изображением цыпленка-табака в передаче “Вокруг смеха”. Актерское мастерство – это умение пользоваться набором штампов, поучал он. Чтобы засмеялись, сделай так, чтобы заплакали – этак».

Остальное – дело техники. Книжку про Чечню, не видав в глаза Чечни? – да как два пальца об асфальт, из подручных материалов: «Трех товарищей» и словосочетания «груз 200». Про новых русских, которых в сериале видел? – за не фиг делать: из фильма «Игрушка» и слова «Лэндровер» (авторская, если что, орфография). Про рэп? – да проще пареной репы: две-три готовые рифмы сомнительного качества: «сети – бессмертие» плюс терминология: «панчлайн», «битбокс» и проч.

Что до прочего… так все уже сказано: грузите штампы бочками. Умница-красавица непременно окажется богатой наследницей и влюбится в героя – любовь такая любовь. Дед непременно наденет все боевые ордена и отправится месить ментов, что наваляли его любимому внуку – ветеран такой ветеран. От наркозависимости непременно спасаются в монастыре – скрепы такие скрепы. А братва такая братва. И менты такие менты. И далее по списку.

В очищенном от клише тексте легко просматриваются два лейтмотива: а) ростовская юность рэпера Пистолетто; б) личностный и творческий рост героя – из Пистолетто в Бустера.

Увереннее всего А.Г. работает по чужим лекалам. Ростов 90-х с терками-разборками, бандосами-лавандосами стоит на фундаменте «Бандитского Петербурга» и «Москвы бандитской» и потому выглядит более-менее сносно. Без посторонней помощи дела идут не в пример хуже. Сочинить погоняло герою – ну никак не бином Ньютона. А вот вам, мля, Пистолетто – и лучше выдумать не мог. А сообразить, что опустил протагониста, уравняв его с мультяшным персонажем, слабо?

Bildungsroman о личностном росте и прощании с дурью у г-на сочинителя как-то не задался. Видимо, годного образца не нашлось. Чтобы облегчить себе задачу, Геласимов силком засунул в текст аллегорию: эдемского змия в образе недобитой гадюки. Только вообразите: жила себе рептилия, хоть и башку размозжили, пока не уничтожил ее деревенский паренек, научившийся у экс-Пистолетто музыке. Мораль: искусство победило порок. Спасибо, а то мы не в курсе.

Кстати, с искусством и творческим ростом в романе вообще никак. Хотя примеров для подражания в мировой литературе – более чем. Видимо, ниггерские частушки, перепертые на язык родных осин, не особо вписываются в этот паттерн. В итоге Геласимов, обреченный на самостоятельную работу, стопицот раз пересказывает одну и ту же немудрящую историю: как четкий пацан с раена всех порвал-ушатал-раскачал своим очередным чумовым-угарным-улетным треком. Для заказчика, понятно, это чистый кайф, но читателю-то вовсе не по кайфу.

Про сюжет вроде бы все ясно. А про композицию лучше и не вспоминать. В романе четыре хронотопа: настоящее – гастроли в Дортмунде, прошлое – бандитский Ростов, монастырь на Псковщине и Москва эпохи гламура. Повествование конвульсивно дергается туда-сюда-обратно, но зачем – одному А.Г. ведомо. Флэшбеки мотивированы лишь в первой части, где герой встречает подружку ростовской поры, ныне Geschäftsfrau, а дальше возникают без всякой логики, по авторской прихоти.

Структура в романе отсутствует. Дальше грядет полный триумф апофатики: в «Чистом кайфе» нет ни характеров, ни портретов, ни мало-мальски убедительной психологии. Не дождетесь! – следует характерный ельцинский жест. У Жоры подключичный катетер, а у Вадоса «потолстевшая корма» – вот и вся разница между героями второго плана. Умница-красавица Юля тоже начисто лишена всякой индивидуальности, вплоть до вторичных половых признаков. Оно и понятно: она не героиня, а функция – восхищается Бустером, и хватит с нее. Сам Бустер, судя по речи, невразумителен – гопояз пополам с метафорами: «Он будто оброс новой оболочкой, вплавился в нее, как жук в смолу».

Что в книге хорошего, так это качественная редактура. Не в пример прежним текстам из «Эксмо»: «пожар нечеловеческой боли в истерзанной рогоносным статусом хрипатой груди», «она пломбировала его кричальное отверстие»… Респект редактору Пучковой. А то ж хотелось намертво запломбировать автору все наличные отверстия, чтоб неповадно было.

Скучные все это материи, надо сказать. Но финал «Чистого кайфа» и того скучнее – за happy end Геласимову впору вручить удостоверение кондитера шестого разряда. Экс-Пистолетто разъезжанто кабриолето и держит банко миллионо. Счастливое семейство гуляет по Дортмунду, а детишки… «Публика, хоть не понимала ни единого слова, была в полном восторге. Не каждый день два крохотных человека читают у них в старом городе русский рэп».

А чего вы, собственно, хотели? Контркультура – мерзость еще бóльшая, чем официальная культура. Андерграунд кончается там, где начинаются гонорары, но продолжает прикидываться таковым. Тому в истории мы тьму примеров слышим, от Маяковского до Шнура. Баста – явление того же порядка, глянцевый яппи с закосом под реального пацана. Так что, извините, без вариантов…

При всем при том не слишком понятно, чем «Чистый кайф» читателю ценен. Михаил Визель по доброте душевной подсказывает: «Геласимова интересует несколько внесюжетных тем, доселе в русской литературе не особо разработанных. Во-первых, скользкая тема веществ, на которых плотно торчат все без исключения герои в первой части. А во-вторых, что существеннее – тот самый невозможный рэперский язык. Который какой-нибудь профессор кафедры славистики немецкого университета, привыкший профессионально восторгаться Буниным и Набоковым, не колеблясь, определил бы как “клоачный”».

Ага, нашел первопроходца. Скользкую тему веществ, насколько помню, впервые затронул Гумилев в рассказе «Путешествие в страну эфира». А дальше были булгаковский «Морфий», агеевский «Роман с кокаином» и так далее – вплоть до ширяновского «Низшего пилотажа». Невозможный язык – так это тоже традиция: от классической фени в «Лучшем из них» до гопояза в «Добыть Тарковского». Зачем тратить время и деньги на семьдесят седьмую воду на чужом киселе? – вопрос остается открытым.

По легенде, товарищ Сталин, прочитав «С тобой и без тебя», хмыкнул в усы: «Эту книгу нужно было издать в двух экземплярах – для него и для нее». Вот и «Чистый кайф» надо было печатать тем же тиражом: автору и заказчику. А публика тут совершенно лишняя.

О национальной мерзости великороссов

Намедни Людмила Улицкая в интервью «ВопЛям» объявила: «Россия – страна традиционно антисемитская… Речь, собственно, идет не столько об антисемитизме, которым сильно заражена была русская культурная общественность, а о ксенофобии, о нелюбви к другим, к чужим, которые едят другую пищу, молятся другому богу».

Хм. Сдается мне, есть здесь сермяжная неправда. Тимура Муцураева помните? Если нет, я напомню: «Нам равных нет, мы все сметем! / Держись, Россия, мы идем!» На редкость толерантная и политкорректнаялирика, – аж Минюст включил в список экстремистских материалов под номером 691. А что же автор, пострижен и посажен? Нет, по слухам, командует сельским Домом культуры в Чечне. Да-а, страшна русская ксенофобия. Страшнее Кинга и Лавкрафта вместе взятых.

Пример показательный и далеко не единственный. Нынче всяк уважающий себя литератор просто обязан доложить граду и миру о национальной мерзости великороссов. И ничего, знаете. Даже без Минюста обходится.

Чижова: волки против пауков

Информация к размышлению: Чижова Елена Семеновна. Кандидат экономических наук. Директор Санкт-Петербургского Русского ПЕН-клуба. Автор десяти изданных книг общим тиражом 207 тысяч экземпляров. Лауреат премий журнала «Звезда» и «Северная Пальмира» за роман «Крошки Цахес» (2001). Лауреат «Русского Букера» за роман «Время женщин» (2009), на момент присуждения премии не известный массовому читателю.

Практически любая тема у Е.Ч. неизменно выруливает к страданиям народа Израилева: что ни ночь, то Хрустальная. Что ну о-очень сомнительно выглядит на фоне биографических подробностей – я вам умоляю, устройте мне такой Холокост хотя бы на месяц!

Русский антисемитизм у Чижовой выглядит, мягко говоря, несколько лубочным. Героиню «Полукровки» в 1973-м не приняли на истфакт из-за цореса с пятой графой: отец, таки ойц, еврей. А ничего, что академик Пивоваров с похожей родословной в 1972-м окончил МГИМО, а в 1982-м защитил кандидатскую по истории? Но если факты противоречат Чижовой – тем хуже для фактов.

Люди в романе делятся на две категории: пауки и волки. Полукровка принадлежит двум разным племенам: «Материнское племя опаснее и враждебнее. Отцовскоенеизменно оказывалось разгромленным, потому что на материнской стороне стоял могучий первобытный бог, принявший обличье паука». Про волков, граждане пауки, вы и сами все поняли. Хотя нет, не все: «Они нападают, мы защищаемся. Нормальные военные действия, партизанская война».

Чувствую, что передо мной почти невыполнимая задача: закончить фрагмент, ни разу не употребив словосочетания «волчица тряпочная»…

Военные действия продолжились в романе «Китаист». Здесь автореса размашисто малюет портрет паучьего племени – paint it black: от девок разит «терпкой сыростью», парень всерьез озадачен унитазом без цепочки. И, наконец, необычайной глубины резюме: «Когда едешь по России, всегда несет трупами».

Все это можно было бы принять всерьез, кабы Е.Ч. не вышла на партизанскую войну с пластмассовым пугачом и пачкой пистонов. Авторские инвективы тонут в море петросянистых реприз. Жена-букероносица путает неприкосновенных с неприкасаемыми, падаль с падалицей, лычку с просветом. А когда берется за тропы, то это уже таки полный кадухес.

«Водолаз всплывает из глубоководной впадины (над скафандром – тысячетонная колонна воды)», – тысяча тонн воды – это километровая глубина, давление около 97 атмосфер. Вечная память отважному первопроходцу.

«На просвет густая жидкость темнела, как расплавленная ртуть», – с чего бы ртути темнеть? Ржавеет, что ли? И как можно расплавить металл, находящийся в жидком агрегатном состоянии?

Ну вот, удержался-таки. Хотя очень хотелось.

Степнова: сыр против творога

Информация к размышлению: Степнова Марина Львовна. Окончила Литературный институт им. Горького. Бывший шеф-редактор мужского журнала XXL. Наставник и член жюри Осенней школы CWS для молодых литераторов (2019). Автор пяти изданных книг общим тиражом 74 тысячи экземпляров. Лауреат III премии «Большая книга» за роман «Женщины Лазаря» (2012).

Марина Степнова – типичный продукт перестройки. Тогда все мы уверовали, что свет невечерний с Запада воссияет. Многие до сих пор не разуверились.

В свое время Басинский заметил, что Россия для Степновой тождественна болезни. Местом всеобщего благоденствия М.С. назначила Италию, а символом такового – сыр:

«Средневековая Европа обжиралась сыром. Они все верили в то, что у них есть будущее. Все до одного. Даже самый ничтожный средневековый смерд знал, что у него есть мизерные, но права. Его нельзя было убить просто так – как скотину. Он мог стать горожанином. У него был сыр. Он верил, что через двенадцать месяцев его дом, его жена, его дети и его сыр все еще будут тут, на этой земле. В России делали только творог. Он был готов уже к утру. И к вечеру – скисал. Но до вечера надо было еще дожить. На большее никто не надеялся. Какой уж тут сыр? Какое столетнее вино? Зачем пустые надежды людям, у которых нет никакого будущего?»

Степнова, под стать Чижовой, избытком знаний и логики не страдает. Италия как оплот стабильности – с ее-то кровавой историей? С междоусобной грызней карликовых княжеств? С кострами инквизиции? С французскими и австрийскими оккупантами? С касторкой в тюрьмах при Муссолини? С дикой послевоенной инфляцией, мафией и поголовной коррупцией? Марина Львовна, хоть бы «Википедию» почитали, что ли…

Вообще-то, девичьему горю легко помочь: чемодан – вокзал – Тоскана, где постоянно сыто-пьяно и чинзановые реки в пармезановых берегах. А у Panda Edizioni уже ждут новый роман Giardino… Не ждут? Какой реприманд неожиданный! Придется переименовать в «Сад» и печатать в ненавистной России. В репертуаре старые песни о главном: «Держись от московитов подальше, сынок, дикий народишко, дикий и трусливый». Русский доктор до того туп, что забывает дома акушерские щипцы, отправляясь на заведомо трудные роды. Крестьяне – сплошь звери и гоминиды первобытные. Народ поражает ленью и невежеством.

Вот насчет невежества – уж чья бы корова. Краткий реестр степновских открытий, милости прошу. Цыцки состоят из мышечной ткани. В 1918-м Reichsheer стоял на подступах к Москве. Сухой закон в СССР отменили не 26 августа 1923 года, а лишь в конце 1924-го. Бывают мужики, похожие на кариатид. Поросята делятся на кошерных и не очень.

Про красоты слога, надеюсь, вы и без меня помните: от «сизокрылых вежд» до «мозглых ног». Жаль, что «Полный абзац» уже не вручают, правда?

А ведь приплети я ко всему этому, по примеру М.С., пятую графу – не миновать добру молодцу 282-й статьи УК.

Глуховский: живоглоты против обреченных

Информация к размышлению: Глуховский Дмитрий Алексеевич. Окончил Еврейский университет в Иерусалиме. Работал на телеканале EuroNews, затем на канале RussiaToday. Был журналистом президентского пула, колумнистом «Сноба» и GQ. Автор семи изданных книг общим тиражом 1 миллион 393 тысячи экземпляров. Лауреат шести литературных премий, две из которых – российские: «Итоги года» от журнала «Мир фантастики» (2014) и «РосКон» в номинации «Фантаст года» (2016). Автор текста для «Тотального диктанта» 2021 года.

По степени невежества знатный метростроевец оставил далеко позади Чижову и Степнову. Под землей вечно жгут костры – скажем, в «Метро-2033» это слово во всех его формах повторяется 126 раз. Во-первых, откуда дровишки? Во-вторых, куда девается угарный газ при мертвой вентиляции? А подземную свиноферму помните? – выходит, москвичи при ядерном ударе хрюшек спасали, ага. Мусульмане тоже со странностями: жарят харамный крысиный шашлык, и по фигу им ханафитский мазхаб.

Если верить Википедии, Д.Г. знает пять языков. Не ведаю, что у него с французским или ивритом, но по-русски он изъясняется, как второгодник на экзамене: «Кольцевая линия опоясывала пучок остальных веток, спрягая их воедино»; «легкие раскидистые колонны»; «алое зарево от вот-вот взойдущего солнца»…

Впрочем, это дело десятое. Главное вот в чем: российский прозаик гражданином быть обязан. И глаголом жечь сердца и прочие органы, хотя еще вчера подвизался в заведении благонамеренной Симоньян. В 2010-м вышел сборник «Рассказы о Родине», где Россия предстала читателю филиалом Мордора. «Газпром» получает углеводороды прямиком из преисподней, а правительство в обмен берет на себя определенные обязательства – ну, вы поняли… Таджикских гастарбайтеров забивают на органы, а мясо пускают на шаурму. Кремлевскую «вертушку» надо задобрить: угостить мандаринами и коньяком. И так далее.

Поначалу Д.Г. не поднимался до философских обобщений, ограничиваясь репликами о рабском ДНК русских. Но в «Тексте» ударил в набат: «На земле жизнь так организована, чтобы все люди непременно в ад попадали. Особенно в России». И сочинил свою социально-психологическую типологию: мы делимся на живоглотов и обреченных. Тут впору спросить вслед за коллегой Соломатиной: Дмитрий Алексеевич, а сами-то из каких будете? Дед – доктор наук, другой – карикатурист «Крокодила», отец – известный переводчик… Да-да, мажорные мальчики, они большие специалисты по аду и обреченным. Которые из кремлевского пула – так особенно.

Рефутация Ньютона

О национальной мерзости великороссов вам рассказали достаточно. Напоследок переменим тему.

Третий закон Ньютона гласит: всякое действие вызывает равное по силе противодействие. Но здесь и сейчас он фатально не работает. Тем, кто равнее, в России позволено все: от замшелой безграмотности до облыжных обвинений в ксенофобии. Пауки с рабским ДНК сожрут и не подавятся. И всем по порядку дадут шоколадку, уж не сомневайтесь.

А вот это повод задуматься – о национальной гордости великороссов.

Интеллигентные рассказы

П. Селуков. Как я был Анной. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Так зачем, говорите, приспичило Тарковского добывать? А-а, точно: девку впечатлить.

Новому сборнику Селукова остро не хватает подзаголовка «Интеллигентные рассказы». П.С. добыл Бердяева, Хомякова, Кальвина, Якоба Арминия, Джексона Поллока… можно не оглашать весь список? Цель достигнута: девку впечатлил. Но одну. Но впечатлил – Марию Башмакову. Похоже, ее рецензия в «Ведомостях» по сю пору остается единственной. Критики, вы где попрятались? А в ответ – тишина. Надо же, еще полгода назад были танцы с бубнами по отмашке Юзефовичей. И какие танцы, ну просто цыганочка с выходом. Что ж вы, коллеги? – ведь молодой автор старался, как сказано в старом фильме.

Впрочем, я особых стараний не заметил. Рассказы из «Анны» я читал частью в соцсетях, частью в «Журнальном зале». Там их и нужно читать: П.С. без редакторского намордника и поводка – это, говоря языком Галины Юзефович, беспримесное читательское счастье, приступ буйного, неукротимого смеха. Уверяю: бычок без вымени – лишь бледная тень изысканного и искрометного селуковского стиля.

«В избу зашел Усатый. Он был потным, голым по пояс и колосился соломой из подмышек и с груди». Эх вы! Жизни не нюхали! А у нас, значит, солома заколосилась, вишня взошла, озимые взопрели… И какой отел после дождя!

«Смоляные волосы, образованные в прическу», «презерватив с содержанием», – добыть Розенталя. Ср-рочно!

«Вечером мужика встретил. Идет, а туфли по локоть грязные». Ну, там где солома колосится, а волосы образованные, возможны и туфли, грязные по локоть, и перчатки, грязные по щиколотку. Параллельная же реальность, понимать надо.

В этом измерении возможно все. Прошу прощения за безразмерную цитату – но очень уж показательна: «Выпил Сережа еще водки, дождался ночи, взял ножовку и пошел поганить храм. То есть, мстить отцу Федору за обиду. Влез. Ухватился за крест. Ножовку достал. Сидит – пилит. Первым на горизонте возник отец Федор. С пневматической винтовкой наперевес. Писать заявление в полицию в наших краях не принято, зато принято учить уму-разуму при помощи подручных средств. Отец Федор зарядил винтовку, положил дуло на сгиб локтя и открыл огонь. Пульки были резиновыми и не нанесли Сереже значительного ущерба. Больно только. И обидно». Исполать тебе, Ослябя Пересветович! Не перевелись еще на Руси!..

Вот кого на Руси точно никаким дустом не вытравить – прозаиков, что в трагическом разладе с матчастью. Отцу Федору не то что из резинострела палить, – пальцем трогать кощунника запрещено. Подробности в 55-м правиле Василия Великого. Быть бы ворошиловскому стрелку извержену из сана, – но только не у Селукова.

Про путаницу с ионическим и коринфским ордером и тому подобные мелочи на этом фоне и говорить-то неловко.

А что вы, собственно, хотели? В рассказе «Творческая кровь» П.С. во весь голос заявил о своих эстетических ориентирах: упыри причащаются кровью Быкова и Юзефовича, ибо та дает «огненное послевкусие». У Дмитрия Львовича Махачкала в Среднюю Азию переехала, Леонид Абрамович на казаков сабли нацепил вместо табельных шашек. Огненное послевкусие, ага. Мне не наливать.

Примерно то же самое послевкусие оставляет «Анна». Макрокосм сборника на удивление скуден. Образы и ситуации кочуют из текста в текст, как народ Израилев в поисках земли обетованной. Откройте книгу наугад и непременно наткнетесь на колосящиеся подмышки, биполярное расстройство, Бердяева, галоперидол или какую-нибудь тарковщину. Тарковского г-н сочинитель добыл столько, что торгует им оптом и в розницу. Евангельские аллюзии торчат из рассказов, будто из «Андрея Рублева» или «Сталкера». Плюс то же самолюбование и та же глубокая философия на мелких местах:

«Я его спросила – равви, почему нельзя говорить, учить, проповедовать, а можно только показывать и являть? А он ответил – потому что говорящий не знает, а знающий не говорит. Я его спросила – равви, как мне закончить этот рассказ? А он ответил – ничего нельзя закончить, Жанна, смерти‑то нет».

Тарковский, знамо, на почетном месте, но не на первом. В новом сборнике, как и в двух предыдущих, правят бал Довлатов со Снегиревым – мастера рассказывать немудрящие, практически бессюжетные истории, которые благополучно забываются сразу же после прочтения. Назовите их, как хотите – байкой, анекдотом, пляжным чтивом… Высоты и бездны здесь неуместны по определению: пипл не схавает. По той же самой причине исключены эстетические и психологические открытия. Жизненную, а вместе с ней и жанровую синусоиду надлежит в принудительном порядке выпрямить: трагедия микшируется до мелодрамы, комедия – до ситкома. Именно поэтому Довлатов семь страниц подряд не мог вернуться домой: там засел нудный Габович. Именно поэтому герой Снегирева отливал с друганом в подворотне, соревнуясь, у кого струя длиннее.

Селуков – из той же команды. Взять хоть галоперидол – опыт жуткий, воистину трагический, не у каждого есть, но никто не застрахован. Сделай милость, расскажи, научи, как при этом остаться человеком. Ну на фиг! Давайте лучше, как Нату не брали на работу – боялись, что в декрет уйдет, а Ната врала, что лесбиянка. Или как парень сетку картошки у азиатов <censored>. Или про Борю с Валерой, которые живут страшно и смертоносно – тараканов травят, во как. А че, прикольно и ненапряжно, самое оно. И Бердяев с Тарковским тут в тему – типа, умный, а все равно свой в доску.

Еще одна селуковская фишка, явно рассчитанная на о-очень невзыскательную публику – happy end, пришитый к тексту на живую нитку. Началось это все еще в «Халулайце»: в ванной лежал расчлененный труп… да ладно вам, шутка! В «Анне» шалости продолжились, слава Богу, на сей раз без расчлененки. «Усыпить Банди»: требуется усыпить дряхлого пса, который мается недержанием мочи; принять решение предстоит главному герою, а когда тот вернулся с прогулки, выяснилось, что домашние передумали: «наверное, они просто хотели поговорить о смерти».«Игра в куклы»: у 30-летнего героя – ни ребенка, ни котенка, одни мечты о семье и нежности; поехал мужик в отпуск на море и выложил свои фантазии пожилым попутчикам как реальность, вышел на перрон, – «вдруг сбоку налетели, повисли на шее, поцеловали в щеку»: попутчики сбычу мечт устроили. Целевая аудитория, вся в слезах и в губной помаде, листает книгу дальше…

Обломайтесь, бабоньки. Слезоточивый газ кончился, нашу программу продолжают политические памфлеты – слабонервных просят покинуть зал! Жаль, что мы еще не научились подсчитывать психотравмирующий эффект: Селуков-сатирик страшнее «Аншлага» и «Кривого зеркала» вместе взятых.

«Вечером премьер улетел в Москву, а Маржа Гешефтович выиграл миллион рублей на спор. Никто из его знакомых не верил, что Дмитрий Медведев запросто насрет на крышу гастронома».

«Пробудившись, старик Кабаев выпростал ноги из-под овечьего одеяла и свесил их с печи. Он вообще походил на домового Добби из Гарри Поттера, если б Джоан Роулинг взбрело в голову наделить Добби характером Люциуса Малфоя. То есть наглым, чванливым и властолюбивым характером».

Ну, и прочие конвульсии антинародного режима. За гуманизм и дело мира бесстрашно борется сатира! Подсказать, после какого слова смеяться? – да наверняка и сами знаете.

Пуще прочих меня умилил рассказ «Этот день», написанный в соавторстве с Капитаном Очевидность: фонари должны гореть, полы – быть чистыми, а офицерам полиции надлежит заниматься спортом…

Павел Владимирович, так какого рожна я сейчас вашу работу делаю, а?

Обвинение «Острова»

Е. Водолазкин. Оправдание Острова. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Кто-то из Стругацких сказал: писать надо либо о том, что хорошо знаешь, либо о том, чего не знает никто. Но у Водолазкина собственная гордость: всю жизнь писал о том, что знают все, кроме него.

В «Лавре» видный медиевист заставил молодого лекаря бояться епитимьи за блудное сожительство с девкой. Хотя епитимья-то неженатым полагалась пустячная: шесть недель покаяния. В «Авиаторе» Е.В. устроил Дзержинскому инсульт вместо инфаркта и открыл в голодном Питере 1921 года колбасную фабрику – любопытно, на каком сырье работала? В «Брисбене» он отыскал в Германии несуществующий рынок донорских органов и принудил героя-музыканта извлекать высокие звуки на верхних ладах гитары, – Ричи Блэкмор мрачно курит.

Так или примерно так Водолазкин написал пять романов. Дальше, по-моему, не обошлось без ангела-хранителя, что шепнул профессору на ухо: мужик, ну хватит уже людей смешить… И прозаик решил-таки последовать совету классика: стал писать о том, чего никто не знает – хронику вымышленного острова:

«Работая над романом “Лавр”, я был лекарем, юродивым, паломником и монахом. Сейчас, десятилетие спустя, отважился стать хронистом».

Вот он, скромный наш герой – Нестор, Пимен и Георгий Амартол в одном лице. И соленые капли гулко падают с чела его на землю. Гулко. Точь-в-точь как в «Лавре» сказано. Исполнен долг, завещанный от Бога.

Накануне выхода «Острова» автор раздал стопицот интервью, где с чувством, с толком, с расстановкой объяснил, для чего роман написан и как написан. Примета скверная, хуже черной кошки: значит, с книжкой что-то не так. Проверено не раз – на Иличевском, Прилепине и иных прочих.

И впрямь: редкий читатель долетит до середины «Острова».

Во-первых, Водолазкин, как и любой питерский прозаик, страдает застарелым аутизмом: страшно далек он от народа. Больше всего Евгения Германовича занимает единственная на все случаи жизни мысль о фиктивности времени, что досталась ему от Лихачева (вневременное-всевременное), а тому – от Карсавина (время есть ошибочно ипостазируемая временность нашего Я). Что за саспенс из этого получается, можно судить по коматозному «Авиатору» – для прозы годится любой материал, кроме чистых абстракций.

Во-вторых, писатель – чересчур громкое определение для Е.В. Он средней руки компилятор: его амплуа – по чужим амбарам да сусекам поскрести, никак не больше. Раз уж взялся я препарировать «Авиатора», то продолжу: название – это Блок, замороженный герой – Маяковский, психическая деградация протагониста – Дэниел Киз, соловецкие флэшбеки – Ширяев и Киселев-Громов. И хорошая мина при плохой игре: пишу в средневековой традиции – с отсутствием идеи авторства и центонной структурой текста.

В-третьих, не вздумайте доискиваться смысла, он ликвидирован как класс. Идею здесь заменяют ее суррогаты. Иногда это пошлость фейсбучной чеканки, как в «Авиаторе»: выше справедливости – любовь. Иногда – до дыр замусоленный трюизм, как в «Лавре»: никто нашей земли не понимает, и мы сами ее не понимаем. Достойный итог 450-страничного текста, ага.

В «Острове» всех этих прелестей – как у дурака махорки. Роман читаешь так: сначала все подряд, потом через две страницы, потом через пять. Иначе не получается: нагрузка страшная, скука смертная.

Повествование начинается от Адама и Евы – и слава Богу, что не от трилобитов. Потом страниц тридцать подряд Е.В. пересказывает первые главы книги Бытия: что крестьяне, то и обезьяне – у Амартола так, а Водолазкин чем хуже? Надо ли оно читателю? – а его, дебила, никто не спрашивает. Будь счастлив, что прикоснулся к высокому.

Высокое вскоре откровенно надоедает: придуманные Феопемпты Кислобздящие и Павсикакии Возгрявые, а равно и династическая склока Ираклидов и Романидов – так себе аттрактант, на ба-альшого любителя. «Песнь льда и пламени» без характеров и с полудохлой интригой. Ступорозный текст оживляют лишь шалости княгини Гликерии, «ибо не было в истории Острова второй такой б…», – образ, списанный с византийской императрицы Феодоры.

В романе, надо сказать, знакомые все лица. Любил, к примеру, князь Парфений в ребячестве в ножички играть и чуть было от ножа не погиб. Ба-а, да это же царевич наш Димитрий Иоаннович, князь угличский! Самооценка у целевой аудитории моментально зашкаливает. Как после разгаданного сканворда.

Кстати, о Парфении: он да жена его Ксения воплощают вневременное-всевременное – в финале им по 300 с лишним лет. Ибо праведны суть. Грешен, не уразумел, в чем их праведность состоит: ну, супружеское ложе не делят, ну, противники смертной казни… А еще что? «В лето двадцатое Парфениево… В нашей же земле все эти годы ничего, достойного упоминания, не происходило. Не есть ли это признак мудрости властей? Счастливы времена, не вошедшие в анналы». Проще говоря, князь с княгиней два десятка лет груши околачивали, – а это в глазах Водолазкина несомненная заслуга. Он еще в «Авиаторе» декларировал: «Рай – это отсутствие времени. Если время остановится, событий больше не будет. Останутся несобытия».

Но несобытия – скверное сырье для прозы. Поэтому г-н сочинитель, скрепя сердце и скрипя зубами, соглашается на перемены: сначала на иноземную интервенцию, а потом на революцию. Я уже говорил, что Е.В. – не автор, а коллективный псевдоним группы соавторов. Главы о Светлом Будущем написаны с оглядкой на «Историю одного города». Впрочем, щедринский сарказм здесь исключен по определению: сатира и дюжина литературных премий в России суть вещи несовместные. «Остров» явно написан в расчете на тринадцатую, поэтому здешние смехуечки беззубы и безадресны. Волей-неволей вспомнишь советский хит: если кто-то кое-где у нас порой… Образчики для дегустации:

«Министр развития и фокусов Вальдемар давно уже не распиливал помощниц: это занятие он перенес на островную казну. Почтенную публику Вальдемар поражал искусством исчезновения. Он предлагал ей следить за руками, но это оказалось делом бесполезным: столь велик был дар этого человека. В короткое время бесследно растаяло армейское жалованье, деньги на ремонт дорог и даже главная статья островных расходов: средства на содержание пчел».

«Его Светлейшая Будущность пригласил Атанаса совместно посетить культурное мероприятие, намеченное в Зверинце. Из Зверинца Касьян вернулся один. Утренние газеты вышли с траурной рамкой и оповещением о безвременной кончине министра. Подробностей газеты не называли, ограничившись сухим сообщением, что министр был съеден крокодилом. Несмотря на отступничество покойного, Касьян объявил всеостровной траур и распорядился устроить торжественные похороны. Поскольку от Атанаса ничего не осталось, в гробу несли съевшего его крокодила: посъедении министра земноводное было сразу же умерщвлено».

Ржунимагу. А вообще, поблагодарим Евгения Германовича за мастер-класс: как рыбку съесть и… ну, вы поняли.

Отдельная благодарность – за то, что эксперименты с языком в «Острове» сведены к минимуму. Водолазкин больше не приклеивает матюги к аористам: «Я работал не столько с лексикой, как это было в “Лавре”, сколько с интонацией». Результат все равно выглядит диковато, как и прочее вневременное-всевременное: «В лето пятое Великой Островной Революции Председателем Касьяном был куплен автомобиль, именуемый роллс-ройсом».

В лето осьмое по написании «Лавра» рекомый Евгений издал новую книгу, кою я едва одолел, зело бо горька в устах и во чреве не слаще, – как видите, воспроизводится легко и без боли. Не высший пилотаж.

Резонный вопрос: чего ради платить восемь сотен и продираться через рвы и надолбы зубодробительного текста? Какова награда за читательскую самоотверженность?

Стало быть, Агафон Впередсмотрящий напророчил Острову апокалипсис районного масштаба: «И земля сотрясется, и воспламенится черная вода на Севере, и потечет пылающая вода на Юге. И будет лететь пепел с небес, и сердца ваши обратятся в пепел». Пророчество исполнилось: ожила огнедышащая гора. Праведные Ксения с Парфением, срочно прибыв в зону стихийного бедствия, отправились на гору потолковать с Богом. Скептики говорили, что праведников должно быть трое. Но вулкан утих, ибо сказано: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Вполне предсказуемое общее место. Думаю, следующий фолиант будет развернутой трактовкой сентенции: «Надо, надо умываться по утрам и вечерам».

Еще одно, последнее сказанье: литература такого сорта не для читателя пишется. А для рецензентов, – чтоб порвали два баяна, чтоб «Ясная Поляна» или «Большая книга», – а лучше все вместе, как за «Лавра». Вот и держитесь от «Острова» подальше. Не наша это территория.

Там чудеса… и рейдеры с фингалами

Ш. Идиатуллин. Последнее время. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Давно, однако, дело было. До смены времен, когда мать-земля сама хлеб-соль растила. По берегам великой реки Юл люди жили: одмары, улымары, юл-мары, кыры-мары, кам-мары… На язык сами собой просятся кошмары – не беспокойтесь, этого добра всем хватит. Мы же имеем дело с Идиатуллиным.

Что ни говори, а Данелия был гуманный фантаст: все-таки разъяснил, чем пацак отличается от гравицаппы, а пепелац – от эцилоппа. Идиатуллин далек от альтруизма: в программе бег с препятствиями по пересеченной местности. Для начала вы споткнетесь о птенов, потом увязнете в строгах и запутаетесь в лайвах. А впереди еще крылы, лайвуи, скипы, йорты и прочая самодельная экзотика, изложенная непролазным языком. Детство? – что за примитив? вот вам ползунство. Дура? – фу, банально! вот вам глýпа. Колдун? – какая скука! получите волшбуна.

По-монашески самоотверженный читатель примерно к середине текста перестает чувствовать себя законченным глýпом: сквозь заросли корявых неологизмов начинает брезжить сюжет. Впрочем, чтоб о нем догадаться, книжку можно не открывать: Ш.И. из любых подручных материалов смастерит апокалипсис. В «СССРтм» погибал дивный инновационный проект, безжалостно раздавленный административным прессом. «Город Брежнев» повествовал о закате советской эпохи, за которым маячила скорая перестроечная трагедия. Фабулой «Бывшей Ленина» стала экологическая катастрофа районного масштаба. А нынче Шамиль-әфәнде устроил кирдык целой цивилизации.

Стало быть, на волжских берегах живет народ мары. Там чудеса: Осокин бродит, Рубанов на ветвях сидит. У первого Идиатуллин дружески позаимствовал марийские декорации да имена героев, у второго – утопическую цивилизацию птицелюдей. А дальше все почти по Евангелию: воззрите на птицы небесныя, яко не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец… простите, мать-земля питает их. Чтобы, к примеру, добыть металл, мары не ковыряют землю кайлом и лопатой – достаточно посадить деревья над рудным телом, а железо и медь сами вырастут. Любопытно, где надо посадить деревья, чтоб штаны выросли? – они тоже древесного происхождения. Силовые самокаты, самодвижущиеся дороги, ликвидация внешних угроз – земля обеспечивает все. Мары остается чтить ее да во все тяжкие «единиться» – так деликатно у Ш.И. секс называется. Лесной эдем до оскомины напоминает четвертый сон Веры Павловны – тот же гибрид фаланстера и бардака: «единятся же не обязательно вдвоем, можно и втроем, и впятером, птены рассказывали». Вот, едини его через коромысло, жисть – помирать не надо!

Халява и промискуитет у поволжских хоббитов, знамо, заканчиваются: земля устала от людей. И боги умерли, и вода в колодцах прогоркла, и рыба в реках заживо гниет, – словом, грядет Великое переселение народов: всякому месту нужны новые насельники, что принесут новые обеты. Мирных мары из их вотчины вытесняют агрессоры – франки и куманы, открытый финал дает старт скорому сиквелу.

Есть у авторов фэнтезятины забавное свойство: все открещиваются от жанра – что Иванов, что Рубанов. Идиатуллин – не исключение: фэнтези, мол, не выношу, а «Последнее время» – это «этнополитфанттриллер с элементами биопанка», во как. «Полит» и «триллер» в процессе чтения отпадут сами собой – слава богам: ведь страшно подумать, что будет, окажись авторские посулы правдой. Останется чистой воды сказка для детей изряднаго возраста, этнофэнтези.

Не взыщите, беру тайм-аут для теоретического экскурса. На чем держится мировая популярность Толкина? – у него в анамнезе весь европейский эпос. Англичане без труда опознают в Гэндальфе Мерлина, а французы неизбежно увидят в Боромире, трубящем в рог, Роланда. Этнофэнтези делается с точностью до наоборот: названия реально существующих народов – декор для бесконвойной авторской отсебятины, никак не больше. Сверьте «Сердце Пармы» с Гемуевым, а «Мэбэта» с Головневым. Разницу между подлинной мифологией и мертворожденными выдумками поймете очень скоро.

Идиатуллин скроил «Последнее время» по тем же лекалам. Скажем, орт, которого невесть каким ветром занесло сюда из преданий коми, потусторонний двойник человека, стал роботом из ртути – короче, Терминатор-2.

Насчет «этно», думаю, все уже понятно. Фэнтези – да вот оно, в полный рост и в классическом изводе. Избранный, что всех спасет, – налицо, Прекрасная Дева, что не знает, кому дать, – тут как тут, Мудрец – присутствует, а равно и Воительница, беспощадная к мужикам, – но это отдельная тема. Квест? – как живой. Без квеста, кстати, вполне можно было обойтись – тексту он совершенно не нужен. Как и чертова уйма статистов, различимых лишь по именам, как и большинство сюжетных линий, что упрямо не желают завязаться в один узел.

Для полноты картины добавьте полное отсутствие логики. Почему вода горчит, почему рыба тухнет, а зерно гниет? – земля устала от людей. Почему устала? «Она снимает с себя данный нам обет защиты и обеспечения. Потому ли, что мы нарушили свой обет защиты и ухода. Потому ли, что просто надоели. Старцы. Или юл-мары. Или все мары. Или все люди. Или все люди и боги», – разбирайтесь, суки, сами. И кто сказал, что с мигрантами дела пойдут на лад? От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Ладно, автору виднее.

Про железные деревья, силовые самокаты и ртутного Терминатора вы уже наслышаны. Но я давно заметил, что запланированные чудеса нашим прозаикам фатально не удаются. Внеплановые впечатляют гораздо больше. Вместо суглинка у Ш.И. глинозем, вместо кремня – кремний. Хотя после Веллера с Пелевиным это так себе чудеса, второсортные. А вот и эксклюзивные, для краткости – в пересказе. Цепень обматывается вокруг пищевода, – да этак паразит с голоду подохнет, ему тонкую кишку подай. Деревья и бабочки бывают костистыми, – где ты, Нобелевский комитет? Вареная свекла становится серой и морщинистой, – Шамиль Шаукатович, попросите жену винегрет приготовить: много нового узнаете. Нет в мире ни христианства, ни гностицизма, ни буддизма, зато манихеи налицо, – ну, у Идиатуллина и не то случалось. После миски щей с горкой я перестал чему-то удивляться.

О языке мы тоже потолковали, но лишь отчасти. Авторская речь вязка и вычурна, будто дневник старшеклассницы, начитавшейся лавбургеров: «В спальне слоями висела тишина, каждый слой имел свой цвет и запах, от черно-синего до мутно-серого, от тряпочно-затхлого до кухонно-горелого. Нижний слой был подкрашен сопением забитых носов». Окончательно гробит роман лихая стилистическая чересполосица под стать незабвенной Колядиной: «эстетическое впечатление», «эффективность» и «рейдеры» рядом с «шувырзо» и «кугызой», ага. Особенное эстетическое впечатление производят «стырить» и «фингал». Кто ж это выдержит, рейдеров с фингалами? Вот боги и умерли, и земля устала…

Да разве на том стоит современная проза? Для «РЕШки» такие мелочи попросту несущественны: вынь да положь актуальные тренды. Феминизм, к примеру. Для степнячки Кошше Идиатуллин сочинил целую миссию: пробраться-достать-доставить, но на самом деле миссия у нее другая – развешивать вокруг себя гирлянды мужской требухи: «Вместо левого глаза у него было вдавленное синеватое веко, из-под которого будто стекало разбитое яйцо с багровым желтком. Из черной дырки между ключицами толчками бил фонтанчик крови. Светлая сунула в тонкую подошву сапога похожий на спицу клинок, присела перед Альгером, смотревшим на нее с виноватым испугом, ловко выдернула его нож и полоснула по шее». О-о, и клинок-игла, и поганому мужлу хана – hi, Mr. Martin!

Вокруг неряшливого и до оскомины вторичного текста возник предсказуемый шум, где пуще прочих отличилась Галина Юзефович. Есть у нее счастливое свойство находить политкорректные эвфемизмы для откровенных провалов: «”Последнее время” – это определенно самый интересный за последние годы опыт деконструкции фэнтези и превращения ее в нечто не то, чтобы большее, но определенно иное». Живо представляю, как принесут Галине Леонидовне миску мутной баланды, где плавают газетные клочки и обмылки, а барышня восторженно захлопает в ладоши: какой интересный опыт деконструкции борща!..

Последний вопрос: зачем Ш.И. мне все это рассказывал? Как ни странно, в «Последнем времени», вполне по Хайдеггеру, обнаруживается надтекстуальный смысл: устала литература, коллеги, обрыдли вы ей – и старцы, и младени. Ей нужны новые насельники с новыми обетами.

Впрочем, слабо верю, что такие найдутся.

Шел в комнату, попал в другую

Б. Ханов. Развлечения для птиц с подрезанными крыльями. М., Эксмо, 2020

Ханов пишет быстрее, чем я успеваю читать: по сю пору только два романа и одолел. Обоим не повредил бы грибоедовский эпиграф «Шел в комнату, попал в другую», – результат диаметрально противоположен заявленной цели.

В «Непостоянных величинах» Б.Х. затеял писать портрет российской школы, но написал пародию. Право, смешнее «Географа». Вообразите: москвича отправляют в казанскую школу работать учителем, чтобы спецагент под прикрытием выведал у тамошних кибальчишей их военные тайны. И что в итоге разузнал Штирлиц Бондович Пронин? – ей-Богу, вы ахнете: учитель зависит от произвола детей, получает низкую зарплату и завален ненужной отчетной документацией. Top secret: перед прочтением сжечь. Но чтоб до этих истин доискаться, не надо в преисподнюю спускаться. А уж одолевать 380 страниц нудного, бессобытийного текста – тем паче.

В «Развлечениях» цель была еще масштабнее: парадный портрет поколения миллениалов. Который, само собой, обернулся недружеским шаржем. По-другому быть не могло.

Начать логичнее всего будет с литераторов-миллениалов. Ханов в одном из интервью объявил: «Я нахожусь в числе молодых авторов, которые описывают тенденции и поднимают темы, не отраженные в книгах писателей из девяностых и нулевых. Складывается такая среда, в которой взрастут авторы бестселлеров будущего».

Во как. Сдайся, враг, замри и ляг. Не помню, правда, случая, чтобы площадка литературного молодняка выдавала что-то серьезнее почеркушек-однодевок. Немзер (Анна, не путать с Андреем): трансгендеры, рэп, тяжкая участь чеченских геев. Гептинг: феминизм, #MeToo. И прочие актуальные тренды. Тексты такого свойства скисают, едва успев доехать до типографии. А если отвлечься от текстов и обобщить, неизбежно упремся в Чорана: «Стремление быть современным есть признак колеблющегося ума, который не преследует никаких внутренних целей».

То же у Ханова. Ему невыносимо хочется быть злободневным: веганство, анархофеминизм, соцсети, хипстеры, инкурабельная правозащитная озабоченность. Результат: все та же однодневка, при смене повестки дня обреченная на забвение. За полным отсутствием внутренних целей, как и было сказано.

Ну что, морально дозрели до спойлера? Начнем, пожалуй. Хотя…

Ханов еще в «Непостоянных величинах» постулировал: «Русский роман – это доведенное до совершенства искусство чесать языком… Рефлексируют в нем по любому пустяковому поводу. То герои диспут заводят, а то и сам автор в думы ударяется. О душе, о роли писателя, о судьбах России. Куда без этого».

Стало быть, морально приготовьтесь к тому, что действия в «Развлечениях» хватит от силы на десяток-полтора страниц. Герои будут до полной читательской одури протирать джинсы-скинни в пивных барах и муторно рассуждать ни о чем:

«Человек – это картотека речевых стратегий. Он не сводится ни к сумме обстоятельств, ни к сумме поступков, ни к сумме намерений, потому что, строго говоря, человек – это и не сумма вовсе, а набор сингулярностей, которые беспрестанно пополняются и меняют весь расклад. Человек окружает себя привычками и ритуалами, иногда разрушительными, иногда чудными, почти всегда избыточными. Он узнает себя в других и утаивает собственную сущность от типа, с которым пересекается в зеркале. Он одержим химерами: любовью и счастьем, истиной и красотой, порядком и покоем», – из чистой гуманности привожу лишь треть пространного пассажа, замешенного на лютой логорее.

И раз уж к слову пришлось: сочинение «Как я провел лето в библиотеке» занимает немалую часть текста. Латур, Лакан, Лихачев, Жижек, Фуко, Гари, Франзен со товарищи – намек поняли? Поаплодируйте.

Думаю, поняли и то, что на мало-мальски занимательную интригу рассчитывать не приходится. Экшн – это для плебеев, а у нас – портрет птиц с подрезанными крыльями.

Ох. Кажется, добрались и до спойлера.

Нелегкая занесла в приволжский город Элнет Энер, столицу республики Беледыш, пивного блогера Елисея, этнографиню Иру и мажора Марка. Богаты они едва не с колыбели ошибками отцов: «Представление об общественной пользе схлопнулось, спустилось до ранга остаточной, усталой иронии. Никого не тянуло ни в космос, ни на завод, ни на северные стройки».

Кроме того, у каждого в анамнезе глубокая личная др-рама. Елисей мается фарингитом – похоже, доблогерствовал до заброса желчи в пищевод со всеми побочными. Асексуальная и аутичная Ира на кой-то черт затеяла роман с парнем, которому вынь да положь интимность и ласку, – пришлось расстаться. Марк сбежал от деспотичного отца, большого атомного босса. Ира и Елисей убивают время в барах, Марк в номере-люкс жрет в одну харю бурбон со сливовым соком. Крылья-то подрезаны, сочувствуйте.

Тем временем в Элнет Энере затевают фестиваль крафтового пива. «Мэрия одобрила проведение фестиваля на территории центральной ярмарки, хотя здесь в 1555 году произошла последняя битва между защитниками города и войсками Ивана Грозного. С обеих сторон пали тысячи бойцов, и это место в народной памяти прочно связано с горем и скорбью». Странное дело: ярмарка на месте скорби почему-то никого не возмущала. Но Ира, вся такая протестная, затевает акцию: раздачу пирожков и листовок – кто б их еще читал, накидавшись добрым элем. Тут и Елисей, в хлам пьяный, впрягся: фестиваль, мол, отвратителен. Те еще комиссары в пыльных шлемах, ага. Дело кончается по-элиотовски: not with a bang but a whimper. Суд обошелся со смутьянами по-матерински ласково – 30 косарей штрафа. Сочувствующий Марк снимает с банковской карты миллион, вручает Ире и топится. Занавес. Ах, простите, еще нет: Навальный в очередном ролике упомянул акцию – жизнь удалась. Вот теперь занавес.

Дмитрий Косырев в «Огоньке» пускал сладкие слюни: «Они лучшие. Лучшие люди своего поколения, настоящая элита». Элита, значит? Ну-ну.

Елисей – высшей пробы 3,14… продолжить бы, да Роскомнадзор не велит. Люмпен-интеллигент, фатально не способный заработать себе на жизнь. И вообще ни к чему не способный, кроме рассуждений о сингулярностях. Да, еще время от времени пошутить может – мило, по-детски: «В коридоре общежития он расклеил объявления: Потерялся ручной уж. Тот, кто вернет кусачую радость хозяину, получит вознаграждение 500 рублей. Просьба звонить вечером. И приписал внизу вымышленный номер».

Ира прячет за анархофеминизмом тяжелую психопатию. Трудно предположить, что сраное мужло мешает девке куклами-оберегами заниматься. Ан нет, ее темные силы злобно гнетут. Скажут ей: «У тебя, кажется, гормоны подскочили», – надо срочно облить собеседника пивом: «Она, наверное, с воодушевлением разбила бы бокал об его череп, если б не свидетели, и запихала бы ему в глотку осколки стекла». Назовут женщиной – вообще трагедия: «Он назвал ее женщиной! Подчеркнул это! Напыщенный мудак! Да пусть у него там стручок отсохнет». Накапайте уже стакан эфирной валерьянки. Но боюсь, и она не поможет: случай запущенный.

Марк порвал с отцом-олигархом – коррумпированным, никак иначе. Высокие идейные соображения вовсе не мешают блудному сыну ежемесячно получать от родителей миллион российскими дензнаками. Бунт против папы на папины же деньги – ой, чтоб я так жил! И тоже склонен к юмору в коротких штанишках: «По центру Воронежа расклеил ложные объявления о пропаже длинношерстных котят с тигровым окрасом».

Воспринимать этих недорослей всерьез – да Боже упаси. Ханов славен симпатиями к марксизму – тут не грех бы вспомнить товарища Ленина: «Бывают люди, которым “хочется возразить”, а что, как, почему, зачем, это им не дано». Впрочем, и понимать-то здесь особо нечего. Самовыражаются детишки и самоутверждаются. Возраст такой. Кстати, не имеющий отношения к паспортному.

Лишнее тому подтверждение – стиль «Развлечений». Будто старалась пионерка из литкружка, тяжело травмированная Даниэлой Стил: «На лице Иры застыло то же, что и в баре, выражение элегической отрешенности, притягательной, как солнечное затмение или рассветный туман над озером»; «Елисей глубоко взволнован и наэлектризован, словно испил тока из люминесцентных фонарей, двумя плотными рядами выстроившихся вдоль прямого, как стрела, пути».

Что занесем в графу «Итого»? Немного. Девиантным фемкам, наверно, понравится. А остальным – вряд ли: шел в комнату, попал в другую. И птичку не жалко. Ничего, и хуже бывает.

В поле брани разорваки…

Рецензия в письмах и репликах, с эпилогом

Л. Юзефович. Филэллин. Роман в дневниках, письмах и мысленных разговорах героев с отсутствующими собеседниками. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Козьма Прутков – Леониду Юзефовичу

Отрадно видеть, что опорой неокрепшему таланту послужили ионическия колонны моей «Новогреческой песни»: «В поле брани Разорваки / Пал за вольность, как герой…» Заимствуйся и впредь, собрат! благословляю! Паросскаго мрамора у меня много, вплоть до inacheve – я славный зодчий!

Санкт-Петербург, декабрь 2020 (annus, i).

Леонид Юзефович (из интервью «Огоньку»)

«Реконструкция прошлого не была моей целью. “Филэллин” – скорее вариации на исторические темы, чем полноценный исторический роман».

Камергер Николай Демидов – управляющему

Нижнетагильскими заводами Александру Любимову

Середь новых книг, полученных намедни из России, сыскался роман некоего Юзефовича. Оной сочинитель пишет, что в Тагильских наших вотчинах невесть чьим попущением чинятся нарочитыя нестроения. Наместо горы Горелой, что недалече Выйского пруда, сделалась Горелая падь. Так сия пропажа еще безделица. Высокогорской наш рудник поименован Высоцким – что за притча? кто сим безчинством распоряжал? И что иного протчего не в пример важнея: подле Лисьей горы квартирует Горная рота! Оныя воинския команды попечением Правительствующего Сената учреждены были для охраны заводов казенных, как-то: Пермских да Богословских, Екатеринбургских да Гороблагодатских, а до наших вотчин войскам сугубо дела нет. Неужто Тагильские заводы да рудники в казну отошли, а я об том неизвестен?

Ужо гляди, Олексашка! кошту на тебя трачено изрядно, да, верно, даром. Буде правда в книжке писана, ответишь не то что шкурою, головою – потому ты хоть и вольной, а все бывший мой холоп.

Флоренция, декабрь 2020.

Александр Кузьменков – Вадиму Чекунову

Читать «Филэллина» можно в одном случае: если вдруг заскучаете по армейской полосе препятствий. Давным-давно Роднянская снайперски точно оценила опусы Юзефовича: «Груды балласта». Яхонтовый наш классик по-другому не умеет: не то у него воспитание, сказала бы Манька Облигация. Вспомните хоть «Зимнюю дорогу»: к якутскому походу Пепеляева было за уши притянуто все, вплоть до смерти Мандельштама. До которой, кстати, Пепеляев не дожил. И «Филэллин» по самое некуда нафарширован ненужными ретардациями: рассказ о династии Птолемеев – 1 756 слов; нудное, будто репортаж с «Формулы-1», описание царского вояжа в Оренбург – 1 396 слов; история беглого кыштымского смутьяна Климентия Косолапова – 2 321 слово. И прочая, прочая, прочая. Когда запас анекдотов истощается, в ход идет любой подручный материал, вплоть до товарной линейки демидовских заводов: «Выделывают железо листовое, прутовое, кубовое, обручевое, изготовляют котлы скипидарные, салотопенные и для паровых машин, замки, косы литовские и горбуши, подковы обыкновенные и с заварными шипами, крюки воротные, дверные и чуланные…» Какое отношение все это имеет к сюжету, ведают двое: Бог да автор.

То же самое с героями второго плана, особенно греческими: безликие Кастраки и Соплидополу моментально пропадают, не оставляя по себе ничего, кроме легкого недоумения. Пал за вольность, как герой? Бог с ним, рок его такой. Вот и весь сиртаки с выходом.

Историзм, скажете? Если это и история, то о-очень альтернативная. Да вы не хуже меня знаете универсальную индульгенцию: я художник, куды не на фиг, я так вижу. Впрочем, обошлось без сипахов на тачанках и этеристов в шлемах и кожанках, – и на том спасибо. Особенно после недавних откровений Кучерской: «Стало понятно, как работают настоящие писатели. Когда исторической правдой можно пренебречь и поменять императоров местами, а когда не стоит…»

Полифония и пестрота стиля, обещанные восторженными критикессами вроде Андреевой, на поверку оказываются монотонным монологом Л.Ю.: «Государь не слушает ничьих советов и твердо намерен проехать более четырех тысяч верст. От долгих молитв у меня мозоли на верхней части голеней, такие же, как у него. Я причислен к фронде, и в результате этой интриги командовать назначенной к встрече государя моей же ротой будет подпоручик Драверт», – фрагмент смонтирован из реплик трех персонажей. Вы это заметили?

Дистиллированный язык в равной мере годится и для доклада на профсоюзном собрании, и для признания в любви, хотя Юзефович грозился воссоздать подлинный антураж эпохи. А как его воссоздают, если не языковыми средствами? – короче, явный незачет.

«Филэллин» – типичная толстожурнальная проза без особых примет, словно ангел Лаодикийской церкви старался. К несчастью, в России читают не текст, но автора…

Нижний Тагил, февраль 2021.

Карл Густав Юнг – Зигмунду Фрейду

Я был прав, когда называл литературу большим подарком для психиатра. Вот несколько цитат из романа, который, по словам Сабины, несказанно обогатил русскую словесность. 73-летний прозаик Ю. проявляет стойкий, на грани навязчивости, интерес к женскому mons pubis, точнее – к растительности на нем:

«Растительность на лобке имела небольшую выемку в том месте, где мысленно проведенная через пупок вертикальная линия пересекает воображаемую черту, соединяющую верхние части бедер. Сюзи лежала на спине, эта выемка делала ее пушистый треугольник в низу живота похожим на черное сердце».

«Я смотрел на отнюдь не кукольные груди, на широкие бедра с темневшим между ними не треугольником, а бесформенным волосяным гнездом, непропорционально крупным по сравнению с ее ростом».

«Мне на квартиру принесли запечатанный пакет из гостиницы. Внутри я обнаружил клок ее лобковых волос, перепачканных засохшей менструальной кровью».

Я выписал из Цюриха другие книги того же автора. В первой же, открытой, кстати, наугад, обнаружились знакомые мотивы:

«Днем Катя постригла ногти на ногах и подровняла волосы на лобке».

Полагаю, случай можно квалифицировать как трихофилию. Опять-таки не без помощи Сабины мне удалось отыскать в русском фольклоре архетипический образ, лежащий в основе подобной фиксации: «Девки спорили на даче…», – приличия не позволяют мне привести здесь окончание.

Любопытно было бы ознакомиться и с вашим мнением.

Кюснахт, январь 2021.

Леонид Юзефович (из интервью «Огоньку»)

«Погоня за призраком – единственная, пожалуй, идея романа, которую я могу внятно сформулировать.

Если писатель может четко сформулировать идею будущего романа, я не очень понимаю, почему нельзя просто высказать ее, для чего нужно сочинять роман? Для иллюстрации авторской мысли, что ли? В советском литературоведении такой подход определялся как “воплощение идеи в художественных образах”, но это не мой путь».

Александр Кузьменков – Сергею Морозову

Коллега, кроме шуток: меня впечатлили ваши попытки разъяснить филэллинскую сову. Безумству храбрых поем мы славу: совы-то нет. Судите сами. Тесля считает лейтмотивом романа историю, Левенталь – разочарование и смерть, Долин – любовь, а Мильчин – заочную переписку с Прилепиным. И это далеко не все мыслимые трактовки. При некотором напряжении ума в тексте можно отыскать фекальный матанализ, апофатическую фригидность или дискретно-субстантивную герпетологию: торичеллиева пустота не противится любому толкованию. Прав Костаки, прав и я! Больше вам скажу: и Впопунадуло тоже будет прав.

Л.Ю. привычно подменяет идеи мутными аналогиями. Помните эпизод, где грек аиста застрелил? – любимая авторская гераномахия. Оммаж «Журавлям и карликам» имеет хоть какой-то смысл. Зачем понадобилось вспоминать бальзамирование Александра Македонского? – а будет ему параллель: бальзамирование Александра I. При этом оба эпизода можно похерить без малейшего ущерба: ничего не проясняют, никаких сюжетных механизмов не запускают. Темна вода во облацех…

Если угодно, продолжу новогреческие ассоциации: восемнадцать кораблей, все без мачт и без рулей, лей вина мне, Зоя, лей! – вот вам прообраз филэллинской идеи. Юзефович работает в расчете на читательский СПГС: есть, мол, здесь бездна, звезд полна. Толцыте и отверзется.

Не отверзется. Нечему отверзаться.

Нижний Тагил, февраль 2021.

Эпилог

Леонид Юзефович (из интервью «Аргументам и фактам»)

«Чтобы быть культурным человеком, надо прочесть Пушкина, Достоевского, Шекспира, а современные романы – не обязательно».

Неоконченная пьеса для расстроенного пианино

М. Замшев. Концертмейстер. СПб, Азбука, 2020

Идеология не подведомственна психиатрам, а жаль. У Максима Замшева налицо биполярное политическое расстройство. Помню, был он серпастый-молоткастый и краснозвездный: «Нужна красная контрреволюция. Чувствуете, как звучит! Красная контрреволюция!» Новое время – новые песни: «Горбачев и Ельцин – самые несправедливо оболганные фигуры 20 века. Если бы не они, мы до сих пор бы ходили строем, как в Северной Корее и жили бы в тотальной лжи».

Не пытайтесь повторить: работает профессионал!

В прошлом году вышел в свет «Концертмейстер» – 500-страничная расписка в верности идеалам перестройки, демократии и гласности. С полным набором перестроечных же штампов: кр-ровавая гэбня, самиздат, невозвращенцы – продолжайте, не ошибетесь. Тут Максим Адольфович опоздал лет этак на 30. Но лучше поздно, чем никогда.

Дурная примета для читателя, уж простите мой английский, – blurb’ы Водолазкина и Басинского на обложке. От наших мэтров и хвала – что зола: оба любят приласкать литературную недотыкомку. Первый протежировал Гиголашвили и Синицкой, второй опекал Яхину и Самсонова. Неважная честь, чтоб из этаких роз… Примета еще более скверная: четыре литературные премии – от «Книги года» до лермонтовской. Не самая лучшая аттестация, ей-Богу.

Читать, однако ж, пришлось: ноблесс меня оближ.

Сделайте милость, увольте от спойлера: в «Концертмейстере» все друг другу друзья, кумовья, свояки, собутыльники и любовники – пересказывать эту «Санта Барбару» нет ни сил, ни желания. Обойдемся минимумом. В романе два фактически автономных лейтмотива: композитора Александра Лапшина облыжно объявили доносчиком, а у пианиста Арсения Храповицкого сценобоязнь – крышка рояля на руку упала. Холодное пришито к твердому, рукав… э-э… в общем, политкорректный рецензент назвал бы методу контрапунктом.

Но на дальнейшую адвокатуру, боюсь, фантазии не хватит даже у Водолазкина с Басинским.

Текст похож на армейскую поверку: Толстикова? – я! Воздвиженский? – я! Снегирева? – я! Суворов? – я! Вольно, р-разойдись! – вы тут на фиг не нужны. Из 166 персонажей в сюжетных перипетиях участвует от силы десяток. Остальные исчезают даже без дежурного «кушать подано». То же самое с подробностями: что ни деталь, то к одиннадцати туз. Вам очень важно знать, что Норштейны жили сначала во Втором Голутвинском переулке, а после переехали в Борисоглебский? А Платовы из Борисоглебского перебрались к ипподрому, а потом на улицу Черняховского? Мамой клянусь, я без этого кушать не могу!

Композицию Замшев явно изучал в школе Соломона Кляра: две шаги налево, две шаги направо, шаг вперед и шаг назад. Линейный сюжет? – вчерашний день и вообще моветон; нынче уважающий себя литератор должен максимально затруднить процесс чтения. Потому «Концертмейстер» страдает тяжелой аритмией: 1985–1948 – 1953–1985 – 1953–1948 – 1970… и так до бесконечности. Не пытайтесь искать в буреломе флешбэков какую-то логику, они возникают лишь по авторской прихоти. Ваша задача – собрать головоломку. По-моему, паззл и литература – не совсем чтобы родственные жанры. Но это лишь по-моему.

Композиционная аритмия осложнена стилистической – не знаю, право, с чего тут и начать. Давайте с клубничного десерта, что ли. Давно говорю, что эротика – лакмусовая бумажка литературного мастерства. У Замшева она похожа не то на объяснительную записку, не то на судейский протокол: «они совокуплялись на полу в коридоре», «он принуждал ее к соитию». Суконный канцелярит внезапно сменяется заливистыми фиоритурами откровенно бульварного качества: «Все одиннадцатилетнее варево обиды заклокотало в Арсении». А за «бурю эмоций» прозаика надо пороть. Публично, чтоб остальным неповадно было. Равно и за «гламурную летнюю влажность» в главе про 1975 год.

Как сказал Вильям наш Шекспир, несчастья начались, готовьтесь к новым.

Когда вьюнош 1972 года рождения берется за историю Советского Союза – жди беды: медведей на велосипеде, безродных космополитов на помеле и прочих троцкистов на синхрофазотроне.

Для разминки – 1970 год: московские студенты приехали на экскурсию во Владимир, зашли в гастроном за едой на обратную дорогу, а купить-то и нечего – водка, спички, макароны. Водка в продуктовом? Хм. Видимо, совместное постановление ЦК и Совмина № 1365 от 15 декабря 1958 года «Об усилении борьбы с пьянством» не для Владимира писано. Да, а какие проблемы с провиантом? Прекрасно помню: на каждом углу – киоск, пирожки по 10 копеек, беляши по 17.

Дальше – больше. 1949 год: Лапшину и Шнееровичу, уволенным за пятую графу, удается устроиться в кинотеатр таперами: «Кинохроника им тогда досталась на редкость пафосная. Нескончаемое ликование, нескончаемое восстановление народного хозяйства, долгожданное счастье мирной жизни. А музыкальный фон всему этому великолепию создают два изгнанных из консерватории еврея». Ой вей, что за цорес, прямо до слез! Но, на минуточку, кто мне объяснит за таперов? – даже довоенный «Союзкиножурнал» был вполне звуковым.

И вновь 1949-й: Людмила Гудкова выходит замуж за французского дипломата. Ага. После Указа Президиума Верховного Совета СССР от 15 февраля 1947 года о запрете браков с иностранцами. Само собой, это была иезуитски коварная операция МГБ. Видимо, законченные crétins из французской контрразведки не понимали, что à la guerre, ясен пень, cherchez la femme – особенно при таких-то вводных.

Однако избытком логики здесь никто не отличается. В квартире, где звучат крамольные речи, установлена прослушка – однако чекистам зачем-то еще и осведомитель понадобился. Диссидент в 1975 году держит у себя на рабочем столе номера запрещенного «Континента» – по шконке заскучал? Мужняя жена хранит в супружеской квартире квитанции о денежных переводах любовнику – тоже, видимо, камикадзе?

«Концертмейстер» оставляет по себе трагикомическое впечатление: сулили Рахманинова, а сыграли «Собачий вальс» на расстроенном пианино. Фальшиво и без коды – оба лейтмотива тонут в бисквитно-кремовом диминуэндо.

Впрочем, для прозы богоизбранного народа косноязычие, фабульные прорехи и паралогизмы – дело десятое. Вся она, от тополевского «Любожида» до чижовской «Полукровки», стоит, по слову Топорова, на этническом детерминизме – он здесь и царь, и Бог, и воинский начальник.

То же у Замшева: Лапшин – глыба, ибо Лазаревич. Норштейн – матерый человечище, ибо Норштейн. Арсений Храповицкий – талантище, ибо по матери, таки да, тоже Норштейн. Полуэстонец Волдемар Саблин – отважный диссидент и секс-машина: ублажил Свету Норштейн, у которой с мужиками титульной нации «случалось коряво». Горяччий эстоонский паарень!

А русские не только в постели омерзительны. Гудкова и Платова – сексотки и гэбэшные подстилки. Лейтенант Аракчеев – садюга: «Когда Петька не слишком умело чистил картошку, он встал над ним и начал толкать его под руку, вроде как в воспитательных целях. В итоге Петька прилично рубанул себе ножом по пальцу».

Ну, и самый колоритный типаж: «Кожа на лице морщинистая, рот с запахом, впалый, как бывает у беззубых. От пиджака коричневого цвета со значком ГТО на лацкане воняет потом, глаза бегающие, пустые и злые.

– У тебя член какой длины? Можешь показать на руке?.. Я могу заплатить тебе за то, что ты… (Здесь эта мразь произнесла нечто абсолютно непотребное.)»

Остальное, сами понимаете, вторично.

И снова о биполярном расстройстве. Лет десять назад М.З. декларировал совсем другие ценности: «Литература способна создать в обществе такой моральный климат, когда проявления любого шовинизма или сепаратизма будут моментально и резко осуждаться».

Но что-то в жизни перепуталось хитро. И не только с шовинизмом. Можно, оказывается, предать анафеме репрессии прошлого и тут же в соцсетях пропеть акафист грядущим: «Когда придет наша власть, не пожалеем никого. Вы спросите, какая власть?.. Гадайте и трепещите!»

Максим Адольфович, не пугайте ежа голым тухесом. Ваша власть уже здесь. Худшие в этой стране давно победили лучших, сказано в «Концертмейстере». И четырежды премированное фуфло – отменное тому подтверждение.

Сергей Морозов

Оседлавшие современность

Что такое современность?

Сколько разговоров минуло, а очевидно одно – «Да кто ее знает…».

Но от литературы ее требуют и требуют.

Что ж, раз есть спрос, будет и предложение. У нас же не Госплан, а, вроде как, рынок. Мы – гибкие. Мы реагируем на требования общественности. Пусть мы не знаем, как и о чем писать, но разве это важно?

Суть работы с потребителем, тем более с потребителем текста, заключается не в том, чтобы дать ему то, что он хочет, а в том, чтобы убедить его, что он получил желаемое. Всего и делов-то – сменить декорации. А дальше уже девочки из пиара, бородатые дяденьки из жюри премий и уважаемые непонятно кем тетеньки-критикессы убедят всех: литература зажила днем сегодняшним.

Недавно еще стоял в прозе картонный 1937-ой год, царили времена Ивана Грозного и мысленные волки носились по полям. А тут враз все переменилось: застрадали разом изнасилованные современные женщины, на повестке дня феминизм, булинг и абьюз, зашевелились гомосексуалисты, мигранты, больные СПИДом и пиарщики.

Имитационную «историческую» прозу сменила не менее имитационная «современная». Наступила эра «актуального романа».

Ну а кто у нас главный специалист по современности? Конечно, журналист. Ведь он не только все о ней знает (ха-ха!), но и творит ее посредством клавиатуры. Журналисту проще всего перейти к этому самому актуальному роману. Даже перенастраиваться не придется. Ведь теперь что в газете, что в куплете – все едино: вымысел и сплошная «творимая легенда».

Оттого из четырех книжек, вышедших в серии Шубиной, три выдали на-гора работники средств массовой информации: Идиатуллин, Савельев, Захаров. Наступила эпоха российского прозаического «журнализдма», жестокого и беспощадного.

Из всей троицы Савельев и Захаров выглядят посовременнее.

Ну что там Идиатуллин смог предложить такого?

Мусорная свалка, абстрактная загибающаяся российская Пердяевка. А на их фоне совершенно нереальная, фантастическая политическая движуха (за что, видимо, и номинация на фантастическую «АБС-премию»). В остальном, обычный мыло-роман с замахом на сериал по российскому телевидению.

Современность же, как Восток – дело тонкое. Мало просто писать о ней. Следует делать это по-современному. Мало рассказать о мусоре и политической активности в соцсетях, или дать картинки с выставки, как четвертый «актуальщик» шубинской редакции Сенчин. Требуется передать, так сказать, пульс, биение современности, не забыть про этот, как его, язык.

Захаров с Савельевым в этом плане расстарались. Захаров больше, Савельев меньше.

Открываешь «Среднюю Эдду». И на тебе – триста с лишком страниц словесных ужимок. Впечатление такое, будто перед тобой все время елозят попкой, а не формулируют законченную мысль, как учили в школе:

Канторович довольно заухал. У него это выходило довольно жутко, как если бы огромная голова оказалась полой, и в ней внезапно стали скакать шарики. В этот момент Кате показалось, что нелепое тело Канторовича – вовсе никакое не тело, а наверняка манекен, протез. Ничего кроме головы, нет. Пришельцы с упавшего корабля даже не очень стараются маскироваться.

Настя сказала: они хотят нас всех убить, ты что, не понимаешь? Тебя, меня, Ольку, всех! Или они, или мы, сказала она. И я бросился убеждать, что конечно мы, потому что мы – это она. А я очень хотел, чтобы, была она.

Почему у меня так никогда не выходило? Ну, почти никогда. Тогда, в твой приезд разве – и то будто сквозь мерцание. Но вот сейчас – вовсе же ерунда. Все это осень и склонность к депрессии. Мы все в этом городе к ней склонны. А она к нам.

Савельев поступил проще. Не стал напрягаться. Схалтурил. Припал к традиции. Открыл «Заводной апельсин» Берджеса и, недолго думая, сделал наоборот – поменял русское на английское, рассыпав по роману басурманские слова:

Fuck, omg, outfit, some shit going и т. д.

В остальном – серый суконный строй предложений, в которых стремится выглядеть молодежно. Однако, когда тебе скоро получать «Антоновку 40+», молодым быть нелегко.

Основной критерий современности обоих романов – гиперактивность.

«Что-то происходит», «они там что-то затевают».

Такой привычный уже дорогим россиянам саспенс – не разберешь ни что, ни кто. Однако имеется некая видимость жизнедеятельности, бурление, движуха. Ощущение постоянной, неумолимо приближающейся катастрофы: не то нового Фороса, не то Конституции. Вечно актуальная «Операция «Преемник». Перманентное, с 2011 года еще, противостояние: хмурые молодые люди с айфонами против теток с избиралки и безымянных вершителей судеб, стоящих за ними («они»). Люди с айфонами и аккаунтами прогрессивны, остальные… да они и не люди вовсе, их распечатали на 3-D принтере в Администрации.

Типичный медийный подход – тебя все время держат в повышенном тонусе, а по какой причине – не разберешь. «Мы находимся в самом эпицентре событий. Оставайтесь с нами». Остались на триста страниц. Ничего не случилось.

Пока читаешь, как кто-то подсиживает кого-то, и где-то против кого-то собираются медийные тучи, возникают и чисто литературные ассоциации, ощущение, что такого рода «современное» уже ранее встречалось. Прям в таком виде: интриги, схватка бульдогов под ковром, наше будущее под угрозой. Приглядываешься, и проступают фамильные черты. Ба, это ж читано и премировано как современное и актуальное два десятка лет назад: «Господин Гексоген», сочинение Александра Проханова.

Перенесшись в былое, делаешь еще одно открытие: «актуальные романы» – новое дыхание легендарной офисной прозы. Новые похождения рекламщика, правда, реклама нынче политическая, а не коммерческая. Дети Рублевки – неактуально. Бери выше – Барвиха, Оксбридж.

Мы стали еще более лучше одеваться.

Чем славилась некогда бульварная литература? Авантюризм, рассказ из жизни разных всяких там князьев да графинов, баранов и баранесс. И вот опять: в центре внимания сливки общества – журналисты, пиарщики, золотая молодежь. Слава Богу, просвещенная и осветленная Галина Юзефович все объяснила – низы поднялись наверх.

Oh shit, как говорит Игорь Савельев.

Вот для них и литература.

Литература о глистах, написанная для глистов и глистами же.

Вся Москоу состоит из журналистов, пиарщиков, гражданских активистов, агентов ФСО и прочих работников правоохранительных органов, навезенных из Тмутаракани (это уже представители народа).

Есть и новое веяние – «образ гея в российской литературе» в исполнении Игоря Савельева (Захаров до такого не дорос – гражданских активистов много, а геи и лесбиянки отсутствуют). Главный герой романа Савельева «Как тебе такое, Iron Mask?» не только сын oligarch’а, практически второго лица в государстве.

Увы, тут у Савельева не все задалось. Скажем так, не Холлингхерст. Читая откровения Алекса, пребывающего более половины книги в закрытом помещении, с трудом веришь в то, что у него скрипит «потертое очко». Но большой достоверности, наверное, и не надо. У нас же русская литература, мы же не пиндосы. Главное призвать милость к падшим по заветам классики, донести до гомофобов России: знаете, есть такие люди – геи. Им необязательно нужен гей-клуб или гей-парад. Это предубеждение, гомофобия. «Мы предпочитаем ходить в галереи, в театры…».

В целом же из романа Савельева ясно – Россия отстала от Запада и тут, в том числе по гей-клубам. Не тот размах, не та культура. Остается поверить знатоку на слово.

Ну да ладно, не будем мелочиться. Герои в обоих романах не главное.

В «Средней Эдде» Захарова их столько, что всех и не упомнишь, да и сразу не разберешь, чем Дима отличается от Саши или Ильюши.

За всеми авторскими петляниями и у Савельева, и у Захарова старый вопрос, тухлятина 90-х годов: «Что же будет с Родиной и с нами?».

Хотя почему старый? Акценты-то расставлены по-новому. Про то, что будет «с нами» гораздо интереснее. А страна… Да какая тут страна, когда у Савельева герой, приехавший к папке-толстосуму, прикован к охраняемому помещению, а у Захарова свора пиарщиков и прочих «белых людей» перемещается из кабинета шефа на встречу с избирателями (одна из линий – это такой литературный «День выборов», что конечно, тоже очень ново) и далее на ток-шоу. Страна – это унылый пейзаж за окном машины, следующей к телестудии или редакции. У Идиатуллина почти та же мысль: родины приходят и уходят, а квартиры остаются, они – величина постоянная.

«Мы живем в эпоху постмодерна». На этот «свежий» тезис Савельев потратил в своем романе аж две имитационные статьи. Боже мой, да форумные вояки по тысячному кругу прошлись по этой мудрости веков.

Захаров: «Оппозиция-то ненастоящая». А то мы не знаем. На всех заборах написано. Да и не слепые. Литературно тут со времен «Зияющих высот» Александра Зиновьева – ничего нового. Скучно, вот и принялись играть в движуху, чтоб административный состав не тучнел. «Зарница» для председателя.

Все это известно, а более того, старо. Стало таким даже с точки зрения повестки. В свете ситуации с короновирусом и полного падения социальной и даже псевдополитической активности оба романа выглядят неадекватными и несовременными. Один полгода спустя, другой в момент публикации. «В Багдаде все спокойно, все болеют».

Предугадать такой исход было несложно. Перед нами картинки и анекдоты. Из этих «книг» изъяты люди, характеры. А они как раз более постоянная величина, чем ситуация или событие. Мы, может быть, и течем, но не до такой же степени.

Но я уверен, такое, про виртуальный шум в высоких кабинетах, будет выходить и далее. Это вопрос идеологии, а не эстетики. Вопрос естественного, присущего «лучшим современным авторам» мировоззрения. «Лучшее издание», «лучшее издательство», «лучшие люди», блат и дружба. Это их современность, их актуальность. Они ухватили литературного Бога за бороду. «Жизнь удалась».

Ребята не просто хотят убедить нас, что распространяемая ими деза и шиза (теперь и в вашем любимом издательстве) – есть нечто реальное и актуальное. Они делают заявку на то, что это единственно возможная современность и актуальность. Альтернативы ей нет.

«Нет разницы, кто настоящий, если все продолжается».

Что ж, пора поломать этим людям малину и посмотреть, может вопрос о настоящем, станет все-таки современным и актуальным.

Собрано по лицензии

Алексей Поляринов. Риф. М.: Эксмо, Inspiria, 2020

Алексей Поляринов – очередная надежда отечественной прозы.

Старые-то (Секисов, Гептинг, Рябов) уже отцвели, как хризантемы в саду.

Первый роман Поляринова «Центр тяжести» был скроен из нежных черт автобиографии и зарисовок гражданского активизма. Второй, «Риф», посвящен сектам, семье и памяти.

Большие вопросы. А проза маленькая.

Почему так получилось? Гигант интеллектуального перевода, сам потомственный интеллектуал, родил прозаическую мышь для чтения в кафе и на пляже.

Объяснений тому достаточно.

Начнем с того, что есть проза, которая прорабатывает и разрабатывает тему, а есть, та, что всего-навсего спекулирует на определенной тематике.

В первой присутствует поиск, а значит, на выходе получается какой-никакой результат – некое новое знание. Во второй – идет эксплуатация кем-то когда-то найденного, перетирание и реферативное изложение общеизвестного. Первая апеллирует к самопознанию и саморазвитию, вторая – к ощущению, что ты не один такой дурак на свете. Есть люди и поглупее тебя – герои, тот же автор.

Но на чужом горбу въехать в рай трудно.

Поэтому вместо романа большой темы и проблемы, от которого гудит голова и роятся мысли, стоит шум по всей Вселенной, получаем псевдоинтеллектуальную жвачку, где витает флер научности и высоких дум (антропология, мифология, университеты, «большие ученые», «электроны»), и только.

Роман Поляринова может быть интересен лишь в том плане, что перед нами книга нового рода.

На Западе, правда, такого полно. Там теперь почти все книги так изготавливают. Пришла пора и нам научиться новым методам.

Некогда, в старые времена, книги писались, и слово «творчество» действительно имело смысл. Теперь романы не пишутся, а собираются как конструктор из типовых элементов по схеме. «Вставьте шплинт А в гнездо Б». Собственно, этому и учат в школах так называемого литературного мастерства.

Что необходимо для современного интеллектуального бестселлера?

Историческая, этнографическая и всякая иная экзотика. С этим у Поляринова все в порядке – фермы аллигаторов, кладбище оленей, палеонтологический музей, статуя Ленина, секта, где полощут белье, собирают картошку и устраивают радения, плюс разные места отправления актуального искусства для эстетов.

Налет мистики и привкус триллера или детектива. Человек-тайна, прошлое – тайна, чья-то смерть – тайна. Коротышку доставать не надо, а вот маму из секты вызволять, пожалуйста.

Тема травмы. Ну, это вообще основное и обязательное. Без травмы нынче никуда. Она как смазка, как заменитель крови, которой раньше все скрепляли в одно целое.

Как следствие, уклон в психологию, но такую бытовую и популярную, практическую, правда, выдающую себя за нечто больше. «Надо разобраться со своим прошлым, иначе не сможешь двигаться в будущее».

Психологический коучинг неизбежно сопровождает назидательность и довольно плоское морализаторство: «Надо делать хорошо, и не надо плохо», «Позвони маме».

Далее, не помешает социально-ответственная, актуальная проблематика. Здесь вот – секты, тема памяти.

Обязательно про семью, родство. В реале большинство терпеть друг друга не могут, но, говорят, это хорошо продается. Беда сплотила семью – это самый попс.

Игра с формой: стенограммы, интервью, письма, сны и видения, мифы и бытовые байки. Немного нон-фикшна, это теперь любят.

Потребуется стандартный набор героев, сменяющих друг друга в ходе повествования. Ведь считается, что от одного центрального персонажа читатель сильно утомляется. А с несколькими – панорамнее, да и мы все с детства помним: «если с другом вышел в путь, веселей дорога».

Никакой линейщины. По ходу изложения рекомендованы скачки из былого, нет, не в грядущее (оно в современной литературе табуировано), а в настоящее. Никакой цельности – только мозаика, чтоб глаза разбегались.

Литературные переклички. Здесь у Поляринова, к примеру, злодей, сумасшедший ученый-антрополог, имеет знакомую фамилию – Гарин. Но в отличие от классического романа «красного графа» Толстого перемещается этот злой гений не из Советской России на закатывающийся Запад, а, наоборот, из прогрессивной и морально-устойчивой Америки в загнивающую Russia.

В итоге все должно упереться в тайны прошлого. Таков закон современной популярной романистики. Прошлое детерминирует настоящее, даже тогда, когда речь идет о его преодолении.

Нужно чувствовать свою аудиторию. Книжки нынче читает средний класс. Это элитное потребление. Поэтому и контингент в тексте должен быть соответствующий. Никаких доярок и слесарей. Вот и в романе Поляринова все сплошь режиссеры, биологи, психологи, антропологи. Самые скромные статусные позиции – заведующая поликлиникой и учительница английского (все знают, что в школе это белая кость). Люди ниже учительницы, видимо, расово несостоятельны, и существуют в романе где-то на уровне столов, шкафов и прочей мебели.

В центре романа согласно моде должна быть героиня, женщина. Тут и дань феминизму, и своего рода аналог обложки «Плейбоя» в одном флаконе. И нашим, и вашим. Мужик – скучен и неактуален. Женщина всегда хорошо продается.

А раз она главная, к ней должна прилагаться телесность. С менструацией Поляринов справился, правда, застенчиво отпустил на нее пару предложений (а надо хотя бы страниц), но вот с родами оплошал. Это зря, потому что роды должны быть обязательно. Роды – суть бытия. Ну, да учтет на будущее, нагонит.

Обязательна также добрая щепоть секса («она застонала, он торжествующе хрюкнул») и яркие положительные образы гомосексуалистов и афроамериканцев (для нас афророссиян). Увы, в романе Поляринова нет ни аболиционизма, ни гневного протеста против многовековой расовой сегрегации в России. Поэтому мировой и американский рынок ему не светит, основные условия не соблюдены.

Ну а так, почти похоже на среднестатистический американский роман, бестселлер «Нью-Йорк Таймс». Лубочная российская современность, американские 90-е и условно-советский 1986-й год, из которого тропки ведут в 1962-ой, когда советские рабочие боролись с антинародным режимом, повысившим цены на продукты на несколько десятков копеек. Люди хотели дешевого мяса, хлеба и масла, а получили свинец.

Обыгрывая события в Новочеркасске, Поляринов совершенно безразличен к их подоплеке. Тонкости не имеют значения. Важен факт демонстрации человеческой солидарности, а с кем и с чем не имеет значения. Гуманистические акценты расставлены заранее – тут люди, там «кровавый режим». Арифметика душ, конечно, неуместна, но раз речь зашла о памяти, отчего бы не вспомнить для сравнения Ленский расстрел 1912-го года? Там была такая же мотивация (поднимите зарплату, улучшите питание), а количество убитых перевалило за 150 человек (и мы не знаем какова все-таки точная цифра). Как здесь с сопротивлением в процессе работы над прошлым?

Вообще странно, что роман, посвященный памяти, настаивающий на том, что с вопросами памяти в СССР всегда начинались проблемы (а в каком обществе нет?), грешит пренебрежительным отношением к исторической достоверности.

В поляриновский советский 1986-й год верится с большим трудом.

Роман, бравирующий антропологической закваской, демонстрирует поразительную слепоту в вопросах советских социокультурных реалий.

Поляринову невдомек, что советский человек 1986-го года имел совершенно иную психологию, другую мотивацию.

Исследователь Титова, взявшийся за книгу о расстреле рабочих в Сулиме в 1962-м году (да кто ж такое издаст в тоталитарном совке?) выглядит посланцем из будущего, сравнимым с Алисой Селезневой из «Сто лет тому вперед».

Что за фантазии? Как Титов мог назваться антропологом?

В то время в СССР не могло быть никакой антропологии (это буржуазная, расистская наука), а только этнография и, с оговорками, социология. Изучение татуировок, и, стало быть, субкультуры заключенных в те годы выглядит крайне сомнительно.

Очаровательным анахронизмом выглядит утверждение о том, что в 1982-м году Титов получил грант (!) на свои исследования. Товарищ Поляринов! Идея грантования была глубоко чужда советской науке.

Столь же дикой и неуместной для советской реальности выглядит упомянутая массовая многолетняя контрабанда пантов за границу! Это ж не Техас и не Аризона.

Во-первых, кто бы такое позволил? И не надо баек про коррумпированную милицию. Даже если бы она была и куплена, слух об оленьем Клондайке прошел бы по всей Руси великой и докатился бы до более компетентных внутренних органов.

Кстати, еще одно чудо. Олени есть, а коренные народы отсутствуют. Очередной причудливый поворот «антропологического» романа.

Сюжет «одинокая женщина против целого города контрабандистов и браконьеров» слишком отдает Голливудом. Не надо смотреть столько боевиков на ночь.

Во-вторых: зачем советскому человеку большие деньги? Ведь еще со времен Остапа Бендера известно, что желание заиметь миллион в советском обществе лишено всякого смысла. Его не на что потратить. Виллы не построишь, «Порше» не купишь, в Рио-де-Жанейро не улетишь. Вложить тоже некуда: все вокруг народное, государственное. Начнешь шиковать – возникнет естественная тема нетрудовых доходов.

Хотя какой «Порше»! Цитата из романа: «На государственную зарплату выжить было нельзя». Резали оленям рога, чтоб купить учебники. Вот оно как, советское государство морило народ. Потому и бунт в 1962-м.

Представление Поляринова о советском обществе не просто туманно, от него веет дремучим невежеством. Но ведь и в отношении современности его взгляд не назовешь реалистичным. Регулярные перелеты с одного края страны на другой? Да кто ж столько получает? Ученые, наблюдающие за китами? Да кому они нужны? Это он в американском романе прочитал. «Сотни часов на психиатра»? Наши люди так не поступают. «Возьмите отпуск на год?». У нас так не делают – выкидывают на улицу «по собственному желанию».

То есть вся российская часть книги – сплошная проекция американской действительности на наши реалии. В этом плане разницы между «Рифом» Поляринова и романом американки Джулии Филлипс «Исчезающая земля» о Камчатке практически никакой. Уровень представлений о России у американской журналистки, откатавшей по стране пару лет и природного «русака» Алексея Поляринова примерно одинаков. Оба глядят на нее из любимого американского далека. Если Америка выписана у Поляринова с любовью, и, судя по всему, со знанием дела, то стоит ему перейти к российской части, как повествование становится неестественным и деревянным.

Роман американки о России – вещь, как бы, понятная, а вот американский российский роман – это воистину странная диковина. Зачем нам нужна российская сборка по лицензии, если можно сразу взять американскую?

Хотя, может, нас к чему-то готовят. Существуют же перелицованные на россиянский лад американские сериалы. Отчего бы не начать так делать и с книгами? Меняешь Джейн на Женю, Пола на Пашу, а Оклахому на Пермь – и понеслась. В этом деле роман Поляринова – переходная стадия. Пока лицензионная только схема сборки текста, а после подгонят и такие же комплектующие, положив конец кустарщине.

Уровень «осведомленности» Поляринова о России в достаточной мере отравляет впечатление от книги. Но если заглянуть за верхний слой, станет понятно, что ситуация еще хуже.

«Риф» – не более чем набор пестрых картинок. Как и было сказано, никакого анализа происходящего. Общеизвестные факты о сектах (в тексте есть что-то вроде справки из Википедии и свидетельств очевидцев). Страшилка: они до тебя доберутся, ты и сам не заметишь.

По факту перед нами расфокусированное повествование, ни на чем конкретном так и не сосредотачивающееся. Если хорошо задуматься, то возникает вопрос: о чем мы только что прочитали? О «сильных женщинах», о секте с неопределенной системой вероучения (не любят современности и стремятся отбросить рога прошлого), о страдающем человеке-загадке Гарине?

Промелькнуло вроде много чего, больше всего сведений из серии «занимательные факты» – какие суеверия существуют, как забавно смотрится русский для англоязычного, у американской секты сильная рука. А в итоге ничего не осталось. Мы все время скользили по поверхности к финалу, который, в действительности, не подводит нас ни к какому логическому концу, да и сам представляет собой нечто невнятное.

Поляринов, конечно, не писатель, и никогда им не будет.

Он не понимает главного, что книга черпает свое основание в реальности (субъективной, объективной), а не в механическом компилировании отработанных литературой сюжетов, коллизий, и разного рода историй.

Но дело все же не в этом, а в том, что мы дожили до поколения отечественных авторов, не имеющих представления о стране, ее истории от слова «совсем», до литературы абсолютных инопланетян в своем Отечестве, считающих себя вправе поучать нас, разглагольствуя о памяти, покаянии и правильной русской жизни.

Клиническая поэма

Степнова М. Сад. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Раньше все время повторяли: «Сколько раз не говори «халва», слаще не станет».

Архаичные представления. Дедушкина мораль.

В наши дни все устроено иначе. Единственный способ подсластить пилюлю, только что и твердить «халва-халва».

По-другому никак. Хотите хорошей литературы?

Откройте книгу, закройте глаза и начинайте упражнение…

С книгой Степновой «Сад» (почему книга? потому что не роман) примерно такой же случай. Она столь дурна, что рецензенты с удвоенной силой принялись убеждать себя и других в обратном: «изящная игра с русской классикой», «женское прочтение классического текста XIX века», «бездна стиля». Ну и тому подобные «халвы».

Но вот незадача, мы люди архаичные, мужественные и глаз не закрываем. Дурное воспитание (не по Локку и не Споку) научило нас искать не только случаи присутствия, но и отсутствия.

Последних у Степновой много. Не книга, а сплошная черная дыра. И здесь никаких преувеличений.

Начнем с того, что книга элементарно не дописана. Занавес поднимается-поднимается. Все мы куда-то вступаем, и все там что-то завязывается. Но нет, далее конец с надписью «2019». Четыреста страниц одной экспозиции.

Данный факт вынужден признать и автор, пустивший в ход защитную гипотезу: «Будет еще вторая часть, другой роман!».

Да откуда ж вторая? Ведь и первой не случилось. Доказательства видны уже по одному только общему перекладу содержания, которое займет не больше маленького абзаца:

Туся родилась – молчала – потом материлась, затем отучилась – в Петербург съездила-вернулась – вышла замуж, понесла.

Чтоб совсем было не скучно есть две побочные биографии, разбавляющие основную: докторство Мейзеля, дружба, взросление и замужество Радовича.

Как бы и все.

Правда, интересно?

Конечно, можно любую книгу свести к формуле «родился-женился-помер». Но подобное сжатие обычно ведет к значительным потерям в смысле. Все богатство текста при этом выхолащивается.

Здесь ничего подобного. История вычерпана без остатка.

Остальное – «стиль» и «работа с формой».

Прежде чем немного сказать о них – слово благодарности автору.

«Сад» – идеальное доказательство тезиса, что из одних индивидуальных историй (а это нынче на Западе популярно – звено Майка, звено Сьюзан, снова звено Майка, как в хоккее) романа не сложишь. В тексте, что и в обществе, определяющее значение имеют связи, а не индивид.

Наша литература – живое зеркало распада социальных связей, происходящего в обществе. Сперва она оборвала все внешние связи, и вот уже социальное взаимодействие, здоровые основы общности и цельности вытравляются на уровне действующих лиц – не влияющих друг на друга монад.

Сколько персонажей друг на друга в штабеля под обложку не складывай, ничего толкового не получится. Тема, проблема, конфликт, общее заделье – все это работает на фабулу, составляет историю. А из того что один жил так, а другой этак, романа не получится. Ну и хрен с ними, нехай живут, нам-то что?

«Сад» Степновой расположен на территории толстожурнального сумасшедшего дома, где учат тому, что важны герои и язык.

Идеи? Идеи – нельзя. Это тоталитаризм.

Поэтому вот так и не скажешь с лету про что у нас «Сад». Тематическая пустота очевидна. И тут одно подпирает другое. Отсутствие темы не дает в итоге романа, отсутствие романа не позволяет вывести темы.

В итоге гадают. Кто-то утверждает, что тут феминизм (Степнова отвергает – у меня есть муж и дети).

Сам автор близок к версии, что написал «Педагогическую поэму».

Я же вижу призвуком «буйный сад – немытая Россия».

То есть запашки есть (а как им не быть, они у всего). Но какой основной – поди – разбери.

Феминизм свелся к двум классическим тезисам: женщин никуда не пускали и каждая женщина может управлять государством, в смысле поместьем. Короче, нас не ценят, но мы могем. И крестиком вышивать, и свинок с лошадьми разводить, и по-немецки читать. Деятельность однонаправленная, но самостоятельная. И да, феминистические женщины любят никаких мужиков, таких чтоб сидели под диваном, носили тапочки и украшали собой интерьер.

Ничего нового. Не стоило и трудиться. Но у нас обожают потчевать абстракциями. Для конкретностей нужны мозги и другой стиль письма с другим содержанием, тематическая заданность. А тут, мели, походя, и не грузи – ни себя, ни других.

«Педагогическая поэма» состояться не могла, нет. Только клиническая. У нас же тут буйство растительного естества и мяса, беременность и роды – как в каждой первой американской книжке, а вместо Карлы Иваныча – Григорий Иванович, дохтур.

Педагогика – наука социальная. А у нас тут, как было уже замечено выше, – отсутствие всякой социальности.

Что касается немытой России, то интонация очевидна. И здесь расхождение с классикой. Там ведь тоже было про нее. Но иначе. И слушали, куда денешься. И Чехова, и Вересаева – про грязь, про невежество, про антисанитарию. Но там не было этой позы госпожи Петрановской, единственной разбирающейся в предмете, не было этого пафоса неофита, прочитавшего только-только методичку о нравах русского народа от издательства Высшей школы экономики. Там не смотрели на мир грязными глазами. А здесь именно так. Не с сочувствием, не с печалью, не с гневом, а да, ровно так, как точно выразилась Наталья Ломыкина, с брезгливостью. Но в брезгливости нет добра и милости, равно как и желания сделать что-то лучше.

России в книге нет. Она здесь на уровне декорации. Могла бы быть и Зимбабве, или Свазиленд какой. Такой же уровень представлений. Россия где-то. В книжке ее не отыскать, потому что надо либо поглядеть на нее по-гоголевски издалека, либо внять совету и проехаться.

Русская ли душой Татьяна? Да по имени уже видно. Наташа. Ну да. Лиза. Да там толпы русских девушек, гуляющих по полям и лугам.

А Туся? Что такое Туся? У какого народа она родилась?

А может не ТУся, а ТусЯ. Деепричастие от тусоваться? Пойдем, поТусим?

Какая поразительная глухота, какое авторское своеволие. ТусЯ налево, ТусЯ направо, ТусЯ на счастье, ТусЯ на славу. Литературный поэтический застой, только без музыки Пахмутовой

Русский роман. Да разве он может быть русским, когда вылеплен с американскими финтифлюшками. Все по моде бестселлеров «Нью-Йорк Таймс»: прямую речь не оформляем, посменка персонажей, «голубая Луна» (Саша Ульянов был гомиком? А может и Володя?), одержимость клиникой (тут тебе и физиология, и психиатрия), родами. Жизнь на необитаемом острове, в замкнутом пространстве – тренд уже не первого сезона. Поместье «Анна» – затерянный мир. Немного нон-фикшна и научных лекций из области популярных знаний о гигиене и смежных областях.

Медицинская тема, как и в прошлых книжках, задает тон. Разве Степнова – медик? Нет. Разве она историк, специалист по последней четверти XIX века (в определенном аспекте это необязательно, но, кажется, не здесь)? Нет. Последнее она и сама не отрицает. Просто ей самой захотелось разобраться.

«Пишите то, о чем знаете» – советуют обычно. Все наоборот. Все иначе. Ну так и получается не исторический роман, даже не роман из истории, а нечто иное, сразу и слов не подберешь, фантазии какие-то.

Немного о стиле.

Не люблю я эти разговоры.

Как-то уже говорил – хорошим стилистом можно назвать того писателя, читая которого о стиле не задумываешься. Здесь, со Степновой, не тот случай. Многие пошли копать-сравнивать в русскую литературу. Зачем так глубоко? Здесь акунинский дух, Акуниным пахнет. Та же неумелая вульгарная имитация русского стиля.

Почему вульгарная и неумелая?

Да потому что такое впечатление, что Степнова всю книгу выполняет домашнее задание, полученное от учительницы: возьмите предложение и распространите его с помощью других слов, прибегайте почаще к сравнительным оборотам «будто», «словно», «как».

Получаем фирменный степновский стиль:

«Москва гомонила, визжала санями и девками, ухала, колыхалась внутри кремля темной веселой жижей, и то закручивала люд гулким водоворотом, то застывала, вылупив нахальные глаза и раззявив рот».

Вот о чем это предложение? Что добавляют все эти накруты и подкруты уму и сердцу?

«Мейзель подышал на стекло – и в оттаявший глазок посмотрела на него тьма, беззвучная, непроницаемая, бездонная».

На тьме можно было бы и остановиться. Потому что все остальное – избыточно, ненужно. Тьма она и есть тьма. Никак не определишь. От того и страшно уже от одного слова. Для нестрашного обычного другое – «темнота».

Основная претензия – все с избытком. Либо грязь и вонь, либо солнце и цветение до сартровской тошноты. Верхи цыкают, низы бухают. Средний регистр отсутствует. Но в этом буханье-цыканье какой-то неизжитый писательский инфантилизм (а ведь какая книга уж), письмо как в юные годы разными пастами, типа, так красиво. Призвук попсы, дешевой школьной дискотеки.

Вот и герои все тоже патологичны. У нас, да и не у нас, тем более, путают патологию с особенностями развития. Быть странным, чудаковатым – обычно, но отчего же именно сразу что-то маньяческое, психиатрия? И опять – милости в этом никакой. Психа не полюбишь. Тут надо совсем головой двинуться. С автором и случилось.

Здесь урок и мастер-класс для всех начинающих писателей – надо не персонажей любить, а историю рассказывать.

Ну да хватит, наверное, уже на сегодня упражнений с очередной литературной грушей.

Ведь этой книги и вовсе не должно бы быть в природе. Ее следовало бы остановить, как фашистские танки, еще в издательстве на первом ридерском рубеже и отправить либо на дописку и переписывание, либо в мусорную корзину.

Не должно ее быть и по другой причине. Очевидно ведь, что текст настолько интересен автору, наплодившему по своей воле разных чудных симов, что читатель здесь и не предполагается.

Он лишний.

Репродукция исторического романа

Л. Юзефович. Филэллин. М., Редакция Елены Шубиной, 2021

Роман о временах греческой войны за независимость, вроде бы, по определению должен быть историческим. Но с «Филэллином» Леонида Юзефовича такая же проблема, как со всей якобы исторической отечественной романистикой последних лет. То, что должно быть историческим романом, им, по факту, не является.

Исторический перед нами роман, или нет, определяется не годами действия, не антуражем эпохи, и даже не степенью детализации, а целью, мотивами, направленностью. В историческом романе эпоха интересна сама по себе, а не в качестве упражнения в подражании Эзопу: иносказание, поучение для нас сегодняшних.

Большинство так называемых современных исторических романов являются не более чем книгами в исторических декорациях.

«Филэллин» Юзефовича – роман не о том, как Греция стала свободной. Этот вопрос не слишком волнует автора. Греческая война здесь на периферии. Мы так и не узнаем, нужна ли она была самим простым грекам. Мнение бывшего царского лекаря Костандиса – не в счет. Ему, как представителю креативного класса, занятого конструированием нации, особой веры нет.

Первое в чем легко заподозрить автора – обычное для наших «исторических романистов», вроде Прилепина или Гиголашвили, опрокидывание политики в день вчерашний.

Если взять широко, отвлечься от греческих перипетий, проследить за судьбой главного героя Григория Мосцепанова, то обнаружишь, что в «Филоэллине» нас вновь ждет рассказ о немытой России с привычными ужасами бесправия, казнокрадства, бюрократии, от которых нет спасения. Все по известному высказыванию – 200 лет назад в России тоже воровали и пили. Поэтому Ходорковский и, по совместительству, «ватник» той поры, нефтяной олигарх Мосцепанов, имеет возможность успешно развивать свой бизнес только на Западе.

Если же оставить в стороне действующих лиц, и обратиться к самой ситуации возникновения самопровозглашенной Греческой народной республики, то получится, что Юзефович пишет о Донбассе начала XIX века. Еще один ополченский романс.

Не зацикливаясь, однако на этом, легко двинуться дальше и сказать, что «Филэллин» представляет собой некий обобщенный рассказ о феномене интербригад, повествование о том, чем окружена всякая борьба за независимость, о том, что стоит за стремлением к светлому будущему. Роман о переворотах и революциях, где тон задают мечтатели, отщепенцы, те, кому нечего терять. Это ведь только на первый взгляд кажется, что идет борьба систем, традиций, идеологий. Нет, фантазии одних сталкиваются с амбициями других, и уже не разберешь, где фантазии, а где амбиции.

Можно копнуть и глубже.

«Филэллин» – попытка дать трактовку процессу истории вообще, показать, как это бывает на самом деле, а не в умах распаленной публики.

Но как раз по этой причине его трудно назвать романом историческим. Юзефович подходит к истории не как историк-ученый, человек, сидящий в архиве, а как историк-учитель, человек, стоящий у доски, решивший вдруг рассказать нам о высокой себестоимости ошибок. Перед нами не столько повесть о сути, онтологии истории, сколько попытка преподать нам, читателям урок, как с точки зрения нравственности, так и в плане идеологии.

Греческая война, судьба Мосцепанова и других – очередная картинка, наглядное пособие, иллюстрирующее современный лексикон прописных истин: «ни одна революция не сделала жизнь лучше», «идеалисты жертвуют собой, а плоды пожинают прагматики», «история всегда оказывается выше, глубже, непредсказуемей наших помыслов».

Забавно, что проводя мысль о неисповедимости путей истории, ее фортелях, сам Юзефович строит свой роман совершенно иначе, вполне расчетливо.

Ружья развешаны в книге в строго определенном порядке, стреляют они все как надо и в необходимый автору момент, отчего текст напоминает самоиграющую механическую шкатулку.

Если в мечтаньях фигурирует пароход, будьте уверены, на последних страницах он обязательно поплывет, лязгая и оглушая пассажиров шумом машины, чтоб читатель понял – в реальности все случится не так гладко, как грезилось. Будет и храм, открывшийся в мистических прозрениях. Но опять же не такой, чуть иначе.

Узловая мысль для всего текста брошена мимоходом: «Мир несправедлив, и самое печальное не в том, что он таков, а что таким и должен быть, чтобы не погибнуть».

Поэтому в споре о «Филэллине» более правым кажется Тесля, а не Левенталь. Написано все же об истории, а не о разочаровании.

Впрочем, я несогласный с ними обоими. Потому что, вся история, как следует из романа, сводится к вечному кружению на месте. Вроде и шаг вперед есть, а качественно все равно никуда не движемся. Помечтали о вере – и принялись торговать нефтью, пользовать пациентов. Чаяли республику с равенством, свободой и братством, а сляпали очередную монархию. Хотели национального пробуждения – получили нового варяга на царствие.

Да, все кончается кладбищем. Но кладбищенский покой, тишина и есть то, чего должно достичь в итоге человечество. Поэтому роман завершается не элегично и трагически, а торжественно, как классические симфонии. Разве мы не об этом говорим все последние годы, забывая, что фраза «история прекратила течение свое» означала для нас не так давно совсем иное.

Историософия коловращения на месте не позволяет зачислить книгу в исторические по-иному, более высокому основанию: дескать, роман исторический не потому что тут речь идет о соответствующих событиях, а потому что автор размышляет над историей как таковой. Раз все ходит по кругу и вечно возвращается, то, стало быть, и философствовать особо не о чем. Герои получают в итоге то, что могли бы получить, не перемещаясь по летам – мещанское счастье. Вся жизнь стремится к мещанскому счастью, поэтому выбор между личным счастьем и славой всемирно-исторического человека (конфликт романа ошибочно можно было бы подать и так), то есть того, кто переводит нас в новые эпохи, оказывается чем-то иллюзорным. «Счастливы народы, не имеющие истории» – к такому примерно карлейлевскому тезису склоняет нас «Филэллин».

Не то, чтобы я был против мещанского счастья. Нет. Только вот в таком гимне мирному бытию, который, похоже, и составляет суть книги, не забыть бы, что мещанское счастье добывается далеко не мещанским способом. Осознание этого в романе есть. Но здесь это подано, как индивидуальная причуда. «Остались еще на свете чудаки-люди».

Но еще о круговороте.

У нашей интеллигенции движение вперед всегда имеет исключительно пространственный, а не временной характер. Поэтому исторический прогресс, перемещение в светлое будущее, от града земного к небесному – почти всегда путешествие из России на Запад. Нет нужды изобретать машину времени. Она уже давно существует. Повозка, машина, паровоз, пароход, самолет готовы переместить вас из одной эпохи в другую. Садишься в них или на них в темной России, и, – хлоп, ты уже в грядущем.

Проблема книги не в том, что в ней недостаточно исторических событий и фактов, наоборот, я бы даже сказал, что Юзефовича слишком, в ущерб развитию художественной части заносит в область распространенного википедийного рассказа: бились там, переместились туда. Неисторичность книги состоит в следовании нынешнему шаблону «исторического» бестселлера.

Для последнего важно быть только картинкой, выражать устоявшийся, знакомый, приемлемый набор идеологических установок.

Все положенное историческому бестселлеру в книге Юзефовича имеется:

– абстрактность общих идейных положений;

– идеалы плюрализма и неопределенности (один такой, другой этакий, нет конфликта вер и наций, а есть мечтатели и бандиты, противостоящие наемникам и людям безразличным к вопросам мировоззренческого характера);

– идея безальтернативности социальной жизни и развития (суета сует и нет ничего нового под луной, что было, то и будет);

– историческая экзотика – белые пятна, дайджест и микс экзотических событий и параллелей (от Урала до Греции);

– психология полового низа, витающий призрак гомосексуальности (ныне роман без него – не роман, не пройдет сквозь цензурные рогатки прогрессивной общественности).

В историческом бестселлере нет исследования, какой-то более-менее новой историософии. Все умещается в рамки бытовой верхоглядной мудрости – «в истории случается всегда не то и не так, как предполагали и планировали».

Общепринятая, да что там, просто обязательная теперь посменка персонажей придает роману Юзефовича вид усредненный – так поступают все. Избранная им форма эпистолярия не дает в итоге романа под старину, а лишь подчеркивает его зеркальную мертвенность.

У нас здесь присутствуют не персонажи, не герои, а тексты. Мысли, выраженные в них, равно как и жизненные обстоятельства – разные, а в остальном, поди, различи.

Заперев своих героев в бумажных строчках, Юзефович сделал ставку на речевую характеристику. Но при его-то средних художественных способностях мы ничего хорошего в итоге не получили. Все персонажи пишут одинаковым усредненным, стертым блеклым, невыразительным стилем, присущим предшествующим романам Юзефовича. Это художественная неудача, впрочем, обычная уже в таком случае (мало кто справляется), это и подтверждение тому, что мы имеем дело с растянутым на весь роман авторским монологом, неудачно замаскированным под разноголосицу и плюрализм. Идеология разнообразия индивидуальных судеб оборачивается здесь, в тексте, как и в жизни, утраченной индивидуальностью.

Образы схематичны и карикатурны. Очевидны проблемы с юмором и иронией. На этом фоне особенно заметна слабость автора по женской части. В романе всего два примечательных женских персонажа. Один – истертый в труху литературный тип проститутки, трансформировавшейся в монашку, старицу, обладающую пророческим даром (баронесса Криднер), другой – переходящее половое знамя (Наталья Бажина).

Женщины в романе существуют исключительно для половой потребности и более не имеют никакого значения. Вряд ли тогда это было только так.

А вообще, странное дело у нас получается. Чем больше разговоров ведется о женском достоинстве, равноправии, тем меньше его становится. Вот и здесь весь роман – сплошное «безмолвие девушек». По нынешним меркам, сексистская проза.

Юзефович в своей книге как-то излишне много внимания уделяет половой теме. Читатель первым делом непременно узнает, каким образом даже самое ничтожное появляющееся в романе лицо удовлетворяет половую потребность. Зачем это? Кто его знает. Художественного смысла в этом нет никакого, просто так положено нынешней идеологией: занимайся любовью, а не историей.

Юзефович же скрупулезен и методичен в данном вопросе, видимо, полагая, что в постельных подробностях, напротив, есть нечто исторически значимое. Так вдобавок к основному сюжету на страницах романа рождается «Очерк половой жизни жителей Российской империи».

Мне могут сказать, что я опять ищу какую-то идеальную книгу, которой нет. Что у нас с автором мировоззренческие расхождения. Ведь «Филэллин» как раз настаивает на бесполезности стремления к идеалу. Он невозможен в реальности, и в итоге все равно придется брать, что дают.

Конечно же, я хочу идеальную, ту, которой нет, и которая, в данном случае, не случилась. Неидеальных у нас и без того полным-полно.

Конечно, мне надо небывалую, потому что бывалых, написанных по шаблону, под копирку, по указке «света» безликим языком, нам и так хватает.

Да, конечно, «Филэллин» Леонида Юзефовича, в отличие от писанины Водолазкина и Иванова, как-то более похож на книгу. Но она не написана, а откровенно сделана, собрана, стянута для крепости болтами. Потому перед нами литература все-таки невысокого полета. Так, предмет досугового чтения для того, кто вырос из жанровых глупостей, но еще не готов попробовать себя в серьезном литературном весе. Это репродукция исторического романа. Ее можно повесить на стенке. Но лучше все же отправиться на поиски оригинала.

Откровение Шамиля Пустослова

Ш. Идиатуллин. Последнее время. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Написав «мусорный» роман, Идиатуллин ощутил в себе силы взяться за роман эсхатологический.

Вполне логично. Последние времена, а проблема та же – утилизация отходов. Хотя есть переход на качественно новый уровень – от судьбы городской помойки к свалке исторической. «Конец истории». Новый Фукуяма. Только в прозе.

Представляя свою книгу на «Ютубе», Идиатуллин обещает жанровый набор на любой вкус и цвет: фэнтези, триллер, фантастика («мощный фантастический слой» – это, видимо, самокаты, кары и дупла с телепортацией), психологический детектив, исторический роман.

Как правило, ничего хорошего такой ералаш не обещает. Но, надо признать, форма соответствует содержанию. Дикий жанровый микс – своего рода литературный апокалипсис.

Но давайте разбираться подробнее.

Начнем с фэнтези, которое Идиатуллин не любит за шаблонность, и, как признает сам, не слишком хорошо с ним знаком. По нынешним временам, незнание чего-то, беда небольшая. Рассуждает Идиатуллин, примерно, как Степнова, «духом окрепнем в борьбе», «не боги горшки обжигают». Да и он ведь пришел ломать жанр, а не строить. Тут больших знаний не требуется.

С ломкой, если присмотреться, получается не очень. Все довольно стандартно. Главные герои, все как один, шагнули из подросткового фэнтези. Супергерои в чистом виде. Есть паренек, чужак и мессия по совместительству. Есть местная Лира (см. Пулман «Темные начала»), марыйского разлива. Само собой, к ней прилагается что-то вроде деймона. Мешок друзей и недрузей, неигровых персонажей им под стать, большая часть из которых погибнет, а меньшая – нет.

Далее весь антураж магии без мечей: волшебство, земля-защитница, мертвые с косами плывут (здесь имеется что-то вроде «Летучего Голландца» речного типа), Великий кормчий племени и Мать-Перепелка.

Все-таки фэнтези?

«Может и она».

«Но все это, – как писал Федор Кузьмич Сологуб, – только казалось».

Мы ведь народ исторический. Страстно полюбили историю еще в годы застоя. В конце советской эпохи она и вовсе стала царицей полей, наукой наук. Человек с историческим багажом – интеллектуал (и патриот), без него – ничтожество и манкурт. Увлечение историей при этом у нас идет обычно с пикулевским отливом – любим не логику истории, а белые пятна, факты, матчасть, нередко высосанную кем-то когда-то из пальца, но зафиксированную в мемуарах и статистике, которые надо знать обязательно.

Залихватский пришпоренный стиль «Гардемаринов» и Пикуля откочевал сейчас на попаданские пажити. Но привычка укреплять свои позиции околоисторическим флером осталась. Новейшая российская словесность внимательно вглядывается в историю. История – почва, единственное твердое и основательное. За какой текст современный отечественный писатель ни возьмется, везде у него получается исторический роман.

Оттого и «этнофэнтези», подаваемое как новое блюдо второй год подряд (в прошлый – Рубанов, в этот Идиатуллин), – в действительности есть недоразвитый исторический роман, писаный по той самой околонаучной матчасти.

Кстати о ней. Идиатуллин хвастает множеством изученных источников. Но к чему вся эта якобы фундированность, если рядом с ней соседствует абсолютный авторский произвол? Можно было обойтись одним воображением. Построить мир с нуля. Не огладываясь на историю. Отталкиваясь от культурологии, антропологии. Мысля социологически. Избегая исторических костылей.

Что касается детектива, то в «Последнем времени» его нет. Неоткуда ему взяться. Не всякая пропажа – загадка, и не всякая разгадка – следствие. Триллер тоже отсутствуют. Ни шпионского (хотя герои нелегально сигают туда-сюда через границу), никакого иного. Ну, бьются люди, ну, бегают туда-сюда. Так всегда так было. Приключения.

Конечно, кому и «Колобок» – триллер. Кому и «Курочка Ряба» – детектив. А «Зимовье зверей» – survival horror. Однако ж ври-ври, да меру знай.

В громоздкую словесную обертку текста закутан маленький сюжетный скелет: для народа мары, и сопредельных недружественных народов тоже, резко настали последние времена – упала звезда Полынь. Воды не только замутились, но и погорчели.

Теперь уже не приведется растить штаны на деревьях, полезные ископаемые также придется добывать старым варварским открытым способом. Аграрно-патриархальная лафа закончилась. То есть она, выходит, не совсем патриархальная, раз добыча с помощью кайла и лопаты древнее.

Тут бы поиграть на теме цикличности-линейности исторического времени, «все новое – это хорошо забытое старое». Но разве ж Идиатуллину до того?

Возможность историософии высшего порядка заслоняет другой модный и рекомендованный феминисткам сюжет – некая женщина, любительница отрезать мужское хозяйство тем, кто его достает ни к месту и не вовремя, ради спасения своего мальца совершает путь в земли мары. Туда и обратно, как заправский взлохоббит.

Линия любовная: девочка-мары созрела, а с кем бы разделить это достижение – неизвестно. Хотела с одним, так он не хочет, с другим, так он тоже. Но зато можно смазать словесный ужас медом легкой эротики (как будто ее вокруг мало?).

Вот и все, на что ушло четыреста восемьдесят страниц.

Но вернемся к синтезу жанров.

Из перечисленного Идиатуллиным интереснее всего жанр для книги основной, несущий, но не названный, чтоб не распугать потенциальных покупателей. Боллитра. Изобретение отечественных писателей последних лет.

Фэнтези, детектив, триллер – жанры честные (если их не разбавляют боллитрой, а здесь как раз такой случай). Боллитра – прибежище жуликов и прохвостов от литературы.

В качестве культпросвета для несведущих напомним его обязательные компоненты:

– работа с языком (языком тоже подойдет – это такие две проекции в текст и в жизнь одной методики);

– большая тема (настолько, что даже не поймешь о чем это, и сглупа вовсе упрекнешь в бестемьи, а это не так, просто ты такой ничтожный, что тебе тямы не хватает);

– безразличие к развитию сюжета («служенье муз не терпит суеты»);

– наплевательское отношение к читателю (они для меня, а не я для них, пусть еще дорастут до меня, дотянутся);

– самолюбование (в этом мире есть лишь один по-настоящему интересный предмет – я сам и мои мысли);

– имитационный по отношению к серьезной литературе характер (мы – наследники, продолжатели, хранители великой духовной традиции);

– наконец, это проза номенклатурных литературных работников, людей, причисленных к пантеону и числу, «дозволенных цензурою».

Выпуском таких книг у нас обычно занимается редакция Шубиной. В этом смысле, ее можно назвать редакцией жанровой литературы.

Существует, конечно, и литература серьезная, которая, как верно говорят, не имеет жанровой прописки.

Ее легко отличить от боллитры хотя бы по тому, что вопросы, связанные с темой и проблемой, там преобладают над формой и стилем. «Почему? Зачем? Отчего?» – над этим обычно идет работа.

Вот этих вопросов, как раз и не хватает роману Идиатуллина.

Ладно, пускай наступают последние времена.

Но почему вдруг они настали именно сейчас? В чем причина? Из романа это непонятно. Объяснение «земля устала» сродни знаменитой фразе матроса Железнякова при роспуске Учредительного собрания. Может, и устала. Но разве в этом суть?

«Последнее время» – громадная, растянутая на четыреста страниц картина «Последний день мары». Одно большое описание, словесная диорама – и больше ничего.

Отчего описание, в какой-то степени понятно. Ведь тут можно упражняться в главном искусстве боллитры – языке.

Но старания эти кроме тягот чтения («пожалей читателя!») и доказательства формальной принадлежности к жанру боллитры более ничего не дают. Бахаревич в «Собаках Европы» оказался намного сметливей – не стал мелочиться, изобрел свой язык.

Здесь же в «Последнем времени» Идиатуллин пользуется полуязыком, то есть чем-то не имеющим единого строя, основы, составленным произвольно, по случаю. Причудливые экзотичные слова, вроде птен, вира, лайва или глуп, разбавляются неожиданными, современными размер, эффективность, кошмар. Также гуляет от главы к главе, от абзаца к абзацу, из современного в невесть под что стилизованный, строй предложения.

Языковая эклектика, на которую потрачена масса авторского времени, не добавляет ничего, кроме ощущения искусственности и натужности, только мешающей восприятию текста. Все это работа, проделанная впустую, в угоду формату боллитры.

Бесконечные описания, плетение словес – это же низший вид искусства, декоративное. Ощущение от романа Идиатуллина как раз такое и остается – декоративность, вычурная, безвкусная, и ничего кроме.

Рядом с этим соседствует самая примитивная форма узнавания, добывания информации – диалоги.

Слушайте, ну это ж не РПГ все-таки.

Из серьезных идей, потонувших в идиатулинских языковых излишествах, остается в память лишь одна – «всякая земля у кого-то отобрана».

Если перевести на современный язык, получится, что все мы в этом мире немножечко нелегальные мигранты. Мысль не новая. Но Идиатуллин – не академик Бромлей, чтобы сделать из этого далеко идущие выводы: для развитой формы этноса этническая территория перестает быть чем-то значимым.

Хотя в «Последнем времени» разговор идет даже не про этнос, а про то, как гибнут группы, закосневшие в самоизоляции. Вот такое с подковыркой послание граду и миру.

Существует еще одно отличие серьезной литературы от боллитры – естественность ситуации. То есть, у читателя не должно быть ощущения, что он попал в лабораторию.

Все происходящее в романе Идиатуллина как раз искусственно смоделировано.

Многие в детстве занимались тем, что отрывали крылья, ноги насекомым – и смотрели, что будет. Идиатуллин сохранил страсть к этой забаве и на пятом десятке. Роман выстроен на совершенно искусственных посылках – не было переселения народов, не было мировых религий – все сидели на своих местах. Изъято, заморожено самое очевидное в человеке – страсть к дальним странствиям, походам («Уйду я Маша в Китай, поглядеть, как и что»), борьбе, доминированию.

Возникает вполне естественный вопрос «Отчего же вдруг сейчас все завертелось?». Почему «решили самураи перейти границу у реки?». И отчего всем и сразу понадобилась эта проклятая земля мары? Соображения большой геополитики? Где же они были вчера?

До событий, описанных в романе, получается, истории не было, а тут она вдруг кончилась, так и не начавшись?

Вновь приходится констатировать – в романе нет глубокой проработки причин и поводов «последних времен». Автору важна только картинка.

Но как протекают последние времена, мы и так знаем. Своими глазами видели. У нас нет ответа на вопрос «почему?».

Книга Идиатуллина неважно сработана и с точки зрения большой стратегии. События вроде рисуются глобальные – целый народ гибнет, остальные пришли в движение. А ощущение такое, как будто схватились в игре «Зарница» маары – числом 15 штук, да столько же от условных европейцев и кочевников. Название настраивает на один масштаб, а действие протекает на уровне микрогрупп. Между тем перед нами большие сложноорганизованные общества. Но о том, как они устроены, именно как крупные иерархически организованные общности – ни полслова.

Конечно, можно опять все списать на то перед нами только начало, вступление. Идиатуллин, как и Степнова, уже обещает нам продолжение.

Но позвольте, «Апокалипсис-2» – это уже совсем откровенное разводилово какое-то.

Краткий курс истории для верующих и неверующих

Е. Водолазкин. Оправдание Острова. М., Редакция Елены Шубиной, 2020

Кому там надо было Щедриных подобрее?

Пожалуйста, Евгений Германович Водолазкин. Великий писатель земли русской. Все как положено: духовное наследие, высоких дум полет, учительская миссия на грани старчества в формате «Яндекс. Дзен».

«Оправдание острова» – классический текст ВПЗРа. Поучение и «Краткий курс» в одном флаконе. Замешано на классической традиции, то есть прямом, можно сказать беззастенчивом («беру у народа, беру у себя») переписывании Библии, Пушкина, дедушки Крылова и Оруэлла. Библиотека мировой литературы и всемирная история в одном томе.

Глуповцы переехали на Остров.

Вот и все, что надо знать о сюжете.

Далее, само собой, следует хроника островоначальников.

Если вы знакомы с историей России и Европы хотя бы в объеме школьного учебника, читать «Оправдание острова» нет никакой необходимости. Она вся здесь, правда, в карикатурном виде.

С содержанием разобрались.

Остается идейный план. То есть сплошь религиозно-философские штудии. Думы ведь летают высоко.

Отчего Водолазкин добрее Салтыкова-Щедрина?

Да оттого, что у классика XIX века в книжке про один город никакого просвета и сплошной депрессняк: дураками жили, дураками померли. А тут, хоть два праведника в запасе, да есть, чтоб все стояло, чтоб дураки жили. Зачем два? Так это только для деревни одного достаточно.

У Михаила Евграфовича все свелось к нигилистическому очернению градоначальства. А все почему? Да потому что развивал свой сатирический труд на безальтернативной революционно-демократической небогоспасаемой основе. Темнота, одним словом.

Водолазкин мыслит сложнее, богаче. Он пишет о времени и бытии (ну прям наш православный Хайдеггер), а не только критикует руководство.

У него есть и вечность, и новое время, и время средневековое (хронисты, ведущие учет событиям в своих летописях подчинены и тому, и другому).

Обилие темпорального материала порождает некоторые сложности: как одно с другим состыкуется?

С вечностью, вроде, все понятно. Она, как всегда. То есть тут даже слово «была» или «есть» не вставишь, уже упрощение, искажение.

Всплывает у Водолазкина еще какая-то странная «райская вневременность». Почему странная? Да потому что вечность – категория всевременная – это не отсутствие времени и его форм, а их полнота.

Вот это «вне времени» и создает в тексте трудности, незаметные обычному читателю. Вечность и время существует в связи и взаимопереходе. Вечность глядит сквозь время, время не может без вечности. Схема обычная для религиозного подхода к данной проблематике. Не то у Водолазкина. Время оказывается у него как бы отсоединено, отрезано от вечности, что подчеркнуто вполне однозначно «смерть и время… суть одно и то же».

Это он почерпнул, судя по всему, у Бердяева. Оттуда же взялось и общее восприятие истории как падшего времени.

По логике это должно было бы значить, что всякая следующая за ним эпоха в той или иной степени не без греха, в том числе и столь возвеличиваемое Водолазкиным Средневековье. Но сердцу не прикажешь. И ловким движением клавиатуры Средневековье оказывается для автора эталоном почище всякой вечности, а Новое время – греховным, ибо слишком человеческим.

Все эти рассуждения отдают казуистикой и наводят уныние.

Но пройти мимо них невозможно. Уже здесь видно, что вся историософия Водолазкина стоит на произвольных и оттого шатких основах, сомнительных в религиозном плане утверждениях. Тут надо бы поправоверней, поортодоксальней, но под рукой и в памяти лишь наскоро прочитанный Бердяев, тоже любивший Средневековье.

Описываемая далее посредством подставных лиц, хронистов, история Острова, с самого начала оказывается лишена благодати, отрезана от вечности. Перед читателем не, как это принято для нормального религиозного сознания, трагедия блудного сына, рассказ о спасении, возвращении в Рай, овладении землей, а хаос, бред, насилие, сплошная игра страстей, беды – и вечное повторение всего вышеперечисленного.

Причина всему, понятное дело, обуреваемый страстями, слишком много мнящий о себе человек. А ведь он лишь пешка в большой игре. Движение истории задает не он, а фатальная пара – время и ритм.

Между тем из книги следует – лучше бы вообще ничего не было, вот тогда бы царили лепота и благодать. Историческое развитие, рассматриваемое в нормальной религиозной традиции как этап свободных исканий, внутренней борьбы и самопреодоления, взросления человечества, вынесенный в общественную жизнь, Водолазкиным оценивается не по-средневековому гуманистически, как жалкое мельтешение, сопровождающееся большим количеством человеческих жертв.

Сомнительным оказывается и гимн праведности, который, как можно было бы подумать, звучит в книге. Праведники – не более чем стоп-кран, аварийный сброс для человечества по пути к Апокалипсису. Применяются, когда становится невмочь. Такой особый религиозный спецназ, или группа камикадзе, или пингвины, которые вечно спешат на помощь, или бабушка (помните, как в старом мультфильме: «Ба-бу-шка!»).

Туда не всякого берут. «Таких не берут в космонавты!» А кого и по каким параметрам, даже не узнаем. Ну, епископов, наверное, князей. Тех, кто себя хорошо ведет и ждет, когда зазвучит свисток или тревожная кнопка на вызов.

Все это опять-таки очень непохоже на обычный религиозный стиль мышления – где ворота праведности открыты для всех: надо только заниматься духовной гимнастикой и вести духовно здоровый образ жизни.

Праведность рассматривается в книге не как свободный выбор и цель, достигаемая за счет усилий и божьей помощи, а как данность. Но другого себе Водолазкин при своей средневековой эстетике позволить и не может. Некоторые – святые. А другие – так.

Как ни крути, позиция Водолазкина оказывается принципиально антиисторической. Оправдание острова – осуждение истории. Более того, всякого движения и развития. Что бы ни делать, лишь бы ничего не делать. И главных героев позитивной части книги, праведных Парфения и Ксению, отличает именно – это позитивное неделание.

Может быть, не зря выбор статуса персонажей (князья) таков – плотнику в отличие от князя трудно совсем ничем не заниматься. Он строит, а не консультирует собственный байопик в Париже, изредка появляясь на родине с призывом «Братва, не стреляйте друг друга!».

Вместе с человеческой историей Водолазкиным вполне логично отбрасывается всякая культура, она ведь продукт исторический. Нет истории веры, ее распространения. Вероучительство, судя по тексту, невозможно – «метать бисер перед свиньями». Но нет и никакого развития мышления, никакого подобия контовских трех стадий. Судя по тому сколь скептичен Водолазкин по отношению к исторической науке и причинно-следственным связям, связывающим исторические события в единую картину, толку в науке он тоже не находит.

Искусство малозначимо. Выражено не столько предметно, сколько самим методом. Это только на обложке написано роман. А на деле какой роман в современном нововременном смысле может быть в Средневековье?

Есть и еще аргументы. «Историю одного города» в самом начале вспоминали не зря. Времена республиканские и демократические подаются Водолазкиным в сниженных сатирических, гротескных тонах.

И, конечно, тут дело хорошо пойти не могло. Хотя бы потому, что сатира, гротеск как формы художественного оперирования действительностью совершенно неуместны в средневековом мировоззрении. То, что для нас художественный прием, условность, для него должно быть реальностью.

Есть и другое объяснение. Сатира требует от автора наличия идеала. И, как говорил Д. Николаев, «чем меньше, незначительнее идеал сатирика, тем мельче, незначительнее и его обличительная «продукция».

Любит Водолазкин все же не вечность, а старину, оттого и презирает день настоящий и завтрашний. И мечтает не о вечности, а о вечной старине. Идеалы же у Водолазкина, если присмотреться, шкурные: спасай себя, жизнь – высшая ценность, лучше жить на коленях, чем умереть стоя.

Суровым принципиальным христианством и не пахнет. Оно здесь душное, и задохнуться недолго.

Такую имеем и сатиру.

В «Оправдании острова» наблюдается обычная уже для современных книг ситуация, я отмечал ее в тексте о «Филэллине» Юзефовича – читатель сталкивается с авторской точкой зрения, спрятанной за персонажами – масками. Оценочный, субъективный подход к истории Водолазкиным громогласно осуждается, дескать, он – средневековый человек, предпочитает смотреть сверху. Но, скрывшись за летописцами, ведущими хронику островной жизни, тут же свободно, как запасной анонимный профиль в «Фейсбуке» пускается во все тяжкие.

То есть, заявляя о вреде человеческого подхода к истории, человеческой оценки, сам Водолазкин в книге только этим и занимается. Летописцы сменяются в книге один за другим, а «Оправдание острова» остается откровенно монологичным. Хронисты-органчики проигрывают мысли автора. Для взгляда сверху в этой книге автор слишком тенденциозен.

Однако пора переходить к финалу.

Мир погибнет, потому что человечество неисправимо.

Но разве в современной книге может быть плохой конец? Читатели расстроятся. Водолазкин подправил и тут.

Лишив человечество развития, Водолазкин вполне логично лишает его и финала. А между тем, это ведь самое главное – узнать с каким счетом все закончилось и кто перейдет на следующий последний уровень. Однако Водолазкин сулит нам одну сплошную дурную бесконечность. Как-то не по-христиански. Осуждая гуманизм, он чисто гуманистически предпочитает ужасному концу ужас без конца. Впрочем, и здесь нет честности. Получается, совсем как в детской книге: все устыдились и одумались.

«Оправдание острова» – книга об общеизвестном. Сплошные абстракции: лошади едят овес, Волга впадает в Каспийское море, жить хорошо, а хорошо жить еще лучше. Но этап абстракций давно пройден. Литературе нужна конкретика, но Водолазкин выбрасывает ее, всю эту цветущую сложность, вместе с историей.

Поэтому, кстати говоря, идея столкновения добра и зла в истории в книге остается не раскрыта. Опять позаимствую расхожую религиозную мысль. Чем хорошая история? Да тем, что все тайное в ней должно стать явным. Понятия добра и зла должны развернуться во всей полноте. И тогда на финальной стадии будет легко отделить агнцев от козлищ. Более того, они разделятся сами. И не потому что у них будут пастухи, а потому что каждый сам выберет себе сторону с полным знанием дела. История – не просто манихейская борьба уже сложившихся сущностей, добра и зла, это движение в их осознании. А здесь ничего такого нет. Водолазкин уже во всем разобрался. Можно запускать Армагеддон.

Однако больше всего Водолазкин ненавидит будущее: «будущее – это фантазии». Негативное отношение к будущему подчеркнуто принципиальным символическим моментом – наша пара праведников бездетна и нарочито асексуальна.

Пренебрежение культурой задает примитивный вид всей книге – с одной стороны праведники, господа эстетски прохлаждающиеся в Париже, с другой почти житейские байки. Имеем, помесь великосветских псалмов с желтой прессой.

Как итог, книга Водолазкина не имеет никакой художественной ценности. Да и откуда бы ей взяться, ведь отрицание человеческой истории ведет и к отбрасыванию всякой художественной эстетики, любого творчества. «Оправдание острова» принадлежит к числу произведений, где вымысел, история задушены на корню принципиальным всеобъемлющим антиисторизмом. В этом смысле книга конечно, поучительна. Замирает ход истории, замирает и творчество. Понятие творчества изъято из романа на всех уровнях, даже фильм о праведниках, который снимает режиссер Леклер – не искусство, агиография.

Можно сказать: вот оно – мракобесие.

Но мракобесие проявляется не в религиозном, а в псевдорелигиозном характере книги Водолазкина, в его приверженности старому и неразвитому, которое выдается за вечное и совершенное. Впрочем, такая позиция неудивительна. Христианство учит о том, что мы на полных парах мчимся к окончательному прояснению истины – Апокалипсис, да. А для Водолазкина истина уже найдена и лежит где-то позади. Мы же, как пишет один из его масок-хронистов от нее удаляемся. Увлечение чудесами, которыми Водолазкин пытается нас с одной стороны шокировать, а с другой убедить в суперрелигиозности и полноте своего взгляда, тоже выпадает за рамки здорового религиозного сознания. Для последнего мир уже есть чудо, и этого почти достаточно. Что до остального, то есть смысл вспомнить слова о. С. Булгакова: «Искание чудес, как знамений, в отмену или обход нам уже ведомых и в нас живущих законов природы является суеверным и нездоровым».

В общем, я бы не спешил ставить на книгу гриф «Рекомендовано к изучению в церковно-приходских школах», скорее наоборот предостерег бы от этого. «Оправдание острова» пример псевдорелигиозной риторики, некритичное восприятие которой ведет к формированию нездорового сектантского сознания. Раньше оно процветало внизу в околоприходской жизни, теперь стало достоянием интеллигенции. Глядя на это, подумаешь, что может быть лучше вообще быть глухим к религии, чем иметь в этой области незаконченное среднее, да еще поучать других?

Заря нигилизма

Начинать всегда следует с простых (они же главные) вопросов.

Зачем все это? Для чего мы читаем?

Раньше ответить на него не составляло труда: познание, воспитание, развлечение. Чтение всегда имело функциональное значение, практический смысл (отдых сюда тоже относится).

Современная литература (отечественная в особенности) слабо со всем этим справляется.

Теперь смысл, цель потеряны. Знание не обязательно, мораль – фикция и манипуляция. Развлекать разучились, да и неохота: быть интересным значит опуститься до уровня быдла.

Некогда литература была местом особого рода коммуникации. Автор делился чем-то с читателем в надежде на отклик, диалог, обсуждение. Ныне пространства для диалога полно, а обмениваться нечем и незачем. Звать к чему-то? «Россия исчерпала лимит на революции». Прививать ценности? Так в качестве общеобязательных их отменили. Теперь у каждого свои. Автор их уже не распространяет, а всего лишь делится, рассказывает. Сообщить о происходящем? Так мы из интернета все знаем.

Автору нечего сказать читателю, а читателю промолвить в ответ. Книга, ранее бывшая источником серьезного разговора, перестала быть поводом даже для светской беседы. Разговора вокруг пустоты быть не может. Суть выветрилась, остались лишь статусные позиции – автор, читатель, издатель. Автор выше только по факту написания текста. Читатель ниже его – ведь он должен все это читать, да еще в идеале оплачивать. Содержание не имеет значения. Содержание ценно лишь с точки зрения рассказа автора о себе – отсюда любовь писателей к автофикшну.

Быть автором пока еще почетно. Но и то в относительном, а не в абсолютном смысле.

Слово Анастасии Мироновой: «Литература в России (конечно, при условии, что тебя читают) – это куда более прочное и безопасное место, чем публицистика».

В переводе на русский это означает «литература – последнее прибежище негодяя». Позиция автора – сейвик для личного профиля: «Писателя читают долго» (не будем разочаровывать Анастасию).

Читательская масса – не более чем инструмент, обеспечивающий сохранность писательской личности. Читатель – средство, а не цель.

Для самого читателя литература из сферы продуцирования сил, эмоций, характера, морального сознания превратилась в сферу истощения.

«Читатель» – нет такого сейва, сохраненки для личности. Книга стала жвачкой, чем-то бесполезным, заполняющим время, отпущенное на нее. Читать – значит убивать время. Значит, заниматься ничем. Делать что-то такое, что не имеет никакого результата, практической пользы.

Точка зрения не новая. Читающего человека и раньше часто называли бездельником. «Все работают, а он только книжечки почитывает». Но только сейчас этот старый взгляд воплощен в жизнь, стал отражением происходящего в литературе. Читать – значит выпасть из жизни, значит – перестать развиваться.

Однако даже ничто, в которое превратилась литература в последние десятилетия это тоже нечто. Только негативное в своей основе.

Лишившись своего изначального функционального назначения, но не перестав существовать физически, литература и книгоиздание превратились в нечто противоположное, не в сферу развития личности, а в сферу ее деградации. Продуктивная пара «производство-потребление» сменилась на свою противоположность – дегенеративное производство и такое же дегенеративное потребление.

Такова общественная функция современной литературы – оглупление, деинтеллектуализация личности, ее обуздание, содержание в загоне семейной саги, в узде эротомании, на поводке коротких и маленьких политизированных мыслей-лозунгов, в кругу малых дел.

В какой-то мере такой переход был неизбежен. Не может же быть такого, чтоб все общество отступало, впадало в спячку, а литература по-прежнему будила и звала. У общества действительно оказался прочный желудок. Оно проглотило и литературу. Перспектив роста нет, будущее отменили. Весь XX век шла разборка с большими идеями. Следовало их выветрить и из литературы.

Мысль Владимира Войновича, о том, что «свобода лучше литературы» следует прочитывать не только в том смысле, что всеобщее чтение – признак тоталитаризма, а при демократии можно и не читать, но и в том, что у литературы в эпоху падения всеобщих смыслов и ценностей остается лишь одна функция – идеологическая. Идеи ушли, осталась идеология, причем такая, которая исключит появление любых иных, альтернативных.

Это интуитивно чувствовалось у нас на протяжении последних десятилетий. Закрепилось и оформилось в виде двухпартийной системы – либеральной и консервативно-патриотической. И в том, и в другом лагере эстетическая ценность текстов и моральный авторитет писателя определялись его политическими убеждениями. В обоих партиях текст имел смысл только тогда, когда попадал в определенную идеологическую струю.

Важны были не творческие достижения, а верность догматике. Слово «творчество» вообще стало малоупотребительным. И потому что его не стало, и потому, что оно не требовалось. Творчество предполагало новизну, новизна – выход за колючую проволоку разговоров о сталинских лагерях или дедовскую деревенскую поскотину. Без творчества письмо стало идеологизированным, имитационным, шаблонным, схематичным. В том лагере – плывут пароходы с заключенными, и несется плач интеллигенции по чему-нибудь, в этом – благодатно дымит святая печная Русь, мужики и бабы расселись на завалинке. Там требовался доморощенный модернизм. Здесь верность заветам классики (несмотря на то, что та вовсе не была деревенской), высокому дедушкиному реализму.

Собственно, в этих условиях и критика потеряла всякий смысл как оценка эстетических достоинств. Текст мог быть воспринят только с точки зрения идеологической значимости – неважно, память ли это о тоталитарной травме, прославление сексуальной свободы, гуманного отношения к меньшинствам или «развитие традиций».

Написать что-то вразрез, самому, выпадая из предписанных тем и положений, означало остаться за бортом очерченного литературным «светом» пространства большой литературы.

То же самое произошло и с читателем. Его формовка, воспользуемся словом Николая Добренко, считающего, что прокрустово ложе работало только в советские времена, шла в направлении дрессировки существа, ориентированного на определенный набор тем, на определенную ее подачу, которые так или иначе оправдывают сложившийся порядок, рисуют его как лучшую эпоху «в истории России и человечества». Никогда еще мы не жили так хорошо, и лучше жить не будем – вот то, вокруг чего крутится вся современная литература, даже когда ноет о бедствиях и неустройствах сегодняшнего дня.

Алексей Варламов едва ли не в каждом интервью говорит о том, что современная литература не знает цензуры.

Это не то заблуждение, не то лукавство. Отсутствие цензуры в современной литературе мотивировано не изобилием свободы, а тем, что она вся, целиком, на выходе имеет сейчас подцензурный характер. Незачем контролировать того, кто и так уже знает границы дозволенного литературной идеологией, кто свыкся с тем, что не летать ему соколом по поднебесью.

Общая позиция, озвучиваемая теперь: литература не должна искать, тогда она не будет и проповедовать.

Литература должна транслировать уже готовое, найденное, стать лексиконом прописных истин. Потому что иных истин искать и не надобно.

«Властители дум сейчас не возникнут, и слава Богу» – заявляет главный редактор «Литературной газеты» Максим Замшев.

Вот так откровенно. Но ценно, что не затаился и сказал напрямую. Все верно. Дела обстоят так, что к литературному рулю не могут быть подпущены люди такого властительно-думающего, размышляющего рода. Вся система работает на это. То есть не нужны не только властители, с чем еще как-то можно было согласиться, но и сами думы.

Дозволенное – это уровень Водолазкина: «Российские писатели пишут ради некой сверхзадачи – помочь человеку, сделать так, чтобы читателю стало легче».

Легче! Вот лозунг эпохи.

Быть слегка вдумчивым, в меру моралистом. И побольше оптимистом.

А вот мнение Алексея Макушинского, попавшего в первые ряды литературы, видимо, за генетические заслуги перед ней, за то, что потомок родителя «Детей Арбата»: «Мне кажется, что одно из преимуществ нашего времени в том, что литература утратила свою традиционную роль, свою общественную миссию. Традиционная русская литература, которая собой замещала все… утрачивает свою роль. Я считаю, что это позитивный фактор… Все же это признак какой-то нормализации».

То есть литература перестает быть литературой. Она становится ничем. Это нормально.

Вот на таком фоне, среди вот такого откровенного признания, что мы входим в стадию нормального легкого дебилизма, возникают возгласы о нигилизме.

Но разве то, что творилось последние годы в литературе – не нигилизм в чистом виде? Литературу превратили в пустое место. Это признает даже новоявленный «защитник» отечественной словесности Герман Садулаев. Правда, просит при этом сохранить ее для потомков именно в таком виде.

Современные попытки отстоять существующее положение с паразитарным существованием толстых журналов, залезших в карман налогоплательщику, распределительной премиальной системой, убеждением, что литература не только может, но и должна существовать без читателя – разве это не нигилизм чистой воды?

У нас нет ничего. Литературные функционеры хотят, чтобы так было и дальше.

Их устраивает контролируемая (только малое может быть легко контролируемо) небольшая сфера для немногих. Что бы им пришлось делать с тем, если бы литературы оказалось много? Неподцензурная, интернетная литература и критика пугает не непрофессионализмом (откройте, к примеру, того же Водолазкина, ну что там профессионального?), а принципиальной своей неподконтрольностью, неуловимостью. Там может быть что угодно, в том числе и то, из чего что-то выйдет. В том числе и то, что отрицается последние годы – адекватное восприятие действительности, должные моральные ориентиры, вообще тот род литературы, который не согласуется с тем, что дозволен ныне литературным начальством и функционерами. Вдруг возникнет что-то новое, интересное, а вовсе не съеживающееся и не умирающее?

Все последние годы бытования литературы – превращение ее в совершенно бесполезную вещь, не имеющую никакого позитивного значения для общества. Поэтому возмущение Сергея Белякова тем, что стрим с вручения премии «Большая книга» вызвал не слишком большой интерес (86 человек смотрящих) вызывает недоумение. По нынешним временам тут вообще не должно быть зрителей – потому что нет разницы какой выверенной, правильной и совершенно не нужной книжке достанутся деньги за верную службу. Будет ли это роман о кладбище, короле блошиного рынка или эссе ни о чем, как в случае с Иличевским или Макушинским. Какая разница. У читателя, у общества нет потребности ни в одном из премиальных текстов.

Нас долгие годы кормят нигилистическим по своему характеру мифом о «временах, которые не выбирают». Герман Садулаев: «Времена изменились».

И мы принялись в них обустраиваться.

Нас уверяют – литература упала сама. Но это не так. Она не упала, ее уронили писатели-нигилисты, редакторы-нигилисты. Падение было сознательным, целенаправленным.

«У хорошей литературы не может быть много читателей» (Глеб Шульпяков).

Да, много нам не надо.

Мы постоянно живем с этим лозунгом.

Одним не надо столько читателей. Другим – писателей (хватит и десятка, как говорит Алексей Варламов, штампующий при этом в Литинституте «литературных работников» сотнями).

Эти люди всю жизнь прожили под лозунгом литературной оптимизации. Они начали ее давно, когда 30 лет назад поменяли вывеску над всем литературным хозяйством с «Зари коммунизма» на «Зарю нигилизма». Это стало последней большой идеей отечественной литературы.

«Мы не можем придумать решение социальной проблемы», – говорит Шамиль Идиатуллин в телепрограмме «Открытая книга» Сергею Шаргунову, председателю номенклатурно-писательского монстра – Ассоциации писательских союзов, той, что создана по инициативе Администрации Президента. После чего они дуэтом поют «Мы не врачи, мы – боль».

Но зачем нам боль? Не пора ли принять болеутоляющее, болеудаляющее? Нам нужно лекарство. От скуки, от страха, от бесперспективности, от бессмыслицы.

Однако искать этого в современной литературе бесполезно. Там проповедь самодовольства угасания. Лучшие времена.

Но, может, это только старики? Может, грядет молодежь, новая сила?

Да нет, там то же самое. Только другими словами. Даже у тех, кто распускает павлиний хвост «перемен требуют наши сердца».

Вот, к примеру, Булат Ханов в журнале Сенчина «Авангард и традиция» зовет к новому Великому отказу, настаивает на том, что «надо вернуть в литературу идею разрыва с действительностью». И тут же пишет книжку, в которой считает необходимым отразить важный эпохальный момент недавнего увлечения крафтовым пивом.

Артемий Леонтьев, автор косноязычных поп-мэйнстримовых романов «Варшава, Элохим!», «Москва, Адонай!» надеется на «обновление», то есть дальнейшее литературное окукливание: давайте, говорит, сложнее, бессюжетнее, толстожурнальнее.

У молодых слова расходятся с делом. Во многом потому, что они не могут понять, каким образом даже правильные мысли могли бы быть соединены с действительностью. Это уже продукт десятилетий царящего у нас в литературе нигилизма.

Что же будет с теми, кто придут за ними?

Заря нигилизма сменится вечным полднем?

Автор эпохи застоя

Писать ни о чем сложно. Это серьезное испытание.

Я уже пробовал неоднократно и убедился окончательно.

А. Иличевский

После такого начала можно и не продолжать, настолько все очевидно.

А ведь это действительно начало – цитата из самого первого романа Иличевского «Соляра» (он же «Нефть», он же «Мистер Нефть, друг»).

Автор совершает каминг-аут, и уже, вроде бы, нет смысла разоблачать его далее.

Все так, все романы Иличевского ни о чем.

Но разве не такова нынешняя отечественная литература? Поэтому недавний триумф в рамках «Большой книги» закономерен: Иличевский – лидер современной прозы, типичный представитель, выразивший суть российской словесности коротко и ясно уже в младых летах. «Сложно и ни о чем» – предмет и метод не только Иличевского, но и многих его коллег, особенно тех, что проходят по гильдии «интеллектуальной прозы». Но многим не удалось добиться таких успехов. Тот же собрат по «интеллекту» Шаров скорее известен, чем отмечен, а Иличевский и известен, и обласкан. Третье десятилетие на сцене – и все на первых ролях: премии и слава самого большого умника, мастера сложной прозы.

Невозможно понять, как так сложилось, что в нашей литературе ум стал сочетаться с писанием ни о чем. Версия имеется. Времена такие, черное стало белым.

Ничто влекло Иличевского всегда. С первых дней в прозе. Одержимость им присутствует почти в каждом романе. Все пронизано пустотой, утверждается в «Доме на Мещере», загадкой неживой материи («Матисс»), темным участком, который содержит самую важную информацию («Перс»). Даже Бог должен быть пустотой («Анархисты»), если он добрый, конечно. Вот и в «Чертеже Ньютона» герой, очередное намечтанное второе Я автора, задумывается о темной материи.

Иличевский последователен. Тяга к ничто у него не только заявлена, но и реализована на практике. Его романы, в сущности, и есть концентрированное ничто. Пробежав любую книгу, сразу после, уже с трудом вспомнишь было ли там что-то такое, ради чего стоило читать. Не вспомнишь и чем кончилось. Мелькали чудаки всех мастей, странные истории, экзотические места. Но что они, на что они? Нет, не помню.

Но ничто – это не пустота, а что-то вроде черной дыры, манящей неясности, некоего сокрытого иного. Какого, сказать прямо нельзя. Остается ходить вокруг и щупать, как слепой слона. Туманность и неопределенность становится у Иличевского методом изложения, оправданием его языковых взбрыкиваний, шокирующих читателя в ранних романах и утомляющих своей серостью, стертостью, обыкновенностью, унылостью в более поздних вещах.

У Иличевского происходящее, окружающее отображается неживыми словами, мертвым, ничего не говорящим антиматериальным языком. Он пытается синтезировать «научную» подачу с выморочной боллитровской «художественностью». Обычная ситуация для его прозы – длинные путаные натужные сравнения, обороты, что-то занудно описывающие, но не формирующие у читающего никакого внятного четкого образа. Полная безОбразность и тривиальное неумение, да и нежелание объяснять. «Чудо послоговых мычаний».

Иличевский раз за разом фальшивит, считая это стилем:

«Находя себя в ее близи (даже сейчас, о ней только вспоминая, я испытываю нечто вроде смыслового головокружения) легче всего почувствовать безосновательность своего собственного существования – это, как вирус, передается телу чувств». («Соляра»)

«Жизнь, как баба с пустым ведром у полыньи, слабо охнула и неуклюже, беспомощно подломилась, плюхнулась, сверзилась на часть свою основную: и то ли больно, то ли досадно, а может быть и хуже: затылком – вон и напрочь в непроглядное». («Дом в Мещере»)

«Подзорная труба позволяла столкнуть лавину впечатления и сполна воспринять драму масштаба». («Ай-Петри»)

«Столпотворение знаков, мет, примечательностей – все это действовало на Королева благотворно, сообщая о неудаленности словно бы воздушных городов забвения, полных душевной анестезии и упоительности зрения». («Матисс»)

«В степи много разных ветров, незримые вещи оплодотворяют воображение различием». («Перс»)

«Меня изводило любопытство; зловещее молчание и резкий всхлип, шорох и неясный звук какого-то страстного напряжения заставлял напрягаться мой скальп, и глаза мои засвечивались боковым зрением, в слепом пятне которого пылала шеренга одинаковых существ». («Орфики»)

«Восхитительно украдкой смотреть, как возлюбленная, желанная каждой частичкой твоего существа, насыщается из твоих рук. Как розовеет лицо, как проворно и деликатно блестят нож, вилка, как кусочек пищи, вкус которой раскрывается и в твоем рту, соединяя органы наших чувств и вкусовые участки мозга, сплетая корни нейронов – аксоны, дендриты, – исчезает в губах, осторожных, готовых принять с языка обратно обжигающую частичку сытности». («Орфики»)

«Этот мемориал в точности вторил самому принципу иерусалимского ландшафта, пространство которого есть сумма террас, подпорных стен, висячих садов, скверов, клумб, балконов, крыш – некая лестница, карабкающаяся на небеса, с поставленными вразнобой ступенями, ведущими к некоему смыслу». («Чертеж Ньютона»)

Сейчас это мало удивляет. Теперь так пишут многие. И, может, потому Иличевский стал чуть более сдержанным. Не очень хочется походить на поколение нынешних блогеров. А ведь он мог бы считаться их идейным вдохновителем.

За счет пустых, разлапистых описаний нагоняется объем без ясности и особого смысла. А читатель вязнет в нем, искренне полагая, что имеет дело с чем-то умным, хотя здесь одни симулякры смысла.

Идеалом изложения когда-то являлась точность, верность, меткость. У Иличевского всегда мимо, речь аморфна, вяла, туманна – а все ради создания эффекта многозначительности, тайны, которую «главное искать, а вовсе не найти».

Языковые вихляния, нетвердая языковая походка ставшая фишкой имеет под собой прочное идеологическое основание. Для Иличевского уверенность – всегда уязвимость, все естественное – неверно, изменчиво. Добиваясь искусственной устойчивости, делаешь все лишь искусственным:

«Я вообще ни в чем не уверен. А люди, обладающие (пусть даже сторонней) уверенностью, вызывают во мне отвращение». («Соляра»)

Определенность, ясность для Иличевского, как и для его героя – испанский сапог («Анархисты»).

Так медитативная музыка речевой безграмотности – становится признаком большого ума, интеллекта.

Несмотря на то, что романы Иличевского полны скитаний и кем-то возводятся, чуть ли, не в травелоги, в его книгах, даже тогда, когда они написаны от третьего лица (а он любит по преимуществу первое), ощутимо назойливое и липкое присутствие автора, а вовсе не ландшафта, к которому он апеллирует из романа в роман. Иличевский то и дело пытается убедить читателя в том, что субъектом действия может быть неживое, то самое ничто, о котором речь шла выше. Однако читая его, наблюдаем обратное. Ни о каком взаимодействии с миром и другими людьми не может быть и речи:

«Диалог – это неэкономная форма монолога, симулирующая обратное понимание». («Дом в Мещере»)

В общем, все так и есть. В романах Иличевского нет диалога. Одна прямая речь и сменяющие друг друга монологи.

Это вновь удивительно гармонирует с авторской тягой к ничто, за которое и ценятся реальные объекты.

«Катя любила лес еще и за произрастающую в нем невидимость. Только в невидимости, считала она, можно по-настоящему оказаться одной». («Дом в Мещере»).

Романы Иличевского, подобны бразильским сериалам, они принадлежат к тому роду книг, которые можно читать с любого места: ничего не упустишь и не потеряешь. Более того, если бы страницы из разных его опусов перемешались между собой, ничего страшного бы не случилось. Ведь из книги в книгу одно и тоже никуда не ведущее бессвязное бормотание о главном в его творчестве – ни о чем.

С точки зрения потребителя книжной продукции ситуация идеальная: можно либо ничего не читать и в то же время легко прослыть знатоком творчества, либо прочитать одну книжицу и таким образом составить мнение как об уже вышедших, так и о тех, что он еще напишет.

Впрочем, да, можно и не читать. Потому что романы Иличевского подобны компьютерным спортивным симуляторам: выходят регулярно, а различия небольшие – поменяют состав, графику, список стадионов, прикрутят пару новых возможностей, и, – получайте вашу новую старую игру.

Что же такое роман Иличевского?

Выглядит это примерно так.

Молодой/зрелый известный/ безвестный математик/физик начинает испытывать некие смутные ощущения чего-то. Он либо скитался по миру, либо скитается, либо собирается скитаться. Тут идет развернутый мемуарий о лихих девяностых и трудностях начала нулевых. Семьи, и уж тем более постоянной женщины (с этим связаны кочующие из одного романа Иличевского в другой грезы о ночных девушках, внезапно одаряющих героя своим телом) у него либо еще нет, либо уже нет. Бывает еще папа, но тут ситуация «Лягушонок ищет папу», папа либо тоже скитается, либо его надо разыскивать.

У героя есть друг или знакомый – откровенный чудик, теоретик всего, одержимый таинственным учением, специфическим видом знания или какой-либо таинственной исторической фигурой.

Герой чувствует присутствие мировой загадки, сокрытой в ничто.

Пока он это чувствует, нам рассказывают о связи кружевного или еще какого-либо искусства с геологическими изменениями эпохи мезозоя, или процессом образования звезд в Галактике. Также нас посвящают в тонкости какого-либо дела (игра на варгане или ковроткачество) или чьей-либо судьбы. Мы сталкиваемся с неизвестными страницами истории – например, война чукчей и якутов и ее воздействие на эпоху великих географических открытий.

Между делом мы также узнаем о каком-нибудь реальном или нереальном дядечке (всегда дядечке, никогда тетеньке, перед тетеньками у Иличевского робость, а может, о ужас, он думает, что они не сотворили ничего исторически значимого!), который изобрел либо искусственную реинкарнацию, либо новый вид социального фаланстера. И то, и другое, разумеется, должно спасти человечество, но в каком виде это случится, мы, разумеется, не прочитаем. А пока наш герой кочует из Мангышлака в Калахари и в тающие льды Гренландии. Ведомый запахом тайны, присоединяется, или просто наблюдает за жизнью какой-нибудь секты или общины, несущей свет человечеству. И естественно ничего не добивается по существу, испытывая в процессе всей этой маеты, однако, просветление.

Такое примерно содержание накладывается на периодическую систему современного интеллектуального бестселлера и самой ходовой беллетристики. Наиболее характерным примером подобного синтеза стал роман «Перс», выбивающийся из общего ряда книг Иличевского не столько объемом, сколько вот этой бестселлеровской сделанностью. И здесь никакого падения, никакого отступления от собственной дороги. Иличевский всегда отличался необыкновенной чуткостью к набору тем, ставшему ходовым в последние лет 20–30. Поразительное чутье.

В его якобы высоколобых романах (на самом деле это обыкновенная помпезная боллитра с разлапистыми описаниями, «языком» и якобы высоким устремлением дум, за которым, да, ничто, симулякр) вы найдете полный набор вошедшего в активный обиход литературного ширпотреба: травма, мигранты, семейные тайны, загадки истории, большие скитания по большой земле, экзотика географическая и историческая, авантюрная сторона жизни «бывших людей» – бичей и бомжей и прочее тому подобное.

Однако Иличевского трудно назвать современным автором. Его восхищающие критиков скитания – бегство от современности. Он не хочет отягощать себя ее тяжелой материей. Антиматерия, как и олени, лучше. Поэтому везде легок, всегда над действительностью, ищет таинственного вневременного и безлюдного. Его проза поэтому, проза туриста, космополитического Фердыщенки, верхогляда. У него никогда нет погружения вглубь. Я бы назвал манеру Иличевского безразличием в деталях. Он столь подробно расписывает места и людей, что заражает и тебя собственным к ним безразличием. Что вполне справедливо. Ведь вся эта детализация имеет солписическую природу и существует лишь в глазах смотрящего. Он то тут, то там, то за одну тайну схватится, то другую пожулькает в руке. У него нет мысли, которая была бы четко сформулирована и которой можно было бы возразить.

Проза Иличевского – опасная проза упоения состояниями без всякой мысли. Бесконечное нанизывание историй, анекдотов, портретов, сумбурных идей, запечатленных интеллектуально-воспаленных пейзажей.

Чего нет в прозе Иличевского, так это как раз ума, потому что для ума недостаточно любования тем и этим. Ум должен идти к какому-то результату, завершенности. А тут сплошное эхо девяностых.

Вы, может быть, помните эти газетенки и книжки на газетной и папиросной бумаге, заговорщицки повествующие о тайнах вселенной, переполненные сенсациями, разоблачениями, фактами, о которых вы не знали (и которых по правде никогда не было), телепередачи, предлагающие сделать «шаг за горизонт». Вот этим дешевым иррационализмом, папиросно-бумажной таинственностью, затхлостью очередного шоу экстрасенсов и астрологов полны книги Иличевского.

Иличевского хвалят за научность. Но эта его научность, я бы сказал, специфического алхимического, оккультного свойства. Еще в «Доме на Мещере» он недвусмысленно высказался о науке как «смерти, наступившей при вскрытии тайны». Наука для него – род некрофилии, надругательства, разоблачения магии.

Наука ведь не занимается скрещиванием ужа и ежа, мистической эклектикой. А научность Иличевского отдает энциклопедизмом паранауки, торсионными полями, чашками Петрика, ездой в неограниченные возможности психики от Кашпировского и Чумака. Человек, который пишет о том, что физика и есть метафизика («Чертеж Ньютона») в действительности считает науку мистикой, некромантией, компилятивным искусством, магией, вызывающей ничто. Вот эта, улавливающая дуновения ничто сфера – и есть для него правильная наука в отличие от науки, разоблачающей и проясняющей, оголяющей истину. В «научности» Иличевского ощутим совковый плоский позитивизм, скакнувший вдруг враз к таинственному, «неясному и нерешенному» после долгого гетто в рамках «антологии таинственных случаев».

Но при всем при том при этом нельзя не снять шляпу перед Иличевским.

Четверть века твердить одно и то же, не сдвинувшись ни на миллиметр. Стойкий оловянный солдатик. Продать десять раз одно и то же издателю и читателям (не думаю, что надвигающаяся на нас «Исландия» будет полна новаций – зачем? для чего?) – это достойно уважения. Это почище торговли Эйфелевой башней. Я аплодирую этому великому человеку.

Однообразие и отсутствие новизны – родовые черты прозы Иличевского. Никакого движения вперед – лозунг нашего времени.

Даже «Матисс», который формально можно прочитать как роман о девяностых, остается очередной хроникой скитаний интеллектуального бомжа.

Да, ничто двигаться не может. Для нечто нужна жизнь.

Иличевский – это вечные девяностые, прозаический и человеческий памятник им. Не потому что он о них пишет. А потому что он ими выпестован, он сам воплощение той неуверенной эпохи, открывшей для себя способность восхищаться ничем, эпохи незнания, неопределенности, очарования поэзией скепсиса и нигилизма. Он – живое свидетельство того, что те годы не завершены, что ничто той эпохи могло породить лишь ничтожество, ставшее образцом интеллекта.

В этом причина его успеха, признания, помещения в пантеон.

Что ж, говоря заплетающимися словами новоиспеченного лауреата, выступившего на вручении «Большой книги» в стиле незабвенного Бориса Николаевича: «Я очень доволен за ваш выбор». Он лучше всего говорит о глубине сегодняшнего культурного и социального падения.

Константин Уткин

Необязательная проза. «Снежок на поводке»

А. Геласимов. Чистый кайф. М., Городец, 2020

Чем хороша книжка Геласимова – так это смелой, я бы даже сказал безрассудной попыткой написать о том, чего не знает. Как говорил Владимир Высоцкий – это песни не ретроспекции, это песни ассоциации. Вот и перед нами тоже – роман-ассоциация, честно напетый с чужого голоса. Собственно, автор этого и не скрывает, непосредственно перед началом чтения честно указывая, кто да что ему рассказал. Про здоровье – один, про нездоровье – другой, про монастырь – третий. Про наркоту, я надеюсь, четвертый.

Да-да, и тут наркота. Вот преследует она меня. Открываешь книжку, а там – ладно бы ссанье, блевота и понос (Как у Девушки Фью-фью с первых страниц) но еще кумар-раскумар, чеки, ампулы и масляный кайф. Чистый, чистейший масляный кайф. Который автор – очень надеюсь, что не наркоман – не может отдать даже под угрозой расправы за долг. Который повис на них за сожжение – правильно, наркоты, веселой травки, которую они сожгли чтобы выручить девку, которую не нужно было выручать, ибо она хотела пойти по бандитским рукам да и пошла. В итоге одних бандитов – которые такие хорошие и заботливые бандиты девяностых – убивают другие, этих убивают третьи, девка, что пошла по рукам, оседает с бандитскими деньгами в Германии и живет там припеваючи.

То есть, как мы видим, на первую часть событий в несколько раз больше, чем у хором восхваляемого Елизарова. Хорошо ли это? Ну, наверное, да. По крайней мере всю первую часть забавляешься слогом незамутненной никакой рефлексией школоты. Ну то есть абсолютно девственное сознание, чистое, как простыня, которое даже не понимает, что в мире есть хорошо и плохо. Единственное, что в них оставила цивилизация, кроме стайного инстинкта, который присущ большинству живых существ – это рэп.

Простите, дорогие мои, но когда я понял, что речь идет от лица будущей звезды, я уже ржал в голос. Или выл, не помню. Главная линия сего опуса была красной нитью, очень красной, очень-очень красной. Я схватил свою лысину и надеялся, что ошибусь. На меня ринулись, попискивая, как летучие мыши, всякие страшные сомнения. Может, это такой же продукт коллективного разума, как и писатель с котом Бобом? Потому что ломки и кумар выписаны со знанием дела. Может, автор вильнет хвостом, сделает финт ушами и заставит меня удивиться? Может? Ну может же? Может, эта вот девушка, которой хотела набить морду та самая мечтающая о бандитских руках оторва, не появится где-нибудь в середине повествования? Может, она не окажется богатенькой? Или не поучаствует в раскрутке молодого гения, от которой он гордо откажется – мол, хрен с вашей паршивой Москвой, мы и в Ростове-папе баблишка насшибаем?

Но, как говорила написавшая роман книжка – мы-то с вами знаем, что такого не бывает.

Мне кажется, что господам критикам впору вводить термин «сюжетное истощение». Не тянут современные авторы, не могут сделать что-то новое, интересное. Изрядно проржавевшие ружья стреляют именно тогда, когда ждешь. Новизна заключается в мате. Правда, надо отдать автору должное, на весь объем написанного – ни одного отрывка с совокуплением. Легкие намеки на то, что они «чирикались». Хорошо, что не кудахтались.

Итак, продолжаем. Автор – торчок, весьма подробно описавший свои страдания. Но наркоманские страдания должны когда-нибудь закончиться. По современному тренду – желательно в монастыре, с духовной перековкой. Куда нас и ведет автор. В монастырской главе меня в самое сердце поразила гадюка, змей-искуситель, укусившая мальчика, мальчиками забитая и в конце концов убитая тем же мальчиком – не укушенным. Даже не сама змея. А то, что у нее оказались удалены ядовитые зубы, что она прожила долго и почти счастливо после того, как ей размозжили голову. Это как? С размозженной головой не живут даже змеи. Кто гадюке удаляет ядовитые зубы в псковской глуши? Мальчишки, лупасящие ее камнями и палками, вышибли ядовитые зубы? Ну что за бред.

Честно говоря, видно, что автор старался нагрузить текст смыслами, которые так просто, навскидку не считываются. То есть – обычная ситуация для современного чтива. Вот есть конфликт. Вот его можно изучить, разобрать, со вкусом, толком, расстановкой. Но весь конфликт умещается в гору сникерсов. Понятно, в первой главе герою по-малолетству не хватает ума, но потом-то он должен прибавиться? Не? Ну ладно. Школота так школота.

Собственно, автор честно говорит – в монастыре я не жил, но посещал. Это заметно. Монастырская жизнь глубже и интересней, чем описанная нашим юношей. Вместе с его змеей – о, библейский соблазнитель был уничтожен деловым деревенским пареньком прямо за стенами монастыря, какая метафора! Вместе со стыренным цементом и недостроенной каланчей.

Кстати, вы уже догадались, кого в монастыре встретил лирический герой сего повествования? Ну да. Ее. Совратительницу. Которой нужен тот, кто в Мгновеньях играет. Талантливый – об этом потом – торчок не рубит себе палец. Он гордо берет телефон, но не звонит. То есть звонит, но не дозванивается. То есть мог бы дозвониться, но бросает трубку. Такой вот молодой Вертер.

К слову, неплохо было бы упомянуть, что своего монашка она уловила, вспомнив его концерт. А дальше понеслось – да ты гений, да ты великий, да ты всех порвешь, да у меня электричество в попе жужжит от твоего рычиттатива, да это круто, да ты великий, да ты гениальный, да как будто током бьет. В конце книги САМ БОГДАН ТИТОМИР (прости, Господи) его оценил и благословил звоночком в студию, пиратским образом захваченную.

Ну, уж если сам Титомир… сам, без ансамбля… ну уж покажите товар лицом-то, ну дайте почитать, что там за гениальные негритянские речевки клепает на коленке ростовский самородок.

Автор же, как многоопытный дядька, подражание речитативу черных гетто демонстрировать постеснялся. Потому что эти убоищные строки слабы даже для сайтов со свободной публикацией. Ну, может определенную прослойку они и вштыривают (извините) но посвящать этому роман с чужих слов может только школота (простите), рифмующую ногу с кулаком ради шмары, бывшей верной три дня (извините).

Ну а дальше все скучно – богатенькая соблазнительница знакомит его у парадного подъезда с продюсером, который не может позвонить высокомерному швейцару, а выскакивает сам, как цуцык, садится в занюханные шестисотый «мерин» и честно говорит – все, что ты написал, попса голимая. (аплодисменты)

Писать ты будешь то, что скажу, покручу тебя по кабакам, а там – в чарт с рогами и копытами, будем делать из тебя звезду. Гордый торчок, который уже не торчок, а рэп-звезда, покидает (аплодисменты) занюханную Москву ну и, собственно, все.

Хороший такой дебютный роман молодого да шустрого человека со всеми необходимыми атрибутами – матом, блевотой, поносом, бандитами, чеками, кумаром, поверхностным конфликтом, подростковым слэнгом, сомнительным по литературным качествам слогом, сюжетной истощенностью. Конечно, молодей человек не обойден даром, держит нос по ветру и, без всякого сомнения, далеко пойдет.

Но интрига, практически детективная, заключается в том, что роман со всеми этими тщательно отработанными плюсами замутил никакой не начинающий писатель, а дядька моего возраста – на два года старше – вполне известный прозаик, обремененный премиями, как зобом, и даже автор Тотального диктанта.

Я понимаю, что мерзкое поветрие, рэп, отравит какую-то часть молодежи и исчезнет, как нежизнеспособный. Я понимаю, что его насильно насаждают в головы бунтующим подросткам, но пока в этом нечистоплотном деле из литераторов был замечен только Прилепин. Теперь вот – Геласимов. Понятно, что орава доброжелательных критиков уже излила тонны патоки, ну да Бог им судья. Мне одно интересно – доброе имя писателя уже ничего не стоит? Если ты не разбираешься в поэзии, может, не надо писать и о ее вторичных производных? И, может, взрослому литератору нужно использовать свой жизненный опыт, мудрость, чуткость, прозорливость, а не играться с модными темами на потребу тех, кто этого не оценит?

Двадцать лет назад я впервые встретился с человеком, называющим себя поэтом, но пишущим рэп. Хорошо мы с ним тогда схлестнулись, но что поток сознания без попыток хоть как-то его отрегулировать искусством не является – он так не понял.

Тот же Геласимов мог написать просто и ясно – рэп возник в негритянских кварталах, куда белым вход был заказан (мужчин ограбят и убьют, женщин – изнасилуют и ограбят), где занимались исключительно от безделья и обжорства наркотиками и проституцией, и рэп с наркоманией – близнецы да братья. Такие же кровные братья – рэп и торговля оружием, рэп и бандитизм, рэп и насилие. Негры от джаза выродились до рэпа, ну что ж поделать. После принятия рэпа дрессированные белые стали целовать неграм ботинки, а те, жирные и наглые, грабить магазины и делить сферы влияния. Причем не только районы… собственно, что я об этом говорю, это все видели несколько месяцев назад.

И когда писатель хвалит это… ммм… субкультурное явление, то он обязан (повторяю – обязан) дать ему разностороннюю оценку. Для тех, кто сейчас закричит что никто никому ничем не обязан, еще раз повторю – писатель обязан.

Если он, конечно, писатель, а не снежок на поводке.

Шкурка тугосисего удава

С. Синицкая. Сияние «жеможаха». Спб., Лимбус-Пресс, 2020.

Все-таки современная литература – совершенно изумительная вещь. Особенно для пристрастного читателя. Кажется, все уже прочитал, всю анальную гадость, весь гопнический матерок, все ученические штудии старательной зубрилки, всю залихватскую болтовню разухабистых филологических дамочек, томные мечтания о сладеньких воренках – на что только не способны современные как бы писатели. А особенно – писательницы. Мне совсем непонятно, как можно писать, не изучив предмет до последней корки. Как можно совершать ошибки, над которыми смеются даже неспециалисты. Как? Да просто.

Нужно просто писать так, как Софья Синицкая. Кстати, пока не забыл – весьма рекомендую почтенной матроне следующий свой роман из четырех частей посвятить Освенциму и вволю поглумиться над дистрофиками, газовыми камерами, черным дымом крематория. Одну главу просто необходимо посвятить Холокосту. Обязательно включить в текст жирную лагерную крысу, которая получит железный крест в награду. За что? Да ну, какая разница.

Обязательно вставить в текст бюргера, который обгладывает недогоревшие кости и по ночам летает над синагогой с диким хохотом. Как вам идея? Нравится? Мне не очень, но не сомневаюсь, что ради исторической справедливости почтенная матрона ее реализует. Всякие доводы вроде – да я уже почти что про это уже написала – не канают. Охватывайте своей фантазией нездоровой сказочницы весь список, пожалуйста.

Да, дорогая почтенная матрона, и не надо сдерживать себя – если уж вы ненавидите тему, на которую пишете, то все-таки желательно ненавидеть с размахом, в открытую, так, чтобы скулы сводило и зубы трещали.

Вам по достоинству присвоят статус самого злобного литературного болтуна, самого извращенного фантазера, Левенталь с радостью примет вас в ряды своей фекально-анально-наркотической гвардии, и будущее вам обеспечено.

Дальше начинается самое интересное – литературные холуи разного ранга, скованные должностями и круговой порукой, почесали репу и сравнили замороченный бред Ситницкой аж… с Василием Теркиным. Меня критическая всеядность даже уже не раздражает – работа у людей такая. Сказали – хвали, значит, буду хвалить. Но ты ж, эфиоп твоюфиоп, значишься литератором. Ты не видишь разницы между четким, прозрачным, образным и веселым языком Теркина – и придушенным бормотанием, невнятным бубнежом этой самой «жеможахи»? Для тех, кто пытается сравнить Ситницкую с Твардовским, или с Войновичем, или с Шаламовым, – потому что ну куда современной матроне деться от лагерей? – уточню. В тексте нет юмора, легкости, простоты, причем юмора нет вообще. В тексте нет и документальности, нет знания предмета (хотя у какой из писательниц это есть?) Есть какие-то корявые попытки, выглядящие весьма не эстетично. Несколько сомнительно, на мой взгляд, смеяться как над ГУЛАГом, так и над ВОВ людям моего поколения – но прецедент создан. Дальше, думаю, пойдет табуном дешевая писанина с попытками зубоскальства.

И все это чохом будет называться фантасмагориями. Все-таки надеюсь, что почтенная матрона напишет фантасмагорию про Освенцим, а потом поставит мистерию-буфф. С песнями, плясками, голыми ляжками в ворохе юбок и так далее.

Думаю, без этого не обойдется. Есть у нас одна еще более почтенная матрона, съевшая собаку на уничтожении страны, которая ее вскормила, так вот она поможет.

У Набокова есть прекрасная фраза – я стрелял, но пули выкатывались из придурковатого дула. Шварц пошел еще дальше: речка – кретинка, облака – идиоты, дуб – осел, березка – тупица. Лошади – предатели.

Но Синицкая переплюнула великих – у нее придурковатые все. Книга, набитая под завязку идиотами, кретинками, ослами и предателями. Досточтимая матрона смутно догадывалась, что ее разорвут на клочки, на кусочки, на мелкие тряпочки, поэтому всеобщая придурковатость героев слегка замаскирована. Иногда она вспоминает, что когда-то хотела быть нормальным писателем – и, действительно, начинает писать, потом спохватывается, напяливает свой идиотский шутовской колпак и начинает кривляться, приплясывать, шлепать мокрыми губами и брызгать ядом в монитор.

Изредка сквозь культивируемый идиотизм проглядывают вершины литературного стиля. «Гигагигает» Мне сразу вспомнилась реклама «Гиги за шаги» – и кто там, в каком месте у кого у нее гигает, уже неинтересно. Неумытики в бочагах, бешеное стремление перевести ГУЛАГ в область фольклора выглядит так же умело, как и попытка выставить разбираемый текст литературой.

Хотя, конечно, дабы избежать обвинения в пристрастности, вынужден признать, что один раз я засмеялся. Когда встретил в тексте «тугосисюю корову». Смеялся потому, что вспомнил бессмертное «Мой годовасик тугосеря, кушает сисю, как сделать так чтобы он среньк-среньк?» Хотя корова с тугими сисями тоже ничего. Уточняю – не с выменем.

В итоге создается интересная картина – да, вроде была Великая Отечественная Война, но вроде бы ее и не было. Американцы вон говорят, что это они мир от нацизма очистили. Синицкая подтверждает – да, действительно, не было ничего такого страшного. Жрали спирт, живую воду, не умирали и душили фрицев, или они наших душили. Как-то все непонятно. Вообще-то мы проиграть должны были, но святой спирт воскрешал наших придурошных Калибанов из мертвых и они крошили фрицев. Или не крошили. Не важно. Все это фигня, больное воображение писателя.

Лагеря? Да какие лагеря. Веселая семейная жизнь, где начальница лагерного детдома ничего не может сделать с хорошей воспитательницей (вообще-то отправила бы на лесоповал по щелчку пальца), придурошный вор в законе ублажает начальника кукольным театром, а дети тайги, абстрактные чукчки или эвенки робко пытаются отрезать пальчик (Вообще-то отрубали кисти рук – но бывало, что застреленный зек приползал следом за своими руками, особенно зимой, с багровыми ледяными кусками на культях. Поэтому стали отрубать головы. А чтобы не таскаться с каждой головой за деньгами, привозили их мешками, как арбузы)

Чехарда придурков, по идее, должна была бы умилять – но вызывает отвращение. Я бывал в заброшенных лагерях, даже чай пил в бараке, видел сохранившуюся посуду, обувь, полусгнившую рванину. Я спотыкался о череп и выворачивал его изо мха. Покосившиеся вышки на маршруте – обычное дело. Ржавая колючка тоже. Да, мы пили чай – но не скажу, чтобы его смаковали или хотели отдохнуть. Выпили кипяточку за помин душ и бежать.

Никакой блокады – дебильный удав, жидко испражняющийся при виде коммунистки крысиной шкуркой (любовь нынешних писателей к испражнениями не перестает меня удивлять), не спеша пожирает крыс, люди не спеша кушают голубей, два хахаля приносят поочередно то змей (в осажденном Ленинграде работали герпетологи?), то продуктовые пайки. Ах, да, фантасмагория. Не было никакой осады. И того кэцэ, который ты положил в шапку, тоже не было. Какой кэце? Не было кэцэ.

На самом деле, совершенно искренне радует одно – наши люди обладают здоровым чувством брезгливости и способностью к отторжению всякой гнили. Бредовое бормотание Синицкой, по недоразумению вышедшее в виде книги – место ей именно что на Прозе. Ру среди самых унылых и ничтожных графоманов, откуда, собственно, ее и выкопали – будет выблевано и забыто.

Стоит читать? Каждый, конечно, решает сам. Но можно сделать один простой и действенный тест. В почти любой российской семье есть погибший на Великой Отечественной войне, или пропавший в лагерях. Достаньте их фото. Посмотрите в глаза своим предкам – а теперь плюньте в них. Плюньте в парня, который из горящего танка пулеметным огнем держал роту фашистов – а когда его застрелили, оказалось, что зря – он сам бы умер без нижней половины туловища. Плюньте в тех, кто до сих пор покоится в лесах и болотах. В детей, которые стояли на ящиках за токарными станками и выполняли взрослую норму, отдавая все фронту. В тех, кто без высоких слов положил свои жизни за вашу. Смогли? Если смогли – читайте, вам зайдет. Если нет – запомните эту фамилию и следующую ее… крысиную шкурку под обложкой смело выбрасывайте.

Графоманская голгофа

А. Иличевский. «Чертеж Ньютона». М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Я еще не пришел в себя от ядовитого пойла Зоси Синицкой, как наткнулся в сети на интереснейший диалог – литератор Лавлинский расстраивался тем, что премию дали Иличевскому, и обосновывал это количеством евреев в жюри Большой книги, а журналист Мильчин ехидно втыкал шпильку – так эти евреи и тебе дали премию шесть лет назад, Лавлинский. На что последний в своей манере мудро промолчал.

С евреями в литературе вообще ситуация интересная. Во-первых, перечислять их всех не стоит, это долго и тяжело – от Мандельштамов до Зильбертруда. Во-вторых, скоро великим поэтом назовут недавно почившего Гафта, золотозубого хулигана из Сокольников, и я не выдержу – средний стихотворец ну никак не может быть великим. За это меня обзовут антисемитом и я буду прижимать руки к груди и всячески оправдываться. Так что лучше я это сделаю незамедлительно и сражу врагов наповал бабкой моей бывшей жены, Эстерман, и прадедом моего сына – Милем. Да-да, папой вертолета Ми.

У премий же с евреями отношения хорошие и давние – даже новорожденная «Антоновка», подобострастно согнувшись, первые наградные бюсты выдала гениальнейшей троице поэтов – Бершину, Бруштейну, Манович. Замечательные люди, вообще не имеющие к Алексею Константиновичу отношения, зато сразу стало понятно – «Антоновка» премия правильная. Вот не знаю, как сейчас.

Вообще, конечно, забавно – стоит условно русскому литератору начать разбирать условно еврейского литератора, как он обязан не меньше абзаца посвятить оправданиям, которые, к слову, приняты не будут. Остается, напевая песню еще одного обожаемого народом еврея – «Зачем мне считаться шпаной и бандитом…» – приступить непосредственно к тексту.

Итак – книга Александра Иличевского «Чертеж Ньютона».

Вышедшая в Редакции Елены Шубиной. То есть если брать принятую мной классификацию, то эта селедка – в лапсердаке и с пейсами, заложив плавники в подмышки, бодро хвостом шлепает «Семь сорок».

Вообще у книг, издаваемых РЕШ, я заметил одну любопытную закономерность – на первых страницах их читать даже приятно, почти всегда интересно и даже захватывает.

Ближе к середине возникает непонимание – что произошло? Куда все делось? Зачем это?

После середины читатель держится за голову и с трудом пробирается между словесными нагромождениями и ускользающим смыслом, либо встречает старые, родные, знакомые до тошноты шаблоны. Это, так сказать, фирменная фишка редакции-монополиста, не меняющаяся со временем. Есть и еще одна фишка – нелепые вставки, сделанные как будто по заказу. Какие-то события, какие-то герои, возникающие непонятно откуда и зачем, лишние в тексте, не соотносящиеся с ним по смыслу и идее – но зато именно такие должны нравиться широкой публике.

Критики, захваливающие Иличевского, весьма осторожно намекают на ее неестественность – мол, состоит из трех частей. Ну ребята, ну что вы. Книга состоит из одной части – это бесконечный, многословный, повторяющийся, запутанный мыслями и метафорами гимн Иерусалиму. Все остальное притянуто за уши и стопроцентно было дописано уже после основного массива текста. Дурацкий шестиметровый кролик из «отцовского бестиария» выскакивает непонятно зачем и так же непонятно как оказывается съедаем волками. За каким-то, простите, хреном в тексте появляется жена и исчезает вместе с тещей – померла старушка у сектантов, да и ладно.

Больше всего меня удивил суфий. Точнее, не суфий даже, а сноска с пояснениями – кто это такой и чем занимается. Вы меня, конечно, извините, но если книгу написал специалист по темной материи для своей целевой аудитории, пояснение про суфия явно лишние. А для других читателей, которым ссылка нужна, темная материя – как козе баян. Хотя… темная материя по автору – это духи. Ну, духи. Садишься в пустыне и они начинают шмыгать кругом – забавные такие, пузатенькие, страшненькие. Подлетают к автору, выпучив глазки и покачивая причинным местом. Я посмею расширить метафору – «дух» – солдат-новобранец. Значит, темная материя – это боец первого года службы. Что, съели? Я еще не так могу. Все просто, ясно и никаких шестисот страниц.

На самом деле заявленный специалист по темной материи – всего лишь маркетинговый ход. Никаких серьезных вопросов в книге не поднимается, за исключением авторской рефлексии, которой он предается с величайшим наслаждением. Основа рефлексии кто? Как его зовут? А зовут его папа. Папа – бич. Не-не-не, бич – не равняется бомж. Бич – это романтик поля, тушенки, дымного чая, чистого спирта и расхожей поварихи. Он бросает вызов гнилым городам в пользу элитарных теплотрасс и полчищ благородных комаров. Он может перебрать дизель, поиграть на скрипке, рассказать засаленной эвенкийке про темную материю и Бродского. А потом поехать в Иерусалим чтобы обкуриться травой в тусовке эмигрантских детей – абсолютно никчемных существ, уважающих Россию. При этом не забывающий нагружать сына диалогами такого плана: У тебя есть отец? – Да, это же ты, папа. – Нет, я тебе не папа, я не могу быть тебе папой, потому что если я тебе папа, то я тебе не папа, как ты этого не поймешь. – Я не пойму, почему ты, папа, мне не папа. – Потому что папа – это не папа, а сын – это не сын. – Не морочь мне голову, папа. – Да, я так и знал, что ты меня не поймешь.

Я принципиально умолчу про нездоровый фетишизм папы, что вызывает восторженные всхлипы некоторых рецензентов – да, искать в Тайване среди косеньких малышек подобие Инрид Бергман может только человек с очень богатой эротической фантазией, при этом презирающий легкие пути.

Итак, папа – почти что бич, не буду лукавить, он не совсем бич, он побичевал и вернулся к нормальной жизни, к редакциям, богеме, к богеме, мать ее, и редакциям. Он выпускает книгу стихов. И предисловие к ней пишет кто? Ну, сами подумайте, кто может написать предисловие к великому поэту? Кончено, тоже великий поэт. Кто у нас последний официальный великий? Бродский же, таки шо ви угадать не могете.

И вот тут автор прокололся. Потому что обласканный Бродским поэт должен быть предъявлен лицом. То есть текстом. Мне вот интересно, из каких сетевых подвалов выкопано это подобие элитарной поэзии? Со Стихиры? Нет? Ну, значит, сам написал. Я об этом догадывался. Я это подозревал. Хотя, возможно, это стихи какого-нибудь близкого друга, может даже известного друга – но лучше они от этого на станут.

Еще на первых страницах я заподозрил, что Иличевский склонен к поэзии. Он мечтателен и рассеян. Больше всего на свете он любит писать – это неизменное качество настоящего литератора. Он начинает строку и не может остановиться. Он не способен собраться, сосредоточится, он не уверен в своем тексте и загружает его определениями и рассуждениями сверх меры. В итоге предложение превращается в маленький рассказ, самостоятельный и весьма интересный – но никак не соотносящий с прочими маленькими рассказами. Иногда их могут соединить имена собственные – Израэль – Эль – Гударион – Хам. Когда вы видите это простое еврейское имя, носимое с гордостью, достойной сынов писания, то понимаете – да, эти десять страниц посвящены ему, Израэль-Эль-Гудариону-Хаму. И все становится на свои места.

При этом, что удивительно, текст, будучи графоманией, не производит впечатления графомании – нет, он вполне себе читабелен, внятен, прозрачен, и совершенно незапоминаем. Иличевский не понимает – как и многие современные авторы – что он пишет не для себя. Он должен писать для читателя. Но – как и у многих современных авторов – мы видим объем букв, вываленных непосредственно из мозга, сознания, души или еще откуда – и радостно предложенный публике. Кушайте, как говориться, на здоровье. Я еще наворочу.

Он не понимает – или не хочет понять, или не может понять – что иногда надо затыкать фонтан, останавливаться, вчитываться и сокращать. Зачем? Как приятно гнать волну за волной своей велеречивости и ощущать себя умным. Очень умным. Еще умнее. Вот так и с горочкой.

Итак. Мы имеем с гуся – папашу, который суть альтер-эго автора и нужен чтобы свалить на него слишком уж замороченные умствования и защитить слабый стишок от жал критиков – я не я и лошадь не моя; кривенькое признание в любви к Москве; изобильное, избыточное, не знающее никакой меры восхищение Иерусалимом.

В этом восхищении, собственно, ничего страшного нет – имеет право. Я бы охотно прочитал путеводитель – но только написанный неИличевским. Потому что Иерусалим нашего автора… как бы помягче сказать… лишен Христианства. Богоматерь слезает с осла, облив его родовыми водами. Кое-как упоминается Спаситель. В общем, это тоже право автора – не быть верующим, не быть православным, быть, допустим, ортодоксальным иудеем.

Но, знаете, что странно? Очень странно встретить в книге, изданной в Москве, в редакции – монополисте, на русском языке для русскоязычных читателей слово «русский».

Оно было бы оправдано для, например, письма Ганса из сорок третьего года. Или какого-нибудь лесного брата, отупевшего в своей смрадной норе.

Но – что мы имеем, то имеем. В почти четырехсотстраничном труде мы два раза встречаем слово «русский». Один раз – русский бандит, олигарх, решил пробраться во власть и пригласил его, как творческого человека, сделать ему красиво. Фи, конечно он отказался.

Второй контекст еще более роскошен. Иличевский играет антонимами. Добрый – злой, красивый – уродливый, русский – религиозный.

Теперь надо помолчать и осмыслить. Сорок сороков церквей в Москве, Новый Иерусалим, тысячи святых и юродивых, Княгиня Елизавета, собравшая кровящие куски своего мужа и сказавшая – если убийца покается, я его прощу.

Опять надо помолчать, чтобы не высказаться русскими словами, которые наш любитель Иерусалима и слыхом не слыхивал. От текста с самого начала шло ощутимое высокомерие, он сочилось сквозь строки, оно дымилось в абзацах и сконцентрировалось вот в этом – русский – не-религиозный.

Легким движением пера Иличевский убрал Христианство из Иерусалима и Религиозность из русских людей.

Ну, что ж. Я, как нерелигиозный русский человек, говорю – Бог ему судья.

П.С. И надеюсь, что, таща свой графоманский крест на свою Голгофу – дотащит он его все-таки писателем.

Масковский инь-ян

И. Савельев. Как тебе такое, Iron Mask? М., Редакция Елены Шубиной, 2020

На месте Маска я бы сказал: а никак. Ты чего хочешь-то, молодой человек? Но поскольку я не Маск, да и обращается автор, собственно говоря, не ко мне, то приходится стоять в недоумении – с какой стороны к этому, так сказать, произведению искусства подойти.

Не такой простой вопрос, как кажется. Вы думаете, что – бери и читай? А потом, прочитал – бери и пиши? Хех. Не так все просто. Напишешь хорошо – попадешь под закон о пропаганде. Напишешь плохо – заклюют, заплюют, затопчут. Потому что мы толерантная страна, которая запрещает pidarasam разве что в школы приходить, а так кругом – гей, славяне!!!

Спереди, в общем, тебя встречают жеманно накрашенные глаза, сзади – призывно виляющий копчик. Поэтому подберемся сбоку, как краб.

Бесспорно, книга должна найти поклонников среди самого широкого круга читателей. Не потому, что написана она pidarasom – хотя именно им она и написана – а потому, что про. Причем не просто про, а про тех, кого все действительно ненавидят всегда и самозабвенно – про pidarasov в плохом смысле слова. Про начальство. Про большое начальство. Про очень большое начальство. Нет, еще выше – вот там примерно, да. Замах такой, что поневоле ерзаешь на стуле, боясь, как бы не навалили и опасаясь вдудия – мало ли чего они там напридумывают, а мне потом отвечать.

Но, прошу заметить, книжка – не детектив. Поэтому никаких тайн, никакой интриги, никакого нервного напряжения. Русский pidaras прощается в Кембридже (Или Оксфорде) со своим латиноамериканским партнером и летит на Родину, где собирается править глубоко ненавидимый им отец.

Чувствуете, да? Понимаете? Уже улыбаетесь злорадно – мол, говоришь, никакой интриги, а у мальчика-то с папашей наверняка конфликт, отцы и дети, на этом наша литература зиждется.

Не буду спорить. Литература – зиждется. Потому что там конфликт. Здесь конфликта нет, хотя он и заявлен громогласно.

Впрочем, не будем забегать. Итак, из несомненных положительных сторон можно отметить конфликт двух видов pidarasov – хорошего и плохого, настоящего и нет, злобного и добрейшего, инь и ян, тьма и свет.

Из несомненных отрицательных – то, что конфликт лишь отмечен, на не развернут, не разведен на пространственно-временные континиумы, фрейдистские экстраполяции не законтачены на дисфракции конгруэнтного демолиза субьекта.

Да, вот так вот. Когда от конгруэнтного демолиза должна трещать шерсть и сыпать искрами, выходит папаша в трениках и говорит – сыночка, выкинь пушку, а то найдут – срок еще впаяют.

А через два дня, когда конруэнтного демолиза и быть не должно, просит – сыночка, принеси мне пушечку, где ты там ее прикопал во дворике?

Все остальное время, между этим точками конкерции, сыночек занимается тем, что подтачивает государство изнутри – соблазняет и соблазняет.

«То ходит в чьей-то шкуре,

То в пепельнице спит,

То вдруг на абажуре

Кого-то соблазнит».

Ну, конечно, такого полета фантазии, как у ВВ, мы не наблюдаем, но то что есть – тоже ничего. Первое соблазнение не кого-нибудь, а младшего чина КГБ – или ФСБ – или ФСО. Причем проведенное изящно, незаметно и красиво – пару раз взмахнул ресничками, пару раз поиграл бубулками, и солдат невидимой армии, белая кость, неожиданно для себя влипает в pidarasa долгим поцелуем.

Потом главный герой садится на ручку кресла и, пока бедный парень терзает себя, как тот пеликан, разражается длиннющей речью – мол, вы не знаете, кто мы такие. А мы такие. Вы думаете, нам парады нужны? Нет, нам не нужны парады. Вы думаете, мы яркие? Нет, мы серые. Серые кардиналы.

Но второе соблазнение – это просто нечто. Это шедевр промискуитетного оргазменного дефиле. Восторг и брызги кипящей радуги.

Сейчас расскажу по нарастающей, а вы попробуйте угадать – что он соблазнил новую маму – поняли? Мачеху. Кто у нас мачеха, раз она жена второго лица государства? Гимнастка? Не, автор же не самоубийца. Она балерина. И теперь самое главное – где он ее соблазняет? На абажуре? Нет. На БТРе.

В хлам налупившаяся балерина попадает под сумрачное обаяние пьяного гея – да, он такой брутальный истерик – и, чтобы доказать лояльность свободному миру, срывает с себя одежду, лезет на броню и размахивает там фуэте и па-де-де. А из люков выглядывает чумазая мазута и предлагает свои поддержки. Но мужественный pidaras утаскивает ее от жадных солдатских лап, волокет в особняк временного правительства и, морщась от отвращения, имеет так, имеет этак.

Вот, собственно, два ключевых момента для понимания сюжетной направленности текста. Кроме того, из положительных сторон можно назвать вольное обращение с русским языком. Он, этот язык, принадлежит сиволапому быдлу, лапотникам да ушкуйникам – поэтому чем больше в тексте ссылок на европейские дома моды даны латиницей, тем лучше. Это понятно – человек западной цивилизации на диком поле России чувствует себя неловко и ищет поддержки в английском, звучащем как ангельские хоры. Правда, иногда его заносит, и он nachinaet pisat latinizeirusskieslova. Samogon, Smetana.

Одновременно, как-то сбоку и ненавязчиво читателю дают понять, что вообще-то в Москве происходит государственный переворот – балерина на БТРе – отсылка к Лебединому озеру 1991 года, а сам всесильный папа… вот тут фиг его знает. Автор решил-таки сыграть в Конан Дойла и туманно намекнуть, кого он имел в виду. Этого злодея, которого надо свергнуть, автор назвал Мр. П. (латиницей)

Неужели Кровавый Тиран, Деспот? Опять он? Ну господа, ну это же пошло. Кусать руку, при которой вам так вольготно жрать тирамису, сидя в Жан-Жаке, постить мемасики, страдать, когда бородка отрастет на полтора миллиметра больше тренда, пилить селфи в автозаках с дружелюбными оцелопами. Кто, в конец концов, выпустил вас в кембриджские оксфорды? И вы его – деспотом? Не верю в такую черную неблагодарность.

Но потом я понял – автор не так прост, как было заявлено. Этим сокращением он проводит водораздел между своими и чужими. Те, кто возмутится Мистером Проппером – свои. Те, кто оскорбится – чужие. Вот кто виноват во всем – капиталистический глобализм в лице лысого старика, помешанного на мытье полов. Автор совершенно недвусмысленно указывает на это в одной из финальной сцен – где блестит пол на сцене Большого театра, блестит рояль и блестит стул. Все блестит, отмытое Мистером Проппером, и все восхищаются, и хлопают стоя.

Вообще, конечно, это хороший прием – пообещать поколенческие разборки на серьезные щах, вместо этого мирно поговорить, принести пистолет и рвануть на Первый канал, срочно давать интервью. А папа пусть себе стреляется, сладкую жизнь своему отпрыску он обеспечил, что дальше – никого не волнует. Точнее, не волнует отпрыска. Он знает, что все будет хорошо – страстный латиноамериканец не бросит, а если бросит – другой подберет, в цивилизованном обществе с этим проблем нет. А Россия пусть себе раскачивается, как громадный корабль в ураган – pidararasam нет никакого дела, удержится он на плаву или налетит на скалы. Об этом и книжка.

Ураганит на уране уркаган

О. Погодина-Кузмина. Уран. М., Флюид ФриФлай, 2019

Ну-с, господа хорошие, никто не хочет «кирзы похавать»? А отыметь инженеришку на мешках с известкой? А посмотреть, как «штымп»-задохлик «батон крошит» на «честного вора»? А черную мессу с голой секретаршей не желаете ли? А пляски зомби со свернутой шеей? Посмотреть, как вор в законе из наколотого на пальце перстня высыпает крысиный яд в благородный чифирь из виноградников Божоле десятилетней выдержки?

Ну-с, раз вы готовы, препоясайте чресла ломами и приступим – в разбираемом сегодня тексте будет еще много всего загадочного, аппетитного и вкусного. Два кола в животах, изнасилование школьницы – нет, не в известке, в банальном болоте – собачьи котлетки и грозные дяди на железных кораблях, который плывут-плывут да никак не приплывут.

Так же мы не ответим на главный вопрос последних десятилетий – зачем? Потому никто, никогда не сможет ответить для чего все это написано. Нынешний писатель хитер – он не будет подставлять себя, вставая на определенную позицию, максимум, на что может рассчитывать читатель – на позу. Но беда в том, что писателя, не имеющего позиции, используют именно что все и в любых позах. Он не может рассчитывать на братское плечо коллег – разве что на мутные воздыхания критиков. Но при этом он умудряется оставаться недосягаемым. Для реалистов в тексте можно откопать махровейший реализм – всякие запахи немытого тела, валики мускулатуры и так далее. Для любителей мистики – колдун и шпион в одном флаконе. Для маньяков – школьница с прозрачными глазами и торопливое, с придыханием, описание соитий.

Для дам – Ленечка. О, этот Ленечка. Вот он, главный герой, нефритовый стержень повествования, влажная мечта забальзаковских сударушек. «Мы с Леней встретились на клубной вечериночке, А по профессии она был Багдадский вор – Глазенки карие и желтые ботиночки Зажгли в душе моей пылающий костер»

Правда, немножко не понятно, почему «малютка»[1], воренок не обзавелся ни одной наколкой, даже фиксы золотой и то не было – никто бы ее не «тырснул», потому что вореныш есть вореныш – пусть не «скокарь», пусть не «щипач», тем более не «марвихер» – но все же «малютка», все же вор.

Ну да ладно. С блатарями и лагерями у авторши вообще большая проблема. Тот же любимый Ленечка – «бивень», по пояс деревянный. Он что, не может откосить при помощи честных воров от погрузки? Не играй мне на ушах, гагара. «Честняга», разгружающий уголь, не честняга уже, а «штымпмастевый», «фраер клееный».

Заслуживает внимания сцена отравления отравленными чифирем. Мне интересно – как? На каком этапе? Это точно был чифирь? Может, купчик с сахарином? А вместо сахарина как раз и насыпали крысиного яду? А уважаемая автор пробовала чифирь? Все знают – или по крайней мере слышали про чифирь. Но мало кто представляет, что на самом деле это такое. Минимум сто грамм – квадратная пачка «слона» – на трехсотграммовую чашку кипятка, которая варится на медленном огне. Когда заварка приобретает цвет кофе с молоком, его остужают и пускают по кругу. Для этого есть две причины – больше двух глотков чифиря не выпьешm, да и не стоит. Напиток немилосердно вяжет рот, и знающие люди закусывают соленой рыбой. С двух глотков сердце выпрыгивает из горла, развязывает язык, улучшается настроение, пропадает сон. Сидит компания близких людей и радуется жизни. Отказаться от чифиря нельзя, то есть можно, не не стоит. Так на каком этапе в чифирь был добавлен крысиный яд? Мне чисто теоретически интересно.

Так же интересно что там вообще происходило, в этом лагере. А происходила, судя по авторскому описанию, не много ни мало как знаменитая «Сучья война»[2]. Резня, начавшаяся в Ванинском порту и охватившая все зоны и прииски, командировки и лагпункты, больнички, БУРы и рудники ГУЛАГа. Это было весело – то «суки» подчистую вырезали «честняг», то «честняги» «сук», то всякие «красные шапочки», «челюскинцы», «упоровцы»«махновцы» и прочие «ломом подпоясанные» крушили направо и налево тех и других.

Но есть одна тонкость. На некоторых приисках, допустим, не было ни «сук», ни блатных, ни «мужиков», ни «фраеров». Потому что стране нужно было золото, или редкоземельные металлы. И если блатной не шел в забой – ему, недолго думая, пускали пулю в затылок. То есть если лагерь, про который пишет автор, обслуживал урановый рудник, то там не было «сучьей войны». Не могло быть. Ее бы просто не допустили на режимном объекте. Не могло быть никаких смазливых «петушков» Ленечек, не могло быть расконвоированных.

Точно также воры в законе боялись Колымы (не та, которая холодный Освенцим, а та, которая девять месяцев зима, остальное лето) именно потому, что стране нужны были полезные ископаемые и было совершенно все равно, кто их достанет – дворник или вор. Иван Упора (Упоров) (я так подозреваю, что неологизм «упоротый» пришел к нам именно из колымских далей) устроил бунт в Ванино с одним условием – вернуть блатных обратно на материк. В итоге его вместе с прихвостнями отправили под расстрел. То есть в отраслях, имеющих оборонное значение, государство переставало заигрывать – социально близкий, социально далекий – и выдавливало силы из всех одинаково.

Занятно другое – речь в романе идет о годах до или после смерти Сталина. То есть – 53–55. К этому времени начальству ГУЛАГа надоело смотреть, как тысячи здоровых мужиков тычут друг в дружку пиками и буквально за пару месяцев «Сучья война» была закончена. И началась другая, весьма забавная – война блатных и мужиков. Это был легендарный период в истории лагерей – мужикам не просто дали работать, но и зарабатывать. Не просто зарабатывать, но и тратить. Зуб даю, век воли не видать. Возле зон открывались кооперативные магазины и девочки шмыгали в бараки за длинным рублем. Ну, помните – «Где девочки танцуют голые, Где дамы в соболях, лакеи носят вина, а воры носят фрак». Блатные, офигев от такого разнообразия, подошли к мужикам за своей честной бандисткой долей, но мужикам вдруг стало жаль делиться. И подняли они блатных на пики… но это другая история.

Вернемся… кхм… к тексту. Там, понимаете ли, лесные братья искренне ненавидят оккупантов, которые, как и заведено, оставляют после себя заводы, школы, бесплатное образования и прочие ужасы, которым нет место в истинно цивилизованных странах!! Правда, братья совсем забыли, что были куплены вместе с землей, бабками, прабабками и прадедами – куплены, как коровы и лошади Петром Первым. И то, что сейчас вымирающие Прибалтийские страны могут назвать себя государствами – заслуга как раз той клятой власти, которую ненавидит Погодина – Кузьмина. Но это ладно, писатель же стоит над историей, он не судит, он фиксирует, как некоторые наши прелестные критикессы. Но фиксировать можно беспристрастно, а можно страстно, навзрыд – вот так – «Нет у Эльзе никого дороже братьев и матери, которая воспитала их в преданной любви к родной земле». Может, стоило указать, что это любовь скотины к ярму и узника к кандалам? А, извините, это русские так любят, по-рабски. Покупка любит возвышенно и преданно, я бы даже сказал – патриотично. Патриотизм он только в России позорен, а в Прибалтике, Татарстане – наоборот. Умиляет меня эта авторская двуликость, не перестает умилять.

А вообще, все эти ложные посылы, которыми так славилась Советская власть, они что, настолько плохи? Всеобщее равенство и братство, оно что – постыдно? Я думал, что нет.

Возможность отдыхать на Кавказе и Крыму, не боясь быть зарезанным, да хотя бы в той же Прибалтике – это ужасно? Нет, конечно. Но чтобы эти факты, обычные для Советского Союза, выглядели враньем, ПГ вставляет красивые да правильные речи в уста влюбленного в Эльзе (та самая невинная, едва не изнасилованная эстоночка) русского парня. Павлика. Нет, это не случайность, нет, вы правы – Павлик, названный в честь Морозова, оказался предателем, наступил на неразвитую девичью грудь сапогом русской военщины, навел на ее благородных братьев (кол в живот – куда уж благородней) трусливую солдатню. Вот так, да.

Так, ничего ли я не забыл… Забыл! Конечно, забыл!! Ленечку забыл!! Я-то, старый дурак, жаловался на сюжетное истощение – нет, уверяю вас, в романе нет его! Автор берет и лихо вкручивает в повествование любимую «парашу»[3] сотен поколений лагерников, времен Хитрова рынка и Грачевки, времен Кошко и малин Марьиной рощи, воспетой в тысячах жалостливых песен, обработанной Укроп Помидорычами во время чесаний пяток тем же Сенечкам и Ленечкам… историю про папу-прокурора. Не, не прокурора, берите выше. Ленечка – сыночек Хозяина. И заканчивает свою жизнь молодой жульман от маслины в горячее сердце, закрыв хозяйскую гагару. И – кап, кап – слезы на клавиатуру.

Дама, ну в самом деле, есть же интересней «параши». Я вот могу рассказать, какими стихами остановил Газетчик Балдоху, когда тот с Одноухим хотели устроить «темную» жирным «стрюкам» из Художественного – Станиславский там, Симов и прочие. А так же показать, где располагались там самая «хаза»… да вообще много чего могу. Но папа-прокурор – это такое фи, это такая бульварщина, что слов нет. Да что я. Могу посоветовать настоящего специалиста по блатной России – обращайтесь, кину «мастырку». Мне тут братва «цинканула», что за Ураном следует Сатурн, а там и Венера с Марсом? Обращайтесь. Напоследок – традиционно – авторские находки, лингвистические высоты, бездны стиля и прочее. Наслаждайтесь.

«…врезается в плоть, обросшую сытым жиром» – автор достоверно знает, чем сытый жир отличает от худого, голодного или истощенного жира. Знает, но молчит.

«…это были не русские, которые, как говорили, военнопленным взрезали животы и живьем сдирали кожу» – ну, без комментариев.

«Изо рта умирающего лезла кровавая пена, глаза выпучились, кишки опорожнились с треском» – говорю же – аппетитная, жизнеутверждающая книга. Особую пикантность придает то, что этак живописно умирающему зеку… свернули шею. А это мгновенная смерть. Видимо, и в ГУЛАГе были свои зомби.

«Из-за отсутствия необходимых компетенций» вот так читаешь книгу про урановый рудник – и вдруг вылезает менеджер в брючках-дудочках, кургузом пиджачишке и душащем фиолетовом галстуке. И начинает – а какие у вас компетенции? А какую целевую аудторию вы видите для своих книг? А коммерческий успех вашего кейса? А почему у вас такой лук?

Мда. Пора заканчивать, а то попаду в непонятное, а я, как битый литературный фраер, этого допустить не могу…

Стрюк – дореволюционная феня – гуляка при деньгах, зашедший в кабак или игровой притон (обычно совмещались)

Бивень – дурак.

По пояс деревянный – то же самое.

Укроп Помидорыч – презрительные лагерное название интеллигенции. Упоровцы – сторонники Ивана Упоры (Упорова), ссученого вора, взявшего власть в пересыльных тюрьмах Ванино.

Махновцы – именно махновцы, в прямом смысле.

Челюскинцы, Один на льдине, Ломом подпоясанный – битые фраера (бывалые зеки), дающие отпор и ворам, и сукам одинаково.

Мастырка – записка, сообщение.

Цинканули – сообщили.

П.С. Приношу извинения за избыток лагерного жаргона, но, как говорится, текст обязывает.

Вадим Чекунов

Несчастье Алексея Иванова

А. Иванов. Ненастье. М., Редакция Елены Шубиной, 2015

Писатель Алексей Иванов похож на бобра. Не внешне, разумеется, а взглядом на окружающий мир и литературными своими особенностями.

Некоторые критики восторженно называют его «литературным хамелеоном» – мол, Иванов такой переменчивый, такой разнообразный, каждая его новая книга это нечто совершенно новое… Мне это сравнение кажется несколько двусмысленным (наверное, испорчен чеховскими рассказами). Я все же настаиваю на нейтральном и даже в чем-то положительном бобре.

Обстоятельный, рачительный Иванов сооружает свои текстовые запруды по выверенному и вполне годному плану.

О пропившем глобус географе я читал давно, а относительно свежая книга «Несчастье» была у меня на слуху и, наконец, пред очами оказалась.

Вообще я человек слегка консервативный и люблю так называемую «радость узнавания». Мне даже понравилось, что я снова вижу знакомую бобровую запрудь, сделанную по прежнему образцу. Ну конечно – все тот же нескладный герой-недотыкомка (в одной книге у него смешная фамилия Служкин, а в другой – жалкая Неволин), все тот же жовиальный дружок его (носящий простецкую и крепкую фамилию Будкин, или залихватски-лиходейскую Лихолетов). Все те же семейные неурядицы, все те же древесно-стружечные диалоги и вымороченные ситуации. Справедливости ради, и все те же прекрасные описания природы и городских пейзажей – вот тут Иванов бесподобен. Красиво пишет. Иногда, правда, в ущерб смыслу подпустит красивостей… Но все равно заметно, что природу писатель любит.

Жаль, что он на ней, на матушке-природе, не останавливается и начинает писать про людскую жизнь.

У редко покидающего пределы своей запруды писателя-бобра Иванова знания о жизни людей своеобразные. Конечно, он знает, что люди – это такие существа, которые едят, пьют, разговаривают и всякое прочее делают. Но каким образом все это у людей происходит – у Иванова особые представления.

Иванов не одинок в своем несчастье незнания жизни. Есть множество авторов-космонавтов, для которых попытка описать выходящее за пределы их эмпирического опыта сродни выходу в открытое пространство без скафандра – с ожидаемым финалом.

Это может быть никому неизвестный автор, чья рукопись попала в редакцию самотеком. Вообще я люблю читать самотечные тексты – в каждом найдется что-нибудь поразительное. Вот, например, пишет автор про бездетную пару, решившую усыновить ребенка. Идут они в детдом, на экскурсию. А дальше: «мальчик им очень понравился, и, подписав какие-то бумаги, они забрали его к себе домой из детдома». До сих пор помню испытанное мной восхищение – так элегантно обходить сложности жизни дано не каждому…

Это может быть автор поименитей, типа Сергей Минаева, у которого герой мается на перроне Рижского вокзала в ожидании поезда на Волоколамск. О том, что электрички ходят с другой платформы и надо пройти метров двести правее – ему невдомек. Вернее, самому Минаеву невдомек, вот он и подставляет героя. И как мне герою сочувствовать, если он такой идиот, что не может разобраться в простом вопросе? Тем более я еще в третьем классе самостоятельно ездил с Рижского на дачу свою, под Истрой, вполне успешно.

Это может быть даже любимец школьников младшего и сильно зрелого возраста Дмитрий Глуховский. Глуховский запросто наделяет героя (доходягу, бывшего студентика-филолога) чудовищной физической силой – шутка ли, сначала «передернуть затвор» у пистолета Макарова, а затем, вспомнив, снять его с предохранителя. Для дам: это все равно что открыть запертую дверь сейфа без ключа, просто дернув ее, а потом начать вводить код или звенеть ключами.

Но вернемся к нашему замечательному Алексею Иванову и его произведению.

Наверняка уже внимательный читатель хочет меня одернуть – что ж ты, мол, распинаешься про детали, а сам название ивановской книжки взял, да и переврал?

Могу в оправдание сказать лишь одно – уж если самому Иванову можно перевирать все, до чего он дотягивается своим пером, то отчего же мне теряться?

Итак, книга Алексея Иванова «Несчастье», она же «Ненастье».

Саму эту книгу кропотливый бобер-писатель сваял из обрубков и огрызков стройматериала, что остался после выполнения им заказного сооружения, текста-плотины под названием «Ебург». Поэтому сюжет представляет собой произвольную мешанину щепок и бревен разной степени изгрызанности и сохранности. Пересказывать его нет никакого желания, да он и самому автору не особо интересен – ведь книга о вечном, о душах людских, а не о возне человеческой, как сам автор подчеркивал в интервью.

Но, к его, автору, сожалению, от возни никуда не деться. Приходится уделять внимание и ей.

Занудный объемистый текст начинается описанием ограбления водителем-инкассатором своего же фургона, перевозящего выручку.

С первых же страниц автор (которому критики упорно лепят ярлык «мастер бытовых деталей») начинает чудить. Понятное дело, тонкости инкассаторской работы и автору, и большинству читателей неведомы. И может быть, даже не особо интересны и нужны. Поэтому читатель может простить путаницу между понятиями «карабин» и «автомат». Можно простить автору и его рассуждения, что «с короткоствольными карабинами… в тесных помещениях сподручнее» – ну, в общем, если альтернатива – противотанковое ружье Дегтярева, то да. Я даже готов простить автору, что у него вместо бригады инкассаторов обычные «махновцы», которым плевать вообще на любые элементарные правила своей работы – от обращения с оружием до реакции на незапланированный съезд с маршрута и остановку. Этакие деревянные солдаты-дуболомы из сказки Волкова, с интересом сующие руки в огонь или падающие в реку, приняв ее за гладкую дорогу. Ну, может, в краях Иванова такие вот люди и живут, кто знает. Ему, краеведу, виднее, в конце концов.

Но вот когда герой повествования, унылый тип по фамилии Неволин, начинает приводить в действие свой злодейский план…

Знаете, что он задумал? Чтобы сидящий с ним рядом старший смены приоткрыл боковое окно машины и протер якобы запачканное зеркало. Ну, отвлечь таким образом захотел, чтобы оружием (карабином «Сайга») завладеть. Опять же – доверчивый читатель может и не знать, что в инкасаторских машинах боковое стекло – толстенное-претолстенное и никаких подъемников в нем нет, оно намертво там стоит, без всякой возможности его опускать и поднимать. Но автор-то мог бы это и узнать, раз его творческий замысел требует детали. Причем про толщину стекла Иванов как-то интуитивно догадался, но на большее его не хватило, поэтому старший смены у него повернулся к окну и «приспустил толстое бронестекло».

Хорошо, что Иванов не написал повесть о моряках-подводниках, там бы у него наверняка герои «приоткрывали» некие иллюминаторы, чтобы покурить тайком от старпома.

То есть такую важнейшую и ценнейшую вещь, как «доверие читателя» автор умудряется профукать с первых же страниц. Как любил говорить мой ротный: «Хреново начинаете службу, товарищ солдат..».

Этого Иванову мало, он зачем-то усиливает сцену новыми нелепостями. Унылый Неволин таки завладевает карабином (вынув его из установленной в кабине автором некой «держалки»). Затем наш герой «сдвинулся за руль» и нацелился в сидящего рядом напарника. Марка фургончика – «фольксваген», то есть все очень скромно. Уверен, приди вдруг такая дичь в голову тому же дотошному Веллеру – тот бы не поленился, отмерил на ручке соседской швабры положенную длину, откромсал нужный отрезок, разыскал подходящую габаритами машину (да хоть «газельку» маршрутную), залез бы туда и прицелился из палки в перепуганного смуглого водилу. Чтобы оценить просторы салона и возможность действия.

Но то Веллер. А у нас – Иванов.

Старший смены, вместо того, чтобы забрать у подчиненного свой карамультук, которым тычут в него вплотную, сидит понуро и покорно – а потому что негодяй Неволин ему пообещал: говори код, иначе «раздроблю я прикладом тебе пальцы на ногах». Каким таким способом писатель Иванов собирался заставить своего героя это исполнять, слава богу, осталось загадкой. Но, видать, в представлении писателя Иванова места в кабинке фургона вполне для «раззудись плечо, размахнись, приклад!», да и старший смены услужливо вытащил ноги из-под «торпеды» для более удобного раздробления.

Но я Иванова читать люблю, поэтому все это списал на неведомые мне, но известные ему, краеведу, особенности тамошней уральской жизни. Может, там и фургоны под стать горным хребтам, и люди вот такие необычные живут.

Тем более, совсем скоро Иванову удается вновь заинтриговать – на этот раз своим необычным видением спортивного зала в бывшем центре досуга, который захвачен полубандитским комитетом бывших воинов-«афганцев» во главе с лихим Сергеем Лихолетовым и превращен ими в штаб-квартиру.

«Наш кач, – пояснил Серега. – Парни тягают железо, набивают банки».

Спорзал, он же «качалка», в тексте упоминается не раз. Автор даже блещет знанием сленга качалок девяностых: набивка банок, она же – накачка бицепсов. То есть подкупает знанием жизни и деталей. Правда, на этом все и заканчивается. Дальше для писателя начинается терра инкогнита. Конечно, в фитнес-центры нынешних времен Иванов наверняка захаживал. Это модно, да и писателям, с их сидячим образом жизни, полезно. Поэтому и «качалка» девяностых годов у Иванова – это некий «большой спортивный зал с тренажерами в два ряда». Вдоль тренажеров ходит «высокий и стройный, словно стрелок из лука», тренер и возле пустого тренажера подкручивает «специальным ключом какую-то блестящую гайку». Ба! Да это, никак, тот самый, из самотечной рукописи. Ну, который вместе с женой «подписал какие-то бумаги» и усыновил детдомовца. Перебрался, прощелыга, в книгу маститого автора и ходит тут, какие-то блестящие гайки на каких-то пустых тренажерах подкручивает зачем-то, каким-то специальным ключом…

Согласен – нечего читателя нагружать названиями тренажеров и их частей. Но достоверно знать изображаемый им материал и уметь его правильно подать – это важнейшая авторская обязанность.

Что такое зал в девяностые годы, где банда полумахновцев «набивает банки» себе для «работы» с непокладистыми продавцами со стихийного рынка? Это не какие-то «тренажеры в два ряда» с блестящими гайками. Это довольно хаотичный набор разномастных гантелей и гирь, это облезлая скамья для жимов, это сваренная на ближайшем заводе силовая рама. Это неуклюжий блок с вертикальной тягой (реже еще имелась тяга горизонтальная). Похожий на козловой кран «кросс-овер». Уголок для становой. И обязательно – боксерский мешок, перемотанный изолентой. И опилочная пыль под ним и в воздухе.

Но, могут сказать мне, ты же сам, дружище, говорил, что не бывал в ивановских краях, не знаешь, что за жизнь там была и сейчас есть. А вдруг там вот так и было, как у Иванова? Бандосы на неведомых тренажерах с блестящими гайками? Соглашусь, может, и было все так, может, и видел все это Иванов своими глазами.

В чем состоит одна из самых больших проблем пишущего? Чем пишущий творец-человек отличается в невыгодную для себя сторону от самого главного творца – бога? Не будем углубляться в проблемы теософии и атеизма. Возьмем лишь предположение, что вот это все прекрасное безобразие, что окружает нас – действительно творит бог. В чем его, бога, преимущество, как творца, перед творцом-человеком? А в том лишь, что бог может творить что угодно и как угодно, создавать любые, самые немысленные вещи и ситуации. Ему на наше «не верю!» наплевать.

А вот писатель-творец должен убедить читателя в сотворяемом. Иначе грош цена его потугам.

Иванов во всем, что касается спортзала, оказывается убедительным только в одном – что описываемое ему бесконечно чуждо. И вот тут ему веришь, когда он пишет про «потного парня, зажатого в пыточных объятиях тренажера». Вот, как говорил Ипполит, и тепленькая пошла, вот и правда жизни нашего округлого автора просочилась.

Но вся беспомощность относительно мелких деталей жизни и нелепого их описания меркнет перед следующим ходом автора. Когда он уже замахивается на описание людских отношений и жизни целого коллектива.

Тот самый Сергей, главшпан всей «набивающей банки» бригады ветеранов Афгана, человек лихой (у него и фамилия – Лихолетов) и в городе более чем известный. В любовницах у него не абы какая тетка, а тихая девочка Танюша. Тане пятнадцать лет и она постигает в училище азы парикмахерского дела. А в ее группе есть лидерша, девка по имени Нелька, при которой всегда ее свита – «три-четыре подруги, крупные и простоватые девахи». У Нельки мамаша торгует шмотками на рынке, который контролирует Лихолетов, чьи бойцы попортили товар мамаши. За это Нелька сильно озлобилась на тихоню-Танюшу и наехала на нее аки бульдозер – там и побои ежедневные, и унижения в виде общупывания лифчика Тани с криками «чего-то напихивает, чтобы сиськи были!», и обложение данью. Все свои карманные деньги, которые Лихолет ей выдает на обеды, сожительница теперь отдает злобной Нельке. До того доходит дело, что Танюша в голодные обмороки начинает валиться…

Напомню еще раз – Танюша девочка не абы какая. Во-первых, она дочка того самого высокого и стройного, как лук со стрелами, «тренера» из лихолетовского спортзала (ну который блестящие гайки ходит и подкручивает). Правда, толку от отца-гайкрокрута мало. Но зато во-вторых она любовница самого Лихолетова, запросто отжимающего у города рынки и комплексы.

Причем медсестра в училище, беседуя с завучихой, которая собирается звонить родителям Танюши, проявляет адекватность:

«– Не советую, Анна Ивановна, – сказала медсестра. – Зачем вам опасные конфликты? Эта девочка живет не с родителями, а с Сергеем Лихолетовым, который командир у группировки «афганцев» во Дворце культуры».

А вот ушлые быдловатые одногруппницы Танюши, по мнению писателя, неразумны и наивны в подобных делах.

Где, в какой одинокой запруде провел свое детство и юность писатель-бобер Алексей Иванов – я не знаю. Но даже в моей московской школе были девочки, ходившие (как тогда говорилось) с районной шпаной, причем не самого крупного масштаба. Так в их сторону кашлянуть лишний раз остерегались.

Впрочем, может, и тут сказывается не ивановское, а мое незнание жизни… Может, на Урале и впрямь все по-другому… Не зря же говорят – «уральский характер».

Я настолько впечатлился текстом Иванова, что уже проскакивал мимо «соленой селедки», например, которая на столе пирующих «афганцев» среди прочей нехитрой еды: гречки, макарон, картошки в «мундире», колбасы, кетчупа, пирожков с ливером и рыбных консервов. В конце концов, я же знаю, что есть еще и сладкая селедка, и маринованная, и какой только нет вообще. Раз уточнил автор, что селедка именно соленая была – значит, это важная деталь для текста, она сработает в нужный момент… Ведь ни слова про то, какой именно кетчуп – шашлычный или острый с аджикой, не было. И даже по колбасу не уточнялось, вареная или полукопченая. А вот про селедку – «соленая». На Урале такая – редкий гость на столе, значит. Значит, что-то будет с ней, с соленой селедкой, связано. Может, отравится насмерть кто, или просто занеможет на три дня… Ведь писатель Иванов – «мастер бытовой детали». Но нет, мелькнула и исчезла без следа, подобно многим другим персонажам романа. Не страшна оказалась уральцам соленая селедка.

Суровый Урал в тексте «Ненастного несчастья» иногда сменяется другими локациями. Афганистаном или даже Индией.

Допустим, едет по афганской долине наша автоколонна «в самое глухое время – в половине пятого утра». Вообще это уже в тех краях не ночь, а начало астрономических сумерек. Ну пусть. «Ярко-синяя афганская луна озаряла долину Шуррама не хуже осветительной авиабомбы». Модель осветительно-лунной бомбы Иванов благоразумно не сообщает, ибо на следующей странице унылый солдат Неволин (да, тот самый, что в начале романа исполняет ограбление) «тупо смотрел на едва светлеющую в темноте обшарпанную корму БМП». Видать, и ярко-синяя луна не ахти светила, и авиабомба осветительная едва коптила.

Что это за «долина Шуррама» мне так и не удалось нигде узнать. Возможно, где-то между Уральским хребтом и Гиндукушем. Иванову виднее, как краеведу.

Потом в загадочной долине рассвело и вообще там случился жаркий бой. Пролитая бойцами кровь, как ей и полагается, «впиталась в светлый афганский грунт». Я вот тоже первые два десятка лет жизни думал, что кровь быстро и легко впитывается в землю, как водица. А потом увидел, что она выпуклыми блямбами на земле лежит, и сворачивается, запекается корками. Впрочем, может, грунт Шуррама какой-то особенный, из абсорбирующих материалов, или специально взрыхленный. Пусть так, всякое в Шурраме бывает, кто его знает – я искал его так долго и безуспешно на картах, что даже моя младшая дочка сжалилась и принесла мне свою книжку с картой Волшебной Страны – но и там Шуррама мы не нашли…

Далее бойцы убегают в каменные завалы, прячутся и пережидают, пока победившие «духи» не обшарят на предмет трофеев всю подбитую ими технику. Потом ночью бойцы совершают вылазку к сгоревшему грузовику – а то у них ничего нет, а надо ж решить пробемы питания и боеприпасов. По словам автора, «получалось очень даже неплохо: груда консервных банок, рваные пакеты с сухпаем, какие-то пласстмассовые коробки (Хорошо хоть, что не «какие-то блестящие гайки»! – В.Ч.), два зеленых патронных цинка с шифром «7.62 Псгс обр.43». Вот такие вот «духи» в волшебной долине Шуррама обитают.

Ну консервы еще куда ни шло – может, они моджахедам нехаляльные, особенно те, что со свиньей на этикетке. А вот два цинка патронов, оставленных валяться на светлом афганском грунте из-за неодолимой душманской лени – это щедро. Это прям будто по-нашему, по-уральски. Уверен, понадобись бойцам рояль – бородачи и его бы не тронули, настроили бы лишь получше да от пыли и гари протерли. Играйте, шурави, на здоровье!

Чувствуется, что раздухарившийся от батальных сцен Иванов входит во вкус, и следом сообщает нам устами прапорщика Лихолетова как лучше всего открывать консервные банки. Прапорщик не лыком шит – в камуфляже, берцах, темных очках, на левом запястье широкий кожаный ремешок с большими «Командирскими» часами. Четыре года в Афгане. Он знает, что почем. Поэтому снимает «с брюха ремень» и говорит недотепе Неволину: «– Смотри, салага. Затачиваешь край пряжки и пользуешься вместо штык-ножа!»

Я готов смириться и простить удалому (а он действительно удалой!) прапорщику отсутствие при нем любого годного ножа, хотя у такого уж точно кинжал «пеш-кабз» был бы. Ну ладно, жалко человеку нож о банку портить, понимаю. Но вот то, что прапор какое-то невероятное чмо, носящее солдатский ремень (ибо что там затачивать на рамке офицерского ремня, положенного для ношения и прапорщику – ума не приложу) – как-то прямо обидно за военнослужащего.

Отдельным довеском к восточному колориту в книге далее упоминается некое «калема». Так творчески писателем Ивановым переработан исламский термин «калима» – изречение, декларация веры.

Но на этом наш краевед не останавливается, решает блеснуть эрудицией и минимум дважды в тексте встречается загадочное: «Ла илях илля миах ва Мухаммед расул Аллах». Первый раз я решил, что просто опечатка, но Иванов настаивал и повторил эту фразу чуть позже еще раз.

Да, понимаю. Извечная проблема кириллической транскрипции. И если с калемой-калимой еще возможно стиснуть зубы и смириться (хотя что мешало уточнить принятую транскрипцию – не понятно), то откуда писатель-бобер притащил в свою запруду вот этот таинственный «миах» в середине исламского свидетельства – для меня совершенная тайна. Нигде и ни в одном из вариантов транскрипции вы и близко не сыщете никакого «миаха», потому что там этого нет и быть не может. Чтобы было понятно, это как если в «Отче наш» сразу после слов «Иже еси на небесех» вставить «Ланца-дрица-гоп-цаца!».

Это альтернативный ислам в альтернативной вселенной, другого объяснения нет. Так и хочется спросить писателя Иванова: «Кто такой Миах? Это ваш родственник Миах? Папа ваш Миах?»

В одном из интервью писатель Иванов поведал секрет своих знаний правды и богатой эрудиции. Он, оказывается, много читал в Интернете: «Я прочитал, что «афганцы» сами пишут о себе и выкладывают в Сеть. Таких воспоминаний много. В этих текстах «афганцы» гораздо честнее чем в интервью».

И еще из одного интервью: «Я всегда работаю так: одной рукой пишу роман, другой шарю в интернете, чтобы узнать, как все выглядит в натуре».

Сразу на ум приходят бессмертные слова классика детской литературы: «И все бы хорошо, да что-то нехорошо».

А нехорошо вот что: наш писатель-бобер нахватался в Сети всего, чего надо и не надо, да и натащил без разбору в свои домик и запруду.

Индия в книге описана достаточно красочно. То ли Иванов туда самолично съездил, то ли в Интернете много посмотрел про нее. А может и «Шантарам» прочитал и поделился впечатлениями. Не верить описанию запахов, звуков, цветов и всего буйства туземной жизни оснований нет. Как я упоминал, пейзажи всех мастей у Иванова получаются всегда очень хорошо.

Но вот появляется в «индийском эпизоде» некая полноватая Даша (волшебным образом и волей автора имевшая эпизодическое отношение к сумрачному уральскому городу, откуда Неволин родом), и берет нашего героя в оборот – и в качестве гида, и всякое-другое еще, в разных позах.

Герой показал себя на высоте и вызвал у дамы интерес.

«Даша примерно выяснила для себя, кто такой этот Герман Неволин (она подкупила портье и подсмотрела на ресепшен ксерокопию паспорта Германа: сорок два года, разведен и не женат, детей нет, прописка в Батуеве)».

Вынужден огорчить и автора, и Дашу. Как правило, для поездки в Индию нужен так называемый загранпаспорт. Как правило, на ресепшен копируют лишь необходимое: первую страницу и страницу с актуальной визой. Больше им ничего от вас не нужно, тем более в Индии. Но даже если портье пришло бы в голову заксерить весь паспорт этого Германа Неволина, включая «детскую страницу» (речь идет о загранпаспорте старого образца) – во-первых, не факт, что дети (если имеются) обязательно вписаны именно в его паспорт, вполне себе могут быть и в паспорте жены. А во-вторых, граф о семейном положении и уж тем более о прописке в загранпаспортах нет.

Что помешало писателю Иванову взять в руки старый загранпаспорт и полистать его – не знаю. Очевидно, обыкновенная писательская лень и тяга к простым решениям.

Но не хочется ругать автора, потому что в целом Иванов автор хороший, доброжелательный по отношению к читателю. Если что-то непонятно – он всегда высунется из норки и пояснит.

Вот описывает он ликеро-водочный завод: комплекс из двух цехов, гаража с мастерскими, склада и здания управления. И упоминает, что завод этот обнесен забором с колючей проволокой. Но, снисходя к недогадливому читателю, тут же поясняет: «чтобы не воровали продукцию». А мы-то подумали было – чтобы портянки было на чем сушить…

Или, допустим, соблазняет некий законченный прохиндей Владик нашу уже подросшую знакомую Танюшу-парикмахершу. Заманивает ее в шалман, пытается споить. Кстати, в этом же шалмане у Владика знакомая официантка, которую он периодически пользует. Но сейчас его цель – Танечка-Танюша. Главшпана Лихолета давно нет в живых, Таня сожительствует с хмырем Неволиным, Неволин в бегах – в общем, дама свободна практически. Мерзкий Владик и шепчет ей гнусно в ухо: «Я все эти годы помнил тебя. Все эти годы продолжал любить. Только сказать не мог… Ты мне снилась..».

Ну Таня-дура, это понятно. А ну как и читатель тоже – дурак? Надо сразу же пояснить в следующем абзаце: «Конечно, Владик врал. Он всегда врал женщинам, чтобы побыстрее добиться секса». Ну надо же… Ну кто бы мог подумать… Негодяй как есть! Беру все свои слова о незнании Ивановым жизни обратно. Вон как точно описал – всю негодяйскую суть пояснил!

Правда, чтобы уж наверняка и в «яблочко», буквально через страницу над поверхностью воды снова появляется морда умного бобра и поясняет еще раз: «Владик приставал к Тане лишь потому, что приставал почти ко всем женщинам… Никаких чувств к Тане он до встречи в «Калигуле» не испытывал».

Ага, ну теперь-то уж точно с мерзавцем Владиком все ясно. Спасибо.

Владику этому потом досталось – получил заряд из ружья в бочину. Правда, по ошибке его стрельнули. Хотели Неволина завалить, да спутали – из-за того, что Владик с Танюшей шпилли-вилли на даче делал. И когда спутавший и подстреливший персонаж сурово спросил раненого Владика, чего это тот с бабой Неволина шваркался.

«Лю… бо… – прошептал Владик».

Снова выныривает бобровая авторская голова и поясняет: «Он хотел сказать «любовница».

И таких выныриваний в романе бесконечно много.

Размышляет герой о своих былых товарищах: почему одни из них стойкие к соблазнам, а другие нет. Перебирает в памяти их одного за другим, как старушка – набор мельхиоровых ложек.

«Почему Герман размышлял об этом?» – вдруг вопрошает неизвестно кого автор. И следующей же строкой сам и поясняет: «Потому что тоже не справлялся». Ах вот оно что!.. Не беда, что это читателю очевидно уже несколько сотен страниц. А вдруг кто чего не понял?

Перед чтением текста я загадал, что если в нем ни разу не встретится «нажать на курок», то… Не знаю, что. Так и не смог ничего загадать, потому что был на сто процентов уверен – Иванов не из таких. Он не сможет себя сдержать и кого-нибудь, да заставит «нажать на курок». Права, ждать мне пришлось до последних страниц, пока коррумпированный полицейский не крикнул «Нет!» и не «испугался, что Неволин тоже нажмет на курок». Я даже не удержался от дурацкого: «Йеессс!», самопроизвольно у меня вырвалось. Вот до чего автор довел.

Несчастное «Ненастье» Алексея Иванова – плохой и нудный многословный текст. Причем многословность его – пустопорожняя, как болтовня подсевшего к вам в электричке слегка выжившего из ума пенсионера-дачника. Начнет вам такой о чем-то рассказывать – тут-то вам и конец, если вздумаете прислушаться. Утонете в вязком потоке подробностей, не имеющих ни малейшего отношения к фабуле. Почти каждый третьестепенный персонаж предстанет во всей красе – детство, отрочество, юность… если удается персонажу дожить, то и его зрелость со старостью станут вам известны… узнаете, когда этот персонаж сочетался браком и когда развелся… далее последуют подробные выписки из трудовой книжки и справки из поликлиники, стенограмма опроса бабушек, дежурящих на лавочке во дворе… Все узнаете. А вот зачем весь этот хлам натащен в плотину и засоряет ее – уже вопрос к трудолюбивому писателю-бобру.

Вопрос: «А зачем вообще было написано это несчастное «Ненастье»?» задавать не буду. Решил автор написать – ну и написал. Свободный человек, в конце концов. Да и надо же куда-то отходы девать, не пропадать ведь. Он, повторюсь, очень и очень хозяйственный.

К тому же Иванов автор в своем роде автор уникальный, со своим собственным продюссером в лице очаровательной и весьма деятельной дамы по имени Юлия Зайцева. Предположу, что упомянутая хозяйственность автора во многом стимулируется именно ее энергией и усилиями.

Но за какие грехи все это ненастное несчастье досталось читателю – тут уж каждый читатель решает сам.

Пушкин, Прилепин и немного дегтя

Писатель и публицист Захар Прилепин похож на мясника.

Конечно, он еще похож на актера Гошу Куценко. Но Гоша Куценко не похож на мясника, а Захар Прилепин – вылитый, причем старорежимного образца. Не столько внешностью, сколько повадками и навыками.

В далекое нынче советское время я проходил трудовую практику в продуктовом магазине в Астраханском переулке, и уважаемый во всем районе мясник Рашид обучал меня секретам ремесла. Учил аккуратно срезать синие печати с полутуш – для повышения их сортности. Показывал на лотке заветренный кусок каких-то нарубленных жил, на которые лишь бездомная собака позарится, затем хватал его и ловкими движениями крутил им перед моими глазами. Кусок волшебным образом превращался в сочную свежую вырезку. «Запомни, малец, – покровительственно говорил Рашид. – Так и в жизни все. Главное – как подать!».

Мудрость мясника из гастронома по-настоящему я оценил лишь несколько лет спустя, когда прочитал на филфаке уйму книг и заметил, что важен не столь материал, сколь его, этого материала, подача.

Некоторые секреты Рашид держал при себе, но когда я выносил лотки с азу и фаршем в торговый зал, мне удавалось разглядеть, как мой учитель взвешивал товар. Смешливый, но уверенный и авторитетный, он так завораживал покупателя, что тот не замечал ни отточенного до совершенства броска продукта на чашу весов, ни толстого волосатого пальца Рашида возле этой самой чаши.

Рашид мог продать любую гниль и несъедобщину. Хоть копыта и хвост от самого черта. Настоящий был мастер и талант.

Захар Прилепин не менее талантливый человек. И прежде всего в маркетинге. Захар умеет представлять и продавать (в хорошем, современном и капиталистическом смысле слова) буквально все – свою опозиционность, свою внешность, свою биографию, свою начитанность, свои тексты, свои мысли, идеи… Нет такого товара, который Прилепин не сумел бы плюхнуть на весы и не подставить куда надо палец, для убедительной весомости. Ругать его или осуждать за эти способности язык не поворачивается. Ну умеет и умеет. Молодец ведь.

Все бы было хорошо, кабы Прилепин не впаривал нам порой несусветную, несъедобную и опасную для здоровья дрянь. Впрочем, и дрянь бы можно было простить, как прощали домохозяйки мяснику Рашиду втюханную им третьесортицу. Уж больно обаятелен был Рашид.

Прилепин тоже обаятельный человек с мощной харизмой. Но вот дрянь всегда всучивает со зверино-серьезным видом, и пальцем жмет на чашу весов, неотрывно глядя клиенту в глаза.

Не знаю, как вас, а меня это всегда огорчает. Я люблю, чтобы мне если уж врали, то весело. Прилепин же врет всегда с торжественно-каменным выражением лица.

Хочется ему, например, назначить Пушкина командиром своего литературного «Взвода» – он его легко и назначит. Переврет, где надо, ухватит кусок фактов биографии поэта да покрутит перед вашим носом: смотрите, мол, каков молодец! Ай да Пушкин, ай да…

Нет, я Пушкина люблю, уважаю и даже готов подписаться, что Наше Все – действительно молодец. Взять ту же его поездку в 1829 году на войну, на Кавказ. Одна дорога чего стоила – поездов-то не было. Сутками трястись в коляске да верхом скакать, а кое-где и пешком пробираться, по колено в грязи, под ледяным дождем – это не каждый выдюжит. К тому же и шмальнуть могли из-за любого камня на горных склонах – такой уж там озорной народ, что раньше жил, что и сейчас местами проживает. Плюс разразившаяся в то время чума. Кстати, Пушкин не побоялся и чумной лагерь посетил из любопытства. Да и в военном лагере ему по душе пришлось.

Прилепинская книга «Взвод» мне очень нравится. Ее на любом месте можно открыть и с интересом читать.

Да вот хотя бы:

«Лошадь Чаадаева пронеслась мимо. Пика стояла горизонтально, как дерево, готовое распуститься».

Многие Прилепина хулят за горизонтальное стояние, а я всегда защищаю: надо понимать важность тропов приапического свойства в творчестве автора. Горизонтальное дерево, готовое распуститься – это тоже, кстати, из этой же серии. Про распущенных девиц наверняка.

И вот в этой замечательной книге про русских литераторов-офицеров и ополченцев Захару Прилепину понадобилось слепить из Александра Сергеича (а из кого же еще?!) настоящего боевого взводного. А как, если Пушкина в армию не брали и воинских званий он не имел?

И вот литератор и публицист принимается придавливать пальцем чашу:

«Тем не менее, при первой же возможности Пушкин, хоть и оставаясь гражданским человеком, переоделся в военную форму и с настоящим упоением поучаствовал в нескольких делах летом 1829-го на одном из фронтов русско-турецкой. О чем с гордостью, на всех основаниях, написал:

“Был и я среди донцов,

Гнал и я османов шайку,

В память биты и шатров

Я привез домой нагайку”.

…Получается, что и в этом – военном – смысле фигура его оказывается всеохватывающей, неотменяемой, определяющей».

Действительно, Пушкин написал ряд превосходных «военных произведений». Уже одних «Полтавы» с «Войной» хватило бы с лихвой для места в пантеоне писателей-патриотов.

Где же обман? А, как всегда, в деталях.

«Переоделся в военную форму».

Ну, конечно. Наверняка и мундир подобрал с погонами по вкусу. Приносит денщик генерала Раевского, а то и самого графа Паскевича ворох мундиров в шатер, и кланяется: «Выбирайте, Ляксандр Сергеич. Вот тут у нас, значица, казачьего хорунжия мундирчик, а то вот и штабс-капитанский имееца, с вензелечками, не извольте сумлеваца…».

Разумеется, ни в какую военную форму Пушкин не переодевался. Это Захар любит в военную форму переодеваться, выезжая «в поля». А раньше с этим было все несколько строже. Поэтому разъезжал Пушкин по лагерю в изысканном своем сюртюке или добротном фраке, а на плечи наброшена была бурка. На голове – смешная круглая шляпа, маленький цилиндр. Солдаты принимали поэта за «батюшку», а пленные турки – за лекаря.

«С настоящим упоением поучаствовал».

Тут частичная правда. Пребывание среди военных Пушкина однозначно радовало. «Лагерная жизнь мне очень нравилась. Пушка подымала нас на заре. Сон в палатке удивительно здоров. За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах таврийских».

Вот в один из дней, во время послеобеденного отдыха войска (что важно для понимания случившегося казуса), турки и атаковали передовую цепь казаков. Упоенный (в прямом смысле слова – английским пивом и охлажденным в снегах шампанским) Пушкин, давно мечтавший сразиться с басурманами, сначала прыгает и бьет в ладоши, потом выбегает из шатра, вскакивает на лошадь, хватает (по одним свидетельствам – саблю, по другим – казацкую пику) и мчит куда-то «в бой». Приставленный генералом Раевским приглядывать за солнцем русской поэзии несчастный капитан Н.Н. Сенчев теряет дар речи, несется за ним вслед, едва успевает схватить лошадь Пушкина под узды и увести его восвояси. Повезло еще и в том, что Юзефович с уланами успел уже турок оттеснить подальше.

Многое время спустя Хармс, сочиняя рассказы про Пушкина, уверял читателей, что Пушкин любил бросаться камнями, вместо ног приделал себе колеса и вообще был идиотом. Это, конечно, художественная вольность и преувеличение, но если и были в жизни Пушкина идиотские поступки, то вот этот «бой с турками» – один из ярчайших.

«Поучаствовал в нескольких делах».

Тут врет не столько Прилепин, сколько некий С. Дмитриев в журнале «Наш современник», в номере 11 за 2014 год, откуда Прилепин, очевидно, и начерпался «информации». Дмитриев же расстарался не на шутку, по дням расписал пушкинское «участие в боевых действиях»: такого-то числа «участвовал в перестрелке с турецкой кавалерией», такого-то – «в преследовании отступавшего противника», а еще в «походе к крепости Гассан-кале» и «в самом взятии Арзрума». Ну прямо готовый сценарий «Универсальный солдат. Начало». В цилиндре и фраке, с казацкой пикой наперевес. Из которой он и стрелял, очевидно, по туркам-кавалеристам. Хотя пику в руках Пушкин вполне мог и подержать – даже есть его собственноручный шутливый рисунок, где он изобразил себя на коне и с пикой. Что он мог ей сделать, учитывая, что казаки с младых лет учились владению этим на первый лишь взгляд простым оружием, – сам Пушкин благоразумно умалчивает (как и о своей «пьяной атаке» – этот подвиг, понятное дело, не вошел в его очерк о путешествии на Кавказ, как и все выдуманные некими исследователями его биографии перестрелки с кавалериями и взятия городов).

Впрочем, еще в одном «военном деле» Пушкину принять участие довелось, и об этом он, как раз не таясь, рассказал. Полковник Анреп ошибочно предположил наличие на одной из гор турецкого отряда в 3000 человек и с эскадроном Уланского полка поскакал туда. Раевский послал подкрепление, за которым увязался Пушкин (потому что он «почитал себя прикомандированным к Нижегородскому полку»). «Проехав верст 20, въехали мы в деревню и увидели несколько отставших уланов, которые, спешась, с обнаженными саблями преследовали нескольких кур». Один из селян растолковал, что полковика Анрепа они всего лишь просили вернуть им 3000 волов, угнанных турками несколько дней назад…

На этом военные подвиги А.С. Пушкина на той Кавказской войне были закончены. Что за «гордость» и что за «все основания», на которых, по мнению Прилепина, поэт написал про преследование им османов и привезенную нагайку – не очень понятно. Хотя, конечно, тот же граф Паскевич подарил ему на память турецкую саблю и Пушкин ее хранил «памятником моего странствования вослед блестящего героя по завоеванным пустыням Армении». То есть сам Пушкин в очерке о поездке довольно правдиво и скромно насчет своих «трофеев» говорит. Ну а стихи и их лирический-героический герой – это уже совсем, совсем другое дело.

Казалось бы, при чем тут писатель Дегтев, о котором сейчас пойдет речь?

И кто это вообще такой?

Напомню читателям. В недавний свой визит в славный город Воронеж писатель и публицист Захар Прилепин в присущей ему характерной манере рубанул с плеча: один ваш земляк, дорогие воронежцы, никто и звать его никак, к народу и культуре народной никакого отношения не имеет и через десяток лет о нем никто и не вспомнит. Это он о воронежском самородке Юрии Клинских (Хое). А вот другой ваш земляк, писатель земли русской и русский же офицер – достоин места в русской культуре и мемориальной доски на стене дома. Это про некоего Вячеслава Дегтева, мастера заунывной провинциальной прозы, почившего в 2005 году и никому, разумеется, неизвестного.

Между прочим, совершенно зря неизвестного. И если писатель это был откровенно бездарный, в чем каждый может убедиться, полистав его беспомощные тексты (а два-три более-менее удавшихся рассказа – это, извините, маловато для места в пантеоне русской культуры), то вот человеком Дегтев был весьма примечательным. Прилепин его называет «замечательным и удивительным», но тут уж кому как.

Понимая, что проза Дегтева «не фонтан» и подобна подгнившим мясным отходам, мясник-Прилепин пытается завернуть ее в газетку патриотической направленности и всучить задорого:

«Значимость Дегтева в мире идеальных весов конечно выше, потому что в мире блядства и продажи всего он оставался русским офицером, повторявшим и тогда «это вам за пацанов» и «работайте братья». У Дегтева будет своя строчка в истории русский литературы. И это до фига. Потому что ничего более важного нет у нас».

Ну что ж, подумал я. Ну раз так. Ну раз такой стойкий офицер. Ну раз «за пацанов» и «работайте братья»…

Я люблю героических людей. Люблю изучать их биографии. Тот же Пушкин для меня – безусловный герой, несмотря на его идиотские пьяные скачки. В конце концов, важен дух – а уж этого у Пушкина было вдоволь. Да, Пушкин не служил, но – рвался в армию, писал прошения. Просился в гусары, дважды на войну собирался. В итоге в обход царского соизволения поехал самовольно, душа звала – и брата навестить, и войну посмотреть.

Поэтому я с интересом принялся изучать биографию русского офицера Вячеслава Дегтева, по совместительству с офицерством – еще и писателя.

Я узнал названия хуторков и деревень, где прошло его детство. Узнал профессию его отца (кузнец) и чем любил он сам в детстве заниматься (ловить рыбу). Узнал о его непростой личной жизни и проблемах с алиментами, узнал имя сына, узнал об убранстве его квартиры и о состоянии его библиотеки (скудная, одна полочка с собственными книгами и случайным набором из нескольких других). Узнал, где его отпевали и как хоронили. Узнал о его скверном характере, узнал о его отношении к земляку Бунину (Бунин, по Дегтеву, «нудная бездарность»). Узнал список его всяких междусобойных премий. Одного не смог узнать – славного военно-офицерского прошлого этого писателя. Не считать же за такое учебу в ДОСААФе – это единственный известный «военный» факт биографии Дегтева (со временем переросший в титул «летчик-истребитель», но где летал, куда летал, когда летал – полная неизвестность). Известно и то, что служить после ДОСААФа Дегтев не пожелал.

Пушкин писал прошения в гусары. Дегтев, служа в пожарной охране (сутки-трое) тоже писал прошения о присвоении ему офицерского звания. По свидетельству его товарища по службе:

«Помню, как он настойчиво добивался должности и офицерского звания: упорно писал письма во все инстанции, в т. ч. министру внутренних дел СССР (пожарные тогда входили в структуру МВД). В конце концов, дописался до того, что с его проблемой в Воронеж приехал разбираться замминистра (правда, не имея специального образования, своей цели Вячеслав так и не достиг)».

Интересный получается «русский офицер» и «летчик-истребитель». Чем-то больше напоминает героя Баширова в фильме «Асса». Помните того майора-самозванца (что примечательно, тоже «летчика») и его блистательный монолог? Цитирую по памяти:

«Ну хорошо. Пусть я наврал! Пусть я не майор… Но я хотел… Сколько раз я летал!.. Во сне, и осуществлял стыковки… и расстыковки… Юра! Один! Но Титов – красив, тонок, умен… Когда я смотрел на себя в зеркало – все одинаково! Рост, вес. Кроме одного – анкетных данных. Маленьких буковок! Маленьких, вшивеньких буковок! Разве дело в буковках?! Скажите, ну скажите!».

Из всех «военных фотографий» писателя Дегтева в доступности только две. Одна в русском полюшке-поле, с шашкой на плече, и вторая – в форме участника Куликовской битвы.

А что с войной? – спросите вы. Пушкин просился на войну и даже съездил на нее самочинно. А русский офицер Дегтев? Который, по Прилепину, в трудное и тяжелое для страны время «повторял «это вам за пацанов» и «работайте братья»?

У писателя Дегтева подход к поездке на войну совершенно иной. Вспоминает его товарищ:

«Когда его спрашивали, как же можно жить без новостей, Дегтев с шуткой отвечал: «А какие мне нужны новости? Начнут стрелять – я услышу. Война начнется – повестку пришлют!». Впрочем, на войну Дегтев не спешил. Помню, когда я собрался в свою вторую командировку в воюющую Чечню, я позвонил Дегтеву. Он ответил очень быстро: «Без командировки не поеду. А если меня в ногу ранит… Кто мне пенсию по инвалидности платить будет?».

И снова писатель Дегтев до боли напоминает какого-то героя художественного произведения…

«А вдруг война с империалистическими хищниками?

– Я воевать не пойду никуда! – вдруг хмуро тявкнул Шариков в шкаф.

Швондер оторопел, но быстро оправился и учтиво заметил Шарикову:

– Вы, гражданин Шариков, говорите в высшей степени несознательно. На воинский учет необходимо взяться.

– На учет возьмусь, а воевать – шиш с маслом, – неприязненно ответил Шариков, поправляя бант.

Настала очередь Швондера смутиться. Преображенский злобно и тоскливо переглянулся с Борменталем: «Не угодно ли – мораль».

Еще раз напомню – вот именно такому человеку Захар Прилепин прочит «строчку в русской литературе». И вовсе не потому, что Дегтев один из представителей богатой на таланты воронежской земли. Нет. А потому что это «русский офицер». Потому что именно русское офицерство, по Прилепину, и придает Дегтеву «значимость в мире идеальных весов».

Да. «Это вам за пацанов. Работайте, братья. Но без меня. А то вдруг меня в ногу ранят».

Что тут сказать – весы нечистоплотному продавцу на то и даны, чтобы ими манипулировать на свое усмотрение. Уже и не пальцем давит Прилепин, а локтями наваливается на нужную ему чашу: «русскому писателю-офицеру» Дегтеву – память, славу и место в русской культуре! И мемориальную доску!

Конечно, может получиться и так, что все сомнения насчет славного офицерства писателя Дегтева беспочвенны и он действительно был засекреченным русским офицером, летчиком-истребителем, служившим под прикрытием в СВПЧ-2 при управлении пожарной охраны.

Правда, на просьбу прояснить биографию героя Захар Прилепин отреагировал странно: посоветовал «покопать» под Есенина, Маяковского и Блока. Мол, тоже не служили и от фронта откосили. Обязательно, думаю, покопали бы и под них, вздумай кто выставить их боевыми или еще какими офицерами. Пушкина вон от излишних боевых прикрас очистили. Правда, Пушкин и сам по себе хорош, в прикрасах не нуждается.

Но того же Маяковского офицером никто и не выставлял никогда. В том числе и он сам себя им не объявлял. Обращения к офицерам – да, писал. «Красный офицер, помни: ты офицером не навсегда…».

Дегтев – другое дело. Тот офицером страстно хотел быть. Навсегда. Не получилось выбить должность и звание у замминстра – не беда. Какая разница, в конце концов, каким офицером себя воображать и чьи регалии носить.

Напомню снова, потому что это чертовски важно: был в биографии писателя Дегтева такой любопытный факт, как щеголяние перстнем СС, который ему подарили приятели – черные копатели.

Russischer Schriftsteller und Offizier Obersturmführer Degteff, простите мне мой немецкий.

И вот этот самый перстень мы имеем право положить на противоположную чашу весов. И вот этот самый перстень (в оригинале всего-то в несколько граммов) перевесит все прилепинские камлания про дегтевское «русское офицерство», если вдруг оно и было каким-то образом.

Это, знаете ли, не «трофейная» пушкинская нагайка и не подарочная турецкая сабля. И даже не нагрудный жетон полевой жандармерии вермахта. Этим перстнем награждались (лично Гиммлером) «отличники боевой и политической подготовки» весьма специфической структуры, замаравшей себя по самое некуда.

И этим перстнем щеголял плохой воронежский писатель Вячеслав Дегтев.

Памятную доску которому писатель и публицист Захар Прилепин собирается установить за свой счет на родине этого писателя в Воронеже.

Мы все знаем про Невский пятачок при обороне Ленинграда. Так вот в Воронеже был свой такой – Чижовский плацдарм, который солдаты прозвали «долиной смерти». На Чижовке полегли тысячи наших бойцов. Точное их количество неизвестно, до сих пор находят останки солдат. В братской могиле на этом плацдарме – 15 000 павших. Из них фамилии известны лишь трех с половиной тысяч. Всего в сражениях на воронежской земле сложили головы около 400 000 советских воинов. 180 братских могил – и это только в окрестностях города. Воронеж – это Город-Фронт. Сталинград-на-Дону. По потерям мирного населения – второе место после Ленинграда. Вдумайтесь в это.

И тут спустя несколько десятилетий – вдруг объявляется в Воронеже «русский офицер» Дегтев с эсэсовским перстнем на пальце. Щеголяет им. Перед кем, интересно? Да перед своими же друзьями-патриотами из провинциальных газет и журналов. Творческий человек, мастер эпатажа. Никто ему даже в рыло за это не съездил. Что определенным образом характеризует и всю эту тусовку с их премиями «России верные сыны». Дегтев – лауреат этой вот премии, кстати.

России верный сын, erhalten Sie einen Totenkopfring als Geschenk. Простите меня снова за мой немецкий.

Нет уж, герр Дегтев. Тут почти как в анекдоте про трусы и крестик. Только в нашем случае – советская фуражка и перстенек с черепушкой.

Да за такое щеголяние тот же Пушкин (живи он в одно время с Дегтевым) свою казацкую пику, с которой он «гонял османов», этому Дегтеву вогнал бы кое-куда по самое не балуйся. И оставил бы ее стоять горизонтально, подобно готовому распуститься дереву…

Захар Прилепин попытки дознаться правды и получить объяснения некоторым поступкам любимого им писателя Дегтева называет «манипуляторскими и стыдными».

Ну надо же.

Писать плохую прозу Дегтеву было не стыдно.

Притворяться офицером Дегтеву было не стыдно.

Носить эсэсовский почетный знак Дегтеву было не стыдно.

Да и самому Прилепину за такого вот представителя «русской литературы и офицерства» – похоже, тоже не сильно стыдно.

А должно быть.

Потому что перед тем, как народу указывать, кого ему в свою культурную сокровищницу помещать – неплохо бы предмет изучить.

Прилепин – человек невероятно широкой и столь же невероятно поверхностной эрудиции. А глубину своим поверхностным знаниям он придает старым проверенным способом – надавливая на нужную чашу весов и гипнотизируя взглядом.

Берите, мол, берите – я много лет за прилавком русской культуры и литературы, мне виднее, кого вам любить.

Книги самого Прилепина я люблю читать. Да, он порой косноязычен. Да, он конъюктурен, но это часть его таланта маркетолога. Да, он начитан и обладает превосходным талантом компилятора. В конце концов, он и собственным талантом литератора одарен.

Как человек и как личность он имеет право на разные убеждения, поступки или высказывания. В том числе и на такие диковинные, в какие он пустился в Воронеже.

А вот его протеже герру Дегтеву залезать в русскую культуру в образе бравого русского офицера – совершенно нечего. Даже если ему посмертно пожалуют чин полковника, а злосчастный перстень попытаются выдать за подделку и пародию, соврав, что на внутренней стороне была лично выгравированная Дегтевым надпись «Смерть фашистским оккупантам!».

Конечно, доска этому писателю в Воронеже будет – Захар упорный и пробивной мужик. И сдать назад ему уже никак, это тоже понятно – самолюбие не позволит.

Но и у нас есть право знать, какие нынче герои и кем назначаются.

Будете в Воронеже проходить мимо этой доски – проходите мимо, не задерживайтесь.

В Воронеже полно других, намного более достойных нашей памяти мест.

Силуминовый витязь Захар Прилепин

З. Прилепин. Некоторые не попадут в ад. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Раз, раз, раз, это хардбасс!

Захар ехал на Донбасс!

В камуфляже пацаны —

Только б не было войны!

Раз, раз, раз, это хардбасс!

Разливай скорей «фугас»!

Литр, два, четыре, пять.

Мало, наливай опять!

(Рэпер Хаски, из неисполненного).

Едва я обмакнул перо в чернильницу, чтобы поделиться впечатлениями о книге «Некоторые не попадут в ад», как вдруг позвонила соседка сверху. «Ты дома? Скорей забеги ко мне. Покажу кое-что!».

Любопытство – мой порок. О чем только не передумал, пока поднимался. Чего только не напредставлял себе…

Встретила меня босая, с тряпкой в одной руке и с непонятной деталью в другой. Воды в квартире – по щиколотку. «Смотри, чего сделала! – с затаенной гордостью протянула штуковину мне. – С корнем, с мясом вырвала!».

Смеситель и впрямь выглядел впечатляюще – рваными краями здорово напоминал крупный снарядный осколок.

«Ты мне скажи, – допытывалась соседка, – это я такая мощная стала или железо теперь такое хреновое?»

Помогая ей собрать воду в тазы и ведро (любопытные люди склонны дружить), пояснил подруге, что времена суровых военных металлов – меди, латуни, свинца, стали, железа – из обыденной жизни давно ушли, и над всем теперь царствует его величество силумин. Сплав этот не держит нагрузки – вот и результат налицо.

Спускаясь к себе, вспомнил и про свою силуминовую сковородку, погибшую при переезде, и про сувенирный китайский меч – обе половинки его клинка после испытаний на прочность мирно спят в красивых ножнах.

Войдя в квартиру, посмотрел на книгу с обложкой в кровавых тонах. Буквами помельче возле названия виднелась приписка, не иначе как шаловливой рукой редакторов: «роман-фантасмагория». Правый нижний угол украшала хвастливая авторская врезка в стиле «здесь был Йося!»…

И меня осенило: да ведь нам впарили силуминовый продукт. Только на этот раз изготовлен он не в Гуанчжоу на фабрике дядюшки Ляо, а в городе-герое Москве, в редакции Елены Шубиной имени Елены Шубиной. Той самой редакции, что неустанно потчует нас шедеврами современной антиотечественной прозы.

Множество читателей клюнуло на лукавое «роман-фантасмагория» и принялось всерьез обсуждать особенность этого «жанра». Святая простота, ей-богу. Таким на сарае напиши известное краткое слово, они и поверят, что там это хранится.

Разумеется, перед нами вовсе не роман. Даже если учесть, что нынче романом называют все «художественное» объемом в пару-тройку сотен страниц – художественности в прилепинском творении не хватает и для нормального очерка. Тому виной некоторые авторские решения по «сборке» текста – о них мы поговорим ниже.

Красивое словечко «фантасмагория» так же уместно для этого текста, как седло хорошо для коровы. Но, очевидно, по замыслу редакции, это определение играет роль охранной грамоты – мол, это же все выдумка, видение, морок… «Я не я, и лошадь не моя, и я не извозчик». Доискаться до какой-либо серьезной правды в этом тексте – затея гиблая.

Что же тогда перед нами? Как ни странно, ближе всего суть своего творения раскрыл автор в собственноручной аннотации. Это удается не каждому писателю, но Прилепин не зря величает себя глыбой и эпохой – ему удалось, матерому человечищу.

«И мысли не было сочинять эту книжку… Сам себя обманул. Книжка сама рассказалась, едва перо обмакнул в чернильницу».

Надо отдать должное – налицо возросшее мастерство. Раньше автор обманывал других, практически в каждом своем интервью, а теперь научился и самого себя. Обмакнул и обманул. Недаром же он утверждает, что кто-то романы сочиняет, а вот он в них – живет. Прижился намертво, похлеще лисы в лубяной избушке.

О том, что у него всегда все само собой происходит, едва обмакнется, Прилепин заявит и в самом тексте. А пока отметим весьма точную формулировку – «книжка». Ее и следует взять на вооружение. Ведь действительно перед нами сброшюрованные листы бумаги с нанесенной на них типографским способом текстовой информацией, да еще и в переплете, причем твердом. Книжка, не поспоришь.

Далее авторская аннотация, к сожалению, уходит в сторону от точности и подпускает порцию экзальтации:

«Известны случаи, когда врачи, не теряя сознания, руководили сложными операциями, которые им делали».

Да чего уж там – известны случаи, когда и литераторы, не приходя в сознание, творили свои книжки-самобранки. И таких случаев немало. Перед нами как раз пример.

«Или записывали свои ощущения в момент укуса ядовитого гада, получения травмы». Врачи, может, и записывали, им для дела науки и спасения человечества это важно. А те ощущения, о которых нам повествует прилепинская книжка, лучше всего укладываются в формулу героя одной из миниатюр Аркадия Райкина: «Вкус спицифисский».

Неискушенному человеку может показаться, что в прилепинских текстах лирическое «я» идентично автору.

Но это не совсем так.

Есть Захар Прилепин – писатель-воин, бритоголовый брутал с волевым ликом, радетель земли русской и народа, годами не вылезавший из окопов бравый ветеран, боевой офицер, целый майор. А есть Евгений Николаич Прилепин – не служивший в армии лысый невротик с отекшим лицом, бывший милиционер младшего командного состава, патологический лгун с бегающими глазами, политический приспособленец, позер и шоумен.

Имея общую фамилию, эти персонажи в извечном споре «кто более матери-истории ценен» стремятся поглотить друг друга, или хотя бы сраститься, причем наиболее выгодным для себя способом – через СМИ и книгопечатную продукцию. Если подойти к делу основательно, можно легко заметить, что Прилепиных много больше двух. Существует еще блогер и публицист Прилепин – он мало знаком с Евгением Николаевичем, а с литератором Захаром он пишет взаимоисключающие тексты. А к ним еще прибился Прилепин-театрал, но это совсем уже печальная история…

Евгений Николаевич Прилепин изо всех сил пытается слепить все версии самого себя в один большой ком, который ему, очевидно, видится неким памятником самому себе. С упорством заправского жука-навозника он катит этот ком «по всем направлениям».

Сам Евгений «Захар» Прилепин – и это общеизвестно – похож на артиста Юрия «Гошу» Куценко. Именно поэтому иногда затруднительно воспринимать прилепинские тексты всерьез. Впрочем, не всем. Его давний и восторженный поклонник писатель Леонид Юзефович по-отечески оберегает от критики книжку «Некоторые не попадут в ад». Не понимает он, как могут некоторые судить о ней, да еще и недостатки ее отмечать: «А какие могут быть недостатки у стона, у крика?» – восклицает заслуженный литератор.

Да полноте, Леонид Абрамович! Как раз кинематографичные крики и стоны того же Гоши Куценко вызывают у людей самые разные реакции, и многие из них весьма далеки от восторженного: «Браво!» Таково уж у него актерское дарование. Спицифисское.

А чем же его литературный дублер хуже?

Да ничем, разумеется. Такой же молодец.

В этом легко убеждаешься, едва начав читать прилепинский текст.

Я очень люблю, когда автор текста не менжуется и сразу, буквально в первых же фразах или абзацах откладывает «пасхальное яйцо» для понимающих – мол, вот вам намек, как дело дальше будет обстоять с вашим чтением. Прилепин в этом плане твердо занимает верхние места моего хит-парада авторов-яйцекладов.

Обозвав уже в первых же строках своей книжки войсковое подразделение «разведîвательно-штурмовым батальоном» несчастный литератор дает нам знать: помимо диплома о заочном (или вечернем, по другой версии) филологическом у него и с военным образованием дела не лучше обстоят. Что немудрено – сам Евгений Николаевич человек сугубо гражданский, в армии не служивший, а милицейское прошлое научило его совсем другим вещам, никак не военным.

Один из его бывших коллег-милиционеров поясняет: «Когда он (Евгений Прилепин – В.Ч.) служил в ОМОН ГУВД по Нижегородской области, дислокация город Дзержинск (сейчас отряд расформирован), то был простым бойцом во взводе. Потом вроде командир отделения, никаких офицерских званий ему не присваивали. После ОМОНа он нигде больше не служил».

Военный опыт Евгения Прилепина невелик – две месячные командировки в Чечню в составе ОМОНа. Будучи художником слова и образа, в многочисленных интервью он обыгрывает обе поездки довольно филигранно. Во время беседы на «Эхо Москвы» о первой командировке он сообщает так: «96-й год, весна как раз, очередная попытка захвата Грозного боевиками». Неважно, что попытка захвата боевиками Грозного в 1996 году случилась в конце лета, в августе, а вот когда была «как раз весна», в Грозном было все относительно тихо. Но мы не знаем точно, что именно будущий «майор» имел в виду под попытками захвата, так что можем лишь пожать плечами.

О своей второй командировке он говорит более честно: «И потом начало второй чеченской войны, 99-й год, лето-осень». Подобные изящные формулировки подкупают – два сезона это, считай, полгода. Вот его обожатель Леонид Юзефович, святая душа, и пишет: «Он более полугода провел в Чечне во время обеих кампаний». Неважно, что «лето-осень» это на самом деле командировка чуть больше месяца с начала августа по середину сентября – поди придерись. Ведь Юзефович пишет не о Евгении, а о Захаре – персонаже, в которого он по-стариковски влюблен.

И за пару месяцев на войне тоже можно многому научиться, примеров тому тьма.

А можно и за «два батальонных года» не узнать, как же он правильно называется и оставить читалелей в глубоком недоумении – что же там наш герой разведовал, разведовал да так и не выразведовал.

Потому что уж точно не штурмовал – к великой удаче автора книжки Евгения и легкой досаде героя книжки Захара, фаза активных боевых действий к моменту его прибытия «на войну» была уже позади.

Мы, конечно, столкнемся в тексте – и не раз – с многозначительными упоминаниями о готовящихся танковых атаках «несчастного неприятеля» – так герой называет ВСУ. Разумеется, никаких атак и прорывов – ни танковых, ни даже штыковых – не случится. Основные бои на уничтожение алкогольной продукции произойдут в ресторанах, саунах и любых подходящих для «поднимания тоста» (так в тексте) местах.

Но обо всем по порядку.

Когда на первой странице книжки вдруг нежданно-негаданно появился Швейк, в виде скульптуры перед гостиницей, я возликовал. Художественная деталь должна работать. Швейк – это замечательно, подумал я. Сейчас-то нам автор покажет силой своего таланта весь идиотизм собственного донбасского анабасиса и вообще подвергнет эту войну сатирическому осмеянию…

Потом я вспомнил о прилепинской статье в «Свободной прессе», где он категорически запрещает веселье и смех, утверждая: «Сегодня слишком много веселого. Это признак нездоровья». В виде противовеса и образца душевного здоровья приводятся угрюмые большевики, хмурая черная сотня и другие впечатляющие исторические примеры. «Не похохатывали кадеты. Эсеры не прыскали в кулак по поводу и без повода. У Бориса Савинкова ничего смешного нет, у него конь бледный скачет: до смеха ли». Из настоящего у нашего несчастного литератора тоже примеры есть: «Я несколько лет жил и работал на Донбассе: я помню, что там, среди местных, все было всерьез… Настоящее выглядит как донецкие ополченцы, как Александр Захарченко, как Мозговой, как Гиви… Серьезные начинают и выигрывают. Даже если они по дороге умирают – выиграют только серьезные».

Вот так вот. Никшни, чернь, пред нами – серьезными пацанами.

Так что читать текст «Некоторых…» я принялся осторожно, из уважения к автору все время напоминая себе о недопустимости веселого отношения к важным и даже великим делам.

К счастью, Прилепину снова удалось, едва обмакнув, обмануть и себя, и читателей – книжка оказалась очень смешной, и Швейк как художественная деталь оправдал себя сполна, отлично разместившись на современном отечественном материале. Ведь перед нами – гремучий коктейль из неприкрытой хлестаковщины (автор и не скрывает отсылок в тексте: «ну что, брат Пушкин?», «сорок тысяч курьеров») и похождений негодного к строевой службе бравого майора. Все это щедро сдобрено отсылками к алкогольным эскападам фельдкурата Каца, планам великого стратега кадета Биглера и запискам вольноопределяющегося Марека – историографа батальона, сочинявшего «впрок» всевозможные подвиги.

Где Швейк, там и чехи. Захар упоминает, что «в батальоне служили два чеха», один огромный, другой мелкий. И герой все собирался им на скульптуру Швейка кивнуть и блеснуть эрудицией: ваш, мол? «Я бы сам себе нравился в эту минуту» – искренне признается автор. Ни дать, ни взять – фельдкурат Кац: «Ты славный парень! – говорил он, нежно гладя свою собственную ногу».

Автор представляет себе этих двух швейковских соотечественников в будущем – те, убеленные сединой, листают с внуками учебник по литературе и вспоминают вдруг: а был у нас командир, знал про Йозефа этого, «да и сам писал, стишки то ли прозу, фамилию только его забыл, на Ленина похожа…».

Осмелюсь доложить: не все лысые друг на друга похожи, да и фамилии их тоже. Даже для больших и маленьких чехов. Где Ленин, а где Куценко с Прилепиным… И уж коль у командира не было позывного, который бойцам бы запомнился накрепко, то почему не допустить, что чехи не только Ленина знали – могли и картины Репина видеть, а то и вообще композитора Зацепина уважать. Но нет – подавай литератору ленинский пиджачок и галстук в горошек, и все тут. Мечтать с размахом не запретишь.

Прилепину нельзя отказать в мастерстве – он умеет разрядить излишне пафосный момент в тексте. Далее спрашивает дедушку чешский внучок: «Командир погиб, дедушка?» На что тот отвечает: «Да, внучок, мы все погибли, я тоже погиб».

Бросьте в меня камень, если это не пересказ известного анекдота про деда, который повествует внуку, как попал он в молодости плен и был ему предложен нелегкий выбор между изнасилованием и расстрелом. «Ну и что ты выбрал, дедушка?». «Расстреляли меня, внучек, расстреляли…».

Продолжая развивать швейковскую тему, автор сообщает, что «чехи Швейка, кстати, не очень любят – считают пародией на себя».

Тут хочется ответить словами самого Швейка: «У нас в полку в Будейовицах служил один солдат, хороший парень, но дурак». Хотя, конечно, Евгений Николаич и не служил, и не солдат, но все же.

Прилепинская эрудиция меня всегда восторгает. Она воистину широка, как потоп в соседкиной квартире. С глубиной, кстати, примерно так же дела обстоят – по щиколотку где-то.

Вообще я люблю читать о жизни и творчестве разных людей. А уж когда перо обмакивает Захар – тут только успевай хвататься за ручки кресла, чтобы не выпасть на крутых виражах его quasi una fantasia…

Действительно, широкому и поверхностному эрудиту типа Прилепина может показаться, что Швейка чехи не любят – на Ютубе даже ролик есть какого-то владеющего русским языком младочеха об этом. Скорее всего, его Евгений Николаич и посмотрел. И в чешском языке – а мне довелось его изучать – в самом деле есть глагол «швейковать», нечто вроде нашего «дурить», «идиотничать», «хитрожопить». Чеху не понравится, если к нему такое слово применить. Но сам Швейк – однозначно национальная гордость чехов. Как и пиво. Книга про Швейка есть в каждой семье. «У Швейка», «Вместе со Швейком» – заведения с такими названиями повсюду, в каждом чешском городке. «Швейка» несколько раз в год показывают по ТВ. Если попробовать провести аналогию, это как наш родной Остап Бендер. Назови его именем какого-нибудь предпринимателя – тот сочтет, что его в жулики записали. При этом книги или фильмы о похождениях великого комбинатора он будет, с большой долей вероятности, нежно любить.

Автор сокрушается, что «так и не высказал чехам свою осведомленность, начитанность, а заодно и человечность». Не беда. Учитывая соотношение «два чеха – тираж в несколько тысяч» – сполна отыгрался на читателях.

После расправы над светлым образом чешского достояния Прилепин повествует о батальонных хлопотах бойцов – уже не чехов, а обычных духовитых людей. Духовитые не в том смысле, что пропахли сильно от окопной жизни, а в особом, прилепинском понимании русского языка – в этом слове он видит нечто духовное.

Примечательно описание одного из бойцов: «может, якут, может, башкир, – я на глаз не отличаю». Ну да: одно слово – румын!

Но гораздо интереснее писательское видение свергнутого главы ЛНР Плотницкого, похожего у автора «на внебрачного ребенка северокорейского генерала и заведующей продмагом брежневских времен». Тут, понятное дело, не столько про внешность, сколько про «духовитые» качества – занимательная евгеника от самого Евгения Николаича.

Впрочем, до высот Лимонова, чьим учеником Прилепин себя упорно называет, еще далеко. Ну что там какие-то беспомощные генералы да завмаги. «Прилепин толстолягий, мордатый, модный парень, своего рода Дудь, принадлежит к той же категории шоу-бизнес звезд, что и Ксения Собчак… литературное насекомое…».

Вот как гвоздить и припечатывать надо, вот где мастер-класс:

Есть, есть еще чему учиться Евгению Николаичу.

Сам себя несчастный литератор видит, конечно, несколько другим. В книжке-самобранке он с удовольствием вспоминает дни былые, те самые, «лимоновские»: «Я сам был в молодости хулиган, нацбол, размахивал красным знаменем».

И хотя Лимонов предельно ясно высказался о «нацбольстве» Прилепина, тот не спешит упускать из рук столь щекочущий нервы почтенной публики «факт» своей биографии. Был, мол, хулиганом, был нацболом! И размахивал!

Снова сделаем биографическое отступление и опять дадим слово бывшему сослуживцу нашего героя. «На маршах несогласных призывал <избить> отряд, где служил. За что долго пытались его выловить на этих митингах, но ни разу его там так и не увидели. Потом, когда он стал няшечкой и даже запел песенки, то решил извиниться. Накрыл ресторан в Дзержинске, всячески пел песни и улыбался. Пацаны простили».

Хулиган и озорник, тут не поспоришь. Проказник «по всем направлениям», как раньше «на фронте», так нынче и в общественной жизни.

Тут придется забежать чуть вперед и упомянуть знаменитую прилепинскую оду Михалкову, растянувшуюся на несколько страниц его книжки. Прилюдное лобызание вызвало всеобщее восхищение силой исполнения.

Правда, Михалков в исполнении Прилепина здорово смахивает на полковника «дедушку» Флидрера, про которого Швейк завирал попучику Лукашу так: «Такой добрый, прямо что твой святой Мартин, который раздавал гусей бедным и голодным». Только Швейк откровенно глумился, а Захар на полном серьезе – ведь веселье и смех недопустимы в важных делах – перелицовывает Песнь песней царя Соломона

Даже бескомпромисный критик Александр Кузьменков, обычно скептически относящийся к всевозможным талантам и возможностям сочинителей «большой премиальной литературы» оценил гимнастические способности литератора: «Пламенный революционер пополам сложился, чтобы смачно чмокнуть барина пониже спины».

Остается лишь уточнить – площадь покрытия чмоками сильно превышает размер барского седалища. «Блистательная сановность», «очаровательная хамоватость», «и альковное что-то, и церковное», «прирожденый царедворец», «меня прижала на миг к могучей груди сразу вся русская аристократия – вернее даже, боярство» — вся эта страстность авторского языка добирается до самых подошв барских штиблет. Быть может, это те самые штиблеты, которыми сановный царедворец и лупил с ноги в лицо настоящих нацболов, скрученных охраной – был и такой случай в его очаровательной альковно-церковной биографии…

Словно невзначай оброненное «мой старший товарищ» в адрес могучего аристократа легко объяснимо. А потому что Михалков тоже занят важными делами – «по слухам… был советником императора… по делам всего сущего, движению светил небесных и копошению гадов земных». Советник и заместитель «по всем направлениям» – готовый прилепинский идеал, который наш несчастный литератор будет пробовать реализовать то «на войне», то в московском театре.

Но вернемся от dolce vita к окопно-казарменным страницам книжки-самописки.

Захар посещает с экскурсионно-ознакомительными целями гостиницу-казарму «Прага», перед которой скульптура выбежавшего «отлить на травку» Швейка, а внутри – промерзшие батареи и занавески. На кроватях лежат бойцы, не реагирующие на появление комбата и экскурсанта. Магическим образом название гостиницы и скульптура литгероя снова начинают оказывать влияние на несчастного литератора и тот начинает «швейковать» в полную силу.

«Они мертвые? – спросил я всерьез. – Или муляжи?».

Тут вновь вспоминается выпивший фельдкурат Кац, который «проявил неожиданный дар задавать самые разнообразные вопросы:

– Вы женаты? Любите горгонзолу? Водятся ли у вас в доме клопы? Как поживаете? Была ли у вашей собаки чумка?»

Комбат, которому навязали в заместители бравого майора Захара, человек бывалый – чувствуется, что всяких-разных повидал сполна. Поэтому отвечает просто: «Устали». И уходит поскорее куда-то, весь в горестных раздумьях.

Оставшийся наедине с бойцами гость, наряженный в форму, которая была «отличная, непродуваемая, красивая: «Бундесвер», выдает серым, похожим на подсохших утопленников и зыбучих мертвецов (что бы это ни значило) бойцам сто рублей на сигареты. Что, в общем-то, правильно, если верить самописной книжке – в ней герой привозит на войну «едва ли не четверть всей налички, заработанной к сорока годам», о чем сообщает с интонациями Антон Семеныча Шпака, у которого «все, все шо нажил непосильным трудом…». Надо экономить, тем более, «из признаков роскоши – имелась только собственная машина: мой бодрый, непотопляемый «круизер». С номерами «три пятерки, а буквы – НАХ».

Услышал бы об этом Швейк, наверняка бы обронил, как в самом начале романа о своих похождениях: «Скажите на милость, пани Мюллерова, в автомобиле! Конечно, такой барин может себе это позволить».

Далее следует очень занятная фраза автора: «Случайно такие номера попались, клянусь первой прочитанной книжкой».

Лучше, конечно, Прилепину клясться как раз последними непрочитанными книжками. Особенно теми непрочитанными, которые активно нахваливал на всю страну. Достаточно вспомнить знаменитый роман Яхиной, который он настойчиво превозносил, называя и глубоким, и по-человечески хорошим, и вообще всем рекомендовал прочитать. Через пять лет, разумеется, забыл про это и проговорился, что на самом деле ничего не читал. Но быстро опомнился, обмакнул перо и подправил протокол (вот и милицейское прошлое пригодилось) – оказывается, вспомнил: половину-то романа он читал, а потом на Донбасс уехал. Что ж, подождем еще пять лет и узнаем, как там дела с дочитыванием.

Но не будем строги – до яхинских ли по-человечески хороших и глубоких литературных прелестей, когда «всю недвижимость… уезжая насовсем, я переписал на жену: ей нужнее, меня убьют, а они будут жить, повесят папин портрет на стену: семья».

Вероятность гибели на войне, активная стадия которой благоразумно пропущена – конечно, все равно существует. Обстрелы города, и деятельность диверсионно-разведывательных (ту важно – не разведОвательных) групп тоже. Но для нашего героя эта вероятность ровно такая же, как быть посаженным в тюрьму с нацболами или быть отловленным на Марше несогласных бывшими сослуживцами. Ничтожно низкая. Так уж как-то само получается.

Уже на следующей странице герой забывает о смертельной опасности и признается, что «собирался уговорить, уломать свою женщину, мать моих детей, приехать, наконец, ко мне, жить со мной: сколько можно одному мыкаться в этом прекрасном городе..».

Поэтому герою нужен дом. Житье в казарме и в окопах ничем хорошим не кончается, это пусть другие так делают. Вот съездил в свое время писатель Джордж Оруэлл добровольцем на войну в Испанию, хлебнул окопных «радостей» по первое число, еще и ранение в горло схлопотал. Захару так нельзя. Во-первых, его, как глыбу и эпоху (да-да, так и будет далее – глыбой и эпохой сам себя и назовет) может ожидать у себя режиссер Кустурица, неудобно кровью из перевязки заляпать яхту. Да и Моника вряд ли умеет сбивать элегантным щелчком вшей с ресторанной скатерти. Поневоле себя приходится блюсти.

Герой книги Захар принимается действовать. «Сделал звонок – прямо в секретариат Главы Донецкой народной республики… в которую верил…» и дальше примеры веры: как в свет собственного детства, как в отца, как в первую любовь, как в любимое стихотворение, как в молитву в страшный час…

Красиво. Умри, Захар, лучше не напишешь… Хотя нет, у фельдкурата Каца получалось не хуже, на его пьяных проповедях: «Тут им овладело поэтическое настроение и он заговорил о возвращении к солнечному свету счастливых созданий и пламенных сердец. Затем он упал на колени и начал молиться: «Богородице, дева, радуйся», причем хохотал во все горло».

С высот головокружительной патетики спуститься на грешную землю трудно, вот автор прямо в тексте и делает небольшую имитацию заминки, как бы боромочет, морща лоб:

«…забыл, о чем речь

А, сделал звонок. Да».

Ох, зря я однажды взял да поверил Евгению Николаичу, когда тот хулил воронежского самородка, солиста «Сектора Газа». Опять, выходит, обмакнул и обманул – ибо на деле любит, ценит и отдает дань уважения понятными аллюзиями: «Так, на чем остановился? Тьфу ты, совсем тут забыл…А-а-а! Потом забацали альбом…» – исполнял в песне «Репетиция» раздолбай Хой, даже не предполагая, что внимательный мальчик Женя мотает на ус незатейливый художественный прием.

Сердце мое потеплело от воспоминаний о юности, и дальше я читал несколько страниц с удовольствием, пока не наткнулся на абзац, где Захар еще не видит, но уже слышит Батю – Александра Захарченко, Главу ДНР.

«Еще на подходе услышал его голос, и неподражаемый смех: заливается как ребенок. Ей-богу, так только дети могут смеяться».

Очередное доказательство, что кроме Евгения Николаича и Захара есть еще несколько Прилепиных, пишущих «по всем направлениям».

Дернул же меня черт прочесть тот самый прилепинский манифест, где высочайше запрещается веселиться и смеяться, а в пример приводят «страшно серьезных, невыносимо серьезных» людей. И Александр Захарченко там упоминается, конечно же.

А в самописной книжке «Некоторые не попадут в ад» или перед нами какой-то другой Захарченко, или, что еще хуже, снова Прилепин обмакнув перо, обманывает доверчивого читателя:

«Мы все смеялись, и Захарченко хохотал больше всех, откашливая отстатки смеха, и снова заливаясь, как самый голубоглазый и лобастый ребенок, которого щекочут. Жизнь щекотала и веселила его».

Да и потом еще много про смех будет.

Вот, опасаясь ответного огня из-за запущенной ополченцами ракеты, «местные поселковые граждане, оседлав велосипеды, поспешили из деревни вон: люди опытные… Мы смеялись. Мы выглядели как циники и были циниками».

Ну а чего, и правда смешно же ведь – крутите, аборигены, педали, пока по заднице не дали. Обхохочешься.

Про эти запуски ракеты под названием «вундревафля» нужно упомянуть отдельно – уж очень этот эпизод впечатлил читательскую публику.

С большим удовольствием описывается стрельба ракетами-полусамоделками, красочно повествуется об их поразительном поражающем факторе и называется даже число убитых: «одиннадцать двухсотых на той стороне, только в одном укреп-районе».

Сухих цифр и отчетов мало. Хочется ведь не только произвести впечатление, но и, как говорил товарищ Новосельцев товарищу Калугиной в период пробного ухаживания: «Усилить хочется!».

Поэтому после наблюдения за стрельбами – скорей, скорей в ресторан «Пушкин»… Он уверен, что там уж ждет его Каверин… Вошел: и пробка в потолок, вина кометы брызнул ток…

«Ну, конечно. так и думал: сидят и Казак, и Ташкент…

Я завалился в кресло. Ташкент смеющимися глазами смотрел на меня, Казак улыбался».

Да уж, не кадеты, не эсеры, ни савинковы и не сталины-троцкие – мы помним.

Ташкент (тот самый министр доходов и сборов ДНР Тимофеев, который потом сбежит из республики, потеряв «крышу» после гибели Захарченко), рассказывает о влиянии выпущенных ополченцами ракет на окружающую среду и человеческий организм:

«…в момент взрыва происходит резкий перепад температур: получается что-то вроде вакуума. Никакие укрытия не спасают, кроме герметичных… Могут органы полопаться. Раненые – не жильцы».

Захар, внимательный к своим ощущениям, будь то выпитое, съеденное или услышанное, сообщает читателям:

«Я поискал внутри реакцию на это: ее не было. Это война».

Реакция наступит чуть позже, в знаменитом видеоинтервью «под веществами», где из Захара сумеет вырваться Евгений Николаич и срывающимся голосом в приступе экзальтации будет говорить журналисту Пивоварову и всем зрителям про свое управление подразделением, «которое убивало людей в больших количествах… я знаю что эти люди просто умерли и они похоронены, они лежат в… в земле… они просто убиты, и их много… Все, что мы делали, это просто полный голимый беспредел, че мы вытворяли!».

Все это, конечно, здорово напоминает злую пародию на рассказ Швейка о кошках:

«И живучи же эти кошки! Если прикажете, господин обер-лейтенант, чтобы я ее прикончил, так придется прихлопнуть ее дверью, иначе ничего не получится.

И Швейк с самым невинным видом и милой, добродушной улыбкой стал излагать поручику, каким способом казнят кошек. Его рассказ, наверное, довел бы до сумасшедшего дома все Общество покровительства животным»

Майор Захар тем и отличается от Евгения Николаича, что в отличии от своего прототипа он весельем насыщен, буквально пузырится им, искрит и сверкает.

«Вообще здесь часто так бывало: сидим в кафе, смеемся, сидим, смеемся, еще сидим, снова смеемся, – потом вдруг вскочили, запрыгнули в машину, исчезли из пределов видимости, – вдалеке где-то постреляли… потом вернулись, туда же уселись, где сидели, на те же места… – и опять сидим».

«Такая война странная» – философски изрекает Захар. И добавляет поспешно: «Хотите, можете войной это не называть, мне все равно».

Еще бы местных спросить – им-то как, тоже все равно или не очень?

Веселье, кстати, и не думает затихать.

«Уже темнело; я сообщил новости комбату, тот снова засмеялся.

…Народ толпился возле штаба, все зудели. Как после веселой игры».

Поневоле задумаешься над словами того из Прилепиных, который негодовал и обличал: «Смех в наши дни куда чаще признак слабости, а то и глупости – а никак не ума… Признак нездоровья».

С последним, кстати, нельзя не согласиться. Если о своем физическом нездоровье герой книги благоразумно умалчивает, то насчет не менее важного психического поневоле пробалтывается. Не напрямую, конечно – этим он как раз отличается от честного Швейка, – а случайно обнажаясь в приступах самолюбования и сказаниях о несвершенных свершениях.

Таковы, например, полные драматизма страницы, повествующие о взятии «языка» (упреждая события – разумеется, не взял, тут классическая ситуация из разряда «а разговоров-то было, господи…»).

В главном стратегическом месте – в ресторане «Пушкин» – герой обстоятельно описывает свой заказ: рюмка коньяка (фиксирует всю свою физиологию: выпил, покурил), кофе (как важную информацию отмечает, что не любит его), куриный бульон (потому что теплая жидкость полезна для пищеварения).

Но поступает вызов от «лички Главы».

«Глава сказал, что нужен язык. Вам нужно добыть языка. Сказал: передайте Захару: нужен язык».

Партия сказала: надо! Космомол ответил: есть! В конце концов, и замполит может справиться, он же замполит в разведовательном батальоне – значит, тоже разведователь.

Героем высказывается предположение: «видимо, какого-то важного ополченца либо выкрали прямо из города, либо взяли на передке».

Так что надо искать «языка» на обмен.

Будучи натурой чувствительной (мы же помним и про клятву книжкой, и про детства свет, и первую любовь, и молитву в страшный час), Захар сильно и напряженно переживает.

«У меня возникло противное чувство: словно кто-то живой поселился внутри, елозит там, возится, ноет – и, сука, не отпускает».

Предположу, что это никто иной, как Евгений Николаич там в нем ожил и завозился. В самом деле, не бульон же внутрях забродил – все же «Пушкин» ресторан приличный не хочется думать плохого про тамошних поваров.

Далее следует очень важный для понимания героя абзац. Пожалуй, один из самых важных во всей книжке-самогудке.

«… язык наверняка нужен, и пока у меня елозит, возится, ноет внутри, – взятого в плен нашего бойца пинают в грудь и бьют в лицо, и надо его менять, надо спасать, и нечего тут кривляться».

Без всякого сарказма – очень сильный абзац. Хочется одобрительно кивнуть и утереть слезу украдкой. Да что там – пожать майорскую длань хочется: вот на таких ребятах, верных и понимающих, ценящих жизнь, и держится все.

Но так и застываешь с протянутой было рукой, вникая в описание дальнейших событий. А они, если кратко, такие: покурил, встретил Длинного, потом пришел Дед, потом еще трое, и с ними Араб. Граф, Тайсон. Ну и во главе всего майор-замполит Захар, остро переживающий за бойца, которого в плену бьют ногами и которого надо обменять на раздобытого «языка». Чертыхаясь и перешучиваясь, компания идет куда-то в темноте. Еще бойцы. Слушанье рации. Перестрелка. В деле участвует даже некий «заряд» из неизвестного науке РПГ-9, прилетая в соседнее помещение – не спрашивайте, что это за орудие и как майор Захар этот «заряд» распознал-определил.

Операция по взятию «языка» отменяется. Как говорится: «не время сейчас – война!».

«Мы приехали домой очень веселые» – сообщает об итоге операции повествователь – тот самый Захар, что совсем недавно томился, переживал, прислушивался к нутряному брожению и смаковал в своем воображении страдания пленного бойца, которого надо во что бы ни стало обменять. Раз не получилось, не срослось – то и бог с ним, со страдальцем – из сердца вон, и скорей домой в веселом настроении. Пить чай и рассказывать уже про других, более удачливых бойцов. А про того, которого в плену в грудь и по лицу – тема прошлая, проехали, забыли.

И куриный бульон, и беспокойный нервный Евгений Николаич внутри бравого майора Захара угомонились.

Перед нами во всей красе – заурядный психопат, которому глубоко плевать на людей. На всех, кроме себя. Заурядный вовсе не значит «глупый». Наоборот, хитрый, осторожный, ловко имитирующий чувства, любящий театральность и отлично манипулирующий людьми. Но внутри – холодная мертвечина, и она откровенно проглядывает сквозь весь неряшливый текст прилепинской книжки. Не просто проглядывает, а еще и духовитость придает, за версту чуется.

Эпизоды, подобные описанному, переполняют книгу. В них нет ни логической завершенности, ни, что для литературы намного важнее – эмоциональной. Потому что ей неоткуда взяться. Имитации душевных переживаний автору попросту не хватает на весь текст, у несчастного литератора обнаруживается явный дефицит по этой части.

Книжка вообще «сама написалась» в стиле, который в народе метко называется «как корова поссала»: то есть много, мутно и во все стороны.

Или же, вспоминая классику: «Чрезвычайно неровный слог… Тотчас видно, что не человек писал. Начнет так, как следует, а кончит собачиною». Николай Гоголь, «Записки сумасшедшего».

Автор набил текст ради весу и объему откровенным буквенным наполнителем. Среди всунутых в книжку «филлеров» особо выделяется кусок «а вот вам моя автомобильная фонотека в восьмидесяти с лишним наименованиях, эту музыку и эти песенки я слушаю по дороге на Донбасс». Как бывают вишенки на торте, так и эта вставка коричневой загогулиной украшает кособокий и непропеченный кулич текста. Конечно, всегда найдется благодарный читатель, которому и это будет очень интересно узнать. Возможно, в будущих прилепинских книжках нас ожидают списки покупок героя в супермаркете и на рынке сельхозпродукции, знакомство с просмотренными за текущий квартал кинофильмами, а так же приложенные к тексту копии коммунальных платежей, талонов к врачу и квитанции услуг химчистки за два последних месяца.

Впрочем, среди напиханного в текст прочего словесного хлама и балласта в виде описаний концертов любимого рэп-исполнителя Хаски, игр в гляделки с чужой женой, воспоминаний о прекрасной Монике Белуччи или ненавязчивой фаллометрии с Лимоновым – у кого печати на справке об участии в боевых действиях больше и сгибы на бумаге свежее – есть и понравившиеся мне эпизоды.

Например, поездка по первому зову к «самому известному сербу», режиссеру Кустурице.

Важное дело, перед которым меркнут ожидаемые «танковые атаки» и все прочие фронтовые хлопоты.

«И тем не менее, я прибыл.

Эмир улыбнулся, я клянусь, совершенно восхитительной улыбкой. Эта улыбка все расставила на его лице по местам.

Портье в ужасе выглядывала из-за моего плеча, он махнул ей рукой:

– Идите, идите, это мой брат. Здравствуй, брат!».

Разумеется, это ни что иное, как вновь прямая отсылка к тексту Гашека о похождениях бравого солдата.

«Швейк вытолкнул фельдкурата из парадного и поволок его по тротуару к дому.

– Это что за фигура? – полюбопытствовал один из прохожих.

– Это мой брат, – пояснил Швейк. – Получил отпуск и приехал меня навестить да на радостях выпил: не думал, что застанет меня в живых».

Надо отдать должное нашему автору – взятую с самого начала сатирическую установку он пытается, не приходя в сознание, выдерживать на протяжении всего текста. Жизнеописания бойцов батальона и свершений их детства и юности, полны самой натуральной и качественной швейковщиной. Чего стоит один рассказ о поедании карточной колоды всухомятку!

После подобных занятных историй повествование плавно перетекает в историю о сближении с Захарченко.

«Но черт знает, что ему во мне понравилось» – кокетничает Прилепин в духе тетушки Чарли из Бразилии.

Действительно, сразу и не понять без поллитра. Может, сыграла свою роль близость приехавшего гостя к весьма влиятельному на тот момент человеку из Москвы? Возможно, «он любит не меня, а мои миллионы!» – как говорила та самая тетушка?..

Да нет, бред какой-то. Просто приехал хороший человек, видный, ладный, отчего бы не выдать ему офицерские погоны. А чтобы совсем было хорошо – организовать под него батальон…

Причем батальон не совсем простой – а такой, который подчиняется лишь самому Захарченко.

Я попросил разъяснить эту ситуацию одного действительно боевого офицера, так называемого «добровольца первой волны», воюющего по идейным соображениям («Борюсь с нацизмом когда могу – с грузинским ли, с чеченским, молдавским, сейчас вот с украинским»).

Р.: «Прилепин, честь и хвала которому за гуманитарную деятельность на Донбассе в начале войны, прибыл в Донецк после смерти народного героя Моторолы. Так как возник вакуум, а Абхаз, другая легенда, отказался его собою заполнять.

Естественно, Прилепин приехал явно не только по своей инициативе. Москва не могла, полагаю, упустить шанс создать “подконтрольного народного героя”. Учитывая, что такая профессия на Донбассе является крайне опасной, будущего героя берегли. Это вызывало у местных жителей кривые усмешки, но и ладно. Охранники Захара заходили с оружием прямо на любой банкет, чего себе не позволяли даже охранники Главы.

В.Ч.: То есть, выражаясь прилепинскими же языком, он использовал Донбасс как «пространство для жеста»?

Р.: Надо понимать, что это было за время. Реальной, “сухопутной” войны уже не было. Обстрелы ежедневные – да, заходы групп – да сколько угодно. Атаки хотя бы взводом – нет и нет. Пассионарии с обоих сторон увлеченно резались в Авдеевской промке, а больше и не было ничего. Военный смысл основания нового батальона отсутствовал наглухо. Совсем. Не было его. И мы должны понимать это, если хотим «понять и простить» Прилепина. Любой, даже младший офицер, понимает, что Корпус ни за что не доверит участок фронта батальону, который ему, Корпусу, не подчиняется. Это настолько очевидно, что, наверное, не требует доказательств.

В.Ч.: Ключевой вопрос: почему Прилепина не воткнули в уже имеющийся бат? Зачем создавать?

Р.: Версия такова: Захарченко, несмотря на то, что ему Республиканская гвардия подчиняется, доверять ей не может в случае чего. Потому что возглавляют баты командиры 14-го года. А у них за это время горизонтальное взаимодействие с Корпусом, который военным кураторам Москвы подчиняется, налажено. То есть, гвардия-то она гвардия, но командиры – они местные. И непонятно, чьи они за эти три года. Верны ли Главе? Или у них, в случае шухера, свои амбиции? Значит, у Захарченко свои – только личка. У Ташкента есть «спецназ Министерства доходов и сборов» и все…

В.Ч.: Но батальон (по книге) производит впечатление какого-то напрочь потешного образования…

Р.: Как и все, создающееся на всякий случай. Но политруком там стоит чел, могущий в любой момент позвонить влиятельному человеку в Москву, который курирует вообще все донбасское направление. Это уравновешивает слабость батальона, а? И важно понимать – вся история эта случилась не только после смерти Мотора. Но и после того, как местные структуры в соседней ЛНР запросто скинули своего Главу – Плотницкого. То есть Захарченко все понял, а тут и Прилепин с Москвой, с предложениями. А Ташкент с Казаковым, конечно, предложение поддержали всячески. Отсюда и батальон, по которому никто из местных структур стрелять гарантированно не станет. А все остальное – это уже литература».

Таково мнение добровольца, с первых дней находившегося на настоящей войне. Конечно, сейчас доказать что-либо уже трудно и даже, скорее всего, невозможно. Но Р. постарался для нас выстроить цепь событий и их логику.

От живущих или воевавших на Донбсассе людей я неоднократно слышал практически слово в слово то, что сказал офицер Р.: если бы Прилепин продолжил заниматься гуманитарной помощью региону – люди были бы ему благодарны и по сей день. Это была действительно важная заслуга, это был достойный поступок. Это признают даже те, кто настроен крайне скептически по отношению к Прилепину.

Но Евгений Николаич перекинулся в Захара, а тот мигом переоделся в магазинную форму, нацепил звезды майора и принял позу писателя-воина, чутко прислушиваясь, что о нем говорят, да не просто в России и на ее окраинах, а гораздо масштабнее – в мире. Так как настоящую войну он благоразумно переждал, оставалось одно – изображать ее на моногочисленных съемках, наряду с командирской деятельностью.

В книжке герой Захар настойчиво доказывает читателям: батальон придумал и создал именно он сам, а не «кремлевские думские дьяки». Эти заявления он перемежает запальчивыми выпадами в сторону неких критиков-комментаторов в сети – они в книжке названы «в ста случаях из ста – глубоко гражданскими людьми».

Себя, понятное дело, Захар относит к людям сугубо военным: «И майор идет по снегу с утомленным лицом. Майор – это я».

Остается порадоваться, что Глава не назначил Евгения Николаича, например, наследным кронпринцем. А то бы наш герой в соболиной мантии да златой короне по полю шагал, сбивая черным сапогом с травы прозрачную росу…

Впрочем, ни офицерская карьера, ни тем более регенство у Прилепина не задались.

Донбасский анабасис закончился на редкость бесславно, зато безопасно. Удивительным образом герой удачно избегает всяческих проблем и заранее покидает республику, незадолго до покушения на Главу республики.

Со смертью Александра Захарченко рухнула вся схема, завязанная на этом человеке. Посыпалась вся властная вертикаль. В новых условиях Прилепину, как собутыльнику и приятелю погибшего Главы, в Донецке делать оказалось больше нечего. Даже просто находиться в городе стало небезопасно и глупо. Какой уж тут фронт, какой там «передок»… Проект по «лепке народного героя» пришлось срочно сворачивать. «Крыша» исчезла. Подручные сбежали. Выстраивать схему с новым руководством пришлось бы с нуля и не факт, что вообще получилось бы. Наступило совсем иное время, акценты сместились. «Народный герой» сделался ненужным, мало того – откровенно дискредитирующим. Новые лидеры Донбасса своим имиджем подчеркнуто дистанцировались от войны и всего с нею связанного, информационная сфера нацелилась в сторону экономики. Идея «воина-писателя, полевого командира» стала неактуальной и пропала вовсе. Утеряли всякую силу щедро подаренные звания и должности.

Сам герой, судя по всему, понял, что на этом – все. То, что выдавалось за блестящую сталь, оказалось заурядным силумином, который взял, да и треснул от удара судьбы.

В книжке Захар, не желая терять реноме героя-романтика, принимает позу ожидающего аплодисментов нарцисса: оценили мою драму? прониклись моей трагедией? Сочувствуйте, ну! Аргументы впечатляют: «…я больше не хочу воевать за интересы большого бизнеса, я не хочу вовевать за капитализм».

Очевидно, читатель должен всплакнуть и поверить, что романтичный майор, крутившийся среди Казака, Трапа (в книжке – Трампа) и Ташкента ничего не знал о схемах донецкого бизнеса. Ну или считал их приемлемыми, за которые можно было и повоевать.

О том, каким выведен в книге сам Александр Захарченко, мнения разделились. Одни уверены, что вся книга – своеобразный литературный памятник этому человеку. Критик и публицист Владимир Бондаренко восторженно отзывается и о «реальном мире войны», и о том, как «убедителен образ главы Донбасса».

Подобную идеалистическую восторженность охлаждают скептики, справедливо указывая, что Прилепин не тот человек, чтобы воздвигать памятники кому-то, кроме как себе самому.

В начале текста перед нами предстает рослый, красивый, волевой Захарченко, каким его и представляют многие люди, следящие за событиями на Донбассе. Постепенно детали и штрихи к портрету нарастают, и вот перед нами уже князек-самодур, настоящее животное, постоянно что-то жрущее и пьющее в различных общепитовских заведениях или у себя в доме и в бане. Приключения лошади, случай с аквапарком, добро на прострел ноги подчиненного – расписаны с дотошной прилепинциальностью. Нелепые поступки, сумасбродные идеи, абсурдные приказы… Мужественный легендарный командир, икона Донецка, превращается под пером Прилепина в откровенную карикатуру, образ его становится разочаровывающим, то и дело вызывает усмешку. Под конец наш несчастный литератор доверительно сообщит и о регулярном хождении Захарченко «налево», для полноты картины. «Находил в себе силы… Находил – на войну, на жену, на девок…».

Поклонники Прилепина усматривают в этом литературное мастерство, говорят об авторской честности в изображении людей и жизни. Тот же Бондаренко, заходясь в восторге, продолжает: «Убедительны все герои книги, до предела реальные». Правда, на вопрос, отчего же Прилепин не сообщает так же честно и открыто о коррупционных и бандитских схемах обогащения Ташкента, одного из ближайших друзей героя Захара в книжке – вразумительного ответа поклонники не дают.

Деньги вообще вопрос щекотливый, даже на батальонном уровне.

Под самый занавес на страницах книжки герой Захар сетует на трудности военной бухгалтерии, вздыхает по поводу ежемесячных задержек зарплаты бойцам – за два года почему-то не удосужился эту проблему решить. И вдруг снова вспоминает одного из чехов – того, огромного. Чех ему написал письмо, в котором со швейковской прямотой спросил: «Говорят, ты деньги батальона вывез и потратил на себя?»

Герой рефлексирует:

«Получив его послание, я налил себе стакан коньяка. Подумал. Выплеснул в раковину».

Оставим героя постоять у раковины в образе хэмингуэевского героя, поиграть желваками и проделать все прочие атрибуты киношных переживаний. Предоставим ему «пространство для жеста».

А в это время спросим реальных людей. Послушаем, что скажет, например, вдова бойца с позывным Дон, из «прилепинского батальона».

«Как командир – никакой. Постоянно в разъездах. Как человек… да просто пиарится. Любые темы, только бы о нем говорили. Слова своего не держит, да и с зарплатой начудили. Кинули с Фомой людей на деньги и уехали отдыхать. На боевые приезжал только фоткаться и репортажи снимать. А реально делами батальона не интересовался».

Разумеется, члены секты Святого Захара любят заверять, что сам Прилепин мог ничего и не знать, ведь его роль была крайне незначительна во всем. Он, мол, по его же словам в книжке, «был в республике никто… возделывал свою крохотную деляночку».

Деляночка – понятие святое для любого из Прилепиных, и для Евгения Николаевича, и для Захара. На деляночках они будут трудиться слаженым дуэтом еще долго, у нас на виду. Деляночки будут расти и множиться, и что характерно – «по всем направлениям».

Военные прилепинские деляночки быльем не порастут – будет на них заботливо выращиваться «по…ень-трава», столь любимая Прилепиным – недаром он ее постоянно и в рот сует, и жует, и плюется ей в книжке. Эту жвачку из окопной «по…ень-травы» несчастный литератор еще неоднократно предложит оценить несчастным читателям.

Впрочем, будем справедливы – даже творческими планами Прилепин в который уже раз отдает дань бессмертному шедевру Гашека и его героям. Как тут не вспомнить славного кадета Биглера, литератора и великого стратега.

«Его литературные опыты начинались многообещающими заглавиями, и в них, как в зеркале, отражался милитаризм той эпохи. Но темы еще не были разработаны, на четвертушках бумаги значились только наименования будущих трудов».

«Образы воинов великой войны», «Кто начал войну?», «Политика Австро-Венгрии и рождение мировой войны», «Заметки с театра военных действий», «Австро-Венгрия и мировая война», «Уроки войны», «Популярная лекция о возникновении войны», «Размышления на военно-политические темы», «День славы Австро-Венгрии», «Славянский империализм и мировая война», «Военные документы», «Материалы по истории мировой войны», «Дневник мировой войны», «Ежедневный обзор мировой войны», «Первая мировая война», «Наша династия в мировой войне», «Народы Австро-Венгерской монархии под ружьем», «Борьба за мировое господство», «Мой опыт в мировую войну», «Хроника моего военного похода», «Как воюют враги Австро-Венгрии», «Кто победит?», «Наши офицеры и наши солдаты», «Достопамятные деяния моих солдат», «Из эпохи великой войны», «В пылу сражений», «Книга об австро-венгерских героях», «Железная бригада», «Собрание моих писем с фронта», «Герои нашего маршевого батальона», «Пособие для солдат на фронте», «Дни сражений и дни побед», «Что я видел и испытал на поле сражения», «В окопах», «Офицер рассказывает…», «С сынами Австро-Венгрии вперед!», «Вражеские аэропланы и наща пехота», «После боя», «Наши артиллеристы – верные сыны родины», «Даже если бы все черти восстали против нас…», «Война оборонительная и война наступательная», «Кровь и железо», «Победа или смерть», «Наши герои в плену».

Капитан Сагнер подошел к кадету Биглеру, просмотрел все рукописи и спросил, для чего он все это написал и что все это значит.

Кадет Биглер восторженно ответил, что каждая надпись означает заглавие книги, которую он напишет. Сколько заглавий – столько книг»

В ближайшее время Захар Прилепин порадует нас новой книжкой под названием «Ополченский романс».

Нас, очевидно, ожидают новые приключения, новые удивительные истории из жизни «приближенных» или ушедших из жизни бойцов, которые уже не возразят писательскому перу Захара. Будут и новые порции спиртного – и лихо выпитые, и мрачно вылитые в раковину.

Бьюсь об заклад – выводы автором сделаны, поэтому куриных бульонов, жульенов и расстегаев с гусаками под фруктовым сосусом мы уже не встретим в новой «военной прозе».

Скорее всего, это будет художественная проза, которая у Прилепина получается порой весьма хорошо. Писателю Прилепину плохо дается крупная форма, но рассказчик он действительно талантливый. Поживем – увидим.

А в книжке «Некоторые не попадут в ад», написанной тоже Прилепиным, но другим – не рассказчиком, а лжецом в неуклюжих латах, нет никакой прозы. Нет ничего, кроме холодной мертвечины. Нет там ни души, ни сердца. Ни света, ни воздуха. Нет и правды.

Есть лишь треснувшие силуминовые доспехи позера.

А в трещинах – пустота и черным-черно.

Зульфия варит щи

Г. Яхина. Зулейха открывает глаза. М., Редакция Елены Шубиной, 2015

Эту книгу меня уговорил прочесть литератор и публицист Захар Прилепин. Мнению мэтра я начал доверять после его горячей агитации в поддержку ни дня не служившего в армии «русского офицера» и графомана-истребителя, некоего Дегтева. На меня оказала сильное влияние и прилепинская книга «Взвод», из которой я узнал много нового и интересного о Пушкине – как тот, переодевшись в военную форму, нещадно бил турков – рубил саблею, колол казацкой пикою, из нее же, пики, стрелял в басурман-каваллеристов и вообще приступом брал вражьи города…

Поэтому, когда я наткнулся на слова Прилепина о книге Яхиной: «Чисто по-человечески это очень хороший роман. Убедительный, серьезный, глубокий» – сразу решил прочитать, в надежде, что и в этот раз литератор Прилепин меня не обманет.

Ожидания оправдались сполна, за что спасибо сразу обоим авторам.

Писательница Яхина похожа на администратора зала Сбербанка, чье хобби и дополнительный заработок – писание сценариев для отечественного синематографа. В 2015 году наша трудолюбивая авторесса взяла и написала «большую книгу» по мотивам своих сценарных стараний. Эту самую «кинематографичность», выглядывающую из яхинского текста, словно фашист из окопа, некоторые сервильные рецензенты пытаются преподнести как достоинство, хотя вообще-то это скорее провальное для хорошего текста свойство.

Потому что это плохо, когда ради «картинки» автор готов отца-мать и правду жизни продать, не моргнув глазом. Чем, кстати, Яхина весь текст и занимается. Однако набегающие на ее глаза слезы сочувствия к своим персонажам она смаргивает, то есть искренне, как и полагается графоману, переживает за все происходящее в ее тексте, даже самое абсурдное. Чего нельзя сказать о требовательном читателе, к сожалению. Потому что сочувствовать никому и ничему в книге у него не получится.

Главную героиню романа «Зулейха открывает глаза» зовут, как нетрудно догадаться, именно Зулейхой. Довольно долго и подробно авторесса описывает нелегкие трудовые будни некрупной татарско-крестьянской женщины, живущей в абсолютном подчинении у огромного татаро-кулака мужа и старухи-свекрови по кличке Упыриха. Яхина старательно нагнетает, рассказывая об ужасах деревенской жизни, не скупясь на «кинематографичную картинку» (об этом приеме мы еще поговорим). Зулейхе живется нелегко. Ночной горшок, куды свекровь от души нагадила, надо успеть вовремя вынести, потом двор расчистить от снега, мужа накормить завтраком, за дровами с ним в лес съездить, ужин приготовить, подтопить печь в хлеву, задать животным, жеребенка к кобыле отвести, мужу подушку взбить… Еще и мать его, Упыриху, в бане искупать. А потом мужа обслужить, на ночь глядя. А перед этим покорно принять мужнины побои метлой по спине. Деревенская женская доля в представлении банковской операционистки-сценаристки беспросветна и ужасна. Вот и старается Яхина вовсю, но у нее это выходит очень плохо.

Потому что для самой героини вся эта движуха – заурядная рутина. Она все воспринимает как само собой разумеющееся, грустит и переживает от происходящего не больше, чем старая кобылка от окрика и взмаха вожжами. У героини на все имеются свои объяснения, которые даже не утешают ее, а просто поясняют ей же самой всю обыденность происходящего.

Ну и, спрашивается, чего?

Как сочувствовать персонажу, который туп и покорен судьбе, который сам бороться за изменение своей судьбы даже не помышляет? Никаких порывов, никакого протеста, никаких мечтаний о свободной или хотя бы просто новой жизни. Ни-че-го.

Поначалу я думал, что это такой тонкий художественный прием и я все равно должен героиню пожалеть. Ну вот как порой жалеет читатель бессловесных забитых лошадок, безногих собачек и замерзающих на улице в Сочельник маленьких девочек. Но нет, к сожалению, это оказалось совершенно другим – это общая эмоциональная тупость текста, которую авторесса пытается припорошить двумя доступными ее таланту средствами – «кинематографичной картинкой» и слезливой сопливостью.

Под первым имеется ввиду не красота и живость «картинки», а ее удручающая шаблонность. И к гадалке ходить не надо, что у ссыльного интеллигента на шее будет нитяной шарф, скрутившийся в веревку толщиной с карандаш, а на носу – пенсне. Не просто пенсне, а непременно треснувшее – для жалости. Муж-кулак просто обязан быть свиреп, вонюч и волосат (хотя бы на теле), с тяжелой поступью и звериным храпом. Уголовник окажется прикомандированным в яхинский текст прямиком из недорогого отечественного телесериала – то есть пародией на пародию, что всегда заведомо провально. Хотите увидеть Казань образца 1930 года? Будет вам «красочная картинка», куда не ведающая чувства меры авторесса напихает всего, чего нахваталась бознамо где, не особо вникая. Этим она здорово напоминает другого атмосферного писателя, Алексея Иванова, который тоже, по собственному признанию, одной рукой пишет текст, а другой в это время шарит в Сети на предмет «как оно там все было», а потом выдает поток несусветных глупостей в эфир… То есть в текст.

Яхина от Иванова, как вишенка от яблока, недалеко укатывается. Причем она умудряется выдавать на-гора комбинированный прием – и писать несусветную чушь, и путаться в собственном тексте.

Начинает она чудить мягко, с незначительных вольностей и фантазий.

Вот Зулейха и ее звероподобный муж Муртаза едут в лес за дровами, дождавшись просвета в январской погоде – утренняя метель кончилась, а вечерняя еще не началась. Пусть так, пусть у Муртазы вся деревенская опытность в рост и силу ушла, и в погоде он ни бельмеса не смыслит, хотя даже многие дачники за пару месяцев неплохо начинают разбираться в погоде и предсказывать ее. Я готов смириться и с тем, что Муртаза с осени дров не запас как следует, и теперь частенько ездит по зиме валить дерево в лес – одно за поездку. Березу он срубает, забравшись на снегоступах от дороги и саней в лес подальше. Там же, по пояс в снегу, он поваленное разделывает топором на несколько бревен. Пусть так – ведь Муртаза подчеркнуто силен, огромен, такой и лом зубами перекусит, если надо будет, и утонувшее в снегу дерево покромсает на части живенько и скоренько. Кстати, жена его, Зулейха, березу руками сучкует – правда, авторесса милостиво уточняет, что лишь тонкие ветки руками обламывала героиня, а толстые муж все же обрубил топором. Далее хворост и бревна по заснеженному лесу перетаскиваются в далеко оставленные сани. Ну что ж, пусть так, ведь береза дерево легкое, воздушное, а Муртаза могучий, он и один перетаскал бы бревна. В зубах, опять же. Шварценеггер из «Коммандо» вообще без саней домой бревно носил, и ничего – всех победил потом.

Но вернемся к роману.

Внутренний мир Зулейхи весьма любопытен. Она, разумеется, неграмотная, ни на каких языках читать не умеет. Но когда в окно их избы влетает камень, завернутый в листовку, то она ясно понимает надпись «Уничтожим кулака как класс!». При этом авторесса напоминает нам, что читать-то Зулейха не умеет, но она просто догадывается, что нарисованный на листовке трактор вот-вот раздавит ее мужа-кулака. Соответственно, и надпись понятна ей. Методика обучения интуитивному чтению имени Гузель Яхиной, спешите на запись.

Из своей деревни Зулейха никуда не выезжала за всю свою жизнь, только в лес и на кладбище, хотя ей и хотелось на Казань хоть одним глазком взглянуть. Политикой ей заниматься тоже вроде бы некогда – работы полно. Но каким-то образом ей напихано в голову много всякого злободневного:

«У этих лиц было много имен, одно другого непонятнее и страшнее: хлебная монополия, продразверстка, реквизиция, продналог, большевики, продотряды, Красная армия, советская власть, губЧК, комсомольцы, ГПУ, коммунисты, уполномоченные…

Зулейхе сложно давались длинные русские слова, значения которых она не понимала, поэтому называла всех этих людей про себя – красноордынцами».

Сложно-то сложно давались, да все без запинки взяла и перечислила, как прилежная студентка. А через страницу еще и про НЭП вспомнила, правда, посчитав название это «смешным». Я в татарском не силен, но, может, и впрямь с чем-то смешным созвучно, с каким-нибудь «пук», например. А там, глядишь, и ЛЭП в деревне появится (советская власть к электрификации страны серьезно относилась), так вообще героиня обхохочется. Глядишь, и жизнь наладится.

Желание увидеть Казань у героини сбывается самым чудесным образом: красноордынцы убивают ее мужа-Муртазу, а ее саму раскулачивают и отсылают для начала в столицу Красной Татарии, в пересыльную тюрьму.

Глава так и называется: «Казань». И мы город видим однозначно глазами героини – об этом нам говорят и ее восклицания «и Алла!», и удивления всяким диковинам вроде настоящего верблюда, которого она, разумеется, видит впервые, а узнает о том, что это диво называется «верблюд» исключительно из возгласов посторонних людей. Взгляд ее цепляется за полуголых мужиков и девиц, держащих «на своих мускулистых плечах тяжелые карнизы». «И Алла, срам какой!». Да, таких архитектурных излишеств в ее родной деревне нет, поэтому такая реакция, хоть в этом моменте авторессе удалась правда жизни.

Зато наша Зулейха прекрасно разбирается в другом. Она разглядывает прохожих и видит в их руках «папки, портфели, тубусы, ридикюли, букеты, торты».

Ну это понятно – с папкой муж-Муртаза частенько ходил на работу в поле, в портфеле Зулейха сама носила корм животным в хлев, в ридикюле зерно для кур таскала, а с тубусами все деревенские татаре традиционно ходят в лес по грибы-ягоды, удобная вещица ведь…

Ветер вырывает из рук худенького очкастого юноши стопку нот».

Тут тоже нет вопросов – вернувшись с поля с тортом в руках, муж-Муртаза, откинув фалды суконного чекменя, садился за рояль посреди избы, играл Шопена, а верная жена стояла рядом и нотные листы переворачивала. Ведь каким-то образом она знает, что это именно ноты улетели у казанского очкарика…

По мере чтения яхинского текста золотое треснувшее пенсне на моем носу покрывается испариной.

Помните о навыках интуитивного чтения героини? Они развиваются:

«Громыхая шестеренками тяжелых колес, катит громадина агитационного трактора, тащит за собой большой треснутый колокол, вокруг которого обвилась кумачовая змея транспаранта: «Перекуем колокола на тракторы!».

Кстати, о тракторах и прочем транспорте.

Верблюда не знать – простительно. А вот с трамваем героиня знакома, поэтому и отмечает: «оглушительно звеня, летит огненно-красный, сверкающий латунными ручками трамвай». Ну, Муртаза-то, пока живой был, в поле на работу на трамвае и ездил ведь, известное дело. С папкой подмышкой, ага. Да и сама Зулейха не раз на трамвае в лес и на кладбище каталась, иначе откуда ей знать, что вон тот дядька в трамвае – это именно «свирепый кондуктор»?

Если вы думаете, что жизнь героини в деревне была сплошной чередой грязной тяжелой работы от темна и до темна – ошибаетесь. Было у нее время и телевизор посмотреть. Канал «Культура» в их деревне наверняка ловился. А иначе откуда ей знать, проезжая впервые в санях по Казани, что вон тот красно-белый шпиль торжественный – это шпиль церкви Святой Варвары? Над входом, кстати, там еще есть надпись желтой краской «Привет работникам Первого трамвайного парка!» – ее наша неграмотная героиня прочитает на ходу. Ну правильно – догадалась, как обычно. Не «Цой жив!» там ведь написано…

Или откуда ей знать, что вот тот дом нарядный – это бывший губернаторский, а ныне там расположен туберкулезный госпиталь? Ясное дело – из просмотра кинохроники в своем деревенском клубе узнала, куда она ходила в те дни, когда мужу не музицировалось.

Еще Зулейха видит, как «нежно белеют колонны Казанского университета» – тут как раз ясно, в ее родном Юлбаше точно такой же стоит, только поменьше и колоннами потемнее…

Но самое любопытное дальше.

«Из круглого часового створа Спасской башни вместо циферблата смотрит на Зулейху строгое лицо: мудрый прищур глаз под соколиными бровями, широкая волна усов. Кто это? На христианского бога не похож (Зулейха видела его однажды на картинке, мулла-хазрэт показывал)».

А этот мулла-хазрэт, доложу я вам, тот еще затейник… Обратили внимание, сколько у нашей героини было свободного времени на самые различные занятия, включая рассматривание сомнительных картинок из коллекции уважаемого муллы-хазрэта?

Любопытно, что помимо просмотра картинок альтернативно-религиозного содержания, энергичная Зулейха находила время и для политинформаций с изучением карты СССР. Этим с ней занимался председатель сельсовета Мансурка-Репей, показывая, как широка родная страна, «от окияна до окияна».

Куда только деспот муж-Муртаза смотрел… Впрочем, каков поп, то есть мулла, таков и приход.

Убедительно, серьезно и глубоко – все, как Захар Прилепин насчет яхинского романа и обещал. От убедительности аж скулы сводит.

Далее – тюрьма. Туда нашу героиню затолкали, уперев ей в спину «лезвие штыка», что бы это ни означало в представлении авторессы.

Иногда нелепости в тексте принимают псевдонаучный характер.

Удивительный филологический пассаж нас ожидает в начале одной из глав.

Происходит перекличка в тюрьме. По мнению Яхиной, привыкшей к прочтению имен-фамилий в виде «Татьяна Толстая» или «Людмила Улицая» на книжных обложках, таким же манером они пишутся и в арестантских списках. Поэтому солдат у входа в камеру и выкривает: «Зулейха Валиева!». На что героиня отвечает по уставу: «Я».

И вот тут настает время удивительных лингвистических изысканий. Трудно сказать, чей светлый ум – авторессы или героини – породил их. Но они стоят того, чтобы процитировать:

«За всю жизнь она не произнесла столько раз «я», как за месяц в тюрьме. Скромность украшает – не пристало порядочной женщине якать без повода. Даже язык татарский устроен так, что можно всю жизнь прожить – и ни разу не сказать «я»: в каком бы времени ты ни говорил о себе, глагол встанет в нужную форму, изменит окончание, сделав излишним использование этого маленького тщеславного слова. В русском – не так, здесь каждый только и норовит вставить: «я» да «мне», да снова «я»…

Вот тут из моего и без того треснувшего золотого пенсне выпало одно стеклышко. От удивления. Виной тому отнюдь не мои глубокие познания в татарском языке, а всего лишь не до конца еще прохудившаяся память. У авторессы, которая, кстати, моложе меня, с памятью дела обстоят почему-то много хуже. Она путается в собственных показаниях. Ибо первые же реплики Зулейхи в романе буквально напичканы этим самым «я», на каком бы языке она их не произносила:

«Я только горшок мамин вынесла».

«Я и не замерзла совсем!»

«Я уже Сандугач сквозь деревья не вижу».

«Я бы умерла со страху, если бы оказалась там. У меня бы тут же ноги отнялись, наверное».

Не отстает от героини и ее свекровь Упыриха:

«Я долго жить собираюсь».

«Я правду говорю, сама знаешь».

«Я стою на крыльце, смотрю».

«Я с тобой сегодня из бани не пойду».

«Всевышний послал мне нынче сон».

Повторю: совершенно неважно, на каком языке герои говорят, но они «якают» напропалую с самого начала романа, и об этом следовало бы помнить, прежде чем подпускать в текст свои сомнительные языковые наблюдения. Про то, что вопрос легко решился бы снятием местоимения в репликах даже говорить не хочется.

Непонятен ход и со вставками курсивом о дальнейшей судьбе некоторых героев – были в начальной части романа да и сплыли потом, словно авторесса забыла про них напрочь, как часто забывает о написанном ей же.

Имеются и другие серьезные «провалы в памяти» по всему тексту – словно текст писался частями не один десяток лет и перечесть предыдущие части не представлялось возможным. Поэтому в романе сначала чекисты обсуждают план борьбы с частной застройкой в поселке, так как вышло постановление об этом, а потом мы обнаруживаем разросшийся этот самый частый сектор и никто даже ухом не ведет…

Тюрьма в романе описана весьма «исторически достоверно».

Про тюрьму нам сообщается, что там, в той же камере, где сейчас Зулейха первую вошь вылавливает, «ровно сорок три года назад сидел молодой студент Императорского Казанского университета». Который вел там себя следующим образом:

«Поначалу, оказавшись в камере, колотил сердитыми кулачками в заиндевевшую дверь, выкрикивая что-то дерзкое и дурацкое. Пел «Марсельезу» синими непослушными губами. Усердно выполнял гимнастические фигуры, стараясь согреться. Затем сидел на полу, подложив под себя свернутую в комок и безвозвратно испорченную жирной тюремной грязью форменную студенческую шинельку, и, обхватив колени онемевшими от холода руками, плакал злыми горячими слезами. Звали студента Владимир Ульянов».

Уточнение насчет того, как звали того студента отнесем к суровым реалиям нынешнего времени, которое заставляет авторов старательно прописывать информацию о том, куда впадает Волга и что кушают лошади. Причем я не уверен, что авторы это делают из снисхождения к умственному состоянию читателей. Нет, это больше похоже на авторское восторженное: «Смотрите, какой любопытный и малоизвестный исторический факт я вам сообщаю!» Сумел же Невзоров в интервью Дудю потрясти того до глубины души заурядными фактами биографии А. Гитлера, о которых модный, но неразвитый интервьюер и понятия не имел.

Вот и Яхина нам важно сообщает про Ульянова. Причем уточняет – «ровно сорок три года назад» зачем-то. Почему это «ровно», когда Ульянов сидел в пересылке всего один (!) день в декабре, а Зулейха там очутилась в январе-феврале, для меня осталось загадкой.

К подмене художественного вымысла глупой ложью насчет поведения Ульянова в камере претензий нет – Яхина так видит, а знакомиться с историческими материалами ей некогда. И эта ее черта проявит себя в романе многократно.

Яхина топчет историю по-прилепински «убедительно, серьезно и глубоко».

Крымских татар и греков на пару лет раньше депортировать? Да легко! И вот уже в 1942 году поехали разлюбезные «смуглые люди» в Сибирь-матушку. Зачем? А заранее, оказывается, их выселили, профилактически – чтоб те не перешли на сторону врага. Правда, не особо понятно, отчего Яхина мелочится и только крымчан выселила. Могла бы пораньше, еще в 1941 году выселить всех из… ну не знаю… да хоть из Белоруссии: армян из Мозырского райна, азербайджанцев из Оршанского, литовцев из Островецкого, татар вобще из всех районов, для весу, кучности и солидности.

Впрочем, у Яхиной Красная армия в июне 1945 года квартируется не где-нибудь, а в самом Париже, откуда и шлет один из ее бойцов на родину солдатское письмо-треугольник…

Тут уж пенсне свое я просто пополам сломал в отчаянии. Много ахинеи читал про войну, но вот про Красную армию под сенью Эйфелевой башни – это новое слово в науке и технике! Спасибо, Гузель Шамилевна!

Редакторов Яхиной ругать не хочется – я глубоко убежден, что за такие вещи целиком и полностью несет ответственность именно сам человек, пишущий текст.

Тем более авторесса в одном из интервью прихвастнула:

«После написания романа мы провели так называемый «факт-чекинг»: специалист-историк вычитал рукопись на предмет выявления каких-либо неточностей, но не нашел каких-то грубых ошибок».

Печально. Если Яхина еще и денег заплатила этому «специалисту-историку» за «работу», то однозначно наша милая дама стала жертвой мошенника. Впрочем, роман «Зулейха открывает глаза» обласкан столь тщательно и всесторонне, что нельзя исключать и варианта консультации у таких светил, как академик Фоменко и примкнувший к нему Носовский. Этим, по крайней мере, можно объяснить весьма своеобразную «глубокую историческую достоверность» текста.

Причем свое умение и желание рыться в различных «исторических фактах» Яхина и сама охотно демонстрирует в тексте при любой возможности.

Так, отсидев месяц с небольшим в тюрьме, ее героиня здорово наблатыкалась в юридической сфере. Во всяком случае, едва она выходит из камеры и видит бодрых конвоиров, как сразу отмечает:

«Винтовки в руках наперевес – в полном соответствии с параграфом семь инструкции номер сто двадцать два бис четыре от семнадцатого февраля тысяча девятьсот тридцатого года «О режиме конвоирования бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».

Вот этот «параграф бис четыре» авторессе было не лень в голову неграмотной деревенской тетке-татарке засунуть, тут она постаралась и наверняка довольной собой и своей эрудицией осталась.

Ее Зулейха и технически здорово подковалась в тюрьме. Потому что едва за спиной с визгом задвинулась дверь вагона, лязгнули засовы и стало темно, так она сразу понимает, что попала она в: «телячий вагон (или, по-народному, теплушка) номер КО 310048, грузоподъемностью двадцать тонн, плановой вместительностью сорок человеческих или десять конских голов, укомплектованный пятьюдесятью двумя переселенцами».

А все потому, что при написании романа Яхина, по ее признанию, не поленилась поехать «в Музей железнодорожного транспорта и долго стояла там перед телячьим вагоном».

Проникнемся. Перед нами серьезный и важный для пишущего человека поступок – изучение жизненного материала.

Вот это стояние перед вагоном, как перед новыми воротами, и вылилось в итоге в горделивый канцелярит насчет грузоподъемности и вместимости, данных нам в ощущениях деревенской женщины. А для «живости картинки» в вагон были посажены картонные крестьяне, жестяные старички-интеллигенты и карикатурно-сериальный «блатарь», один-единственный на весь вагон. Он там у переселенцев исполняет роль шута и массовика-затейника, и первый же его артистический этюд таков:

«Снимает с ноги грязный, расползающийся на швах ботинок и протягивает: подержи-ка. Долго разматывает портянку и наконец достает бычок, спрятанный между пальцами ног. Вставляет в рот, любовно накручивает портянку обратно, обувается. Прикуривает из буржуйки и пускает дым Иконникову в лицо».

Ну а чего ж не из еще более надежной нычки вытащил-то, из той, где никогда не светит солнце? При этом этапников в тексте вообще не обыскивали. Нарушив параграф восемь инструкции номер сто двадцать два дробь пятнадцать бис четыре, просто вывели из тюрьмы да отвели на станцию, как детсадовцев в зоопарк. С узелками и даже с клеткой-переноской для кошки (самой кошки, слава богу, нет – ее съели в камере уголовники, и на том спасибо!). Но блатарь есть блатарь – ему сама блатная природа велит «бычок» хоть куда-нибудь, да запихнуть себе. «Во избежание» – это выражение Яхиной нравится и она его много-много раз в тексте использует.

Весь подобный «убедительный и глубокий» бред авторесса, повторю, добавляет для «картинки» и «правдоподобности». Там еще и про интеллигента будет, весь этап читающего у окошка вагона книжечку. Сквозь золотое треснувшее пенсне. Блатной урка там где-то внизу шебуршится, а старичок с Зулейхой у козырного окошечка. Ну прям как Али Бабаевич из «Джентльменов удачи». Все верно – в камере и в этапном вагоне закон один – у кого пенсне, тот и пахан.

И много еще всего любопытного, много случится «правды жизни».

При этом Гузель Яхина подозрительно склонна к какой-то нездоровой тяге к ненужным и не имеющим никакого значения деталям в виде всяких параграфов «бис четыре» и двадцатитонных вагонных грузоподъемностей. А в качестве компенсации этой своей мелочливой дотошности – лихо сдвигает любые исторические даты и вообще направляет Красную Армию на Париж.

Яхина умудряется не просто во всем подряд ошибаться, а упорствовать в ошибках. Если уж ей втемяшится, что револьвер у «красноордынца» Игнатова шестизарядный, так она и будет про это талдычить, разные примеры приводя: то тетеревов набил он «шесть штук, по количеству патронов в барабане», то прилюдно заряжает оружие, показывая каждый патрон и поясняя, кого он им застрелит, если что. Сначала два показал, потом вложил еще четыре.

Справедливости ради следует отметить, что слово «наган» не упоминается. Но никаким другим револьвером обычный «красноордынец» того времени не мог быть укомплектован. Во всяком случае, в шестизарядный «Кольт-Миротворец» у коменданта я не поверю.

Казалось бы – если было время постоять перед телячьим вагоном, должно найтись и время на пару кликов в поисковике. Зайти на форум любителей оружия, спросить знающих людей. В идеале – съездить с кем-нибудь в стрелковый клуб. Заодно, кстати, там втолкуют и насчет ружья, с которым ходят на белок и тетеревов, но из которого героиня романа влегкую укладывает медведя (причем держа ружье в руках первый раз в жизни).

А если уж и стоять перед телячьим вагоном, предаваясь сладким сценарно-литературным грезам о нелегкой судьбе ссыльных и переселенцев, то опосля следует все же очнуться, чтобы не писать, не приходя в сознание, о том, что «в пути и во время стоянок вагонную дверь разрешалось приоткрыть немного, а при въезде в населенные пункты полагалось запереть на два засова». Кем и кому разрешалось? Конвой разрешал подконвойным «приоткрывать дверь»?! А за чаем и беляшами для подопечных конвоиры не бегали на станциях?

С этими засовами авторесса еще добавит жару.

Там, видите ли, на одной из длительных стоянок случилось вот что: птичка решила свить гнездо под крышей вагона. А опереточный блатной решил птичку изловить и съесть. Вдруг раздался удар и грохот…

«Это Зулейха ударила длинной крепкой доской, вынутой из железных скоб на двери, по потолку вагона. Проводила пичужку глазами, вернула доску на место, отряхнула ладони».

Я впечатлен. Не столько спасением птички, сколько тем, что вагон ссыльных и переселенцев мог, по мнению авторессы, запираться изнутри засовами. Ну правильно: «наш вагон – наша крепость!» Хотим – откроем, а хотим – закроемся от всей чекистской напасти. А то достали уже, со своими беляшами, спать мешают, да и от чтения книжечки отвлекают…

Кстати, имея засовы и разрешение от конвоя «немного приоткрывать дверь во время движения», яхинские этапники легких путей не ищут и предпочитают засовами продолбить в потолке вагона дыру, чтобы вылезти на крышу и оттуда уже прыгать на полном ходу в манящую свободой и звездами ночь… Чекист Игнатов, отвечающий за весь поезд, получает за допущенный массовый побег лишь легкий устный нагоняй. О том, чтобы снять его с должности и наказать по всей строгости – и речи нет, ведь он нужен тексту для зарождения к нему любовных чувств у главной героини.

А известно, что миром правит Любовь – ну вот и обошлось все хорошо. Так в кино положено, в хорошем и правильном кино, которое для широких народных масс. Значит, и в книге так будет!

Вагон-теплушка нашей авторессе так пришелся по нраву, что она в нем своих героев, тех, что не рискнули сбежать, провозила по стране целых полгода. Полгода! Правда, с длительными стоянками, так что угля большевики пожгли в паровозе много, но не так, чтоб под крупное вредительство попасть. А безвылазно просидев в «теплушке» эти самые полгода, герои книги потом покидают ее, как покидаем мы дачный туалет – вышли и пошли по своим делам,

Вот люди, которых шесть месяцев в телячьем вагоне якобы мотало по всем ж\дорогам страны, слышат команду «Выходи-и-и-и!» и реагируют на происходящее:

«Что? Как? Это нам? Уже приехали? Не может быть… Никогда не был в Красноярске… Как вы думаете, нас оставят здесь или повезут дальше? Куда подевалась моя книга?.. Возможно, нас просто переселяют в другой состав?».

Убедительный, глубокий, серьезный роман – не обманул Прилепин. Даже жаль, что его слова на обложку под словами Улицкой не поместили. Хорошо бы смотрелось.

Если склонной к кинокартинкам авторессе покажется что-то красивым и нужным – будьте уверены, все будет. Будет и фуражка красоваться на герое, который перед этим чуть не утонул в реке Ангаре – очевидно, выловят ее, высушат и будет герой постоянно ее то нахлобучивать, то поправлять. Потому что красиво же – чекист, фуражка…

Ну а как же. Яхина художественную деталь ценит не меньше меня.

Вот идет наша Зулейха на охоту, в чьем-то пиджаке. Пиджак будет описан подробно: «в крупную светлую клетку, с широченными плечами, двубортный». Но Яхина не будет Яхиной, если не вспомнит о том, что нужна еще более мелкая, но очень убедительная деталь. И вот неграмотная Зулейха отмечает на «блестящих темно-голубых пуговицах… мелкие непонятные буковки хороводом: Lucien Lelong, Paris».

Русская-то азбука ей, помните, интуитивно понятна – она читает любые надписи без проблем. А вот пуговичные буковки – это другое совсем, они непонятны, при этом она их все разбирает и нам сообщает.

Одно радует, что авторесса не всучила в руки своей героини китайский термосок с веселым хороводом иероглифов на крышечке: 高质量保温杯，中国制造.

А могла бы и дать ей почитать. Для детали и глубокой убедительности.

Несмотря на все перечисленное выше, нельзя сказать, что роман Яхиной однозначно плох. Есть в нем и весьма хорошие эпизоды.

Самая удачная и интересная часть текста – это «таежная». Сибирская робинзонада, выживание в условиях суровой природы и без привезенных с собой ресурсов. Вот в этой части наконец-то раскрывается на некоторое время способность Яхиной создать бодренький текст в жанре приключенческой беллетристики. Несмотря на многочисленные несуразности и огрехи и тут (без них Яхина писать не умеет – слишком трепетно относится к написанному собой и переписывать текст по десять раз, как советовал авторам Максим Горький, а так же изучать жизнь на практике она не хочет), читать становится интересно и на небольшое время герои книги вдруг оказываются живыми, пусть и не особо достоверными – но приключенческий жанр позволяет вольности, поэтому не будем излишне строги.

Но и эту, самую удачную часть текста Яхина умудряется испортить. Например, легендой о птице Семруг. Зулейха, ранее умевшая изрекать лишь короткие бытовые фразы и вдруг заговорившая высоким штилем, рассказывает сыну нелепую в своей протезной претензии на «красивость и смысл» историю. Авторесса делает прыжок к роялю в кустах – Зулейха, мол, рассказывала легенду «так, как выучила в детстве от отца, слово в слово». Поэтому героиня и шпарит высоким слогом: «блистательно красив» «подножие вожделенной горы», «остались лежать бездыханными», «чей ум не был пытлив»… В виде художественного приема, показывающего открытие глаз героини и ее развитие, это не канает – оттарабанив вложенную ей в уста легенду, Зулейха облегченно вздохнет и вернется к своей обычной манере говорения, которая разве что самую малость сложнее возгласов «Абырвалг!», «Примус!» и «Москвошвея!»

Вообще речь всех героев на протяжении всей книги звучит ужасающе деревянно, так живые люди не думают и не говорят. Заведующий хозяйственной частью в поезде с этапниками смотрит на то, как накладывают кашу в ведра и «мстительно размышляет»: «Так и есть… Грозный зверь-комендант оказался на поверку банальным взяткодателем». Хорошо хоть мысленно руками не всплескивает, и на том спасибо.

Все, что касается темы «сын главной героини» – крайне нелепо, от старательного авторского сюсюканья по любому поводу, с засильем уменьшительно-ласкательных суффиксов, до сцен совместного спанья шестнадцатилетнего верзилы-сына и его мамаши в одной кровати. Про изучение сынишкой французского языка, основ анатомии человека и живописи в поселке переселенцев на реке Ангаре лучше даже не упоминать.

Серьезная работа над текстом Яхиной не велась. Вернее, Яхина попросту не умеет работать над текстом, а редакция по какой-то причине решила эту работу ей не рекомендовать и сама устранилась от работы. В одном из отзывов на «Зулейху…» я наткнулся на такие слова: «Текст был опубликован без цензуры». Не знаю, что имел ввиду рецензент, но предположу, что под «цензурой» подразумевалась редакторская правка, которая тексту крайне необходима.

Но еще более необходима тексту авторская воля к серьезной работе, знанию жизни и умению эту жизнь убедительно изобразить.

Печально, что сырому и недоделанному тексту выдали престижные премии «Большая книга», «Ясная поляна» и объявили настоящим литературным событием.

Но эту печальную правду мы должны стойко принять, как ту самую правду жизни, за которую ратуем.

Вот так обстоят дела нынче с отечественной литературой, хотим мы этого или нет.

Время интеллигентов в пенсне безвозвратно ушло. Нынче модны авторессы в стильных модных очках, подсовывающие нам свои «дебютные тексты».

Но совсем печально вот что: эти дебютные тексты влиятельными людьми из книжного бизнеса подсовываются нам, читателям, под видом Настоящей Литературы, Культурного События и Убедительного, Глубокого, Серьезного Романа.

Книги, подобные «Зулейха открывает глаза», конечно, имеют право на существование. По сути, перед нами ведь заурядная беллетристика, написанная более-менее сносным языком (для нынешней беллетристики, оговорюсь сразу). Но беллетристика любительская, по-простому – графоманская. Это глупая приключенческая книга со всеми характерными признаками: картонными персонажами без малейших признаков развития, отсутствием логики в поступках и событиях, вольным обращением с историческим материалом, и сюжетом, скроенным по законам бюджетных душещипательных сериалов. То есть в этой книге есть практически все то, что так любят широкие народные массы.

А широким народным массам, как известно, Белинский с Гоголем не нужен. Раньше были нужны Блюхер с глупым милордом, сегодня нужна умничка Яхина.

Иногда читатели говорят: ну что ты, злобный и завистливый зоил, вечно придираешься ко всяким мелочам, к деталям каким-то – ведь в художественном тексте не это важно, а – идея, порыв, настрой, звучание струн души!

Как верно заметил один мой коллега, когда мы слушаем песню о солдате, у которого враги сожгли дом и сгубили семью, нам не хочется, чтобы в последнем куплете исполнитель вдруг выдал: «А на спине его зияла / Медаль за город Бухарест».

Казалось бы – ну ошибся, ну не на спине… ну не зияла, а светилась… ну не за Бухарест, а за Будапешт, да… Но ведь как спел! Какова идея! Звучание! Исполнение!

Но не хочется нам таких ошибок от поэтов и певцов.

А если такого не хочется – значит, дело не в «заклепочничестве», не в придирках к «мелким деталям».

Дело ведь в уважении к читателю, к слушателю, к истории, к жизни.

Без этого уважения – нет ни хорошего автора, ни хорошей книги.

Муртаза рубит дрова

По следам недавних публикаций, как говорится.

Мой в целом мягкий и доброжелательный фельетон о варящей щи Зульфие и породившей ее киносценаристке Яхиной вызвал горячие отклики многих читателей. Порадовало, чего уж скрывать.

Но что изумило до глубины души, так это неожиданно острые споры о зимней рубке дров. Вот уж где была настоящая жара, скажу вам.

Кто-то согласился, что можно, действительно, и более рационально к заготовкам подойти. Но были и те, кто желал рубить и таскать непременно по-яхински.

Сразу видно – народ у нас домовитый, хозяйственный. К тому же Некрасова читал, и даже Пушкина. То есть не просто стучал мне мерзлым поленом по голове, но и приговаривал про то, как в лесу раздавался топор дровосека…

Назревал раскол похлеще знаменитой свифтовской вражды тупоконечников с остроконечниками. Возникла необходимость разобраться и поставить точку.

Что же, критик ли, редактор, а то и читатель с писателем – все живые люди, все имеют право на ошибки.

После десятого письма, где читатель-крестьянин, торжествуя, плевался, грозя взорвать пушистые бразды, а то и вовсе пытался оросить несчастного критика «длинной хрустальной дугой мочи» за то, что тот хулил зимнюю вырубку дров – я впал в сомнения. Кстати, про дугу и мочевой хрусталь – это из текста «Зулейхи», не подумайте чего плохого, сами читатели в письмах до таких высот слога редко доходят, даже истовые яхинские поклонники.

Как человек, всем худшим в себе обязанный книгам, в первую очередь я принялся сомневаться в самом себе.

Трижды перечитал свои критические слова о «зимне-дровяном эпизоде», отыскивая в них посыл «дрова зимой рубить категорически нельзя!».

Не нашел.

Тут я вспомнил о знакомом враче-костоправе, которому я однажды во время сеанса рассказывал об удивительных способностях людей воспринимать прочитанное или сказанное. Выслушав меня, доктор, внешностью похожий на Илью Олейникова как брат-близнец, пошевелил усами и печально вздохнул. Затем поделился недавним случаем: «Представляешь, пришла ко мне женщина, с плоскостопием. Дал ей задание: ежедневно ногами катать скалку. Даже показал как. Уточнил: сидя на стуле! Через пару недель велел зайти снова. Не пришла. Через месяц случайно узнал – переломы копчика и лучезапястного, плюс сотрясение мозга… Думал, под машину попала, но нет – стоя на скалке упражнение делала… – двойник Олейникова снова вздохнул. – Люди так устроены. С этим ничего нельзя сделать. Когда говорю им, чтобы легли на живот», многие сразу ложатся на спину». Я человек любопытный, не удержался от вопроса: «А если им велеть на спину лечь, легче понимают?» Доктор грустно покачал головой: «Со спиной то же самое. Я стал добавлять: «Ложитесь на спину. Животом вверх». Еще хуже – те, что сначала правильно легли, как только слово «живот» услышат, сразу на него переворачиваются…»

Эти знания насчет особенности людских реакций мне потом сильно пригодились при работе в издательстве. Одна из важнейших заповедей редактора, озвученная мне профессионалом высочайшего уровня, звучала так: «Большая ошибка и писателя, и редактора – думать о читателе плохо. На самом деле читатель – гораздо, ГОРАЗДО хуже».

Ладно, думаю. Я же в первую очередь и есть самый обычный читатель, купившийся на громкие титулы, восторженные статьи, высокие премии… Это уже потом, после прочтения я стал гнусным критиканом. Может, я чего у авторессы проглядел в тексте. Может там, вопреки моему злопыханию, все как надо. Может, я криво выразил мысль свою, сквозь пелену зависти и злобы не разглядел убедительной правды жизни, достоверно описанной именитой лауреатшей…

Следуя старой доброй привычке «повторение – мать учения», решил перечитать спорный момент «глубокого, серьезного, убедительного романа».

Послюнявив пальчик, вновь припал к потрепанным страницам.

«Еще до полудня утренняя метель стихла… Выехали за дровами».

Ну, выехали, так выехали. Охота пуще неволи. Из всей деревни, кстати, единственные в лес поперлись. Другие-то понимают, что скоро снова мести начнет, их проглянувшим на время солнышком не провести – люди деревенские, опытные.

Но пока все как у классика, да – мороз и солнце.

Метель мела всю ночь и утро, «ночью намело много снега». Не просто много, а очень много. Нам сообщается, что перед поездкой Зулейха расчищала двор: «долго вгрызалась лопатой в сугробы». Учитывая, что двор расчищался ей ежедневно, представляем уровень выпавших осадков.

А вот они заезжают в лес.

«Могучие валы сугробов. Молчание – на многие версты окрест».

Еще бы. Всю ночь мело, все утро мело, и еще к вечеру мести будет – деревенские в погоде более-менее разбираются, у них вся жизнь от нее зависит. Кто ж попрется в такой день в лес шуму наводить. Только наша милая семейная парочка, Муртаза да татарочка.

Муж-Муртаза влезает в снегоступы, закидывает за спину ружье, сует за пояс большой топор и чешет в лес. Зулейха бредет за ним по глубокой канаве, которую оставляет за собой муж – ибо он «пробирается вперед по пояс в целине… сминая хрусткий снег широкими снегоступами».

Вот тут я ничего не могу сказать. Ни разу в жизни не ходил на снегоступах. С моим 48-м размером ноги снегоступы, как и ласты – совершенное излишество для меня.

Но я сильно озадачен. Если Муртаза все равно бредет по пояс в снегу, то зачем он себе усложняет жизнь этими снегоступами? На кой ляд они тогда ему нужны? И как он в них идет?

Забредя подальше от дороги (так, что лошадь с санями уже и не видать сквозь деревья), Муртаза находит высокую березу, любовно похлопывает ее по березовому стану, утаптывает вокруг нее снег, затем «скидывает тулуп, ухватывает покрепче изогнутое топорище… и начинает рубить».

Ну, так-то молодец, конечно, пусть рубит. Только сдается, что пока Муртаза бороздил по пояс в снегу, ружьишко-то свое он потерял. И тулуп скидывая, этого даже не заметил. Да и потом уже о нем вовсе не вспомнит. Сгинуло ружье из текста, будто и не было его. И хрен с ним, березу рубить надо, а не стрелять в нее.

Надрубив ствол, «Муртаза бросает топор, отряхивает с плеч сучки и веточки». В принципе, отношение мужа к своим инструментам становится более-менее понятным. А еще в колхоз не хочет вступать. Вот там бы набросался, не свое – не жалко.

Валят дерево. Потом идет сцена сучкования. Муртаза рубит толстые ветви, Зулейха ломает руками те, что потоньше.

Довольно скоро береза «очищена от веток и разрублена на несколько бревен».

Тут мое уважение Муртазе. Физическую силу я ценю в людях очень высоко. Это самое важное в жизни. Недаром в народе говорят: «Сила есть – ума не надо!». Свалить сколько надо деревьев по осени да без проблем заготовить их, чтобы зимой по снежку притащить домой – это не для татарского кулака. По пояс в снегу разделывать дерево на бревна всяко интереснее, с этим не поспоришь.

Переноска результата трудов – «четырех длинных бревен», «толстых вязанок дров», охапок толстых веток, битком набитой хворостом корзины – происходит уже когда солнце скрылось и «метель волком завывает меж деревьев».

Весь Юлбаш по избам сидит, потому что нормальные, а нашим голубкам самое время размяться. Бревна ими таскаются, напомню, по едва намеченной тропе, снега кругом – мама не горюй, и все натоптанное быстро заметает – во всяком случае, большую корзину с хворостом замело напрочь и ее приходится бедной Зулейхе искать с помощью щупа – тыкать прутиком в снег.

Конечно, все описанное авторессой можно совершить, если сильно захотеть.

Но возникает вопрос: а какого хрена вообще их понесло за дровами в тот день?

Ладно, Зулейха – она умственно отсталая, с нее взятки гладки. Мы уже привыкли, что у Яхиной все ее героини такие. Я поэтому к ее рубке топором капусты в квашне и не имею претензий – имеет право, у блаженных свои причуды.

Но Муртаза-то – точно не такой! Он – крепкий хозяйственник, кулак! У него лошадь есть, корова, утки, дом огромный, полно зерна, мяса, колбасы, пастилы и прочих продуктов…

Так много добра у дураков не бывает. Я знаю, о чем говорю – у меня ничего из перечисленного нет.

И если мы понимаем, что Муртаза – адекватный крестьянин-кулак, то неизбежно перед нами встает вопрос: а на хрена тогда это ему было нужно: переть в метельный день в глухую чащу березу рубить? Что двигало этим человеком, какой порыв души заставил его пройти все выше рассмотренные трудности, когда их можно было избежать?

Ответ очевиден: это наша авторесса Яхина, словно злая демоница-бабаиха, ухватила своего героя цепкой ручкой за длинную бороду и потащила в лес, а за ним и жену его потянула. Чтобы ужаснуть читателя тяготами и лишениями воинской жизни, тьфу ты, тяжелой женской долей. Ради этого бедный Муртаза и чудил в лесу, себя не жалея.

Избавься он от недоброй воли демонихи-писательницы и заживи сам по себе, все было б иначе. Нанял бы, как кулаку и полагается, работников еще осенью. Те быстро организовали бы делянку, навалили деревьев, напилили их, а как выпадет снег – отволокли бы хозяину. Так, во всяком случае, у многих заведено было. Теперь мне становится понятным недовольство представителей татарского народа тем, как в книге их быт изображен Не зря они усматривают в тексте пасквиль на их жизнь.

Деревья, конечно, можно рубить в любое время года и суток. В любую погоду. Мало того – их можно и под водой, наверное, рубить. Человек вообще способен на многое. Но человек всегда старается рассчитывать и беречь силы, не тратить их без нужды. Выбирает наименее энергозатратные и наиболее эффективные способы действия.

Если крестьянин (да любой человек, занимающийся тяжелым физическим трудом) начнет усложнять себе задачи – долго не протянет. Это только в армии круглое носят, а квадратное катают. Но там и задача другая, ее прямо озвучивает своим подчиненным любой командир: «Мне не нужно, чтобы вы работали, мне нужно, чтобы вы за…бались!»

А что же классики=стихотворцы, спросите вы. Ведь в лесу – раздавался? Соглашусь, раздавался. Топор дровосека? Именно так, его самого. Лошадка в гору поднималась, везущая? Да, поднималась, медленно. Четыре длинных бревна везла? А вот тут уже нет. А чего она там везла? Так хворосту воз. Отец, слышь – рубит, а шкет отвозит. Но ведь «откуда дровишки» герой спрашивает? А хворост, стало быть, это не дровишки, это спагетти?..

За хворостом в зимний лес я и сам ходил, в армии. Как Муртаза – с топором за ремнем, на своих кирзовых снегоступах, по пояс в снегу. Правда, карамультука за спиной у меня не было, и Алла! А то тоже утерял бы, как пить дать.

Муртаза – единственный герой дрянного романа Яхиной, к которому у меня мелькнуло подобие сочувствия. Ведь ни в чем плохом он замечен не был. Маму свою любил, много работал, да и жене Зулейхе уделял посильное внимание. Он много страдал из-за злых фантазий авторессы, ружье вот просрал в лесу, опять же. С бревнами в метель корячился. И даже погиб из-за нашей киносценаристки. Та заставила его бычить на ровном месте на вооруженных людей в лесу и схлопотать за это пулю. Потом еще Зулейха над его телом вдоволь поглумилась: каким-то образом в дом затащила, раздела и уложила на сяке – это такие татарские нары – и ночевала с ним, удивляясь, что тот не гонит ее на женскую половину.

Хотя, может, я и не совсем прав насчет здравости рассудка Муртазы. Прожил ведь он с умалишенной женой лет пятнадцать – не могло не сказаться. Если внимательно присмотреться, то безумие кроется почти в каждом яхинском персонаже. А чокнутый Доктор-Яйцо, яхинская нелепая пародия на чеховского человека в футляре, еще и понормальнее остальных казаться будет. Впрочем, неумелость изображения любых людей и ситуаций сводит на нет потенциально любопытные моменты книги нашей авторессы.

Обсуждение достоверности яхинских текстов больше всего напоминает неловкую ситуацию, описанную гениальным Зощенко в рассказе «Приятная встреча». Ехал там человек в поезде, из Ростова в Москву, да и разговорился с одним из пассажиров. Тот представился ему помещиком, а рассказчик начал волноваться, спорить – помилуйте, мол, какие ж нынче помещики, откуда им взяться, как они могут быть! А собеседник ему: «А вот, могут. Вот я – помещик. Сумел сохраниться через всю вашу революцию! И плевал на всех – живу как бог». Рассказчик изумляется, уже и приглашение готов принять – поехать усадьбу помещиковую осмотреть… Хорошо, что сидевший рядом пассажир вмешался: «Да вы с ним перестаньте разговор поддерживать. Это психические. Не видите, что ли?» – оказался сторожем, который группу душевнобольных перевозил.

С другой стороны, есть и философия тучного писателя в мятой детской курточке из «Золотого теленка»: «Ведь если тексты существуют, то должен же кто-нибудь их читать и обсуждать?»

Впрочем, кому как, а у меня уже от количества принятой вовнутрь «яхинки» изжога и головокружение.

Заготовка

О военной прозе Гузель Яхиной. Рассказ «Винтовка», журнал «Октябрь», № 5, 2015

Жена сказала, что сегодня ночью я сначала страшно кричал во сне, потом тихо плакал и кого-то о чем-то умолял.

Редко вижу кошмары и еще реже их запоминаю. Но этот….

Приснилось, что я журналист и беру интервью не у кого-то там, а у самой Гузель Яхиной. Она, между прочим, оказалась во сне очень приятной женщиной. Сидим мы с ней, значит, в кафе. Беседуем об искусстве – современное кино, большая литература, критики-завистники, неправильный и неблагодарный народ, ну и все прочее актуальное. Журналистский долг возьми да и заставь меня спросить Гузель про ее дальнейшие творческие планы.

А она отпивает кофе из маленькой чашки, смотрит на меня добрыми глазами и говорит:

– Про татарскую беду и тяжелую женскую долю я уже написала…

Киваю. Как же, как же! Читали-с.

– Про эльфийские тяготы жизни поволжских немцев я уже написала…

Снова киваю, но почему-то настораживаюсь при слове «немцы». Это я в жизни увалень и простофиля, а во сне у меня и суперспособности, и интуиция – все как надо.

– А вот про войну… – ставит Гузель чашечку на стол. – Про нее у нас написано мало. Про нелегкую женскую долю на войне.

Я холодею и осторожно уточняю:

– На какой войне? Про какую войну вы?

Тут Гузель Шамилевна вдруг подмигивает и почему-то голосом Чулпан Хаматовой сообщает:

– Известно, про какую. Про Великую Отечественную!

И вот тогда я начал кричать. Сначала просто громко, а потом упал на колени, заполз под столик и все пытался обхватить писательницу за ноги. Плакал, ныл и умолял про что-нибудь про другое писать – да хоть про реактор, или про любимый лунный трактор… Только не про войну. Ну или про другую какую войну… Вот хоть половцев с печенегами…

Но было поздно. Окончательно превратившись в Зулейху, ой, то есть в Чулпан Хаматову, Гузель стала кричать не своим голосом дальше:

– Я, например, ненавижу Великую Отечественную войну!

– А кто ж войну любит?.. – плакал я.

– Я не могу ей гордиться! – неумолимо продолжала Яхина-Чулпан.

– Гордятся-то не войной, а победой… – всхлипывал я.

– Для меня это боль, кровь и страдание не только русского народа, но и немецкого, солдат и мирного населения других стран! – сказала Гузель Хаматова и навела на меня откуда-то взявшуюся винтовку…

– Не надо, пожалуйста, не надо… – скулил я. – Только не про войну, ну только не про войну!

И грянул гром…

…Утром я первым делом полез в интернет. Холодея от тех самых предчувствий, от которых холодел во сне.

Как пелось в мультфильме-опере про охотника и зайца: «Предчувствия его не обманули!»

В майском (!), в праздничном номере журнала «Октябрь» за 2015 год есть рассказ нашей замечательной Гузель Яхиной.

Рассказ называется «Винтовка».

Это рассказ о восемнадцатилетней девуше по имени Майя, военной санитарке. Война. В неком городе идут ожесточенные бои. Девушка вытащила на себе четырнадцать бойцов. Не всех удалось доставить живыми. И вот у нее задание – в одном из домов есть наши раненые. Их надо спасти, пока дом не заняли немцы. Девушка с медицинской сумкой отправляется на задание…

Звучит вроде пристойно. Вопросы, почему наши покинули дом и не захватили с собой раненых товарищей, почему девушке-санитарке никого не придали в помощь – у меня возникли, да. Но так как голова еще побаливала после выстрела в нее из винтовки в ночном кошмаре, я вопросы отогнал и принялся за внимательное чтение.

Рассказ начинается с того, что Майя добывает себе оружие. Ну в самом деле, в зоне боевых действий тяжко без оружия, санитару в том числе. Как обстояло дело во время войны со штатным вооружением у медиков – это отдельная тема. Не каждому оно полагалось, да. Но для защиты себя и раненых медики на фронте вооружались и внештатно, хотя бы пистолетом. Винтовку не всегда с собой потаскаешь, от пистолета толку мало, но всяко лучше, чем вообще без всего. Майя же легких путей не ищет, поэтому добывает себе трофейное оружие. Я сначала подумал, это потому что «воевали с одной винтовкой на троих», но нет – там по действию минимум 1943–1944 годы.

В общем, «винтовку Майя сняла с убитого, у стены дома. Даже не поняла сначала, наш или немец: в мостовой зияла кровавая воронка, из которой росли ноги и руки. Головы – не было. Воронка изо всех сил упиралась носками широко раскинутых сапог, крепко сжимала рукой винтовку».

Картина маслом под названием «Ручка, ножка, огуречик…». Куда упиралась воронка сапогами? Откуда известна кистевая сила воронки? А вот сейчас и проверим!

Майя тянет винтовку за ствол. Воронка не отдает. Майя сердится и дергает сильнее. «Оружие поддалось, медленно поползло к ней… вместе с чужой рукой, оставляя за собой толстый яркий след, словно краску из тюбика выдавили красную».

Лежала чужая рука и жизненные соки в себе копила, чтобы при случае красочно-кроваво напачкать, на радость отучившейся в киношколе Яхиной. Ну чтобы картинка была, вы понимаете. Рука при этом действительно крепко держит винтовку – бедная санинструкторша «зажмурив глаза, один за другим сковырнула чужие пальцы с приклада».

Я боюсь у авторши спросить, как ее героиня бойцам жгуты на оторванные конечности накладывала, да раны вообще бинтовала…

«Теперь это ее ружье – маузер, новенький».

Ну что ж, можно поздравить девушку Майю – не иначе как по акции вторым стволом разжилась. «Аттракцион «Удача»: вытягиваете из воронки винтовку, получаете ружье в подарок!» Потом-то я сообразил, конечно, что под «ружьем маузером» очевидно имеется в виду типичная винтовка вермахта, Mauser 98k. Но не смог понять, что же означала первая фраза рассказа: «Эту винтовку Майя сняла с убитого, у стены дома». Вот если бы героиня те самые сильно упирающиеся сапоги стянула – еще можно сказать, что их она сняла с убитого…

Ладно, сняла так сняла, русский язык авторше не родной ведь, сама в этом признавалась. Ползет девушка в дом. Подползла, «встала ногами на низкий подоконник дворницкой и уперлась ладонями в ребра пустого оконного проема с торчащими по краям остатками стекла».

Вторая картина маслом. Ползла, ползла и раскорячилась в окне дворницкой, еще и ладони зачем-то себе изрезала. Подарок не для снайпера даже, а для любого толстого скучающего немца. Это мне напомнило замечательный момент из рассказа О’ Генри «Квадратура круга», где герой очумел от обилия городских впечатлений, а «мальчишка-газетчик швырял в него банановыми корками и приговаривал: “И не хочется, да нельзя упускать такой случай!”».

Толстые немцы оказались ленивыми, случай упустили и не стали стрелять. Зато принялись что-то взрывать, и героиня благополучно забросилась взрывной волной внутрь дома, «прямо на жесткую тахту, застеленную пропахшими дымом и сыростью одеялами». Прилежная Яхина старательно выполняет чей-то, в общем, дельный совет – когда пишешь, не забывай насыщать текст запахами. Вот она и старается, дает героине нюхать «тахту с дымком», будто провонявшие всем на свете одеяла в доме, за который днями и ночами ведутся бои – это что-то особое. Ну к запахам (равно как к толстым ленивым немцам) мы еще не раз вернемся.

А пока вместе с героиней поползем на четвереньках искать лестницу. По дороге Майя вспоминает, что вынесла она уже четырнадцать бойцов, но «троих убило осколками прямо на ней, пятеро умерли позже, в полевом госпитале, остальные выжили». Правда, после сцены зажмуривания глаз санинструктором, я начинаю подозревать, что эти восемь умерли из-за зажмуренно оказанной помощи.

Лестница найдена.

«Вчера наши взяли было дом, но не смогли удержать, отступили обратно за улицу. На чердаке оставалось несколько раненых, их надо было принести, пока немцы опять не заняли дом».

Запомним этот момент. Наши отступили. Дом – пустой. Немцев там нет. Ну так на войне часто бывало – отбили фашисты у русских дом обратно, а потом посмотрели – чего-то он какой-то уже не такой красивый… весь какой-то коцаный, грязный… Ох уж эти иваны, вечно натопчут… Обиделись и ушли обратно, в другой дом, в уютный и фашистский. Ну а покинутом всеми доме – оставленные советскими солдатами раненые. Несколько человек. Потому и послали туда девушку-санитарку. А потому что есть женщины в русских селеньях. Вот тебе изба горящая, вот тебе кони – ступай, входи, тащи. Обойдешься без бойцов подмоги. Оружие не положено, а сильно захочешь – пошукай по воронкам, там бывает. Вперед!

«Второй взрыв застал Майю на лестнице первого этажа. Она успела прыгнуть и уткнуться лицом в большое и теплое еще тело, лежавшее навзничь на ступенях».

Майя укрывается телом, на всякий случай, вдруг еще раз что взорвется.

«Тело не возражало. От него шел вкусный запах табака и одеколона».

В рассказе появляется детективная линия!

Картина маслом третья, загадочная. Кто убил теплого и вкуснопахнущего фашиста – а это именно фашист оказался – и что вообще делал ароматный оккупант в доме, если его «пока не заняли немцы»? Разведчик? Зачем тогда его камерады взрывают что-то? Заблудился и погиб от взрыва? Судя по тому, что он еще теплый – значит, свежий совсем, тоже кого-то искал, бродил по лестнице.

Ладно, убили и хорошо, одним наодеколоненным курильщиком меньше.

Майя-затейница ползет по лестничным пролетам. Натурально ползет, в стиле «гусеничка»: «Майя ползла вверх, считая подбородком ступени… Все-таки женщине труднее ползти по ступеням, чем мужчине: грудь мешает. Хоть и маленькая. Приходится каждый раз аккуратно класть ее на ступеньку, как на полочку». Хорошо, раз удобно и тебе кажется, что в этом есть смысл – ползи, как ползется. Главное – спеши к нашим, им нужна твоя помощь.

«Взбираясь по лестнице, потеряла счет времени. Сколько же этажей в этом чертовом доме?! Когда ползла к нему, казалось, что пять. И вот который пролет остается позади, а лестница не кончается. Ох уж этот пятнадцатый – куда забрался».

Эй, эй, эй! Минуточку! Какой еще «этот пятнадцатый»?! Уважаемая авторша, вернитесь на два ваших абзаца назад: «На чердаке оставалось несколько раненых». Это значит, что и шестнадцатый, и, может быть, даже семнадцатый с восемнадцатым героиню рассказа дожидаются. Как минимум. Не пятнадцатый один «куда забрался», а все они туда забрались, на чердак. Или героиня, вытащив одного, снова гусеницей по ступенькам поползет и будет вздыхать: «Ох уж этот шестнадцатый, куда забрался!»?

«Майя встретила еще несколько тел – пару наших, пару немцев. Лежали вповалку, словно обнявшись. Дрались, что ли?».

Нет, расслабляющий массаж друг другу делали, это же очевидно.

Уф. Я предупреждал: чтение текстов Яхиной – то еще занятие. Это как ползание по лестнице с помощью подбородка и титек, только намного хуже.

Озадаченная позами убитых, наша героиня начинает вдруг размышлять:

«А вот интересно: если бы какой-нибудь немец оказался живым, потащила бы она его на себе? Или оставила бы умирать здесь, на ступенях?».

Эй! Эй, ты! У тебя – приказ! Приказ! Там наши раненые, на чердаке! А тебе, значит, «интересно»…

«Неужели смогла бы оставить?.. А может, его нужно было бы пристрелить? Не бросать же врага живым? Смогла бы? Майя не знала».

На этом моменте сказал себе: зато я знаю, что авторша замыслила. К гадалке не ходи – Майе придется возиться с раненым и вкусно пахнущим фашистом. Сам с собой поспорил: если, мол, не угадаю, то брошу всю эту литературу, надену рубище, возьму посох и уйду босиком куда глаза глядят.

В общем, пока героиня ползет, в доме начинается суетня – кино и немцы приехали. Стрекочут длинные автоматные очереди, вспарывая тишину. Раздаются громкие решительные команды, на немецко-фашистском, разумеется, языке. Которого героиня, понятное дело, не знает совсем – до времен «Гитлер капут!» и уж тем более до «Дас ист фантастишь!» еще далеко. Ну и авторша Яхина, само собой, старательно прописывает каждую вражью реплику на языке-оригинале: «Schneller! Kommt, kommt! Dahin! Es gibt da jemanden! Aufwärt!» и все такое прочее.

Что ж. Имеет право на жизнь такой прием. Придает колорит, достоверность.

Проиллюстрирую китайским. Прилетает, допустим, в Пекин человек. Весь словарный запас китайского у него таков: он знает, что «нихао!» это «здрасти!» и еще слыхал, что известное русское слово из трех букв в китайском означает что угодно, но вовсе не то, что это же слово означает в русском. То есть довольно глубокие познания у человека. И вот мы пишем рассказ о нем.

«Едва он прошел паспортный контроль и вышел в зал, как к нему обратился улыбчивый молодой человек:

– 您好，欢迎来到中国首都北京。

Пожав плечами, Антон направился к выходу из аэропорта. Мелодичный женский голос объявлял:

– 乘客们请注意，请带好随身物品。

Неподалеку от Антона ссорилась молодая семья.

– 你为什么没把我的小熊放到行李箱里 – капризно кричала жена. – 你从来都不关心我。

– 对不起，亲爱的 – виновато отвечал муж. – 我发誓不会再这样了。»

Ну и так далее.

Здорово, правда?

Конечно, здорово. Текст заиграл и достоверностью, и колоритом…

То, что годится для сценария, никоим образом не годится для литературы. Товарищи и господа редакторы, рецензенты и литературные критики! Ну ладно Яхина этого не понимает, но вы-то – вы-то можете если не объяснить ей, если не научить ее, так хотя бы не восторгаться, не писать: «У нее нет огромного таланта, но все свои писательские возможности и навыки, приобретенные в Московской Школе Кино, она использует по максимуму».

Избавьте нас от яхинского максимума, умоляю!

Извините. Наболело. Крик души. Вернемся к тексту.

Наша героиня «стараясь бесшумно ступать на цыпочках (кирзачей на ее тридцать пятый размер не было, пришлось взять сороковой)» прячется от немцев в одной из квартир где-то наверху.

Как минимум 1943–1944 год, напомню. Сапоги не подыскали саниструктору, кирзачи выдали на пять размеров больше… Старательная Яхина нагуглила нечто вроде воспоминаний военной переводчицы, что она в 42-м носила кирзачи на четыре размера больше (Дунаевская И. От Ленинграда до Кенигсберга: Дневник военной переводчицы (1942–1945). М., 2010. С. 43). Но даже в этом дневнике Дунаевская пишет, что потом старшина ей раздобыл яловые, по ноге. И она была переводчицей, при штабе. А тут – на передовой человек…

Не удивительно, что Майя озлобилась. К солдатам у нее отношение было, мягко говоря, прохладное.

«Она их вообще не любила. Зачем вытаскивала? А сказал же как-то замполит: «Человек на войне должен быть как винтовка. Надо – стреляет. Не надо – ждет, когда надо будет». Надо было – вот она и вытаскивала».

Ну а чего их любить – они вон какие противные:

«Обкусанные губы, из уголков рта – ручейки слюны. В оскале – желтые зубы с серым налетом, дух перегара в лицо: «Сестричка! Сестричка-а-а!.. Ох, какая молоденькая…» Глубокие поры на лбу, черный пот струится по длинной щетине. Грязные, измазанные кровью».

Перегар для закрепления материала еще будет упомянут – Майя все время «отворачивалась от резкого спиртового запаха (ох уж эти сто грамм фронтовых!)».

То ли дело теплый немец – вкусно пахнул как, помните?

Ну, подождем, может, вонючие немцы тоже появятся – война все же.

Майя прячется в квартире, за «высокие, наполовину стеклянные двери. Плотные занавески закрывали стекло. Двери были распахнуты настежь, специальные бархатные ленты, накинутые на крючки в стене, удерживали их открытыми».

Ну, нормальное место, да.

«Майя встала за одну из дверей, прижала к груди винтовку».

Это мы запомним, нам пригодится.

Но – чу! Пришли фашисты в квартиру. Один решительноголосый, другой какой-то шкет.

«– Haben Sie hier geguckt? – Тот самый начальственный голос.

– Noch nicht, Herr Oberleutnant. – Второй голос, совсем молодой.

– Schauen Sie Mal hier überall. – Кто-то прошел к окну, видимо, хозяин решительного голоса.

Поднял с пола стул, с грохотом поставил его и сел. Стул жалобно заскрипел. Тяжелый мужчина, килограммов девяносто, решила Майя. Такого одной не вытащить. Раздался короткий щелчок (зажигалка!). Майя почувствовала запах табачного дыма – офицер закурил».

Вот, кстати, и первый толстый ленивый немец. Я-то думал, он к окну ходил, чтобы осторожно обстанову оценить, а он, оказывается, за стулом просто. Такие долго не живут, посмотрим, сколько он протянет.

Пока толстый фашист сидит и курит (а Минздрав СССР его предупреждает), второй шагает «по квартире, громко расшвыривая вещи и заглядывая во все углы».

Приходят еще их сослуживцы, громко смеются и зачем-то мочатся на стены. Ну, фашисты – что с них взять. Впрочем, главный на них рявкает.

«Несколько солдат убежали, оставшиеся начали переворачивать и ставить на ноги стол и стулья, двигать мебель. Что они собираются делать?..».

А действительно, что? Ведь перед этим молодоголосый старательно расшвырял все…

«Немцы – их было в комнате четверо или пятеро – продолжали к чему-то готовиться».

Я очень боялся, что они к оргии какой-нибудь своей, богомерзкой и фашистской, готовились. Но все обошлось.

«По щелканью затворов Майя поняла: к бою»

А-а, теперь ясно – какой же бой без расставленных стульев и столов! Немец порядок любит, это все знают.

«Она старалась не дышать. Какое счастье, что поставила маузер на пол, а не повесила на плечо!».

Длина винтовки, что у нашей героини – 111 см. Если она ее «поставила на пол» ее, то как быть с тем, что она ее «прижала к груди» парой абзацев выше?

У меня два варианта – либо рост героини метр тридцать, либо ее грудь от ползания по лестницам стилем «гусеничка» сильно подпортилась… Еще чуть-чуть и тоже можно на пол ставить.

Далее толстый лейтенант-курильщик начинает таинственный обратный отсчет минут и секунд вслух. Когда истекают последние секунды, где-то что-то взрывается поодаль. Стены слабо вздрагивают и между двумя солдатами происходит такой важный диалог.

«– Was für ein Tagist heute? – тихо спросил один немец.

– Sonntag, – так же тихо ответил второй»

Один спрашивает, какой сегодня день. Второй отвечает: воскресенье.

Все. Дальше начинается перестрелка. И к чему был этот диалог?

Меня хватило лишь на предположение, что по воскресеньям у толстого фашиста-начальника получается какой-то особо праздничный взрыв. Если у кого есть более конструктивные идеи – поделитесь.

Итак, начинается перестрелка, «все в дыму, война в Крыму».

Наша героиня по-прежнему стоит за дверкой. Чтобы скоротать томительное ожидание, она размышляет:

«Если пуля попадет в дверь, она прошьет ее насквозь и убьет меня? Или застрянет в дереве? А если попадет в стеклянную часть?».

Я и раньше опасался за умственное состояние Майи, а теперь совсем уже не знаю, что подумать. Что же, действительно, такое будет, если пуля попадет в стеклянную часть двери? Хм-м…

Ум у нашей Майи слабый, зато пытливый. Прямо как у покупателя в анекдоте:

Продает мужик попугая, а у того к ногам две веревочки привязано. Покупатель подходит, спрашивает: «А веревочки зачем?».

Продавец: «За левую дернешь – по-английски говорит, за правую – по-немецки».

Покупатель: «А если я за обе дерну, что будет?»

И тут попугай такой: «Я же тогда упаду, придурок!

То есть даже попугай знает, что бывает в определенных критических случаях и ситуациях. А санинструктор Майя – нет, она сегодня первый день на работе…

Перестрелка потихоньку смолкает. Умственно отсталая Майя с любопытством выглядывает из-за дверки.

«Так и есть: четыре мертвых фрица валялись у окон. Пятый – офицер – посередине комнаты. Шагнула из-за двери. Присела на стоящий в центре комнаты стул, стараясь не смотреть на лежащего рядом офицера».

А вот тут хочется авторшу похвалить, наконец! Тут как раз все верно. Тот, кто во время боя так и сидит посередь комнаты на стуле и жалобно им, стулом, скрипит, может запросто схлопотать пулю. Дело нехитрое. Вот немец свою уже получил. Он и до этого хотел покончить с собой – когда подходил к окну, но не подфартило тогда. Зато идея со стулом сработала. А вот и героиня присела на заветный стульчик – свято место пусто не бывает. Но нет, мы же знаем, ее не должны сейчас убить – еще не реализована задумка «медсестра помогает подстреленному врагу».

В комнате добычи для нее нет – все мертвые, некому помогать. Но не может такого быть, чтобы не завалялся нигде фриц-подранок. Не может и все.

И, конечно, остается загадкой, чего это вдруг Майя от лежащего рядом офицера нос воротит, старается не смотреть. На лестнице-то, озорница, всех немцев перенюхала да перещупала. А этот, значит, не приглянулся… Впрочем, может, излишний вес офицера тому причина, понимаю.

Хорошо, что немцы не кончились – опять где-то рядом голоса и стрельба. Майя «порхнула в соседнюю комнату».

Порхнула она. Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна… она, одной ногой касаясь пола, другою медленно кружит… и вдруг прыжок, и вдруг летит… летит, как пух от уст Эола… то стан совьет, то разовьет… и быстрой ножкой ножку бьет… В кирзачах на пять размеров больше и с винтовкой, прижатой к груди.

Порхнув, Майя спряталась под столом, «замерла под длинной, почти в пол, скатертью… В квартиру вбежали еще люди».

Прямо нехорошая квартира, и все тут. Тянет сюда фашистов. Как говорил мой взводный: «Мухами, штоле, намазано?».

«Несколько человек уже в комнате. Из-под бахромы скатерти она разглядела три пары ног. Жахнули выстрелы: несколько винтовок и пистолетов, стреляют почти в упор».

В кого? В кого, черт бы их побрал, они стреляют в упор?!

«Кто-то со стуком валится на пол».

А-а, в друг друга стреляют в упор! Ну это понятно – фашисты же. Им что свой, что не свой – лишь бы кого-нибудь убить.

В общем, снова стрельба вовсю

«Столешница вздрогнула, словно гвоздь забили, – пуля. Какая странная мысль: я никогда не красила губы маминой красной помадой. Столько раз хотела попробовать – и не красила… Столешница вздрогнула еще раз – вторая пуля».

Тут психологизьм, понимаю. Розовой красила. Сиреневой, бывалоча, мазюкалась. Красную не смела трогать. Ведь она ж со знаменем цвета одного!

О чем только не подумаешь, вспомнив, как батя с одного маху гвозди в доски засаживал…

«Вдруг – Oh, Schande! – чье-то грузное тело валится к подножью стола с коротким вскриком. Его лицо оказывается совсем рядом, толстые, до синевы отбритые щеки колышутся студнем».

Это уже второй жиробас в подразделении! Первый, 90 кэгэ который, на стуле убился, теперь вот отбритый студень гикнулся еще. Понятно становится, почему они ее тогда, когда она в окне в раскоряку стояла, не пристрелили. Бодипозитивные разгильдяи вместо наблюдения за домом – бритьем занимались, отбривали себе синеватые студни щек…

«Двое продолжают отстреливаться. У одного кончаются патроны, он швыряет пистолет в сторону».

Каким образом Майя видит швырнутый в сторону пистолет, если она лежит под столом с низкоопущенной скатертью и видит лишь три пары ног? Под плинтус в упор стрелял фашист, что ли? На тараканов охотился?

«Немец падает на колени у трупа, вырывает из податливых рук мертвеца вальтер».

Ага, так и запишем – цельный мертвец держит оружие вяло, а вот разделенный взрывом на части приобретает цепкую обезьянью хваткость.

Да, еще заведем отдельную графу, назовем ее: «Немцы – дураки. Доказательства». Сюда запишем следующее: «Предпочитают палить из окна куда-то вдаль из пистолетов».

Немец, хоть и дурак, но Майю под столом замечает, глаза его становятся тигриными и он пытается Майю пристрелить, но – осечка! Передергивает затвор… И тут его сражает меткая советская пуля, залетевшая в окно. Немец, до этого стоявший на коленях, «падает лицом вперед. В падении успевает перевернуться и приземляется на спину, делает еще несколько выстрелов».

Артист больших и малых академических театров, а не немец. Ему бы в цирк советский пойти, клоуном Клепой. А он, дурень, воевать поперся. Каких таких «еще выстрелов» он делает, если до этого лишь одна осечка была, не знаю.

Да и хрен с ним. Нас ожидают куда более интересные события.

«Майя выскакивает на балкон. Прижимается спиной к стене. Балконная дверца остается незатворенной – не успела прикрыть»

Запомним момент с дверью.

На балконе Майя занимается любимым делом – размышлениями:

«Догадается ли последний немец, что она здесь? Или ее раньше с улицы возьмут на мушку?..

Слышит, как он входит в комнату. Шагает мягко, легко – крадется, сволочь!

Майя плавно открывает затвор: патроны в обойме есть!».

То есть до этого она ползала, бегала, пряталась, обнимала винтовку, терлась о нее маленькой грудью – и даже не знала, есть ли в оружии патроны? Нормально. Я ж говорю – умственно отсталая.

Отдельное слово яхинским редакторам. Насчет обоймы. Умоляю, – да уймите вы ее! Она ж в каждом тексте, где винтовка появляется, заставляет своих героинь в эту самую «обойму» в винтовке и заглядывать… Понятно, что слово «магазин» она не может осмыслить шире значения «супермаркет», ну а вы-то на что…

Ну что, помните про балконную дверь? Вот вы, читатели, помните, а Яхина, писательница, уже ничего не помнит. Поэтому ее героиня «отрывает спину от стены и толкает дверь балкона стволом, та бесшумно распахивается».

Майя входит в комнату и видна ее «длинная тень с ружьем наперевес».

Куда она дела свою винтовку – не спрашивайте. Может, на балконе нашла ружье и оно ей больше понравилось. К ружьям у нее явная страсть. Как у немцев к пистолетам.

Кстати, последний фашист оказывается человеком явно со странностями.

«На слегка согнутых ногах он стоит боком к ней посередине зала – невысокая худая фигура в коричневом. В напряженно вытянутой руке – черный люгер».

Пишем в графу «Немцы – дураки. Доказательства»: «Еще один пистолетчик».

Куда целится напряженно стоящий в легкой раскоряке фашист в коричневом – остается загадкой. Но Майя решает в него стрельнуть.

«Удар пули разворачивает немца, как жестяную фигурку в тире. Люгер летит в сторону и ударяется о стену. Раненый сильно выворачивает шею, находит глазами Майю и начинает медленно оседать на дрожащих коленях».

АГА! Вот и он, вот и он, наш фашистский почтальон! Дождались! Есть раненый!

Что ж, мои скитания с посохом откладываются до лучших времен.

Займемся вместе с Майей фашистом-подранком. Выглядит он колоритно:

«Мамочка, да он же совсем ребенок!.. На Майю смотрят огромные, полные ужаса серые глаза в дрожащих ресницах, зрачки – как монетки. Лицо – белое, ноздри – еще белее… Большая пилотка с блестящим серебристым черепом сползла на затылок. Одно ухо торчит чуть больше второго. Из-под коротких шорт – длинные ноги».

Имеем: юный эсэсовец-дитя (это все Гиммлер – понабрал в СС школоты по объявлению) в коротких шортах и в чем-то еще коричневом.

«Мальчик валится на пол, подвернув под себя лодыжки, лицом вверх. Становится совсем тихо. На груди справа – темное пятно, влажное, сочится, расползается. Сильное ранение. С таким – сразу на операционный стол…

Что же дальше?»

Нюхай его! Нюхай! Должен вкусно пахнуть! А то за «сильное» ранение сейчас наполучаешь, медицина…

Майя долго переживает, что не разглядела, что подстрелила мальчика. Но понимает, что мальчик-то плохой.

«И все-таки – неужели добить?.. Делает еще шаг к нему, не опуская винтовку».

То есть мальчик лежит на полу, а тетя идет на него, «не опуская винтовку». Куда она целится?

«Он скашивает глаза – увидел Майю. Красивые глаза, в длинных ресницах – как подведенные. Брови изогнуты.

– Du hast Mamas Haare, – шепчет.

Майя опускает оружие. Нет, не могу».

А вот как раз теперь я бы на месте пацана сильно забеспокоился – он же на полу лежит, а тетя винтовку-то – опустила.

Майя разглядывает добычу. Помните наших советских раненых – грязных, пористых и вонючих? Которые ну просто фу-фу-фу!

А тут – совсем другое дело. Европа, понимаете ли.

«Лицо свежее, кожа нежная – наверняка еще не брился ни разу. Шея тонкая, кадык не прорисован. Волосы – как сосновая стружка. Подумалось, до чего же похожи на мои…».

В общем, Майя принимает важное решение. На пятнадцатого «совка» и прочих, которые там, на чердаке – забить. Они ж наверняка грязные и старые.

Майя решает тащить мальчика-фашиста в коричневых коротких шортах.

«Шагает он плохо: ноги не держат. Ботинки – черной блестящей кожи, с толстой подошвой (не чета ее кирзачам!)».

В каком смысле не чета? Голенища у кирзачей тусклы или подошвы тонковаты? И почему раньше всюду все грохотали по лестницам и комнатам сапогами, а мальчик-фашист оказался в ботинках? А-а, понимаю: это потому что у нас коммуняки-командиры выдали бабе с 35 размером ноги – сапожищи из кожзама. А вот заботливые дяди-фашисты своего мальчика обули в подходящие ему берцы из натуральной кожи. Еще и начистили до блеска. Ну война же – а на войне все должно блестеть. Немец чистоту любит.

Героиня тащит на себе немчонка. И – вот оно, долгожданное!

«Его кожа пахнет пороховым дымом, а еще еле слышно – кофе с молоком. Майя хорошо помнит этот запах: им всегда в школе давали по средам».

Вот так-то, перегарный бывший пятнадцатый, на чердаке пылящийся. Умри там, неудачник, со своими боевыми товарищами.

«Прислонились к дверям квартиры. Мальчик стоит плохо, ноги подгибаются. Рука, которой он зажимает рану, стала густого красного цвета. Ну вот и твоя кровь у меня на сумке, пятнадцатый… Осталось полпути, пацан, держись!»

Да что ж такое… Эй! Пятнадцатый – это который наш! И он все еще ждет тебя, на чердаке, вместе с другими. Их хотя бы перебинтовать надо. Ты чего творишь-то?

А немчик, почуяв, что неожиданный фарт ему выпал, оживляется и начинает бормотать:

«– Ich hatte drei Brüder. Alle im Krieg gefallen, – выдыхает он, слов почти не разобрать.

Вот болтун, горе какое! Силы береги, кому сказано!»

Брось его, последний раз тебе говорю! На чердаке несколько наших раненых, кровью истекают! Беги к ним, кому сказано!

«Терпи, пятнадцатый, почти пришли. Майя сажает его спиной к стене, поправляет на плече винтовку. Сейчас одолеем последний этаж – и…».

Как я обрадовался, что в дом внизу снова вошли коллеги спасаемого Майей фашиста! Никогда так фашистам не радовался, ей-богу! Наша отважная героиня, аккуратно усадив подопечного, решила бежать прочь, к нашим (тут приходится уже уточнять – к красноармейцам). Майя надеется, что фашисты своего найдут и тому повезет, его спасут.

При спуске по пожарной лестнице Майя падает, потому что «очередная перекладина проламывается под ногой, еще и еще одна» – понятное дело, какой металл выдержит такую сволочь, бойцов своих на шкета-фашиста променявшую… И земля, надеюсь, носить не сможет.

Но нет, земля остается равнодушна. И по ней, по земле, Майя ползет к своим. То есть к нашим, к советским. Ну, в общем, к тем, кто против фашистов.

Запутано стало все, согласен.

А винтовку Майя утратила – та повисла на переломанной пожарной лестнице и раскачивалась, как маятник, что-то для авторши Яхиной символизируя.

Рассказ завершается так. Майя ползет на противоположную сторону улицы. Тут слышится рев самолетов, появляется какой-то капитан, который ругается на Майю – неужели она не слышала приказа, сейчас будут фашистов бомбить! Капитан, слышавший приказ, прячется за автомобилем на противоположной стороне улицы – ну чтоб получше рассмотреть, как… Могу лишь предположить, судя по беспечности капитана, что он собрался смотреть, как точечными ракетно-бомбовыми ударами наши славные парни из ВКС ювелирно отработают по домам напротив. Не, ну а что? Координаты заданы, бортовые компьютеры включены, системы наведения работают.

И впрямь начинают бомбить – умными снарядами обрабатывают немецко-фашистскую сторону улицы. В труху.

Сердитый, но шустрый капитан, пользуясь случаем, покрывает своим телом Майю, как бык овцу.

«Бомбардировка заканчивается внезапно. В резко наступившей тишине отчетливо слышен гул улетающих самолетов».

Тишина – это когда нет отчетливо слышного гула, уважаемая авторша. На то она и тишина.

«Земля перестает толкать Майю. Она выползает из-под капитана, с волос сыплются камушки и мусор».

Камушки и мусор… Какая милая и трогательная деталь. Камушки…

Картина маслом, заключительная: «Майя продолжает сидеть на земле. Ей кажется, что сквозь дым и пыль по-прежнему видна та самая стена, та самая лестница, та самая перекладина, на которой качается тяжелым неустанным маятником оставленная ею винтовка».

Это последний абзац истории о санинструкторе Майе и похеренном ей задании помочь бойцам Красной армии.

Не знаю, зачем госпожа Яхина постоянно лезет в темы, в которых ни бельмеса не смыслит. Не знаю, зачем ее кураторам нужно пропихивать вот такое в литературу. Поверьте, мы еще увидим это в сборнике малой прозы нашей лауреатши.

Но хуже всего – огромен риск, что ей закажут «большой роман» на подобную тему. Ну вы понимаете – мальчикам Колям из Уренгоя нужна своя литература.

Ведь есть прекрасная и пронзительная повесть Виталия Закруткина «Матерь человеческая». Да, идеологически она архаична сейчас. Да, за пятьдесят лет много чего изменилось, в том числе и сама проза. Но ведь когда мы читаем историю о потерявшей всех родных и близких Марии, узнаем о том, как она выхаживает раненого юного немца, – это не вызывает отторжения, мы понимаем героиню. А потому что это написано человеком, знавшим жизнь и смерть очень хорошо. Автор повести «Матерь человеческая» был не только писателем, это был человек, который добровольцем ушел на фронт, освобождал Прагу, брал Берлин, за личную храбрость был награжден орденом Боевого Красного Знамени.

И повесть автору принесла заслуженные награды.

Опубликован бездарный рассказ «Винтовка», как уже говорилось, в майском номере журнала «Октябрь» за 2015 год. В том же году авторша одарила нас всех своей знаменитой нынче «Зулейхой».

Как хорошо, что спустя пару-тройку лет этот журнал приказал долго жить.

Думал ли я, регулярно читавший «Октябрь» с середины 80-х, что буду искренне радоваться его закрытию? Нет, не думал.

Считается, что настоящее художественное произведение всегда меняет что-то в человеке. Теперь я знаю, что и мутная стряпня типа яхинской прозы тоже способна на это. Мой внутренний мир после прочтения рассказа Гузель Яхиной «Винтовка» необратимо изменился – сожаление о закрытии одного из любимых литературных журналов сменилось торжеством и радостью. И надеждой, что те, кто тиснул в праздничном номере эту графоманскую гнусь, будут гореть в аду.

Но этого ведь мало.

Они же отравляют наших детей. Тянутся к их душам и сердцам. Вот посмотрите.

Подготовка к итоговому сочинению по литературе в 11 классе «Рассказ Гузели Яхиной «Винтовка»

Малышева Татьяна Юльевна

Несколько причин побудили выбрать для обсуждения на уроке литературы рассказ Г. Яхиной «Винтовка»:

– заставляет волноваться и следить за сюжетом;

– утверждает вечные ценности в их противоречии: разум-чувства, жизнь-смерть, добро-зло, война-мир, дом-бездомье;

– художественные особенности маленького рассказа.

Вопросы, предложенные учащимся.

– О чем рассказ?

– В чем особенность маленького рассказа?

– Какие мотивы, смыслы развиваются в рассказе?

– Какие стилистические особенности обнаружили в рассказе?

В прошлом году обсуждали роман Г. Яхиной «Зулейха открывает глаза», поэтому имя и факты биографии автора ученикам знакомы».

Не знаю, кто такая эта учительница Малышева. И знать не хочу. Может, просто энтузиастка, поддавшаяся магии «громкого имени» свежеиспеченной лауреатши больших премий.

Не знаю даже, знакома ли эта учительница с упоминавшейся выше прекрасной повестью «Матерь человеческая» и проводила ли она по ней занятия с детьми.

Но что-то мне подсказывает, что нет. Иначе бы ей и в голову не пришло отравлять школьников яхинской поделкой. Представляю, каким «вечным ценностям» и «художественным особенностям» обучились ее выпускники. А потом они, повзрослевшие, с оловянными глазами эти ценности начнут реализовывать.

Все, что нам нужно знать – это то, что мы должны беречь наших детей. От учительниц малышевых. От писательниц яхиных. От актрис с острой гражданской позицией – потому что те слова из ночного кошмара про Великую Отечественную – это подлинные слова Чулпан Хаматовой.

Нам нужно беречь и себя. Свою историю, свою культуру.

Потому что мы в большой опасности.

Есть ли у нас гарантия, что «Винтовка» – всего лишь глупый и дрянной рассказец в почившем журнале, а не ждущая своего часа заготовка для очередного «Великого Произведения о Великой войне» и очередных премий и наград? А потом и нового сериала про «вечные ценности в их противоречии», к очередной годовщине Победы?

Таких гарантий у нас нет.

Офигей

О рассказе Гузель Яхиной «Юбилей». Журнал «Октябрь», № 1, 2018

Все это не имеет отношения к критике – а лишь к тому, что тебе все эти авторы лично не угодили. Но я тебя прошу, заканчивай с этой ерундой, хватит обижаться на весь белый свет. Стать злобствующим упырем… это очень легкий путь; но обратно в человека потом вернуться сложно… А потом – зависимость, наркотическая ломка…»

(мнение эксперта из редакции Елены Шубиной, АСТ)

Здравствуйте. Меня зовут Вадим, и я буквенный наркоман.

(жидкие и вялые аплодисменты)

Вот уже не первый год я плотно сижу на современной антиотечественной прозе.

Я перепробовал многое, пережил всевозможные пограничные состояния, но сегодня хочу предостеречь всех от того, что не угодило лично мне особенно сильно.

Я расскажу вам о веществе, употребление которого вас неминуемо приведет в мир слабоумия, уныния и безвкусицы, превратит в жертву рептилоидов и ваше возвращение обратно в человека окажется под угрозой.

Итак, тема моего повествования – «яхинка» и ее последствия.

Первый раз попробовать прозу Яхиной мне предложил председатель партии «За правду» Захар Прилепин. Литератор и публицист доверительно сообщил, что яхинская проза по-человечески хороша, глубока и убедительна и торкает не по-детски.

Как человек доверчивый и неопытный, я поверил авторитетному лицу и приобрел свою первую порцию «яхинки» у книжных диллеров на районной точке. Товар назывался «Зулейха открывает глаза», мне гарантировали мощный приход и безопасный трип.

Во время чтения я испытывал сильные головные боли и зудящий дискомфорт в глазах. Но я брал пример с мужественного полевого, литературного и театрального командира Захара, поэтому дочитал книгу до конца. После прочтения романа я долго ждал обещанных ощущений, однако случились только приступы тошноты. Мне потом сказали, что с первого раза не всех пробирает и восхищает.

Я пообещал себе забыть об этом неудачном опыте и больше к яхинской прозе не прикасаться. Но уже через несколько дней начал ощущать первые симптомы тревожности, хотя считал, что со мной все в порядке.

Родные мою точку зрения не разделяли, стали выражать обеспокоенность, утверждали, что я изменился, стал злобным, обидчивым, завистливым к чужому успеху и недоверчивым к окружающим.

Я не мог им признаться, что мое недоверие к миру возникло из-за тревожных слухов на районе. Друзья сказали, что сам Захар прозу Яхиной никогда не употреблял. Еще говорили, что он принял только полдозы, потом уезжал на другой район и с тех пор уже пять лет как чистый.

Кому верить, я не знал. Раздражительность моя росла. Приливы злобы и зависти случались все чаще. Сознание требовало нового тумана… И я сделал опрометчивый шаг – сходил по наводке одного товарища и взял себе яхинский рассказ о войне «Винтовка». Попытка обмануть себя, что доза всего в несколько страниц сильного вреда не принесет горько аукнулась. С первых же абзацев я понял, что меня потащило…

Когда я очнулся, мне сказали, что я ползал по леснице стилем «гусеничка» и учил всех класть грудь на ступеньку, как на полочку.

Пережив этот позор и отсидевшись дома несколько недель, я снова ощутил неудержимый зуд в глазах и гул в голове – организм требовал новой дозы.

Мои мысли все настойчивее крутились вокруг одной закладки на моем ноутбуке, и вот однажды вечером, вместо здорового листания ленты друзей я открыл рассказ Гузель Яхиной «Юбилей».

WARNING: Дальнейший текст написан во время нахождения под сильнейшим воздействием силы литературного таланта писательницы-лауреатки и является описанием бэд-трипа, а так же предупреждением всем потенциальным потребителям «яхинки». Не пытайтесь повторить это самостоятельно.

Начинается «юбилейный трип» с весьма мощного прихода: с ориентировки для сотрудников ППС.

«Нос крупный, мясистый, на переносице – две поперечные складки. Брови кустистые, почти черные, с редкой проседью. Глаза темно-бурые, радужка мутная, белки желтоватые, со слюдяным блеском. Подглазные мешки землистого цвета. Кожа на щеках ноздреватая, местами в крупных оспинах…».

Перед нами результат разглядывания пожилым человеком себя в зеркале трельяжа. Не вставая с кровати, лишь «приподнявшись на локтях», сам товарищ Сталин изучает свое отражение. Я очень обрадовался – наконец-то даже зоологические ненавистницы «усатого тирана» признают – сталинский взор был предельно остр и ясен до глубокой старости вождя. Сам я и с монитора буковки не всегда разбираю, всегда тяну по-черепашьи шею поближе к экрану. А придай мне положение «приподнявшись на локтях» да заставь чего разглядеть в трельяжном зеркале, до которого минимум несколько шагов – скорее всего, и себя-то не узнаю, только кряхтеть и багроветь от натуги буду. Но я и не Сталин, чего уж тут… И трельяжа у меня нет.

Кстати, авторесса нам сообщает о сталинском трельяже дополнительную важную информацию:

«…был изготовлен по специальному заказу в мастерской Казанского оптико-механического завода и отражение давал особое, глубинное: в каком бы из углов комнаты человек ни находился, в зеркалах он полностью обозревал помещение и себя в нем с головы до пят в каждой из трех массивных граненых створок».

Ну разве что ви-фи с блупупом не было в трельяже, остальное все работало на совесть – давало граненую глубину. Шах и мат тем, кто утверждает, что Яхина очерняет Казань и казанцев. Вон какие створки делают, с нескольких метров все ноздреватости и слюдяные блески углядишь. Вся проседь в ноздрях видна будет. Надо заметить, к слову «проседь» Яхина питает милую женскую слабость – на первой же странице, помимо редкой бровной проседи, у нее будет еще густая проседь в волосах головы и пожелтевшая проседь усов. Не у самой Яхиной, конечно, а у ее героя – товарища Сталина.

Причем Сталин не просто герой рассказа. Нет, образ вождя вдохновляет и раздувает Яхину в самом что ни на есть творческом смысле, словно бегемот – лягушку в известном анекдоте.

Не секрет, что после «Зулейхи…» второй крупный текст литераторшей вымучивался и выписывался под диктовку ее кураторов и кукловодов. Поэтому и выходил с огромным трудом, примерно как Каменный Цветок у Данилы-Мастера. Впрочем, дадим слово самой авторессе:

«Так вышло, что этот роман («Дети мои» – В.Ч.) начал писаться со сталинских глав. Какое-то время я очень долго пыталась написать основную историю – историю учителя словесности Баха и его семьи, но это никак не выходило. В итоге после долгих мучительных месяцев первое, что получилось написать, это были четыре сталинские главы (на самом деле их было пять, но одну я отрезала и позже составила из нее отдельный рассказ «Юбилей»). И от этих-то сталинских глав уже пошел плясать основной сюжет».

Про пляски народов Поволжья во втором романе нашей прославленной авторессы – разговор отдельный. А нам придется принять горькую правду – мы имеем дело с отходами производства, из которых литераторша состряпала, или, как более изящно выразилась она сама: «составила отдельный рассказ». «Так вышло», понять можно.

Перо не обмакивается осуждать нормальное, здравое, рачительное отношение каждого уважающего себя большого литератора ко всему написанному. Все должно сгодится, все должно пойти в дело – знаменитый «метод бобровой запруды». Писатель-бобер Алексей Иванов создал целую запруду-роман «Ненастье» на основе огрызков и отходов текста-заказухи «Ебург», и ничего – премия «Книга года» как с куста, получите-распишитесь.

Но бог с ним, с этим Ивановым. Хотя нет, почему же – вишенки от яблочек недалеко укатываются. Что Иванов одной рукой пишет, а другой в интернете шарит, просвещается, о чем он там пишет, что Яхина… Впрочем, эта авторесса вообще пишет без рук, из всех необходимых для письма частей тела используя лишь одну – и вовсе не факт, что именно голову.

«В трельяже отражалась сейчас вся спальня, целиком, от мелкоузорчатых узбекских ковров, в несколько слоев накиданных на пол, до гипсовых цветов на потолке. И лицо свое на темно-рыжем фоне кроватной спинки из карельской березы вождь видел крупно и четко, в трех ракурсах».

Я могу легко смириться с полетом авторской фаназии в плане убранства сталинской дачи. Это перед вагоном-теплушкой в музее железнодорожной техники писательница стояла, напитываясь матчастью и впечатлениями (напиталась изрядно, результат мы знаем по блестящим комедийным сценам «кулаки едут полгода по этапу, запираясь от конвоя на засов и проделывая в крыше дырочку для побега» в романе про Зулейху). А вот экскурсии на так называемую «ближнюю дачу» Сталина, что в славном районе Кунцево, не проводятся – режимный объект. Поэтому – да, в тексте про житье-бытье Сталина, пользуясь противоречивыми данными, можно накидать и ковры слоями, и прочего гедонизма наложить во все углы. Воля автора, претензий нет.

Но, скажите на милость, госпожа Яхина, зачем вы испортили вождю спинку его кровати?! Чем таким темно-рыжим вы изволили измазать ее?! Каким образом карельская береза, известная своей светлотой и будто бы свечением, стала у вас неприлично-поносного цвета?

Уставившемуся в чудо-зеркало Сталину видится печальная картина:

«Зубы длинные, охристо-серые, стесанные. На правом клыке большой скол. Межзубные щели широкие. Десны местами кровоточат. Язык сизый, покрыт серым налетом…».

Вождь с грустью понимает, что «это из-за недавнего юбилея». Семьдесят лет – не шутка.

Отец народов принимается с неудовольствием вспоминать какую-то, очевидно, статью в Википедии, где перечисляются присутствовавшие на торжествах в его честь всевозможные члены партии, «(включая режиссера Александрова, композитора Шостаковича, писателя Фадеева, академика Лысенко, всю молодую и рьяную клику маленковых-хрущевых-булганиных-сусловых, а также заботливый женский пол в лице трактористки Ангåлиной и сменного мастера Ивановской мануфактуры Ярыгиной)».

Иосиф Виссарионович пытается подумать о чем-нибудь более приятном, чем клика маленковых-хрущевых с трактористкой и мануфактуристкой. Вспоминает про подарки на юбилей. Особенно отца народов радуют, конечно же, подарки от любимых чад своих, а именно от «благодарных за переселение на новые земли чеченцев, крымских татар, калмыков, балкарцев, понтийских греков, немцев».

Ну а почему нет, приятно же, когда люди ценят твою заботу. Дружелюбные, хлебосольные, верные друзья. Это даже известный фашист, генерал-фельдмаршал Манштейн охотно подтвердить может, есть у него книга, называется «Утерянные победы». Герр нацистский преступник свидетельствует как на духу: «Татары сразу же встали на нашу сторону… Ко мне прибыла татарская депутация, принесшая фрукты и красивые ткани ручной работы для освободителя татар “Адольфа Эффенди”».

Так что будем объективны и справедливы: на удивление тонко подмечается давняя и крепкая традиция некоторых переселенцев одаривать всевозможных правителей и повелителей. И всегда с благодарностью, что характерно.

Однако ни торжеств, ни вот этих вот подарков благодарных, ни булганинско-сусловскую клику вождь не любит. Да что там, он даже к заботливым женским прелестям трактористки Ангелиной и сменного мастера Ивановской мануфактуры Ярыгиной совершенно равнодушен. Что, конечно, слегка подозрительно, но легко может объясняться преклонным возрастом.

А что же тогда отец народов любит, к чему лежит душа его?

А вот к чему. Товарищ Сталин, оказывается, всей душой обожает стритрейсинг. Настоящий и трушный стритсракер, гоняющий по улицам столицы несмотря на годы и должность. Кто бы мог подумать! – скажете вы. Ответ очевиден – конечно, авторесса Яхина, кто ж еще.

Зимний стритрейсинг по-сталински выглядит в исполнении нашей славной лауреатши следующим образом. Изрядно намаявшись на правительственном приеме, организованном в его честь, товарищ Сталин покидает праздник. Приказав неугомонной клике, а так же ткачихе, тракторихе и сватье бабе Бабарихе веселиться и продолжать банкет, товарищ Сталин покидает зал и спешит в свой автомобиль. «На дачу, на дачу!» – командует он.

И вот уже машина мчит его по заснеженной и тоталитарной Москве. Сопровождения, охраны – нет. И вовсе не потому, что Гузель Яхина на самом деле вовсе не Гузель Яхина, а скрытый рептилоид-инопланетянин, имеющий лишь зачаточные представления о жизни землян. Нет, конечно, ведь Гузель Яхина – писательница и лауреатша, а премии в большой литературе выдают только своим. Не могут же взять и опремировать совершенно чуждого нашей культуре инопланетного пришельца, ей-богу. Ну разве только если они сами не…

Да нет, бред какой-то.

Не нужна вождю в стране советской охрана, незачем – пусто ведь.

«Вождь смотрел из теплой глубины салона на пустынные улицы, освещенные тусклыми желтыми фонарями. Дома стояли темными глыбами, спали. Зябко трясли ветвями деревья на ветру, изредка мелькали за окном встречные машины. Прохожих не было, это успокаивало».

Тут бы товарищу Сталину и задремать в теплой глубине салона, ан нет. Тиран вдруг углядел в ночи мужичонку «в нелепой меховой шапчонке», который «упрямо брел через ночь, прижимая к груди небольшой предмет».

«– Догнать! – негромко скомандовал вождь.

Автомобиль резко развернулся, скользнув шинами по льдистой дороге, и через несколько секунд поравнялся с прохожим.

– Рядом езжай. – Вождь соскреб ногтями иней на стекле и припал к окну, стараясь разглядеть лицо мужичка».

Слова худого не скажу об охотничьих инстинктах товарища Сталина – все же человек с Кавказа, кровь горячая, хоть и семидесятилетняя, закипела мигом. Бывает. Клика эта сусловская давно ему приелась, ткачиха обрыдла, трактористка надоела, а Лаврентий так вообще на сыча похож… А тут – таинственный незнакомец, как тать в нощи, да еще и с каким-то предметом у груди. Ну сам ведь напрашивается на повышенное внимание, да не абы кого, а самого генералиссимуса!

Но есть вопрос другой. Каким волшебным образом в «глубине теплого салона» на стекле нарос иней, который вурдалак Сталин и принялся скрести когтями?

Возможно, Яхина описывает какой-то свой травматичный опыт поездок в промерзшем троллейбусе по заснеженной Казани в начале девяностых годов? Вот там наверняка иней белой шубой по стеклам стелился. Нет, Гузель Яхина точно не инопланетный рептилоид, иначе как бы она попала на планету Земля с такими познаниями-то в физике и смежных с ней науках… Таких не берут в космонавты, даже на звезде Тубан.

Короче, дело к ночи – вернее, как раз ночью: мужичонка, «смешно подбрасывая колени, иногда поскальзываясь на льду и взмахивая руками», убегает от хищно фырчащего возле него большого черного автомобиля товарища Сталина. Уже не одного – появились, наконец-то, машины охраны. Кавалькада зловещих авто неспешно едет рядом с преследуемым объектом. Дело серьезное, государственной важности – мужичка со сверточком ловить.

А поймать того непросто оказывается – он, хоть шапочку свою уже и обронил, но сверточком прикрывается и все высматривает просвет между домами, как бы в переулок ускользнуть…

Стреляй, Глеб Егорыч! В Сокольники он, гад, рвется! Там есть где спрятаться!

Но и Иосиф Виссарионыч, что говорится, не лыком шит. От него, как и от Жеглова, не уйдешь.

«– Ату! – выдохнул вождь, и автомобиль прыгнул вперед, почти беззвучно».

Тут-то мужичку и конец. Сбили, на капот поймали, налепили лицом на лобовое стекло. А рядом и таинственный сверточек на капоте оказывается – «обыкновенный банный веник, растрепанный и намокший от снега, очевидно, березовый».

Жаль, авторша не уточнила – не из карельской ли, темно-рыжей, березы. Заиграл бы рассказ! Но нет, упустила лауреатша такую возможность – ограничилась лишь тем, что Сталин в сбитом на радость себе мужичонке с веником узнает самого себя.

А вот и поделом – порядочные граждане по ночам в бани не ходят. Даже двойники самого вождя.

Удовлетворившись зимним сафари, Сталин выдыхает «ладно, поехали» и возвращается на дачу. Вздремнув на кровати с изгаженной спинкой, с утра пораньше он снова смотрится в трельяжное зерцало и ему, судя по всему, видится призрак некой литераторши из будущего:

«Зубы длинные, охристо-серые, стесанные. На правом клыке большой скол. Межзубные щели широкие. Десны местами кровоточат. Язык сизый, покрыт серым налетом…».

Это видение приводит тирана в сильнейшее изумление и страшный гнев, внутри него включается режим «разъяренный Кинг Конг сокрушает мебель»:

«Вождь не выдержал: обхватил обеими руками крайние створки трельяжа, напрягся что было силы и выдрал их из тумбочки, приподнял и, усевшись на кровать, поставил себе на колени. Словно читал огромную, широко распахнутую газету, загородившись ею от всего мира».

К счастью, на этой картине кошмары юбилейного трипа от Гузель Яхиной почти завершаются.

Не могу не признать: я полностью прочувствовал, испытал все душевные муки героя рассказа и даже превзошел его своими мучениями, читая все это.

Скажу больше: яхинский «Юбилей» это настоящее олдскульное варево прямиком из конца восьмидесятых. Будто и не прошло трех с лишним десятков лет, не было никакого переосмысления и развития. Словно на убогой кухоньке под передачу «Прожектор перестройки» тихая городская сумасшедшая бросает в кипящий чан «толстые» литжурналы, полные сенсационных разоблачений о кровавом тиране, помешивает это зелье из прогорклых клише и зябко прячет голову в узкие плечи – иней изнутри на окнах холодит…

…Встревоженые тем, что я не выхожу из комнаты, мои родные и близкие обнаружили меня сидящим на кровати. Поставив себе на колени ноутбук, я держал его за крайние створки и бессмысленно смотрел в него, как в широко распахнутые ворота… простите, книжку, загородившись ею от всего мира.

Мне казалось, как и герою рассказа, будто «что-то стреляло и щелкало, завывало, посвистывало. Что-то рушилось или, наоборот, громоздилось. Затем все-таки падало, катилось, ударялось. Мелькало, мигало, гасло, зажигалось опять. Кровать куда-то неслась, подскакивая на ухабах и громыхая, то покрываясь инеем, то рассыхаясь от жары…».

На третий день после принятия «Юбилея» ко мне стало возвращаться пусть и спутанное, но сознание – то потухая, то погасая, то покрываясь треснувшим от жары инеем, который ковыряли чьи-то жуткие пальцы. Через неделю частично, далеко не в полном объеме, восстановились речь и мышление.

Однако прогнозы нельзя назвать утешительными.

Соседи жалуются на раздающееся по ночам из нашей квартиры щелканье и посвистывающее завывание – это меня до сих пор мучают последствия употребления яхинского текста.

Доктор сказал: еще один такой случай, и я навсегда потеряю человеческий облик.

Но я уверен – это уже случилось. И виной всему – мое пагубное пристрастие к современной антиотечественной прозе.

Запираясь в ванной, я разглядываю себя в граненых створках полочки с зубной пастой и щетками.

Надбровные дуги массивные. Лоб покатый, в поперечных морщинах. Нос крупный, мясистый. Брови с редкой проседью. Глаза болотно-зеленые, потухшие и бессмысленные. Подглазные мешки налитые, синюшно-землистые. Рот полуоткрыт…

Никто из родных не знает, что там, на самом верху ванной полки, у меня спрятана книжка «Дети мои», отменная порция буквенного яда, до которой я, пропащий, рано или поздно доберусь.

Ведь «яхинка» умеет ждать.

Не повторяйте моих ошибок.

Не кормите и не дразните чужих тараканов

А. Аствацатуров. Не кормите и не трогайте пеликанов. М., Редакция Елены Шубиной, 2019

Этот обзор меня подговорил написать писатель Герман Садулаев, друг и поклонник литературных дел мастера Андрея Аствацатурова. Я долго отнекивался, но Герман напирал на то, что его друг – не просто хороший писатель, но и не менее хороший человек, ученый-филолог, преподаватель, литературовед, не от мира сего и самую малость даже святой.

Такого натиска я, грешный, выдержать не сумел и согласился прочесть книгу «Не кормите и не трогайте пеликанов» за авторством столь щедро представленной личности.

Должен признать – в общем и целом список аствацатуровских титулов верен. Я, правда, так и не понял, какое отношение имеют профессии «хороший человек», «преподаватель» или «ученый» непосредственно к литературному мастерству и умению писать художественные тексты, но да ладно. В конце концов, соврал Герман Умаралиевич лишь в одном – что Андрей Алексеевич хороший писатель.

Признаюсь, я углядел в этом его вранье некий злой умысел. Быть может, виной тому воспоминание о школьных годах. Учился у нас в параллельном классе не совсем здоровый мальчик, по странному совпадению его звали Андрюша. Кличка у него была Солдат. Мы, жестокие, злые и неумные дети, обожали подбежать к нему на перемене – обычно Андрюша Солдат смирно стоял у стенки и ни на что не обращал внимания – и громко крикнуть ему в ухо: «Солдат! Шагом марш!» Андрюша вздрагивал, каменел лицом и принимался нелепо маршировать по коридору, жутким голосом запевая песню про «солдат вернется, ты только жди». Остановить его не удавалось порой даже учителям, приходилось просто ждать, когда он сам угомонится. Стыдно это вспоминать, конечно. Но дети есть дети. Непонятно другое – почему некоторые из нас, вырастая, продолжают издеваться над своими несчастными сверстниками. Называют их, например, «хорошими писателями». А те и рады стараться, пишут-маршируют, на смех всем остальным… Нехорошо это. Ученые – они и впрямь не от мира сего частенько. Их беречь надо и делом занимать, а не за рОманы очередные усаживать.

Производитель буквосодержащей продукции Андрей Аствацатуров похож на Жака Паганеля из сами знаете какого произведения Жюля Верна. Помимо удачного косплея внешности, Аствацатуров похож на чудака-ученого и родом деятельности. Он ведь тоже ученый (ну разве что науки разные), такое вот приятное совпадение. Его (Андрея, не Жака) и продвигали, всячески упирая на ученость. Что само по себе вовсе и неплохо, быть ученым-то. Но, к сожалению, мало кто из рекламщиков понимает: как правило, в жизни все наоборот. Филологичность отнюдь не подспорье писателю, а его весьма коварный враг. Вот такой парадокс: либо хороший литературовед, либо хороший писатель.

Конечно, любой нормальный филолог обязан уметь создавать тексты. Просто в силу профессии, как ремесленник. Но есть одна маленькая проблема – литература это все-таки не ремесло, а искусство.

Дальше – хуже. Пиарщики вздумали приплести к учености Андрея Алексеевича еще и его элитную внуковатость. В аннотации к дебютной книге автора прямым текстом говорилось о романе «профессионального филолога, знатока Генри Миллера, внука знаменитого советского литературоведа В.М. Жирмунского». Склонимся в благоговейном поклоне. Начинающим авторам на заметку: сотрясайте плоды с семейного древа своего, хоть кору с него обдирайте, главное – продавайте по рыночной цене!

Впрочем, оправдывая професионального филолога (вот тоже интересный термин, не знаю, употребляют ли словосочетания «профессиональный математик» или «профессиональный географ») можно свалить все на беспринципных менеджеров издательства, – те для красного словца не пожалеют и самых близких родственников.

Косплеями наш питерский Паганель увлекается явно не на шутку, в том числе и литературными. Недаром все в той же аннотации его протаскивают в литературу не только в качестве Знатока и Внука, но и усаживают на тройку с бубенцами: «напоминает по своей интонации лучшие страницы Сергея Довлатова, Вуди Аллена и Павла Санаева». Пристяжного Довлатова как-то особенно жаль – кого только не возили на нем в литературу…

Опять виноваты олухи-маркетологи? Быть может.

Тем более, что с литературными косплеями у Аствацатурова не все гладко. Тут одними патлами и рассеянным взглядом за стекляшками очков не отделаешься – надо творить, то есть из внука-знатока перерастать в творца-отца.

И выявляется серьезная проблема. Этот вид косплея получается у нашего героя из рук вон плохо. В своем творчестве Андрей Аствацатуров похож уже на совершенно другого персонажа, а именно – на мальчика из анекдота, который пытался из какашек лепить то пожарных, то врачей, то солдатиков, а выходили у него одни менты – из-за используемого материала. Если первой поделке великовозрастного мальчика Андрюши еще можно умилиться (и даже сочувственно покивать, слушая, как он свое собрание виньеток именует «романом»), то с каждой новой книжкой ситуация становилась все более удручающей.

Не сомневаюсь, что это стал замечать и сам автор, разглядывая вылепленные им фигурки-рОманы. Мало того, что одинаковые, так еще и кособокие какие, вот досада… Но тут ему на помощь и пришел его филологический (не путать с писательским) профессионализм. Ученый, не моргнув глазом, нам сообщил, что это такие стратегии. «Первая – аскетизм стиля, почти косноязычие… Вторая – залихватская гиперлитературность, сплошные цитаты, демонстрирующие паразитарность текста, паразитарный характер современного мира…».

Снова низко поклонимся действительно мастеру своего дела. Такого изящества в самооправдании еще поискать надо. Даже плохие танцоры не додумались мешающие им части тела к левой и правой стратегиям отнести.

Без шуток – рекомендую отныне разыгрывать эту универсальную «защиту Аствацатурова» всем неумелым или просто халтурящим авторам. Не комар чихнул – доцент сказал!

Налицо универсальность – сказанное Аствацатуровым о своем первом «романе» можно запросто отнести на счет любого последующего и, очевидно, всех будущих его «произведений». Да что там – в самых сложных жизненных ситуациях такой метод сгодится. Попался, скажем, человек на адюльтере, с поличным. Только без паники! «Дорогая/дорогой, все не так, как тебе кажется! Тут просто две стратегии. Первая – нарочитый аскетизм морали. Вторая – залихватская распущенность, демонстрирующая распущенный характер современного мира…».

Вообще о своих книгах, о заложенных в них идеях и стратегиях Андрей Аствацатуров говорит много, охотно и сообщает массу удивительных вещей. Мы еще дадим ему возможность высказаться и поразить нас в самое темечко.

А пока глянем на стенограмму выступления его друга, все того же злого шутника Германа Садулаева перед изумленной читательской публикой на пресс-конференции ТАСС в Петербурге, посвященной выходу книги Аствацатурова «Не кормите и не трогайте пеликанов».

«Текст… не оставляет равнодушным. Всколыхнул меня. Я хочу сказать, что прежде всего, это очень хорошая литература. Сам Андрей Алексеевич как автор это такое значительное явление в современной русской литературе, и каждая его новая книга это такой факт литературной жизни, факт литературной реальности, очень значительный. Эта книга это очень хорошая литература и в ней очень много слоев. Вот что отличает хорошую художественную книгу, это то, что в принципе она ориентирована на читателя. То есть ее читать интересно. Не только коллеге-писателю, не только литературному критику и культурологу, который ищет какие-то пласты реальности, которые там, конечно, есть – но просто читателю. Почти что каждый читатель сможет там найти для себя много интересного и важного. И каждый, наверное, останется в каком-то из тех пластов, которые предусмотрены автором. И ему будет комфортно в каком-то из этих слоев находится. И я думаю, что все слои никто, наверное, не сможет пронзить. Главное, я считаю, что это хорошая литература, ее очень интересно читать…»

Ну мы видим, Герман Умаралиевич закольцевался, как магнитофонная запись на рыночной распродаже. Поэтому из всего этого сомнительного златоустия выделим два ключевых термина: Слои и Пласты. Ими и будем оперировать при разборе очередного факта литературы в виде нетронутого и некормленного пеликана. Потому как все другие фразы настолько расплывчаты и бессодержательны, что лепи их к чему угодно, к любой макулатуре, лишь имена-названия не забывай менять – и готово выступление. Да сами попробуйте, поразвлекайтесь.

Сюжет изделия под названием «Не кормите и не трогайте пеликанов» настолько убог, что пересказывать его нет никакого желания. Но придется, ибо только живой пересказ и уместные комментарии способны внести хоть какой-то смыл в «неравномерный ритм пописов» Аствацатурова. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить коллегу, критика Валерию Пустовую за это гениальное выражение про пописочный ритм. Правда, Валерия имела в виду физиологию своего сына-младенца, но мне кажется, у нас на глазах родился прекрасный, емкий и точный литературоведческий термин.

Итак, о чем же нам повествуют? Помните в «Джентльменах удачи» сценку репетиции новогоднего утренника, где на сцену выходит мальчик в маске волка и монотонно бубнит: «Я злой и страшный Серый Волк, я в поросятах знаю толк…»? Вот так и автор в самом начале зачем-то втискивает своего персонажа в маску великого и ужасного Эдуарда Лимонова. А что – тот ведь тоже очкастый и лохматый был, повстречал в Америке русскую певичку из кабака и в Париж умотал с ней. А у нашего автора герой в Париже с певичкой познакомился, и сейчас в Лондон на встречу с ней прилетел. Понятно, что тут начинаются Слои и Пласты. Герой носит имя-фамилие как у автора, ибо ну грех же упускать очередную возможность обыграть трудности людей с запоминанием и произнесением, – во всех предыдущих книжках было, чего ж и в этой не быть. Но если за приключениями лимоновского персонажа Эда следить увлекательно, то аствацатуровский Аствацатуров уныл, убог и неправдоподобен с первых же страниц. Как тот самый Серый Волк в исполнении мальчика в шортиках. Назвала потаскушка-певица нашего героя «молодцом», а тот, как и положено доценту филологии, немедленно предается рефлексиям:

«Интересно, а почему я сейчас ‘’молодец’’?… потому, что с утра позанимался с ней любовью?»

На этом книжку можно уже было бы и закрыть, но автору удалось меня рассмешить на той же первой странице. Потому что автор решил подпустить деталей и подробностей в биографии героев. Попросту говоря – добавить жизненной достоверности. Но, по традиции всех писателей-рептилоидов, имеющих о жизни землян самые смутные представления, выдал угля: «Она прилетела из Москвы в Париж на неделю спеть в каком-то закрытом местном клубе для русских богатеев». На неделю. Спеть в клубе. В Париже. Никому не известная бабец. Угу. Алла Борисовна, учитесь, как надо жить!

В общем, я быстро сменил гнев на милость и принялся читать «Пеликанов…» уже с удовольствием и наслаждением, бултыхаясь в Слоях и Пластах. Меня пленила поэтика фраз: «Узкая асфальтированная дорожка, вся в каменной крошке…». Меня восхитила дань уважения к любовно-детективной макулатуре, которую просто обожала читать одна из моих тещ: «Ровно неделю назад в моей квартире среди ночи раздался звонок. Громкий и резкий. Ночью все звуки кажутся громкими и резкими, а телефонные звонки – особенно. Я вскочил с постели как ошпаренный и схватил трубку…». Правда, у Марины Беловой в мягкой книжечке под названием «Если у вас нету тети», вышедшей лет пятнадцать назад в Эксмо, получается все же лучше, живее: «Звонок раздался неожиданно громко, как это бывает среди ночи. Я схватила трубку и, чтобы не разбудить Олега, выскочила из комнаты». Я, конечно, понимаю, что это тоже Пласт. Не понимаю только, зачем меня им кормят, да еще таким толстым Слоем на бумагу намазывая.

Дальше все как по нотам – то есть в точности как в песне солиста «Сектора Газа» Юрия Хоя. У того было так: «Твой звонок раздался ночью, Я услышал в трубке голос твой… Ты о ссоре позабыла, ты о встрече попросила…» А у нашего автора инфернальная певичка Катя ночным звонком назначает герою Аствацатурову встречу. На послезавтра, в Лондоне. Так как в жизни героя все происходит само собой, то он, как и персонаж песни Хоя, наплевав на ураган и на злой туман, покупает ван тикет ту зе кэпитал оф Грейт Бритен и отправляется в путь-дорогу. Как там в песне… «Я по твоим соскучился губа-а-а-ам!» Спойлер: про губы еще будет!

Пока Катя, с которой с утра молодечески позанимались любовью в англицком отеле, отправляется писать в туалет какого-то ресторана, сам герой-любовник растопыривает тощие ляжки на скамейке Сент-Джеймсского парка. Откинув патлы с окуляров, он разглядывает пейзаж, предаваясь историко-культурному экскурсу. Ничего постыдного в этом действии, конечно, нет. Ну разглядывает и предается, и пусть, а читатель как-нибудь вытерпит пару страничек из справочника-путеводителя туриста. В конце концов, это важный Пласт, который сам автор доверительно озвучил в одном из интервью: «И вот я стараюсь, когда описываю городской ландшафт, всегда показывать историю». Ну что ж, похвально. Уж если взялся косплеить лимоновского персонажа, то все верно – одним утренним «пистоном» тут не обойтись, нужно подражать во всем, а Лимонов страсть как любил об истории мест рассказывать. Парк, кстати, тоже по-лимоновски пародийно «лежит словно женщина, раскинув во все стороны газоны…». Хорошо, что знаменитая Башня Елизаветы, она же «Биг-Бен», герою не видна…

Катя отливает слишком долго, и наш Паганель, вдоволь насладившись интимными зарослями кустов и стриженными лобками газонов Сент-Джеймсского парка, мается в ожидании. Чтобы скоротать время, он будоражит свой дух воспоминанием о чрезвычайном происшествии, случившимся в аэропорту во время встречи дьявольской Кати. Там дело чуть не дошло до драки со смертоубийством. В общем, какой-то самостоятельный старичок-профессор закатил тихую истерику, приняв героя за ненужного ему встречающего, но дерзкая Катя сказала старичку «брысь!». Как писали классики: победила молодость. Старичок претерпел унизительное поражение и превратился от горя в полупеликана – так морду перекосило, а герой злорадно восторжествовал. Глубокий психологизьмь сцены разворачивается и раскладывается перед читателем пластами, словно женщина, после следующего абзаца:

«Так ему и надо», – подумал я, а вслух сказал:

– Он все-таки пожилой человек. Давай его лучше пригласим в кафе, покормим.

– Щаз-з-з, – коротко бросила она».

Какая небольшая, но насыщенная страстями, коварством, двуличностью и грубостью нравов сцена! Как ярко раскрываются в ней герои!

Просто удивительно, что Герман Садулаев, нахваливая продукцию приятеля, так опрометчиво не упомянул и про Штрихи и Мазки хорошего человека Андрея Аствацатурова. Впрочем, мазки дело деликатное… Может, Герман и правильно смолчал.

Дальше по сюжету в тексте отведено место Пластам юмора и смеха. Обхохочетесь вместе с героями.

Вот Катя искрометно шутит, вспоминая песенку из кинофильма «Золушка», про жука.

«– Ну почему, если на свете жил какой-то старый-сраный жук, дети обязаны вставать в круг? Где тут логика? А если бы жила молодая озабоченная стрекоза? Что тогда? Или пеликан? Тогда бы в шеренгу заставили выстроиться? Так, что ли?».

Умора, да. Впрочем, это же Деталь и Мазок, чтобы мы поняли, какая Катя дура. А то вдруг еще сомневаемся.

А что же Паганель, наш профессиональный адепт филологических наук? А он в полном порядке:

«Я рассмеялся».

Ну а что – смешно ведь, правда. Я так вообще реготал, скрывать не буду. Это еще хорошо, Катя герою палец не показала. Нам, филологам, много ли для веселья надо…

Но шутки в сторону, пора и о серьезном потолковать. У Кати две новости. Одна хорошая – она в Париже переспала с другом героя, и ей не понравилось. И другая плохая – то ли убили, то ли помер просто так некий продюсер Витя. На которого всем насрать, но смерть которого с каких-то непоняток обрекает нашу любовную пару на вечное изгнание и прозябание в Лондоне, инкогнито и на конспиративных квартирах. Герой прекрасно знает, что мертвый Витя, когда еще не был мертвым, совершенно официально потрахивал Катю, но почему-то сильно печалится от факта, что к коллегам по Катиной гостеприимной вагине присоединился теперь и его парижский друг по фамилии Гвоздев. Ишь какой брезгливый, поди, и в автобусе нос воротит от попутчиков! (Спойлер: так и есть, в пятой главе несколько страниц кряду будет нудеть и гундеть, описывая поездку в питерской маршрутке). Но покормив булочкой уток, гусей, голубей и чаек, наш профессиональный филолог и орнитолог-любитель немного успокаивается.

Уточки и прочие пернатые птички далеко не единственные жертвы рефлексий героя. Во второй главе по полной программе достанется туристам. По-старушечьи нудно и дотошно автор перечисляет, мимо кого и чего двигаются туристы в Лондоне: мимо торговцев, попрошаек, полицейских, проституток, наркодиллеров, статуй, фонарей, памятников, обелисков… Потом еще будет добавка про местные атрибуты, которые видит герой: «улицы, тротуары, куртки, пиджаки, панталоны, люди, их руки, их ноги, их пальцы, их носы, фасады домов, ограды». Ну да, помним, помним: «Мелькают мимо будки, бабы, Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики, Бульвары, башни, казаки, Аптеки, магазины моды, Балконы, львы на воротах И стаи галок на крестах». Но вот ведь беда – с Александром Сергеичем читатель словно и сам летит, а с Андреем Алексеичем задыхается под пластами и слоями курток, пиджаков и панталон…

В тексте ничего не происходит, действия и событий никаких нет. Всякие бессмысленные передвижения и поступки героя называться действием права не имеют. Рассказчик просто несет ахинею и плетет околесицу, будто издеваясь над акынским творческим методом – но он не издевается, вот в чем беда. Сочувствия или хотя бы интереса герой вызывает примерно столько же, сколько целлофановый пакетик, который ветер гонит вдоль улицы. Причем даже пакетик на ветру можно суметь подать – создатели фильма «American Beauty» подтвердят.

Но это надо уметь.

Аствацатуров – не умеет.

Так что дальнейший «сюжет» изложу схематично.

«Лондонская эпопея» ничем не закончится и никакой связи с последующими событиями не обнаружится. С певицей выйдет расставанье. Герой помыкается по стремным квартирам, подергает крупные сиськи случайных знакомых предположительно женского пола да и уедет восвояси на родину в Питер. Заодно в чемоданчике своем привезет якобы наркоту под видом свеч от геморроя, за что и будет задержан. Не спрашивайте даже, что это за свечная дикость и прямокишечный бред и как это вообще взбрело в доцентскую голову. Но кровавая гэбня до героя не дотянется своими щупальцами – жопные свечи окажутся настоящими, лечебными, без контрабандной начинки. Это приключение тоже ровным счетом не повлияет ни на что в тексте, который представляет собой бесформенную мешанину из несмешных анекдотов и заплесневелых баек. Впрочем, нытье героя в поисках новой работы (со старой его выгнали за лондонские каникулы) еще унылее. А уж когда герой с помощью автора найдет таки себе местечко в вузе, то мы и вовсе захлебнемся в дотошных описаниях кафедральных склок и пошлых интриг. Увязнем в институтской мышиной возне и путопорожней болтовне. Вывернем челюсти от важных лишь самому автору воспоминаний. Поморщимся от дурацких камео его друзей или вставок-полуцитат с кивками на этих друзей – например, елизаровских «куда-куда, в попу труда», «едет маленький автобус» и прочих. Ах, да – наш знакомец Герман Умаралиевич тоже мелькнет в тексте, пробубнит бородатый анекдот «от чего умер покойник» и даст всем понять, что он веган… тьфу ты, ведантист.

Но этого автору мало. Он своему Герману Умаралиевичу набил рот именами общих знакомых, будто пеликану подклювный мешок камнями. Сцена на похоронах второстепенного персонажа (единственного, кстати, совершившего хоть какой-то здравый поступок в тексте, умерев на проститутке от сердечного приступа):

«Но тут у Германа зазвонил телефон. (…)

– Да, Захар… Филатов подтвердил… Да… Мы все едем. Рудалев, Абузяров… Алиса, само собой… Снегирев, Рома Сенчин. Ага… ну давай, пока. Увидимся в Липках.

Он дал отбой, сунул телефон в карман куртки и повернулся к нам:

– Приятель один звонил, – пояснил он. – Из Нижнего… Вместе едем на семинар».

Все, больше эти ганиевы-прилепины-сенчины и прочие арбузяры со снегирями в тексте не понадобятся. Надо отметить, что вины самого Аствацатурова в этих нелепых междусобойчиках не так уж много. Его подучили и надоумили. Крикнули «Андрюша! Жги для своих!» А он и рад стараться, зашагал по коридору… Пошла писать губерния… Это ведь настоящий Герман Умаралиевич Садулаев, проказник-провокатор, своей выпущенной пару лет ранее писаниной вдохновил на дурацкие вставки-капустники доверчивого Аствацатурова. Открываем книгу Садулаева, и, продираясь сквозь чугун и гудрон авторского слога, читаем первые же строки (заранее должен предупредить – это хтонический буквенный кошмар, я и не знал, что в двадцать первом веке можно так писать авторам премиальной боллитры): «Когда страна забурлила протестами, словно желудок солдата, с голодухи переевшего гороховой каши (вернее, забурлило только в двух-трех больших городах, но взгляду рассерженных горожан так и представлялось, что вся Россия вот-вот возьмется за дубье и пойдет колошматить внутреннего француза), студенческие активисты обратились к коллеге Ауслендера, профессору филологии Рюрику Иосифовичу Асланяну, с просьбой выступить на революционном митинге. Профессор был американист, большой знаток Генри Миллера и по убеждениям анархист, чего не скрывал даже от ректора; но все ему прощалось за богатую родословную и сумасшедшую популярность у юных филологинь (даже на факультативных спецкурсах аудитории ломились от добровольных слушательниц, втайне соблазненных сомнительной перспективой транслировать в будущее ценный интеллектуальный генофонд)».

Уф. Все, обещаю – в дальнейшем я вас избавлю от выполнения тяжелоатлетических упражнений по чтению подобных цитат. Я же не изверг, не премиальный автор.

Но есть у меня подозрение, что конца края переписки Энгельса с этим… как его дьявола… Каутским – не будет еще долго.

Поэтому в оставшейся части обзора отмечу лишь некоторые самые яркие, достойные читательского внимания моменты и нюансы этого произведения. Или, если угодно, ключевые Слои и Пласты.

ЯЗЫК. Он богат, легок, красив и колоритен, словно мелодия игрока на гармошке в электричке. Если автору понравится (а ему понравилось) слово «совокупление», то будет вам «тосковал, как животное, лишенное регулярных совокуплений» и «морские чешуйчатые змеи из поэмы Кольриджа, решившие совокупиться», причем оба эти совокупления совокупляются с помощью автора на одной странице. Слово «обобщенный» автору полюбилось еще больше, и он, будто совокупляясь с ним, присовокупляет его направо и налево: «человек в двубортном костюме с обобщенными чертами», «двое ведущих обобщенного вида», «приятель, тоже тощий, с очень обобщенными чертами лица», «Петр Валерьич, заместитель, человек обобщенного вида», «гладкие, отполированные черты лица, несколько обобщенные»…

Разумеется, читать Аствацатурова несравненно легче, чем того же нынешнего Садулаева, который когда-то писал на уровне приличного журналиста, а ныне сплошную гороховую кашу выдает.

Но Аствацатуров, как ни крути, действительно филолог. Поэтому мне не слишком понятны восхваления языка и слога его текстов. Да, косноязычия совсем немного, но где вы там, уважаемые критики и рецензенты, красоты и высоты обнаружили, а? Хвалить филолога за такой слог это примерно как повара хвалить за то, что воду вскипятить умеет.

СЕКАС. Вот что коренным образом отличает эту аствацатуровскую поделку от предыдущих, практически девственно чистых в этом плане. Вот уж Пласт так Пласт – слоистый, что бабушкин чайный гриб в трехлитровой банке. Будет все – короткие халатики, трусы-стринги, бюстгальтеры (ими героя будут хлестать по мордасам), будут колыхаться крепкие, мясистые груди-буфера… Будут вывороченные губы, причем много раз, будет всевозможная влажность и даже мокрота во всех подходящих и не очень местах… Само собой, будет и аккуратный разрез промеж прохладных ног, и полукружья всякие довеском.

С чего бы это на автора нашло? Неужели и нашего Паганеля, словно Джонсона Сухого Лога из рассказа О’Генри, посетило бабье лето?

К сожалению, нет. Эротический ларчик открывается проще. Нашего автора снова обвели вокруг пальца. На этот раз над ним подшутил никто иной, как Дмитрий Быков. Автор простодушно признался в одном из интервью, что именно этот похотливый мустанг от литературы, этот настоящий купидон в супертяжелой весовой категории и суматори любовного татами, этот взрыв атомной бомбы «Толстяк» над нашими многострадальными головами и дал ему ценный совет: подпустить в текст всяких сисек, писек, вывороченных губ и вообще всяких секасов побольше. Доверчивый автор последовал совету усато-пучеглазого тролля и теперь мы с вами можем сполна оценить злую шутку заслуженного амура Российской Федерации.

О сексе и женщинах Андрей Аствацатуров читал много. Не могу утверждать, что его взгляды на предмет полностью совпадают с мыслями по этому же поводу блистательной Новодворской (помните ведь ее бессмертное: «Секс – это занятие не слишком увлекательное. Это скучно: я читала»), но будь Валерия Ильинична жива, я бы немедленно заподозрил, что именно Аствацатурова она и читала.

Любовно-постельные сцены у автора сильно радуют. Читая некоторые из них, я впал в когнитивный ступор.

Судите сами. Вот у автора в тексте есть, значит, сцена: «Он и Она в гостиничном номере». Это не любовное свидание в почасовой гостишке сети «Подушкинд», или как там она называется. Герои в чужом городе, им просто жить негде. И они давно познаша друг друга. Он сидит на кровати, смотрит телевизор. А Катя в ванной плещется. И вот Катя выходит, в «очень коротком халате» и с мокрой головой. Садится на кровать. Он, значит, на ее мокрые ноги в мелких каплях воды смотрит и дрожит от вожделения. А Катя снимает халат и оказывается в трусах и бюстгальтере. Ну потом она бюстгальтер снимает с себя и швыряет в лицевую часть черепа головы героя. Может, глаза ему застежкой или косточками хотела выбить, я не знаю. Но волноваться за героя не будем – у него там такие диоптрии, стекла толщиной с лобовую броню танка ИС-2.

Я задумался – а на кой она вообще в ванной после мытья корячилась и влезала обратно в свои трусы-лифчики, да еще не обтеревшись как следует, на мокрое тело все нацепила? Думал, думал… Спросил жену. Та озадачилась, тоже думала, думала, потом с восточной деликатностью предположила: «Наверное, дура какая-то!».

Вариант героини Светличной из «Брильянтовой руки» в улетном зеленом купальнике не рассматривался – все же в кино дама была на спецзадании. Это другое, понимать надо.

Был вынужден обратиться к помощи зала – к друзьям и подписчикам в фейсбуке.

Что же. Мнение уважаемой публики разделилось. Многие дамы и некоторые примкнувшие к ним фетишисты-мужчины встали на защиту поступка Кати. Объяснение, казалось бы, не лишено здравого смысла – Катя хвастает и соблазняет своего очкастого и патлатого избранника изысканным дорогим прикидом. «Выгуливает бельишко», по меткому выражению одного из комментаторов. Чтобы любовник это бельишко изорвал зубами, обслюнявил нежный шелк, поддел оправой очков тесемки на стрингах… Но, если честно, версия малоубедительная – не те персонажи, не та обстановка, и слишком быстро лифчиком по сусалам герой получил – поди, и не разглядел толком кружавчиков… Впрочем, это лишь в пользу комментаторов говорит – наши люди добры и всегда готовы прийти на помощь автору.

Мужчины сидевшие или служившие, а также дамы с богатым житейским опытом предположили, что Катя в трусах и лифчике и мылась – заодно и постиралась, ибо торопилась и практичная. Или чтобы не простудиться. Или вообще не мылась, а так, голову намочила, а сама в едадиле скидки на пельмени искала, поэтому и проторчала так долго в ванной.

И, наконец, моя любимая категория читателей – циники и негодяи, как и я сам – решительно заявили, что автор матчасть изучал по кинопродукции, а там такое частенько показывают. «Если внимательно посмотреть немецкие фильмы, то можно обнаружить, что многие дамы подходят к этому делу в туфлях на высоком каблуке, а многие – вообще в сапогах». «Настоящему писателю некогда исследовать жизнь во всем ее безобразии. А в сериалах этим всегда занимаются в белье». «Автор нарушил правило № 1: Пиши о том, что знаешь». Вот так сурово и, на мой взгляд, совершенно справедливо заметили в ответах на вопрос – «на кой?»

Но в тексте все оказалось гораздо интереснее. Вот, оказывается, какая проблема возникает, если героиня без трусов и всего прочего перед героем. Причем возникает проблема не у нее, а у самого героя.

Дело в том, что когда Катя голая, она для героя как бы «исчезает, но каждая ее часть остается, просыпается к собственной новой жизни».

Держитесь крепче за ручки кресел:

«Разглаженные губы как будто не знают о больших крепких грудях, которые вроде как теперь уже не знакомы с загорелой спиной».

Уже не знакомы. Но когда-то явно были, ага.

Глубоко. В женщинах, автор, может быть и впрямь не силен, но зато какой реверанс старой доброй классике! Кто ж не вспомнит замечательные строки: «…А он взял мои девичьи груди, И узлом завязал на спине!».

Женские груди, причем обязательно большие, автор заметно любит и эту похвальную любовь мы ему запишем в плюс, даже закроем глаза на совершенно очевидное пережевывание лимоновской прозы из сборника «Американские каникулы» в сценах с некой Мисси, очень плечистой в области сисек девушки из Америки. Мисси никак не повлияет на сюжет и героя, помашет выменем и скроется из виду. Равно как и некая кафедральная Дина, которой герой нравился и она ему тоже нравилась. У Дины, разумеется, «крепкое короткое туловище, могучие крестьянские груди». Еще будет девушка Наташа, якобы избранница героя, у нее будут «пухлые щеки, пухлые губы, пухлые руки и груди, пухлые ноги».

А у бедного читателя от всего этого будет пухлая голова.

КНИГИ. Их в тексте упоминается много – как прямо, по названиям, так и косвенно, в виде всевозможных филологических забав с цитатами, обыгрыванием и реминисценциями. Эту часть жизни автор действительно знает и полностью оправдывает звание «профессиональный филолог». В книгах автор и его герой копошатся с тем самым серьезным и слегка сладострастным вниманием, с каким перекладывает квитанции за газ, воду и свет одинокая старушка возле серванта в полутемной своей комнатушке.

Собственно, это и есть единственная положительная сторона буквенной поделки Аствацатурова – возможность небольшой прослойке читателей ощутить нечто схожее с разгадыванием сканворда, опознавая различные отсылки. Но что хорошо для статьи или книжки-литкапустника, совершенно негодно для «романа» и уж тем более для «Национального бестселлера» или «Ясной Поляны», куда эту поделку всячески пропихивали друзья и хорошие люди.

С книгами у героя все получается куда как лучше, чем с женщинами. Скажу больше, одной книжной сценой автор меня просто покорил.

Значит, дело было так. Наш герой лежал в постели, читал книжку и отмечал, что «из-за отсутствия регулярного секса, и даже не регулярного, а какого бы то ни было», его «постоянно посещали грязные фантазии». Ну это дело житейское, нормальное, многих из нас эти фантазии вообще не отпускают – хоть волком вой, хоть книжки садись пиши…

И тут герою звонит – ну, конечно, Катя. А герой, напомню, «лежал в постели и читал Томаса Вулфа». Я сначала по привычке зацепился за имя и попытался вспомнить, что же там такого из своих грязных фантазий описал несчастный Томас. Но затем решил – нет, дело в более тонком намеке на горечь одиночества, что одолевала рано почившего американского классика. А от одиночества люди начинают совершать самые диковинные поступки, да. Герой и начинает их совершать во время телефонного разговора с Катей. Та ему сообщает, что у нее новый любовник. Герой реагирует так:

«– Поздравляю, – сказал я спокойно и постучал ногтем по обложке книги».

Катя спрашивает, нашел ли и он кого-нибудь себе.

«– Ну, так… – сказал я уклончиво. Я отогнул двумя пальцами, большим и указательным, уголки страниц и прошелестел ими».

На этом разговор практически прекращается, к моему глубочайшему сожалению. Все-пока-отбой и автор преступно лишает нас возможности понаблюдать за манипуляциями героя с книгой дальше. А ведь сколько всего можно было бы совершить! Приоткрыть томик Томаса Вулфа и тайком заглянуть ему промеж страничек, аккурат между 738-й и 739-й… Смочить палец слюной и медленно провести им по книжному корешку… Прижаться щекой к блинтовому тиснению первой сторонки обложки… А уж если постигнет удача и у книжки окажется ляссе, то пожевать его и обсосать хорошенько… И все это проделать, не отрываясь от телефонного разговора… А уж если Томаса Вулфа положить на Маргарет Митчелл… А под Митчелл подложить Хемингуэя…

Да ну вас к черту, уважаемый автор! Теперь и про меня люди думать будут, что у меня чего-нибудь регулярного нет…

ГЛЫБИЗНА. Глыбизна – это когда автор делает глубоко, извлекает из этого своего глубоко глыбу философского наблюдения и пытается нам свое полезное ископаемое скормить или хотя бы запихнуть в карман.

Это очень и очень важные моменты повествования, в которых автор дает понять – мы читаем серьезнейшее произведение. Для тех, кто не поверил или попросту не понял, автор поясняет свой глубокий замысел в многочисленных интервью. Сам Аствацатуров на полном серьезе уверен, что создал ни много ни мало а целый религиозно-протестантский роман. Потому что там есть Христос. И пеликан – «знак Христа, знак отречения». «Идея представить замысел, в который мы вовлечены. Религиозная идея – вот тут она, как нам представить мир до людей. Ведь он же до людей когда-то существовал…».

Ну вы понимаете – новые Пласты и Слои обнаруживаются за всем этим снулым житейским опытом и нелепым высасыванием из пальца буквенного наполнения для текста. К сожалению, обнаруживаются больше самим автором, чем читателем. Роман, по мнению самого автора, наполнен «идеей детерминирования, это роман о том, что человек лишен свободы воли».

Да нет, это Андрей Аствацатуров лишен таланта в изображении живого человека. Порассуждать о человеке на основе прочитанного (а нельзя не признать, что Андрей Алексеевич прочитал немало книг) автор может с удовольствием и завидным умением – он действительно отличный лектор, слушать его приятно. Но изобразить человека Аствацатуров, увы, не может. Чтобы уметь описывать человека, нужно уметь с людьми общаться, уметь их видеть, понимать, хотя бы преломляя через собственную призму – как это мастерски делал Лимонов. Или Миллер, специалистом по которому Аствацатуров является, такая вот ирония судьбы.

Глыбизну автор пытается слепить всеми доступными ему способами, а доступен ему лишь один – клацанье кнопками на клавиатуре компьютера. Способ действенный, но не всегда срабатывает, ведь нужно чем-то это подкреплять, желательно – мыслями и умением их художественно излагать. Мысли у автора имеются, а вот все, что так или иначе требует художественного умения – с этим полная беда.

Поэтому мы время от времени будем сталкиваться с не имеющим никакого отношения к сюжету словоблудием героев, наподобие лекции Петра Алексеевича (того самого молодца, что от передоза виагры помер в борделе) об искусстве и вечном. Однако можно сказать автору большое спасибо за то, что развратник-профессор не шибко утомляет читателя бубнежом про Лютера и Христа – буквально на страничку-другую, потом он просто бухает за шкафчиком на кафедре, из крышечки термоса.

А иногда в виде особых Пластов и Слоев глыбизны нам подкинут вот такое хвилосохвское наблюдение:

«Катя принимается сосредоточенно, резкими движениями разрезать стейк. Видно, его только что принесли. Из надрезов сочится кровь, смешиваясь с бурым соусом. Словно прошлое с усилием прокладывает себе путь, выбираясь наружу из-под власти ничего не стоящего безмятежного настоящего».

Едва я одолел этот абзац, как перед взором моим мгновенно возникла парочка знаменитых ценителей-театралов из фильма «Двенадцать стульев»:

«– Великолепная находка! Вроде бы песня не при чем, а какой большой смысл!

– Глубоко… копает…».

Потом я перевел взгляд на только что купленный в Макдоналдсе Биг Мак (умоляю, ни слова о вреде фастфуда – он куда безобиднее современной боллитры). Мясные котлетки укоризненно напоминали о былых моих браках. Опавший углами лепесток сыра говорил о безвозвратно ушедшей юности. Измазанные соусом лохмотья салатовых листьев пытались выпасть на поднос – словно сама моя растрепанная жизнь с усилием вырывалась из-под гнета ужасающего бессмыслия бытия. И три хлебные булочки разделяли ее на важнейшие этапы предназначения – рождение, чтение книг, смерть. И россыпь кунжутных семечек на куполе верхней булки взывала к кантовскому императиву, к звездному небу надо мной…

А уж когда я умял Биг Мак и придвинул к себе стаканчик мороженого с шоколадным наполнителем, да разглядел, что оно слегка подтаяло, и светлые мечты былых дней смешались с темной реальностью настоящего, и возникло из ниоткуда извечное противостояние и единение инь и ян…

Да ну вас к черту снова, уважаемый автор!

Но самая важная глыбизна постигает читателя в одном из серьезнейших (по мнению автора) моментов, когда на арену цирка авторского повествования выбегает некто Кирюша. Кто такой Кирюша? А это такой голос в голове пыхнувшего травки героя. Кирюша спрашивает, не бздо ли ему, читает «стихотворень», написанный коллегой героя по Кате художником Гвоздевым, говорит слова «йыых, елту з’ян, кхиртл», спрашивает о предназначении коровы, пародирует посла шведского из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию» и пугает героя полицией.

Об этом разговоре с Кирюшей сам автор (а он, помимо всего, убежден, что Кирюша – это не просто чертъ залетный, нет, это сам Диаволъ явился в гости к Паганелю) выразился в интервью вот как: «Разговор непонятный. Мне он, как автору, понятный, а читателю кажется непонятным… Что это бред… А это не бред!».

Так надо учиться писать понятно, дорогой Андрей Алексеевич, и сразу дело наладится. Я понимаю, что вам некогда – надо учить других писать книги в своей «литературной мастерской». Одного опасаюсь: такими темпами вы разучитесь писать даже те книжки, которые у вас действительно получаются – литературоведческие.

А если кто и впрямь надумал учиться писать книги в подобной шараге – ребята, бегите оттуда, пока не поздно.

Серьезно – семь раз подумайте, чему вас может научить в «литературной мастерской» подобный «мастер». И один раз сбегите навсегда.

Потому что от автора Аствацатурова и его героя Аствацатурова сбежал даже дьявол в образе «голос по имени Кирюша». Если вы думаете, что беседа с Кирюшей как-то повлияла на сюжет, на героя, на читателя – спешу разуверить: не больше повлияла, чем смерть лысого Вити-продюсера, сиськи-буфера Кати, мясомолочное вымя американки Мисси, жопно-наркотические контрабандные свечи, закусывание водки шпротно-рвотным пашетом, поездка за браконьерской икрой к сифилисной бабке и прочие ключевые вехи этого глубоко философского произведения с мощным религиозно-протестантским наполнением и яркой эстетической полемикой с друзьями-писателями (она тоже, по мнению автора, обильно представлена в тексте).

Кирюша просто сгинул, как и не было его.

Но я знаю, куда он делся и что с ним случилось. Кирюша издох от скуки и тоски, потому что после его бенефиса автор будет нас мучить двумя сотнями страниц неимоверно унылого чтива про вузовские дрязги. Я сам чуть не сдох, а у меня закалка ого-го – в вузе проработал почти двадцать лет.

Можно ли писать плохие книги?

Надо стараться не делать этого и писать хорошие. Не всегда получается, согласен. Бывают у каждого автора неудачные произведения. Иногда даже все подряд. Но устраивать вакханалию заказной хвалебной критики, нести бред про хорошую слоистую литературу на специально созванной пресс-конференции ТАСС, раскидывать этих «Пеликанов…» по премиальным полянам, как глухонемые торговцы свой товар по столикам в кафе – это за гранью добра и зла, ребята.

Особенно отличились представители так называемой альтернативной критики, которую возглавляет нежно любимая мной критикесса Анна Жучкова.

Сама Анна зачем-то примкнула к шутникам, уверившим доверчивого ученого-филолога, что он действительно умеет писать художественные книги и написала несколько глумливый отзыв о его произведении.

Едва прочитав первый абзац, я реготал еще громче, чем когда меня и героя Аствацатурова смешила певица Катя рассуждениями про старого жука.

Анна зашла с козырей:

«Можно смотреть на все прямо, а можно чуть сбоку, с иронией. Тогда удлиняются тени, деревья качаются, делая ветер, а мир меняет пропорции. Можете считать текст Аствацатурова плоским. Для меня он объемный, как пеликаний мешок. Пеликан весит 5 кг – емкость его мешка достигает 13 л.».

Есть у меня опасения, что Аствацатуров верно просечет фишку и следующие его романы будут называться не менее оригинально.

Могу помочь с подсказками.

«Не пугайте и не ощипывайте страусов». Вес одного страусиного яйца достигает 2 кг. и заменяет от 20 до 40 куриных яиц.

«Не катайтесь на слонах и не дергайте их за хобот». Хобот у слона – ну это вообще космос! До двух метров в длину, состоит из 40 000 мышц! Вам в вашу копилку альтернативной критики для будущих рецензий и обзоров произведений авторов нужных, полезных и своих.

«Не купайтесь с синими китами и не плюйте им на спины». Ну тут все понятно, едва уважаемая Анна узнает, что пенис синего кита достигает в длину нескольких метров, – восторженная рецензия милому ее сердцу автору гарантирована.

Понимаю, что альтернативная критика задумывалась Анной как противостояние официозу, но в итоге мы видим скатывание к альтернативе здравому смыслу, вкусу и элементарной честности перед читателем и литературой.

Практически вся нынешняя «литературная тусовочка» представляет собой уродливую смесь из реалий королевства кривых зеркал и сказки про новое платья короля.

Александр Кузьменков однажды верно заметил: «Категорический императив современного критика: восклицать, восхищаться и высокопарных слов не опасаться». Хвалебные отзывы на беспомощную писанину Аствацатурова подтверждают справедливость этих слов.

Не люблю громких слов, но на сегодняшний день лишь новая критика делает попытки донести до читателей правду о положении дел в большой литературе.

Новая критика вовсе не стремится непременно сорвать с автора покровы, вымазать его дегтем, вывалять в перьях да протащить по улицам. Как правило, нынешние премиальные авторы умудряются проделывать это все с собой сами, собственным творчеством. А их окружение и обслуга уверяют, что это просто такие богато украшенные костюмы у представителей большой литературы.

Считаю ли я Андрея Аствацатурова графоманом?

Нет, не считаю.

Графомания это болезненная тяга к бездарному и обильному сочинительству. У Аствацатурова такой тяги нет, хотя его «художественные тексты» безусловно графоманские. Над весьма слабым в понимании людей Андреем просто глумятся (ну хорошо, хорошо – некрасиво подшучивают) те, кого он считает друзьями. Кричат ему в ухо: «Андрюша! Ты писатель! Пиши еще!» Далее вам известно.

Андрей и сам словно чувствует – что-то не так. Но высказать это у него получается только через своего героя, и то вскользь, опасаясь развить важную тему. А ведь Аствацатуров в тексте «Пеликанов…» неожиданно бросает: «Мне казалось, все меня хотят обдурить, обсчитать».

Тот случай, когда не креститься надо, не писать очередной «роман», убеждая себя, что он на философско-религиозную тему и являет собой диспут с друзьями, а нужно бежать. Бежать от таких друзей подальше.

Ведь Андрей умеет писать хорошие книги – литературоведческие. Я зачитывался его книгой «И не только Селинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы». И всем горячо рекомендую. Там есть очень слабые места, когда автор подпускает в текст «житейских заметок» или пробует себя (провально) в жанре художественного очерка. Но когда Аствацатуров доходит до любимого дела, которое знает прекрасно – до разговора о литературе – вот там и расправляются его крылья, и крылья эти вовсе не пеликаньи, а более высокой природы.

Так не делайте же из хорошего ученого законченного и жалкого графомана. Перестаньте ему врать и кормить его привычной для вас отравой. Отпустите его на волю, в родной для него мир академической науки – там его просторы, там ему взмывать и парить.

Ну и последнее, чего нельзя не отметить. Редкий графоман долетит до… тьфу ты… удержится от того, чтобы, ликуя от свершенного, от всех навороченных им Пластов и Слоев, не зафиксировать еще и Вехи – где писалось, где трудилось, где творилось и в какую эпоху. Это – важно. Это – для потомков. Буквосодержащий продукт «Не кормите и не трогайте пеликанов» помечен автором так: «Санкт-Петербрург – Комарово – Палермо, 2015–2018».

Пребывая в полном очаровании, уподоблюсь автору и я.

Шанхай – Сучжоу – Нинбо – Шанхай (дома, в скоростном поезде, в сетевом отеле, у тещи в гостях и снова у себя дома – могу предъявить билеты, квитанции, фотографии и тещины гостинцы), ноябрь 2020.

Даня слышит голоса

Д. Орлов. Романы «Чеснок» и «Саша слышит самолеты»

Как и многие мальчишки, каждое лето я проводил на даче. Разве что иногда в лагерь ездил (для молодежи – не в гулаговский, а пионерский), но не на полную катушку в три смены, так что все равно досиживал срок на дачном поселении, под Москвой и под присмотром бабушки и деда. Досиживал в прямом смысле – в августе часто портилась погода, все ближе ощущалось дыхание осени… Затяжные дожди, иногда неделями, бесконечное пу-пу-пу-пу-пу капель по шиферной крыше, мокрые ветви яблонь за окном террасы, сырость, слякоть на участке… Какое уж тут гуляние. Тогда еще люди не умели проводить досуг популярным нынче способом – поглаживая пальцем прямоугольное стеклышко. Приходилось развлекаться иначе – чтением книг и просмотром телевизора. С последним не всегда получалось – то и дело отключали электричество, иногда на долгие часы. Все доступные мне на даче книги, разрозненные томики Купера, Беляева, Крапивина, Лондона и Стивенсона были прочитаны по несколько раз. Бабушка и дед были людьми немногословными, в общении ценили ее же, немногословность. А я вон, видите, какой зачин накатал, и все остановиться не могу… Попал под очарование таланта рецензируемого автора, не иначе… О чем я? А, так вот, наступал момент, описанный классиками: «Ипполит Матвеевич маялся». Заняться было решительно нечем. Но однажды случилось чудо – роясь от скуки в шкафу, я наткнулся на здоровенную стопку каких-то журналов под странным названием «Роман-газета». Я знал, что романы выглядят вовсе не так – романы это крепенькие бумажные брикеты в твердых обложках, да и газеты совсем иначе устроены. В попытках разобраться, что к чему и радуясь хоть какому-то занятию, принялся читать их все подряд…

…Не хочется огульно хулить всю эту роман-газетчину. Ведь она закалила мой характер – именно после роман-газетных произведений я понял, что могу осилить любой художественный текст. А еще в эти номера иногда заносило весьма стоящие вещи – «Приключения Вернера Хольта», «Буранный полустанок», «В августе сорок четвертого», произведения Быкова, Адамовича… Но были там и совершенно тягомотные произведения, одолеть которые заставляло меня лишь врожденное спортивное упрямство.

Вот и едва начав читать роман Даниэля Орлова под названием «Чеснок» я словно перенесся в детство. Снова будто оказался на дачной веранде, услышал шум дождя, храп дедушки в комнате, шорох перебираемой бабушкой гречневой крупы… а у меня в руках самый скучный из всех текстов «Роман-газеты»… и я таращу глаза на буквы… Не заметил, в общем, как закемарил… Очнулся, огляделся, прислушался – за окном гудит, звенит, трещит, кричит азиатский город-муравейник. Начал читать роман заново, принялся сражаться с невыносимым текстом… Очнулся от сна уже затемно. Как там у классика – он опять поспал немножко, снова выглянул в окошко… Три дня и три ночи я бился над орловским текстом, как… Хотел было написать «былинный богатырь над сумой переметной», да нет, какое там… Увяз в начальных главах этого «Чеснока», как несчастный путник в болоте. Засыпал дурным сном на очередных абзацах и не мог проспаться. Даже начал завидовать одному из героев текста: «Ночью, после возвращения с Гряды, к Андрею не шел сон», потому как ко мне-то сон, после возвращения с Гряды авторских высот стиля, не просто шел, а бежал со всех ног даже посередь дня.

Автору удалось то, чего никак не удавалось сотворить со мной многим куда более именитым писателям – вызвать в моей душе изумление и потрясение.

Не в этом ли и заключается цель искусства?

Неважно, что изумило и потрясло меня открытие, что и сейчас, в двадцать первом веке, есть люди, умудряющиеся писать так, как считалось постыдным еще при Леониде Ильиче, а то и при Никите Сергеевиче…

Но обо всем по порядку.

Писатель Даниэль Орлов похож на столяра Луку Александрыча из мультфильма «Каштанка» по одноименному рассказу А.П.Чехова. Друзья Даниэля Орлова, товарищи и просто сочувствующие называют манеру его письма «активным реализмом» и «умелой стилизацией под соцреализм». И они именуют автора трудолюбивым. Это действительно так. Автор трудолюбием превосходит не только столяра, но и кропотливого жука-древоточца. Над романом «Чеснок» Орлов работал много, упорно и от души. В итоге – добытым и выстраданным лучшим он победил и разрушил в своем тексте все хорошее, что там было или могло быть. Продукт вышел настолько опилочным, что я несколько раз перепроверял информацию – а точно ли мы с автором ровесники. Не мог отделаться от ощущения, что читаю прозу динозавра-совписа лет восьмидесяти пяти. Причем такого совписа, который с юных лет учился подражать писателю Куваеву, да так и не выучился толком. А ведь Куваев далеко не лучший представитель производственного соцреализма, были и мастеровитее писатели в ту эпоху – ну тут уж так распорядилась судьба, что именно Куваев попал в советские классики и именно с Куваевым критики повадились сравнивать Орлова.

Что совершенно напрасно. Орлов самобытен, у него свой особенный стиль, своя узнаваемая лексическая избыточность, свои залежи неликвидных метафор и свой унылый, как зимнее поле в сумерки, синтаксис. Текст его похож на огромную кучу (старательно возведенную, отметим) бревен, веток, мусора и пучков травы над совсем небольшим лепестком творческого огонька – костра и тепла, как можно догадаться, не получилось.

Понятно, что Орлов описывает хорошо знакомую ему жизнь и очень хочет, чтобы читатель в это поверил. Для этого он насыщает и перенасыщает текст бесконечными и неинтересными подробностями, которые должны удостоверять подлинность описаний.

Но зачем он выбрал такой способ – непонятно. Словно какие-то недобрые голоса нашептывали автору прямо в сознание: ты великий писатель и ковырятель земли русской, посему пиши много, обильно, весомо и большими кучами… Неимоверно длинное начало его нудного текста предстает типичным производственным романом советского времени, неторопливым, заскорузлым, с трудно читаемыми предложениями-многочленами. Уже полвека назад такой романище был анахронизмом, а к середине восьмидесятых выглядел просто неприлично. Сравним описание производственных процессов:

У Д. Орлова:

«А скажем, это что такое? – Алимов пнул носком ботинка ржавую трубу.

– Обсадная – с достоинством ответил Андрей, подошел ближе и добавил – для колонкового бурения, на замке.

– На замке… – повторил мастер задумчиво и вдруг резко, словно вел допрос, – Диаметр инструмента при забуривании?

– Сто двенадцать миллиметров.

– Длина направляющей обсадной?

– Шесть, реже четыре метра.

– От чего зависит?

– От разрушаемости верхних пород.

– Диаметр скважины при бурении алмазной коронкой?

…Когда же впервые самостоятельно, открепив патроны станка и подняв ведущую трубу до выхода из скважины бурильного замка, держащего всю бурильную колонну, заколотив наконец подкладную вилку и уже зафиксировав снаряд на корпусе труборазворота, Андрей вместе с Трилобитом отвинтил ведущую от колонны и аккуратно, нежно придерживая тяжелое железо, отвел станок от устья, услышал он одобрительное карканье…»

Даже в 1969 году, когда наш автор только появился на свет, В. Кожевников, другой патриарх советского производственного романа, писал чутка полегче:

«Вы что думаете, это так просто было сделать все к сроку? Превратить болото в рабочую площадку, уложить на нем бревенчатые подъездные пути, прорыть траншею, подобную каналу, в дряблом, раскисшем грунте? Заполнить канал водой и удержать ее в песчаном, просачивающемся днище? Свезти сюда тяжеловесные стальные трубы, сварить их в нить протяженностью в два километра? Опрессовать дюкер – под неимоверным воздушным давлением испытать прочность каждого сварного стыка, зачистить эту нить до серебряного блеска, покрыть гидроизоляцией, бережно опустить стальную гигантскую кишку в канал, чтобы именно сегодня с ходу продернуть ее в подводную траншею, пересекающую полноводную реку? Выдержать натиск гневного течения, навечно прошить ложе реки трубопроводом, по которому будет мчаться тугим сиреневым потоком газ?».

А читая орловские откровения про интимные подробности бурения, так и хочется одобрительно покаркать.

Косяками идут вязкие непропеченные фразы. Они не двигают повествование, а волокут его как груженые санки по асфальту. На кой автору понадобилась такая «умелая стилизация» супротив (как он сам бы с удовольствием написал в тексте) нормального повествования – загадка.

При этом Орлов не в состоянии точно выразить простейшую мысль. Роман начинается со слов:

«В день шахтера в Инте били таксистов.

Таксистов вылавливали у вокзала, где они, подняв стекла и не выключив двигатели, ежились от страха, но ждали пассажиров с пассажирского Котлас-Воркута. Те, кто сидел в машинах, еще успевали дать по газам, не обращая внимания на колдобины и ямы в асфальте, цепляя днищем об их острые края с жестяным скрежетом и отчаянно давя на гудок. Но тех, кто беспечно или хуже того в надежде на пруху, оставляли таксомотор на площади, а сами шли на перрон поближе к прицепным ленинградским вагонам, где пассажир пожирнее, потому и навар с такого гуще, тех били сладостно».

Итак, дано: таксисты ежатся от страха в машинах у вокзала. Не выключая двигатели и подняв стекла, чтобы сразу уехать.

Но уже через предложение мы узнаем, что, оказывается, не все таксисты сидели в машинах, некоторые оставляли «таксомотор» на площади. Такая неряшливость простительна в середине увлекательного текста, но в начале она заставляет поморщиться и чтение прекратить.

И сразу бросается в глаза нелепость выбранного стиля: если уж писать о шахтерском крае с его суровыми обычаями, то не такими сложносуставчатыми предложениями. К тому же, автор не очень в ладах с языком. «Тех, кто беспечно оставляли… сами шли» звучит нескладно.

Отсутствие чувства языка ощущается с первого предложения. Определенно, главной книгой, по которой учился писать автор, было «Бурение скважин с целью разведки и поиска полезных ископаемых».

«В день шахтера в Инте били таксистов». Короткая рубленая фраза… герои книги – шахтеры и буровики, такой стиль, очевидно, и требуется. Тем более, Евгений Водолазкин так и аттестовал: «Жизнь норовит распасться на части, а Орлов ее сшивает»… Герои романа – прямолинейные, честные мужики, совершенно не вписывающиеся в современную парадигму успешного человека».

Но короткое предложение сразу же норовит распасться на части из-за двух «в».

А потом дело еще хуже становится:

«Их забирали с перрона, клали ладони на плечи и с обеих сторон сжимали мускулистыми пальцами засунутые в карманы руки».

Признаюсь, над этой фразой я крепко задумался, пытаясь представить длину и гибкость мускулистых пальцев, способных сжать руки с обеих сторон из исходного положения «ладони на плечах». Таксисты ли сунули себе руки в карманы и были коварно схвачены врасплох, или это такой шахтерский залом особый – уж и не стал разбираться, тут сам черт не разберет у Орлова, кто кому чего куда сунул, да где и как сжал… Ведь дальше автор окончательно вязнет в долгих нескончаемых коленцах с подвывертами:

«Их вели за здание вокзала, на заплеванный и зассанный пятачок в зарослях каких-то кустов и там молча проводили краткую красивую расправу, лупя по шее, отрывая рукава у кожаных курток, и вороты крепкой фланели клетчатых пакистанских рубах».

Уже угадывается фирменный орловский стиль – одно прилагательное хорошо, но парочка-тройка получше будет! Наверняка это дело все тех же голосов в голове автора, внушающих ему: ты велик, не будь простым и понятным, усложняй, укрупняй, затягивай… Просто преступная халатность была со стороны автора так обойтись с кустами, обозвав их всего лишь «какими-то». Впрочем, и это сгодится – ведь просто написать «заросли кустов» может показаться недостаточно трудолюбивым. Зато на пятачке, расправе и особенно таксерском прикиде автор оторвался сполна, да так, что чувствуется его любовь и к традициям литературы 19 века в описании костюмов персонажей и ностальгия по пакистанскому трикотажу.

Мне так и видится эта картина: вот написал автор «… отрывая рукава курток и вороты рубах». Глянул на монитор, задумчиво побеспокоил дланью бородку, вздохнул и решил, что так негоже – нет картинки. Добавил «у кожаных». И все бы хорошо, да что-то нехорошо. Ага! «…отрывая рукава у кожаных курток и вороты пакистанских рубах». Вот, теперь-то детали дают и картинку, и о зажиточности таксистов кой-чего сообщают. Разглаживает автор с победным видом усы, щурится на экран благодушно… А голоса в голове напевают: уточни, уточни про матерьяльчик-то… Персты авторские послушно выклацывают: «крепкой фланели». Вот теперь – уж точно лепота и годнота: коль кожу помянул у курток, будь любезен и про фланель сказать. Ай да Даня, ай да… А голоса не унимаются: ну хоть расцветочку укажи, иль узорчик, это важно, классики лет двести назад любили, и ты стремись! Автор добавляет «клетчатых» и, довольно каркая, дергает себя от счастья за бородку…

Забегая вперед, сообщу, что продукция пакистанской текстильной промышленности столь волнует ум и сердце автора, что и дальше, например, во второй части своего увлекательноо повествования он сообщит – герой, побряцав рукомойником и пофыркав, «растирался пахнущей дымком ветошью пакистанского полотенца».

Разделавшись, наконец, с таксистами, переходит к не менее интересному рассказу об первом из героев «романа-прозрения в двух книгах, пяти частях с эпилогом».

Да, да, все по-взрослому, живым читателю не уйти.

Итак, Андрей. О нем сообщается, что год он провел на зоне, а «…ïîтом был переведен в колонию-ïîселение, в которой ïî ïîпустительству времени, ïîтерявшему власть над людьми, жил уже вольно».

Проблема все та же, заявленная начальной фразой – авторская глухота. Но первая фраза была хотя бы обманчиво динамичной, а потом пошло-поехало по-по-по по попустительству потерявшего понятия о поиске подходящих слов автора… Так оно и случается, когда автор принимает за собственный внутренний голос совсем иные звуки в своей голове.

Андрей – человек сложной судьбы. Отсидел за ДТП, да еще и за чужое, на себя вину взял. У него в жизни все лопается, причем автор этот процесс втискивает в соседние абзацы. Сначала, на этапе, Андрей «лежал в луже собственной мочи из лопнувшего полиэтиленового пакета», а солдаты его «били пахнущей гуталином кирзой». А после освобождения случилась другая оказия: «лопнул внутри него маленький кулечек со слезами». Да и черт с тем, что слово «кулечек» уже подразумевает небольшой размер, Орлов не Орловым будет, если не присобачит хоть какое-то прилагательное, желательно – наименее нужное, в излюбленном современными графоманами стиле, как у них принято: «маленький домик», «маленькая машинка», «маленький городок»… Да и герой его шагает (с лопнувшим маленьким кулечечком слез), «наступая на тонкие прутики карликовой березки» – даже удивляешься, что прутики эти лежат на узкоколейке, а не на узкоколеечке… Не разбросаны по шпалочкам… И солнышко лучиками на рельсочках не играет… Про саму узкоколейку, как и про все остальное, будет изложено с удручающей нудностью и с огорчительной неряшливостью – она была «старой… проложенной от одного заброшенного лагеря до другого и пятый десяток лет после того дышащий (так в тексте – В.Ч.) в тундру разогретым дегтем». Ну да, все по заветам Александра Иванова: «…и сам к бумаге тянется рука, и я шепчу дрожащими губами: «Велик могучим русский языка!».

Вообще текст романа «Чеснок» буквально нашпигован ошибками, причем ладно бы опечатками или неповторимым авторским видением русской грамматики, это полбеды – на корректорах все экономят. А вот отринуть услуги редактора и в гордыне возомнить, что собственного ковыряния в тексте вполне достаточно – было явной ошибкой. Потому и с временами в тексте неразбериха, и с тем, кого как звать-величать, и со многим другим.

Конца-края авторской многословности и неловким попыткам писать покрасивше не видать. И чтение написанного таким образом романа превращается в настоящее испытание на стойкость. Сразу выдам спойлер – испытание совершенно зряшное, потому что ничего читатель не приобретет, кроме осознания, что время потерял. Ни откровения, ни слепка эпохи, ни даже живых характеров и интересных судеб – ни-че-го ему не обломится. Одна нескончаемая нудятина, старческое многословное болботание, причем у всех: и у автора, и у его несчастных героев.

«Егор рассказывал про свадьбу, про молодую жену, про то, как они целый год присматривались друг к другу и впервые потанцевали только на институтский Новый год в доме культуры, а Андрей, слушая и кивая, неожиданно, супротив своего привычного лада, вдруг ощутил одиночество».

Продираясь сквозь эти частоколы придаточных, читатель, супротив воле автора, остро ощущает свое одиночество. Понимает, что и писатель супротив него – уже хотя бы потому, что будет этим самым словом «супротив» еще не раз досаждать, ну вот точь-в-точь как столяр Лука Александрыч изводил этим словом Каштанку, помните же – «ты, Каштанка, супротив человека…».

Впрочем, автор время от времени подкидывается и решает оживить повествование: «И в свете этого солнца далекая водонапорная башня, сторожевой форт состарившейся в грехе тщеславия империи, казалась ярко красной».

Красиво же про грех тщеславия империи, построившей водокачку? Красиво, пускай и непонятно. И автор уверенно осваивает новую высоту: «Они поднялись на второй этаж. В подъезде ярко пахло щами. Егор позвонил».

И так страница за страницей. Неинтересный герой скучно учится, неинтересно работает, между делом женится и обзаводится детьми, то и дело пахнет щами, и читатель, в общем-то, автору уже особо и не нужен. Автор в упоении вспоминает свою жизнь и подробно, до щепочки и винтика ее описывает…

Перед нами этакий косноязычный «Улисс» из соседнего подъезда, разбавленный и разведенный. Очевидно, это и есть высоты стиля «традиционалиста и новатора» Даниэля Орлова – вялым заплетающимся языком рассказывать неинтересные подробности неинтересных людей. Зато – «все как в жизни».

Мучает читателя Орлов просто с невероятной жестокостью. Покурил, допустим, герой на лестнице. Окурок куда девать? Правильно, в банку из-под кофе. Но врешь, читатель, не уйдешь, пока не узнаешь, что вдавливал окурки герой не просто в банку, а в «желтую жестянку из-под растворимого латвийского кофе». Молись богу, что пронесло – про массу кофейного брутто/нетто не сообщили, а также про сортность. Помолился? Ах, нет… Ну тогда держись, сам напросился. Приходит герой с накладной на склад, получить харчи на бригаду. А начсклада, по задумке автора, скупо должен прокомментировать текущую обстановку в районе. Выглядит этот абзац так:

«Начальник кожимского склада воркутинской экспедиции, Вадим Соломонович Резин, худой и скользкий как густера, еще из гулаговских, легенда и персонаж здешних анекдотов, отпуская по накладной на бригаду Андрея, три коробки тушенки говяжей, три коробки тушенки свиной, сгущеного молока коробку, два пакета сухарей армейских, мешок сахара, два ящика консервированного рассольника, два ящика борща, шесть кило конфет «коровка», коробку печенья «юбилейное», коробку супа сухого «сборный», шестнадцать пачек грузинского черного байхового, первый сорт, рязанской чаеразвесочной фабрики номер два, сплюнул в пузырящуюся пыль и, глядя куда-то в сторону рудника, проскрипел, проскрежетал шестернями кадыка, выдавив меж своих железных зубов: «Говно опять удумали. Все неймется».

Я вот тоже, осилив этот абзац, долго скрипел, срежетал и всяко-разно думал про удуманное автором… Таким манером можно и на роман аж в четырех книгах да десяти частях замахнуться – чего мелочиться! Автор же, словно в отместку, будто мало ему того, что напихал читателю в рот коробку супа сухого «сборный» вперемешку с пачками грузинского черного байхового, еще и с житием интинского старца, складского схимника Соломоныча заставит тщательно ознакомиться:

«Про Соломоныча поговаривали, что служил он не то начальником лагеря, не то большим чином в системе ГУЛАГ. Однако оказалось это все фантазией интинских вахтовиков. Как-то Андрей разговорился со стариком и узнал, что тот еще мальчишкой попал на зону из Ленинграда, да так с этих мест и не двинулся. Женился, родил и уже схоронил сына, потом жену. Женился во второй раз, двух дочерей от второго брака отправил учиться в Москву. Они остались в столице, звали к себе. А он прирос к этим местам, где в вечной мерзлоте могилы обеих жен и сына».

Вторая жена, вестимо, померла с тоски прямо во время этого подробного и важного апокрифа третьестепенного персонажа.

Но есть в романе и сильные места. Недаром другой признанный романист, Андрей Аствацатуров, величает «Чеснок» «большим реалистическим романом, требующим неспешного чтения». Тут не возразишь. Попробуйте-ка с наскока, без разминки, без допинга и двух-трех пробных подходов к снаряду одолеть, например, такой абзац про лужу:

«Вечная лужа. Проклятье деревни. Огромная дыра к центру земли, заполненная словно бы вулканической грязью, то стреляющая по верхней воде плавунцами, то парящая под июльским солнцем глинистой кашей, то в рваных осколках ноябрьского льда швыряющая по обочинам студеную путаницу супеси и мелких камешков. Проложенная по древней гати дорога столетиями спотыкалась не то о плывун, не то о какую иную подземную силищу, которую, сколь ни заваливать ее ветками, сколь ни перекладывать бревнами, ни вбивать в ее ненасытную прорву булыжник и кирпичное крошево, а всякий раз вновь ловит она беспечных ездоков. Несчетно телег увязло по самые оси в ее распутном лоне, начиная с подвод Ольгерда, груженых мехом лисиц и соболя, золочеными окладами, сорванных с образов церквей окрестных погостов. И то лопарские заклятья, то литвинская брань, то ругань здешних скобарей срывались в небо вороньим граем с опушки ближайшего леса».

И так будет во всех (!) пяти (!) частях этой огромной дыры под видом романа «Чеснок». Смысла разбирать каждую его часть нет никакого. Читать про похождения героя по кличке Борода (единственным хоть каким-то живым поступком которого была мастурбация на берегу реки и наблюдение, как семя его, «не встретив горечи и горячей соли лона, как несчастливая молока опоздавшего на нерест хариуса, поплыло к Байдаракской губе») еще скучнее, чем наблюдать за подвигом Искупления малохольного Андрея – тот бросился под стремительный рояль в кустах в виде несущейся машины «Победа» и спас неких детишек ценою сломанной ноги. Одного хромца на роман автору будет мало, поэтому он введет другого, толстого геолога-калеку, который страсть как любит смотреть футбол и рассказывать, что лучшая мушка для ловли хариуса изготавливается из лобковых волос – но не абы каких, а любимой женщины! На заметку всем любителям рубной ловли. Всевозможные Антоны-Иннокентии, Анны, Митричи, Бороды, Илюхи – они будут бултыхаться по глинистой каше романа «Чеснок», как весенние плавунцы, как супесь и мелкие камешки, как букетики фиалок в проруби…

Лучше проявить милосердие и захлопнуть этот ужас.

Я читатель крайне доброжелательный. Очнувшись от чесночного морока и еле выбравшись из распутного лона этого романа, отбормотав положенные скобарские свои проклятья, супротив обычного положения дел решил дать автору шанс реабилитироваться. Ведь у Орлова есть другой роман… Минуточку, достану где-то завалявшуюся у меня реплику штемпеля критикессы Галины Юзефович… а, вот он… шлеп: «Огромной художественной силы история надежды и отчаяния, смерти и возрождения». Галина Леонидовна, конечно, именно о романе Даниэля Орлова под названием «Саша слышит самолеты» этого не писала, но уж больно хорош ее «полыхаевский» универсальный штемпель, грех не позаимствовать для похвалы.

Ну что же, почитаем. Первый абзац – это, не устаю повторять, лицо текста. Как КПП – лицо воинской части.

«Так и разгадываешь день. Собираешь, как забавную несложную головоломку. Находишь к ней ключик, притыренный в трещине асфальта на платформе Сестрорецкого курорта или в пластиковой коробке с мелочью у продавщицы мороженого. Иногда он выпадет из дребезга велосипеда «Кама», которого пожилой узбек, спешившись, бережно ведет за руль через пути, пересекающие Ермоловский проспект. Одно название, что проспект, – узкая асфальтированная дорожка, по обе стороны за заборами дачи».

Человек, достаточно регулярно читающий, определяет жизнеспособность текста по первым страницам. Для верности можно несколько пролистнуть.

Орлов – выдающийся писатель, никаких сомнений у меня в этом нет. Он умеет с первого абзаца дать читателю полное впечатление о книге. Так собачники берут молочных щенков в охапку, выкладывают за пару метров от родного гнезда и по их поведению быстро определяют кто есть кто. Огрызаясь, отталкивает братьев и спешит обратно к лукошку? Боец и лидер. Втянул голову в плечи и прижался к полу? Трус и мямля. Бодро пополз совсем в другую сторону? Бестолочь, но любопытный. Неподвижно сидит на месте и пускает слюни? Слабое звено, сразу утопить.

Первый абзац «Саши…» – как и все остальные, впрочем – сидит неподвижно и пускает косноязычные слюни. Проще сразу утопить, но невозможно. Рукописи не горят, а такие книги не тонут.

Автору хочется писать красиво и с претензией на особенность, но даже понятно не очень получается.

Если «разгадываешь» день, то должна быть и загадка? Ведь верно? Ведь правильно? Хоть какая-то? Это должен быть в чем-то непохожий и странный день, так ведь? Читатель, открывая книгу, всегда лоялен и готов следовать правилам автора.

Разгадываем день? Хорошо. Будем разгадывать.

Но автор немедленно начинает запутывать читателя: утыкаешься уже на третьей фразе: «находишь притыренный ключик». «Тырить» – это украсть, своровать по-мелкому; «притырить» – спрятать, сохранить от чужих глаз. Дворовое словечко советских времен, ушедшее вместе с эпохой.

«Притыренный» – значит украденный кем-то? Или припрятанный? Кем? Может, главным героем? Тогда почему он лежит в трещине асфальта? Спрятали после того как украли? Странное место для тайного хранения. Или он здесь лежал, а его притырили-украли? Но, оказывается, его можно «притырить» и в коробке с мелочью у мороженщицы и смысл начинает распадаться. А после «дребезга велосипеда «Кама», которого пожилой узбек, спешившись, ведет…» распадающийся притыренный смысл начинает еще и дребезжать. Почему «которого», а не «который»? Красивая метафора-намек на то, что узбек «спешился» и введет велосипед как живое существо – ослика? Возможно. Но узбек пропадает из поля зрения вместе с велосипедом и больше не появляется. А жаль.

Читатель остается один на один с авторскими придуманными красивостями – часы, кофе, сливовая косточка и еще множество подробностей… И тоскует, тоскует по простому и понятному узбеку. Уже забыт и ключик, который притыренный и день, который надо было разгадывать. Продираешься сквозь «отражаешь себя в зеркало», «бесконечно долго рушишься своими лишними килограммами на бетон садовой дорожки», «И вот он (сын) в летнем лагере, а ты на берегу залива читаешь стихи его матери. И будущего у вас нет».

Читатель понимает, что будущего нет и у него с этим сочинением, но зачем-то ведет глазами дальше. Обреченно принимает очередную невнятную красивость: «А теперь вокруг тебя мир собирается во вселенную, наспех сочиняя законы тяготения, раскидывая элементы согласно валентности и атомному весу, набирая в ладони дерев звуки и запахи, чтобы подбросить их вверх, где альфа и омега» – и упирается в мужчин: «Двое мужчин, один худощавый, субтильный, в расшитой узорами круглой шапочке, другой, тот, что покрепче, покряжистей, – невысокий, в голубых джинсах, подвернутых на щиколотках так, как их подворачивали в семидесятые годы на континенте».

На каком именно континенте? На каком-то определенном? Или дело происходит в Британии, жители которой называют «континентом» Европу? Но откуда в Британии узбек с велосипедом, мороженщицы и летние лагеря? Северный сленг? Почему не «материк» тода? Взгляд туманится, голова кружится, притыренный читатель сдается и машет рукой. «Пусть было как было, ведь как-нибудь да было». И в этот момент на него падают – не бесконечно долго рушатся лишними килограммами – а одномоментно и неожиданно какие-то тетя Нина, Веркина мать, Сашенька, Артем, друзья Артема и какой-то Митя. Теперь-то читатель тоскует об навеки ушедшем узбеке: эх, если бы на нем, таком простом и понятном, все бы и закончилось! Молча шел, толкая которого велосипеда; от него не было вреда и утомительных, разламывающих голову подробностей.

День так и не разгадан, но это неважно. Зато появляется некий Митя, который любил приспать с юной Сашенькой. «Что ж? – пожимает плечами замордованный читатель, – если есть Сашенька, должен же кто-нибудь с ней спать».

Митя исчезает так же случайно, как необязательно появился – впрочем, здесь все герои таковы: от мороженщицы с коробочкой до мужчины, другого, того, не как первый – покрепче и кряжистого в континентально закатанных джинсах (стиль и темп рандомного мелькания персонажей задал, конечно же, узбек). Потом мы долго вчитываемся в скучно описанное детство Сашеньки, зачем-то узнаем о холодеющих бледных ногах Сашиной мамы (но она, вопреки совету Брюсова, не закрывает их, а растирает камфарой), о школьных годах и успехах в математике… и вдруг спохватываемся: «Стоп! Баста! В этой книжке ничего не происходит и ничего не произойдет».

Пролистываем бегло пять страниц, десять, двадцать – и точно: ни с кем ничего не происходит. У самого Орлова есть на это удобное объяснение: он, понимаете ли, «активный реалист». Это такой придуманный им якобы противовес «литературе-развлечению и литературе-терапии». Что было бы похвально, но взамен нам предлагаются некие «литература-осмысление и литература действия». Перефразируя классиков – немолодой человек солгал: у него не было ни осмысления, ни, тем более, действия. Да и литературы тоже не было.

Группу «активных реалистов», к которой себя причисляет Орлов (а то и считает отцом-основателем) правильней было бы переназвать в группу «вагонных рассказчиков», которые тянут и тянут свой бесконечный рассказ, пользуясь беспомощностью попутчика. На этом фоне даже канонический рассказ возчика от Ильи Ильфа выглядит искрометным шедевром с фабулой, интригой и финалом: «Рассказ возчика, ужасный рассказ возчика. Жила в поселке одна красавица, полная такая. К ней ходил один горбун, совсем негодный для этого человек. Он семьсот рублей жалованья получал. Пищу она всегда ела знаете какую? Швейцарский сыр, кильки. Ну, тут приехал один француз. На нем желтые сапоги (показывает сапоги гораздо выше колена), рубашка чесучовая. Горбун, конечно, все понял, приходит и спрашивает ее: «Пойдешь со мной?» Она говорит: «Не пойду». Тут он ее застрелил. Потом побежал на службу, сдал все дела и сам тоже застрелился. Стали ее вскрывать – одна сала!».

Правда, Даниэль Орлов – не совсем возчик. К несчастью нашему, он член союза писателей Санкт-Петербурга и член Исполкома Русского ПЕН-Центра. Поэтому страсть как любит всыпать в текст побольше всяких красивых красивостей:

«В воздухе сквозило обреченностью, хотелось умереть или целоваться, и они забрели в крохотный скверик».

«Если даже (рожать) от кого-то другого, опрокинув себя перед посторонним чужим мужчиной сухим июльским небом».

«Иной раз на очередной вечеринке или презентации он появлялся в обществе таких шикарных дам, что Сашенькины сослуживицы даже икать не могли».

Иканье как критерий женской красоты мне понравилось безоговорочно, чувствуется и осмысление, и действие, и вообще рука мастера.

Кстати, о мастерстве. В своем недавнем обзоре творчества другого гения пера, внуковатого ученого-знатока Андрея Атсвацатурова я недоумевал, чему тот может учить в своей «литературной мастерской», если сам не способен ни на что, кроме как на сборник-другой сомнительных виньеток.

Так это были цветочки. Ведь и у нашего Даниэля Орлова есть «мастерская» (недаром же он похож на столяра Луку Александрыча), куда он зазывает доверчивую, как домашние дети, пишущую публику. Курсы, семинары… Даже не представляю, какие там темы у него… «Нудятина супротив здравого смысла». «Красота стиля через икание». «Рушимся лишними килограммами слов на читателя». «Покидаем распутное лоно творческого застоя». «Вороний грай критиков».

Понятно, что одной «литературой» редко кому удается жить у нас в стране. Книги Орлова мало знают и еще меньше читают, ни одна из них не «выстрелила» и вряд ли это случится даже после моего обзора – хотя, несомненно, известность автора подрастет. Надо как-то жить и выживать, но ведь Даниэль человек бывалый, много работал не только за столом, но и, вероятно, руками. Понятно, что возраст, понятно, что тяжело и не хочется снова руками… Поэтому будем вытряхивать из доверчивых студентов их гроши в своей «литмастерской». У Орлова и на это есть отговорка (ее он, конечно, в интервью не озвучивал, а просто в чате случайно проговорился однажды): «Пусть лучше у меня на курсах сидят, чем клей по подъездам нюхают». Ну тут вопрос большой, что вреднее и опаснее – загнуться на лестнице (Орлов непременно бы добавил – «заплеванной и зассанной») от клея или обнаружить, что за твои же деньги мастер с тобой сотворил нечто, отчего ты стал больше на эту самую лестницу походить, чем на писателя…

Ей-богу, уж лучше в «наперстки» у автовокзала попробовать сыграть – будет шансов на удачу больше, чем чему-то научиться у подобного «мастера».

Казалось бы – по плодам их узнаете их. Но дельцы-графоманы умудряются затуманивать взор публики своими жестяными регалиями и дутой значимостью. Премия имени Н.Гоголя – звучит? Звучит, если не знать, что это местечковая премия с крохотным бюджетом, а попросту – касса материальной помощи малоимущим членам СП Петербурга. Только не абы каким, а «своим». А ведь тексты этих лауреатов и членов всевозможных писательских союзов – вот они, перед нами, во всей красе.

Плоды орловской прозы не просто несъедобны, они фальшивы и опасны для творческого здоровья. Мастер-графоман пытается, супротив порядочности, накормить своим жутким клейстером наивных студентов, за их же деньги. И выдать еще лопнувший маленький кулечек с опилками, на десерт.

Бегите от таких «мастеров». Бегите от их наставлений, поучений, советов и особенно сторонитесь их «прозы».

P.S.

А премию Гоголя, может, и правильно Орлову дали. У Николая Васильевича таких персонажей полным-полно. «Но языка он никак уже не мог придержать. Впрочем, и трудно было, потому что представились сами собою такие интересные подробности, от которых никак нельзя было отказаться: даже названа была по имени деревня, где находилась та приходская церковь, в которой положено было венчаться, именно деревня Трухмачевка, поп – отец Сидор, за венчание – семьдесят пять рублей, и то не согласился бы, если бы он не припугнул его, обещаясь донести на него, что перевенчал лабазника Михайла на куме, что он уступил даже свою коляску и заготовил на всех станциях переменных лошадей. Подробности дошли до того, что уже начинал называть по именам ямщиков».

Патриот галактики

А. Рубанов. Патриот. М., Редакция Елены Шубиной, 2017

Рубанов – это не Яхина, не Орлов и не Аствацатуров. Это титан и глыба. Пишет давно, пишет много, пишет успешно.

Финалист «АБС-премии» (международная премия им. Аркадия и Бориса Стругацких) за романы «Хлорофилия» (2010) и «Живая земля» (2011), участник шорт-листа литературной премии «Большая книга», четырехкратный полуфиналист литературной премии «Национальный бестселлер». В 2017 году стал лауреатом литературной премии «Ясная Поляна» в номинации «Современная русская проза» за роман «Патриот». Автор сценариев фильмов «Нимфа», «Мурка», «Викинг» и «Вратарь Галактики».

Можно только порадоваться за Андрея Рубанова и выразить радость названием одной из его книг: «Жизнь удалась». И радовались бы, но случилось странное происшествие, неожиданное известие: реакция писателя Рубанова на отзыв блогера Евгения Баженова (BadComedian) о фильме «Вратарь Галактики».

Евгений Баженов отозвался непочтительно о «Вратаре…», а Андрей Рубанов резко отчитал Евгения Баженова. Это, в общем-то, нормально.

Известное дело: творческие люди всегда болезненно относились к невосторженным отзывам. Томас Мур вызывал на дуэль лорда Байрона, Эдуард Мане влепил пощечину обозревателю Дюранти и рубился с ним на саблях – всего-навсего за оскорбительно короткое, в одну строчку, упоминание о работах Мане. Каков подлец, только подумайте!

Марсель Пруст стрелялся с неуважительным критиком Жаном Лорреном, Сергей Дягилев дал оплеуху критику Буренину, а Набоков – безымянному журналисту.

Лирик Афанасий Фет вообще обошелся без дуэльных кодексов и секундантов – он просто назвал своего осла «Некрасов», дабы уесть ненавидимого им певца народных страданий.

И в наше время не стихают страсти: в 2003 году на Франкфуртской книжной ярмарке писатель Анатолий Найман был назван филологом Михаилом Мейлахом «подлецом, негодяем, клеветником и пасквилянтом» и получил от Мейлаха пощечину и вызов на дуэль.

Андрей Рубанов ожидаемо мог продолжить и развить академические традиции лучших представителей мировой литературы. Тем более, Рубанов работал в сложной сфере обналички и имеет тюремный опыт, где без строгих правил и понятий не выжить.

Но писатель и сценарист Рубанов пошел другим путем – обвинил Евгения Баженова в необъективности, дилетантизме, употреблении наркотиков, узости сознания и в отсутствии производственного стажа. Логики в словах сценариста Рубанова маловато: ведь следствием приема наркотиков является расширение сознания, а не сужение. Дальше – больше: писатель заявил, что результатом он, Рубанов, доволен, картина соответствует концепту и, самое главное: его восьмилетней дочери «фильм очень понравился». На этом бы и закончить, но потом все пошло вразнос: писатель, отметив, что обзоры Баженова он не смотрит – как же тогда сделан вывод о дилетантизме и узости сознания? – сообщил, что в сценарии «Вратаря Галактики» «нет ни одного моего слова… работало пять или шесть сценаристов, включая американцев». И резюмировал: «критиковать слабое российское кино – много ума не надо».

Не стоило бы уделять столько внимания этой критике критики, если бы не интересное обстоятельство: полнейшее отсутствие логики. Если ты не смотрел обзоры – почему их ругаешь? Если фильм получился – то почему картина слабая? Если нет ни одного рубановского слова – почему Рубанов записан автором сценария?

Согласитесь, для писателя и сценариста такая чрезмерная расширенность сознания недопустима. Ведь в кино и книгах все держится на причинно-следственных связях поступков персонажей и внутренней логике сюжета. «Как же он служит по литературной части? – возник естественный вопрос. – Может быть, такая дихотомия и разъятие мышления вызваны обидой и раздражением, а в его книгах все иначе?».

Пришлось открыть роман-лауреат «Патриот». Тем более, все штатные критики очень хвалят: «Андрей Рубанов – один из самых наших лучших, важных, умных прозаиков…Это книга и о мужчине вообще… О чем еще? О любви, Родине, детях, смерти, ответственности. О главном… Рубанов при помощи какой-то словесной алхимии… проецирует куда более радостную картину: девяностые – не «лихие», а злые и веселые, и люди, их пережившие, не смиренные терпилы, но победители, в конечном итоге взявшие верх над всем – над собой, над страной, над временем и обстоятельствами… Не каждый день удается так остро почувствовать свою принадлежность к чему-то большому и нестыдному – и уже за одно это писателю Рубанову стоит быть благодарным».

Кому не хочется прикоснуться к большому и нестыдному? Всем хочется.

С таким настроением и полез за книжкой. Несколько смутили отзывы читателей на литресурсах: «Жаль потерянного времени… хватило бы и 15 страниц… нет сюжета… ничего не происходит… Вот бывают такие книги: прочел – и сказать нечего. Редко, но бывают. И написана без заиканий, и читалось легко, а чего хотел автор, о чем писал – мимо прошло».

Несомненно, такие отзывы объясняются узостью сознания и дилетантизмом читательской массы. Частично спас ситуацию некто RobertEgorov, оставивший во всех онлайн-библиотеках по одинаковому отзыву: «Патриот» явился книгой о современности. Очень близкой нам. Наполненной, буквально, вчерашним днем…Есть, с чем разбираться, есть, что обсудить автору с читателем».

Совершенно понятно: понравилась РобертуЕгорову книга, он и решил ее перечитать на другом ресурсе, на третьем, на четвертом… в надежде, что финал будет другим. Как «Чапаева» смотрели несколько раз – а вдруг не утонет?

Роман «Патриот» начинается с диалога на две с лишним страницы.

Только прямая речь, без указаний: «сказал X», «ответил NN». Читатель должен следить сам, внимательно распутывая диалог, соотнося смысл фраз с «кто что сказал». Писатель Рубанов смело и дерзко нарушает известное правило «Диалог не должен быть длиннее семи-восьми фраз подряд» и сразу становится понятно: автор – мастеровит. Не просто автор, но автор-новатор. Роман – не просто роман, а исповедальный, экзистенциальный и трансцендентный. И логика автора такая же – экзистенциальная и трансцендентная.

Из длинного диалога понятно, что герой «Патриота» – тоже новатор. Писатель Рубанов широкими мазками рисует характер владельца гипермаркета Сергея Знаева. Сергей Знаев – это настоящий руководитель и титан бизнеса, он одержим своим делом, и вникает во все мелочи. Знаев разработал креативный продукт: современную модную телогрейку и отчитывает Алекса, своего друга и управляющего.

«– Алекс! Друг мой последний! Это сделали – в Китае!

– И что?

– Смотри мне вот сюда. В глаза. Видишь?

– Ну.

– У нас – магазин – товаров – отечественного – производства! Национальный – антикризисный – гипермаркет! Я не могу продавать телогрейки, отшитые в Китае.

– Бирок нет – и Китая нет. Это я велел их срезать.

– Я догадался, Алекс. Я же не дурак. Но бирки должны быть! «Сделано в России». В крайнем случае, «в Беларуси». Иначе это – фуфло.

– У нас половина товара – фуфло.

– Но не телогрейки!

– У нас весь инструмент – китайский. И топоры, и лопаты.

– Но не телогрейки!! Не телогрейки! Не национальный символ!».

Забегая вперед: примерно десятая часть романа посвящена этим самым креативным телогрейкам. Мы узнаем про замысел, про их историко-концептуальное содержание, читаем беседы с дизайнером и пр. То есть, нью-телогрейка – это нечто очень важное для акулы бизнеса Сергея Знаева, практически его nervus rerum, «главное дело». Добропорядочный читатель всегда следует правилам, заданным автором. Дано: предприниматель с огромным опытом разработал новейший продукт. Национальный символ.

Хорошо, принято.

Опытный бизнесмен вникает в детали и мелочи, проверяет бирки на своем продукте, отчитывает управляющего за недосмотр. Национальный символ должен быть сшит только в России (хотя бы в братской Белоруссии).

Тоже принято.

Потом идет еще пара страниц непрерывного диалога про концепцию телогреек, Апдайка и либерализм. Читатель несколько теряется от напора идей и энергии супербизнесмена Сергея Знаева, а ведь надо еще постоянно следить и проверять «кто что сказал». Для читателя с узким сознанием это непросто.

Потом бизнесмен садится на быстрый мотоцикл и уезжает, оставляя читателя один на один с простым вопросом: «Если для суперСергея так важны эти национальные супертелогрейки, и он действительно вникает в каждую мелочь, отчитывает друга и проверяет бирки (!), то почему их наплевательски заказали в Китае, а не в России? По крайней мере, можно было отшить в Китае без бирок. Или с российскими бирками. Или с белорусскими. Значит, суперСергей не поинтересовался, где разместили заказ? Но это же его Главная Идея! Национальный Продукт! Он же входит во все подробности!».

Автор, дай ответ! Не дает ответа. Вернее, дает; но не ответ и не автор.

И не читателю.

Как так? А вот как: Андрей Рубанов – настоящий мастер слова. И с первых страниц он задает тональность и правила романа. Логика – трансцендентная, ничто из сказанного автором и героями не подтверждается делом. Телогрейки – это запевка, чтобы читатель втянулся.

«/Сергей/ сверкал глазами, показывал свои дилетантские эскизы, какие-то логотипы, товарные знаки, – безусловно, он был страстно заинтересован в создании телогрейки своей мечты; он размахивал руками, он показывал, на каком расстоянии от горла должна находиться первая пуговица, он яростно оспаривал накладные карманы и хлястик»

«Нет ничего важней! Пусть все рухнет, но телогрейки – останутся».

Мало того, СуперСергей заявляет: «У меня есть магазин. Я продаю телогрейки пять лет. Это хороший товар, пользуется устойчивым спросом. Не скажу, что я сделал на этом состояние, – но пока не прогорел».

Тут читатель с узким сознанием совсем теряется. Оказывается, сшитые в Китае телогрейки очень хороши! Они успешно продаются уже пять лет. Все эти годы их шили в Китае с бирками или без бирок? И почему на бирки Сергей обратил внимание только сейчас? Продажи упали?

И почему именно сейчас он обратился к дизайнеру? Почему не пять лет назад?

Не надо спрашивать, ответа не будет. Автор быстро посадил суперСергея на быстрый мотоцикл и отправил к новым загадкам. И не просто отправил, а под сопровождение дифирамбов (дифирамбы герою вообще пропитывают всю книгу; звучат они ласково и задушевно – может быть, потому, что внешность и часть биографии суперСергея любовно списаны автором с самого себя): «мужчина сорока восьми лет, седые волосы… без признаков живота и лысины, тертый, жилистый, расчетливый, азартный, безошибочный… очень умный… когда едешь (или живешь) в три раза быстрей большинства – предугадывание чужого поступка превращается в привычку; потом – в рефлекс… двадцать семь лет приезжал на все встречи вовремя, минута в минуту… Знаев – человек мгновенного действия… очень здоровый… поджарый, опасный… железный, непотопляемый босс…»

Пока расчетливый и очень умный Знаев летит на мотоцикле под гимны себе, расскажем вкратце сюжет «Патриота». Вдруг кто-то не читал? Особого значения сюжет не имеет, так как все герои совершают все поступки конвульсивно и нелогично, но для порядка надо.

Итак, опытный и тертый Сергей Знаев, в прошлом успешный банкир, а ныне владелец гипермаркета «Готовься к войне» запутался в долгах (все-таки подкачали телогрейки, не дали прогнозируемой прибыли!), хочет покончить со старой жизнью и начать новую. Он решает уехать на Донбасс (или «в Донбасс»; как кому по сердцу) и там «воевать за Россию». О своем неколебимом решении «уехать на Донбасс» он сообщает каждому встречному-поперечному; все его отговаривают и разубеждают: передумай, мол!

Отговаривают, в общем-то, правильно: в описываемое время на Донбассе уже вовсю воюет за Россию и за Правду Захар Прилепин; батальонов и телохранителей для вас не напасешься.

Однако тертого и безошибочного Знаева не переубедить, его слово – твердо. Он непрерывно произносит патриотические речи, клеймит либеральное охвостье, страдает и томится душой за Россию.

Но не так все просто. Писатель Рубанов – тоже тертый и безошибочный. Роман должны одобрить и похвалить все: от последнего защечного либерала до первого пламенного патриота. Поэтому автор наделяет Знаева воспалением нерва и заставляет глотать сильные нейролептики в неумеренных дозах. Иногда обильно запивая алкоголем, иногда – так, насухую. Знаев постоянно видит и слышит чертей, в голове у него «пелена», на страницах романа появляются колдун и портал в Гиперборею. И подхвостные либералы успокаиваются: «Уф-ф, значит, патриотизм – не всерьез! Это понарошку, такая авторская игра! Автор показывает, что нету никакого патриотизьму, а все это – чертовщина и морок больного ума. И вообще: накидаешься «колес» – патриотом станешь. Тонко!» – и аплодируют.

Но и патриоты аплодируют. Они пожимают плечами: «Что ж, время такое! Даже железному опасному патриоту-с-телогрейкой приходится играть с этими мистическими приблудами. Книжный рынок-с, понимаем-с! Ладно уж, чего там… мода такая… Хоть и с чертями, но парень-то наш! Нашенский!».

Эвона как Сергей-патриот режет: «Так или иначе, решение принято. Исчезнуть, уехать. К ебене матери. Туда, где дерутся, на передний край, в окоп. Пора в окопы. Пора в окопы».

И, ловко проскочив между либеральной Сциллой и патриотической сами-понимаете-кем, Рубанов-мастер вылетает на вольное пространство.

Можно уже не заботиться о приличиях: читатели с узким сознанием книжку уже захлопнули, а оставшимся Рубанов постоянно напоминает о «пелене» в голове героя – нейролептики глотаются горстями, бесы возникают ежечасно. Все противоречия, нелепости и небывальщины списываются на «колеса» и чертей, все не всерьез. Это – сильный, грамотный, талантливый литературный прием Рубанова-мастера.

Дано: три года назад СуперСергей занял у старого друга Плоцкого три миллиона долларов сроком на шесть месяцев. Вот он приходит к своему кредитору, старому другу (которого Знаев «уважает и любит»).

Приходит не отдать долг и не попросить об отсрочке. А побеседовать на личные темы, вспомнить давно встреченную девушку.

Плоцкий: «Три года прошло. Ты появляешься раз в полгода на пять минут. Я тебе звоню – ты трубку не берешь. Я оставляю приветы на автоответчике».

«– Подожди, – попросил Знаев. – Сейчас лето, торговля вялая… Осенью все будет! Начнется сезон, пойдут продажи, я отдам… Форс-мажор! Все победнели! Крым! Донбасс! Сирия! Война, сука! А ты меня сливаешь! Нашел, кого слить! Вся Москва знает, что Знаев попал! И всем должен.

У тебя денег – миллионов пятьдесят. Может, семьдесят. Я же знаю. Мы же двадцать пять лет друзья. Что ж ты, растопчешь меня за три единицы?».

И разоблачает своекорыстного Плоцкого (и фамилия какая-то непатриотическая…)

«– Ты же мне не по дружбе давал. Ты же мне давал – под проценты! Это был бизнес, ты на мне зарабатывал! Пока я мог – я платил».

Согласитесь, неприятный тип этот Плоцкий! Нет, чтобы дать три миллиона просто так и забыть о них! Процентов ждет, да еще и напоминает!

Плоцкий, впрочем, не особо-то нажился на тертом Сергее: «За три года ты не отдал ни копейки. Правильно? Ты не позвонил! Друзья так не делают! Ты – говно».

Знаев: «Прости меня. Я тебя очень уважаю. Я у тебя многому научился».

Плоцкий: «Если бы ты хотя бы раз в месяц паршивую смску присылал – ничего бы не было!».

Конечно, читатель сразу верит автору.

Рубанов-мастер знает, что среди его читателей нет таких, кто называет миллион долларов «единицей» или «единичкой», никто из них не одалживал и не брал в долг три «единички». Посему читатель поверит, что московские миллионеры ведут себя в отношениях займа именно так: очень опытный, умный, тертый, расчетливый, уважающий и любящий старого друга бизнесмен Сергей не появляется и не звонит, а кредитор спокойненько ждет год за годом. Да-да, именно так и бывает в реальной жизни.

Это в мелком читательском мире из-за ста тысяч рублей могут спалить машину или встретить в подъезде. Большие серьезные бизнесмены, убеждает нас писатель Рубанов, решают вопросы с долгами иначе. Не отдают, не звонят, не волнуются и не просят. Но при этом – уважают и любят. И должников никто не тревожит.

После пассажа с «тремя единичками на три года» писатель Рубанов и вовсе забрасывает тормоза за мельницу. Теперь уже можно все!

Как у Ильи Ильфа: «Когда покупатели увидели этот товар, они поняли, что все преграды рухнули, что все можно».

«Привести в движение десятки миллионов долларов, объединить сотни людей, потратить годы, построить огромное капитальное здание, набить его до потолка жратвой и выпивкой, одеждой и обувью…».

«То, что затея с магазином провалилась, было давно понятно. Для продажи спичек, керосина и кирзовых сапог не нужен специальный супермаркет».

И вместе с тем: «Цель достигнута, дело сделано; теперь этот проклятый и ненаглядный, в муках рожденный магазин – самостоятельное существо, живущее автономно от родителя».

Так провалилась затея или цель достигнута? И чем все-таки набит супермаркет: керосином и кирзовыми сапогами или «до потолка жратвой и выпивкой, одеждой и обувью»? И, конечно, мы понимаем: Знаев – очень опытный, знающий и серьезный бизнесмен, если построил в долг супермаркет по торговле керосином и кирзовыми сапогами.

«Ха-ха-ха! Это сарказм и гротеск!» – смеются либералы.

«Гротекс-херотекс! Вы не либералы, а педерасты!» – отвечают им патриоты. До педерастов, впрочем, еще дойдем. Вернее, Рубанов Знаева доведет.

С магазином и маркетинговой политикой вообще дело очень темное, даже бесы с колдунами не спасают. Люди ходят толпами, но выручки нет. Телогрейки пять лет продаются отлично, но специальный супермаркет для кирзовых сапог не нужен.

Супермаркет называется «Готовься к войне», но именно грянувшие войны, оказывается, Знаеву и мешают. «Форс-мажор! Все победнели! Крым! Донбасс! Сирия! Война, сука!» – помните? Или Знаев ждал Настоящей Войны, с ракетами и атомным оружием и на территории России? Вот уж тогда бы, действительно, он бы развернулся на спичках, кирзовых сапогах да телогреечках!

А магазинная ситуация запутывается все больше.

Знаев: «Я два года работал в нуле. На третий год должен был выйти в прибыль. По некоторым позициям я поднимал до двухсот процентов. Потом началась война. Все упало, и я упал тоже. Рынок идет вниз – ты идешь за рынком… Ты же знаешь, я – попал. Все попали, из-за войны и кризиса».

Все – да не все. Вот розничный воротила с тоже непатриотической фамилией Молнин – владелец торговой сети «Ландыш», и сеть эта процветает! Вот уж, действительно: кому война, а кому мать родна. Гипермаркет «Ландыш» в десять раз больше магазина Знаева, и таких маркетов у Молнина сто сорок!

Молнин, понятное дело, гадок, мерзок, обучен и натаскан врагами, и совершенно не патриот: «Натренированный умными и свободными людьми в стране свободного предпринимательства, вернувшийся в Россию Молнин поискал и увидел пустующую нишу: дешевые, самые дешевые, максимально дешевые продукты питания, низкосортные крупы, мясные хрящи, колбаса из наполнителей, идентичных натуральным; подгнившая капуста, скользкая морковь – еда низшего сорта для низшего слоя населения».

Кормит, подлец, русских людей гнильем да отбросами, и наживается, а искренние умные патриотызнаевы разоряются. Так и всплывают в душе читателя пронзительные слова Брата-Сухорукова: «Захватывает все. Всех купил. Так что либо они, либо мы. Вот так вот, Брат!».

Бездуховному и жадному Молнину мало своих ста сорока «Ландышей», с помощью продажных ментов он нажимает на патриота Сергея, вынуждая продать ему знаевский магазин («Ведь знает, что слабые мы сейчас. И душит!»).

Правда, совершенно непонятно, зачем воротиле Молнину так остро нужен этот сто сорок первый, убыточный знаевский магазин. Тем более, в военное время, когда «все победнели» и «все попали».

«Тухлятиной, наверно, будет торговать, гад! Русский народ травить!» – догадываемся мы и сочувствуем Знаеву, который защищает простых людей и наотрез отказывает Молнину: «В этом мире я – главный. Я превращаю пустоту в содержание. Никто мне ничего не сделает. И магазин я не отдам».

– Правильно! – аплодирует читатель. – Не отдавай! Ты дело хорошее сделал, брат Знаев. Людям помог. Теперь только русские люди торговать будут!

Правда, на душе у читателя кошки скребут, он уже научен: если железный Знаев говорит уверенно, весомо и наотрез – значит, поступит наоборот. Так и случается. Продает он в конце концов магазин мерзкому Молнину, не будут русские люди торговать.

Точно так же Знаев отказывается продать квартиру в счет уплаты трехмиллионного долга, и тоже наотрез. И тоже, натурально, продает.

И в воинской части спецназа, куда его привозят с большими сложностями пострелять из автомата (скоро же в Донбасс, в Донбасс!!), открывают тир, включают свет, но Знаев вдруг заявляет боевому полковнику: «Не буду. Не хочу». Как кокетливая пухляночка Надя из «Любовь и голуби».

Такие мелочи, как заливание за воротник, даже и не считаются:

«– Сам ты пьяный, – с чувством сказал Знаев. – Ты хоть раз меня пьяным видел в это время дня?».

И назавтра, в обеденное время, в своем рабочем кабинете:

«…нагнулся, достал из-под стола старую, наполовину пустую бутылку крепкого. И два стакана.

…слух соучастников радуется звонкому бульканью, и пространство вокруг наполняемой посуды набухает отчаянным спиртовым духом».

Вообще, у читателя довольно быстро создается впечатление, что Рубанов сделал книжку бригадным методом, на литературной машине академии Лагадо, описанной Свифтом:

«Рама помещалась посредине комнаты. Поверхность ее состояла из множества деревянных дощечек, каждая величиною в игральную кость, одни побольше, другие поменьше. Все они были сцеплены между собой тонкими проволоками. Со всех сторон каждой дощечки приклеено было по кусочку бумаги, и на этих бумажках были написаны все слова их языка в различных наклонениях, временах и падежах, но без всякого порядка. По его команде каждый ученик взялся за железную рукоятку, которые в числе сорока были вставлены по краям рамы, и быстро повернул ее, после чего расположение слов совершенно изменилось».

Вот мы читаем: «…хозяина /в магазине/ знали все, а кто не знал, угадывал по бешеному взгляду – и при его приближении на всякий случай прижимался к голым стенам, демонстрируя крайнюю степень уважения».

И на другой день, в этом же злосчастном магазине:«Подбежала девушка-продавец в форменной тужурке с пятиконечной звездой на спине, остроносая, решительная. Хозяина не узнала.

– Мужчина, в чем дело?».

Возможно, взгляд был не бешеный, или голой стены рядом не было. Чтоб прижаться.

Или:

«Магазин создал – я. С пустого места. Тут был овраг и бурьян, а теперь свет горит, асфальт лежит и люди ходят толпами. В этом мире все начинается с таких, как я. С тех, кто делает. Сначала надо что-то сделать. Из говна слепить конфету, как мой папа говорил».

Здесь читатель слегка удивляется: ведь это негодяй Молнин, кажется, лепит конфеты из говна и тухлого мяса? Сто сорок конфет-гипермаркетов. А наш Знаев-то, вроде бы, другой?

Но неважно.

Оказывается, слепить-слепил, но в магазинах Знаев не понимает, он – музыкант.

Знаев: «Я занимался музыкой. Потом – финансами. Потом закрыл свой банк и вложил деньги в дело, в котором почти ничего не понимал».

Ну, кажется, разобрались, слава богу – музыкант он! Поэтому и торгашество это не по нем! Но ученики уже повернули рукоятки и квадратики образовали новый узор:

«Знаев-младший – такой же музыкант, как и отец. Исполнение – на два с плюсом, уровень центрового ресторана в городе с населением до 300 тысяч. Композиция – на три с минусом.

Точно таким же музыкантом был Знаев-старший целых пять лет. Тоже – не попадал в ноты, но не знал сомнений».

Иногда квадратики образуют совсем странные узоры:

«Супервайзеры и мерчендайзеры бегали мимо него, помогая выгрузить с полок бутыли с ацетоном и мешки с сахаром».

Еще можно с трудом допустить, что супервайзеры отвлеклись от своих обязанностей управленцев и бросились на помощь к мерчендайзерам, которые тоже почему-то решили поворочать мешки с сахаром вместо подсобников-киргизов. Но почему они «выгружают товар с полок», а не загружают на полки? «Может, это молнинские люди? – теряется читатель. – Или коллекторы Плоцкого?… Забирают ацетон и сахар в счет трехмиллионного долга?»

«У меня даже машину вчера отшмонали» – это про снятый с учета бывший автомобиль Знаева, который гаишники отправили на штрафстоянку.

Не мог Рубанов такое написать! Мы же знаем: Рубанов-мастер – писатель авторитетный, чалился, понятия знает…

«Шмонать» – это обыскивать, досматривать. Да и не «отшманывали» гаишники машину, а просто высадили из нее Знаева и на стоянку отправили. Ученики рукоятки крутили, точняк! Но, с другой стороны, надо сказать спасибо Рубанову, что работу дает литературным подсобникам: «…теперь русские люди рукоятки крутить будут!».

Конечно, рубановские крутильщики иногда увлекаются, и получаются такие вот внезапные пассажи:

«Дом построили в конце двадцатых, в модном, революционном конструктивистском стиле, с огромными окнами; деревянные несущие части однажды сгнили; дом источал труху, она щекотала ноздри бывшего миллионера и вызывала обрывочные, немые воспоминания о деревенских избах, о деревянных мостиках над мутной, как самогон, речной водой, о пушистых вербах, о злобных цепных собаках, о единожды виденном прадеде: невесомый старик с волосами, подобными пуху, и улыбкой, наполовину заискивающей, наполовину снисходительной, сидит на широкой лавке, застеленной чистым рядном; старик столь миниатюрен, что его ноги не достают до пола; трех пальцев на руке нет: покалечило на Русско-японской войне».

Или самое странное во всем романе:

Знаев – своим управляющим: «Если я приду и скажу: «Отдайте мне этот стол, и стул, и товар, и наличность из кассы», – вы скажете: «Нет». Потому что это не мой стол и стул и не моя наличность. Потому что это – собственность компании. Вы помните это?».

Менеджмент кивает: «Так точно».

Но бестолковые крутильщики быстро запутывают четкую концепцию Рубанова-мастера и указание Железного Знаева:

«На самом деле Знаев и Горохов – хозяева магазина – ничем не управляли. Все отделы были сданы в аренду торговым сетям: овощной отдел держал Рахим, хлебом занимался Сережа, алкоголем и сигаретами – Гриша. Арендную плату они вносили вовремя.

Компании «Готовься к войне» принадлежал лишь один стеллаж в углу торгового зала. Здесь плотными рядами стояли канистры, ведра, эмалированные тазы, резиновые сапоги и валенки (галоши – отдельно), на вешалках теснились ватники, брезентовые плащи, душегрейки с кроличьим мехом».

Ходовой товарец, что и говорить. То есть, основной доход Знаева – это арендная плата от Рахима, Сережи и Гриши. Оказывается, не набивал магазин Знаев никакой жратвой и выпивкой. Ну ладно, смиряется читатель: арендная плата – это умное решение. Делать ничего не надо, только денежки получай.

Но вдруг Знаев опять рушит читательское сознание:

– Забираю выручку, – объявил Знаев, оглядывая всех четверых. – Все, что есть. Кроме мелочи, естественно.

– Сергей Витальевич, – твердо сказала Маша. – Так нельзя. Все суммы пробиты в чековых лентах. У нас будет недостача. Вы грабите собственную фирму.

Нарушение Знаевым собственного завета – дело привычное, читатель этому уже не удивляется. Но откуда в кассе «выручка»? Нет там денег и быть не может. Деньги за продукты, алкоголь и сигареты идут в кассы Рахима, Гриши и Сережи.

Сумма не называется, но «денег много, полный мешок» (Знаев решил оставить финансовую подушку своим сыновьям, дети поражены размером сумм).

Арендная плата Рахима и Гриши через кассовые чеки не проходит, неужели на одном стеллаже с эмалированными тазами и галошами за день так отторговались?

Не иначе.

Тогда, получается, Знаев кривит душой, когда жалится на «вялую торговлю» и «провал затеи с магазином»? А ненасытный Молнин учуял новый рынок – галоши с тазами – и хочет его отжать? Вот же гад!

Литературные крутильщики подставляют Рубанова еще и еще. Например, с оценкой ресторанных расходов миллионера Знаева:

«Каждый день – по три-четыре встречи в ресторанах: поговорили о деле, заодно и пожрали. Он проводил огромный кусок жизни, сидя на комфортных диванах, среди музыки, идеальной чистоты, в нарядной толпе благополучных счастливчиков…

Он просиживал по кабакам, барам и кафе тысячу долларов в месяц».

Конечно, мэтр Рубанов так бы не написал. А для крутильщиков тысяча долларов – это огромная сумма, им и в голову не приходит посчитать: в месяце двадцать пять рабочих дней – это будет по сорок долларов в день. Три ресторана ежедневно – тринадцать долларов на ресторан. Всего-навсего.

Немудрено, что Знаев худой, злой и жилистый: на тринадцать долларов в московском ресторане с комфортными диванами и музыкой не зажируешь. Разве что в молнинские рестораны ходить с тухлым мясом и гнилой морковью.

Или, вот: Знаев-папа отдает Знаеву-сыну мешок галошных денег, изъятых им из кассы:

Сын, натурально, переживает:

– Это черный нал?

– Что?

Мальчик смущается. Румянец заливает его щеки.

– Ну… В смысле… Незаконная наличность?

– Совершенно законная. Можешь завтра же пойти в банк и положить на счет. Никто тебе слова не скажет».

Конечно же, бывший банкир Рубанов не мог вложить такие слова в уста своего альтер эго, финансиста Знаева. Только безвестные литературные крутильщики полагают, что операционист в банке спрашивает клиента при внесении денег на счет:

– Ваш нал – черный?

– Нет-нет, что вы?! Совершенно законный!

– А-а, ну хорошо. Оформляю.

И, кстати: нал-то, в самом деле – черный. Это не распределенная прибыль, не дивиденды и не зарплата. Знаев-папа незаконно взял деньги из магазинной выручки и эта сумма не подтверждена ничем.

К счастью, Рубанов-мастер вовремя перехватывает у бестолковых крутильщиков рукоятки управления романом и элегантно сводит все сюжетные нити:

Знаев, конечно же, продает подлецу Молнину галошно-телогреечный гипермаркет и дает инструкции управляющему Горохову… /Кстати, как хотите, а по мне, сочетание фамилий друзей-героев «Знаев и Горохов» это созвучие-реминисценция с толстовским «Жилин и Костылин»… славное наследие русской классики…/

«Я продаю магазин Григорию Молнину. Продавать будешь ты, по доверенности. Цену помнишь. Твоя доля – 25 процентов, как договаривались. Остальное переведи на мой счет в Андорре».

Совершенно непонятно, зачем при таком изобилии денег нужен был сыр-бор с криминальным изъятием выручки из кассы… напортачили подмастерья…

Красиво выписывает схватку патриота Знаева с беспардонными американскими педерастами, распялившими пасти на святое. Возжелали, видите ли, приобрести права на знаевскую русскую телогреечку. Но не тут-то было! Телевизор Зворыкина захапали, вертолет Сикорского отжали, но уж телогреечку – накося-выкуси!

«С дивана навстречу ему поднялись три огромных педераста, бритые наголо, с широкими и жирными лицами; у двоих в ушах полыхали бриллианты, третий был намазан автозагаром. Из них один был крупней и шире в бедрах; он инициативно зашевелился, взглядом подозвал официанта и поправил браслетки, обильно обвивающие его толстые безволосые запястья. Видимо, альфа-педераст.

– Телогрейка – это русская одежда солдат и лагерных заключенных. Важно, чтобы в основе коллекции лежал оригинальный аутентичный бренд. Важно, чтобы было подчеркнуто оригинальное происхождение. Именно за это ты получишь свои деньги.

…

– Ты что, дружок, – спросил Знаев, – берега попутал? Ты мне что предложил? Хочешь, чтобы я продал родину американским гомосекам?».

Красивое и мощное крещендо заложил Рубанов-мастер, эффектно описал отлуп заокеанской нечисти. Читая, я инициативно зашевелился, встал по стойке «Смирно» и прослезился.

Но у Знаева есть еще долги:

«Вот: хороший парень, тоже – друг… Я ему полтора миллиона долларов должен. А вот – другой гражданин, здесь я должен два…все эти расписки на колоссальные миллионы возникли давно, иные – лежали в сейфе пять, шесть лет».

С долгами на «колоссальные миллионы» тертый и ответственный бизнесмен Знаев-Жилин поступает совершенно ожидаемо: никаких указаний Костылину-Горохову насчет них не дает и просто забывает о них.

Равно как забывает и о высокохудожественно отдизайненных и отшитых супертелогрейках. Опять Горохову отдуваться…

Ни в какой Донбасс Знаев, конечно, не уезжает, а внезапно, но ожидаемо оказывается в Калифорнии, где растворяется в океане на серфинг-доске.

Посудите сами: разве неправ был писатель Рубанов, упрекнувший критиков в узости сознания и дилетантизме?

Прав, тысячу раз прав! Такой новаторский и трансцендентный роман можно прочесть до конца только с предварительно расширенным сознанием и только будучи профессионалом в области финансов и розничной торговли (особенно в галошно-телогреечном секторе).

Хочется думать, что писатель Рубанов не оставит полюбившегося читателям героя бултыхаться во враждебном океане на потеху заморским гомосексуалистам. Искренно верится, что многостаночный комментатор RobertEgorov окажется прав – безошибочный и непотопляемый Знаев не погибнет. Как неубиваемый Чапаев, он переплывет Тихий океан, вынырнет из донецкой речки Кальмиус и сменит Захара Прилепина в смертном бою на Калиновом мосту.

Задаст жару врагам и вытянет Рубанова-автора на новый толстый роман.

Склизкие друзья

Е. Водолазкин, повесть «Близкие друзья»

Писатель Евгений Водолазкин похож на лютеранского пастора, тайно посещающего свинг-вечеринки. То есть впечатление автор производит самое благоприятное и располагающее, как человек явно широких взглядов на окружающую действительность. Поэтому за его повесть «Близкие друзья» я взялся в предвкушении чего-то необычного.

Ожидания себя оправдали сполна. Тут уместнее всего привести слова «окопного писателя» Виктора Некрасова, сказанные им после посещения одной из выставок официоза: «Впечатление яркое. Как будто говна пожевал».

Не секрет, что именно Евгений Водолазкин, словно и впрямь настоящий пастор, является «духовно-литературным отцом» и наставником не кого-то там, а самой Гузель Яхиной. Прославленная авторесса легендарного рассказа про войну и немцев «Винтовка» неоднократно с гордостью сообщала публике, что перечитала все водолазкинские тексты, прежде чем решиться наступить в стезю писательского ремесла собственной стопой.

Но мало ли кто чего перечитал, скажете вы. Соглашусь. Есть же вот люди, которые всех этих лауреатов читали, однако что толку – так и останутся до конца дней своих лишь злобными и завистливыми хулителями столпов.

Иное дело писательница Яхина – современный литературный успех любит усердных и послушных. Именно Евгений Водолазкин нашептал ей дельный совет: «Вторая книга должна сильно отличаться от первой». И именно Евгений Водолазкин следующей (после татар) жертвой ее пера назначил поволжских немцев. Что получилось – мы все имели возможность увидеть в яхинском эльфийском романе «Дети мои». Водолазкин всячески этих «Детей» хвалит, как своих собственных.

К немцам вообще (не только к поволжским) отношение у Водолазкина весьма трепетное. В этом ничего предосудительного нет. Даже народный герой Данила Багров, который, казалось бы, кавказцев на дух не переносил, американцам кирдык обещал, евреев тоже «как-то не очень» – как раз к немцам относился нормально.

Ну немцы и немцы.

Но почему немцы? Зачем немцы?

А есть такой анекдот. Сидит старушка в избушке. Вдруг дверь вышибается ударом кованого сапога и на пороге появляется мордатый немец. Смотрит на испуганную старушку и кричит: «Матка, курка-яйко йесть?» Старушка отвечает: «Да хосподь с тобой! Как ваши в сорок первом забрали все, так ничего с тех пор и нету!» Немец протягивает ей коробку и говорит: «Матка, полутчай гуманитарный посылка из Федератифный Германия!»

В голодном 1992 году немцы взяли и спасли тогда еще будущего доктора филологических наук и будущего автора замечательного романа «Лавр» от голода и прозябания – Мюнхенский университет пригласил его к себе на годичную стажировку.

Евгений Германович, умный человек с подходящим случаю отчеством, времени не терял, связи с германцами всячески налаживал и закреплял. Став стипендиатом фонда имени Александра фон Гумбольдта, в конце девяностых и начале нулевых Водолазкин снова получил возможность жить, вести исследования и публиковаться в ставшем ему близким городе Мюнхене.

У меня, живущего уже второй десяток лет то в Москве, то в Шанхае, германские вехи водолазкинской биографии не только не вызывают отторжения, а наоборот – находят всяческое понимание. Писатель и ученый просто обязан передвигаться по миру и познавать его во всем многообразии.

Другое дело, что отражать полученные впечатления у каждого автора получается по-разному. Скандальный Париж Миллера, безжалостный и безумный Нью-Йорк Лимонова, тихий и мирный нацистский Мюнхен Водолазкина…

По признанию Евгения Германовича, определение «неисторический роман» к его титульной книге «Лавр» придумала сама Елена Шубина, глава редакции имени себя и вообще королева-мать всея большой отечественной литературы. «Я думаю, в эту парадигму встраивается и моя повесть «Близкие друзья», – сообщил в интервью Водолазкин.

А я вот так не думаю.

Возьму на себя смелость придумать более верный термин для водолазкинского текста «Близкие друзья» – «сервильная повесть». Потому что при чтении убеждаешься – повесть будто писалась автором вовсе не для отечественного читателя, а во многом с расчетом на перевод и публикацию именно на родине его «близких друзей», в славной стране Германии. С оглядкой на мюнхенских коллег.

Разобраться в том, кого, как, сколько раз и зачем обслуживает автор своим текстом мы и попробуем.

Уже самим названием «Близкие друзья» автор берет быка за наиболее удаленное от рогов место и пытается всучить нам этакого «Ремарка в импортозамещении». Но если в «Трех товарищах» мы действительно видим историю дружбы и любви, то никаких «близких друзей» или достойных внимания человеческих чувств в повести «Близкие друзья» и близко нет. Копошение изображенных в ней организмов более походит на жизнь представителей славной группы беспозвоночных – всяких там улиток, слизней и морских блюдечек.

В прекрасном городе-колыбели нацизма, в Мюнхене, в межвоенное время «дружили родители трех детей» – Ральфа, Ханса и Эрнестины. Родители этих детей не были ни коллегами, ни даже однопартийцами. В манере, которую некоторые деликатные критики охарактеризовали «суховато-повествовательной авторской интонацией» нам будет рассказано, как на Северном кладбище города случайным образом познакомились три семьи, ухаживающие за могилками родственников. Даже «отношение к нацизму в их семьях было разным». Каким именно, автор предусмотрительно не уточняет – все-таки дело щекотливое… Может, одна семья считала нацизм спасением, другая – весной человечества, а третья спокойно и практично поддерживала. Не придерешься – действительно разное отношение. Люфт трактовки широкий. Можно и насчет «тихих противников режима» пофантазировать, при большом желании.

Познакомившиеся семьи договариваются о совместных походах на кладбище и традиционном культурном досуге – распитии пива. Осторожным штрихом автор обрисовывает обстановку – вот в биргартене сидит за соседним столиком сам Томас Манн, а вот прошло несколько лет и уже не сидит он там больше. Неуютно ему в Мюнхене стало, исчез. То ли пиво плохое стали варить, то ли еще что-то случилось. Автор предпочитает деликатно промолчать.

Писатель Водолазкин изображает героев повести, пока еще детей лет девяти-десяти. Дети все хорошенькие и пригоженькие – помогают взрослым содержать могилки в образцово-показательном виде. А в перерывах между созидательным трудом дети разговаривают друг с другом с суховато-повестовательной интонацией автора:

«– Вы можете себе представить, что когда-нибудь на Северном кладбище будем лежать и мы?

– Нет, – ответил Ральф.

– А я могу, – сказала Эрнестина. – И поскольку мы близкие друзья, предлагаю каждому дать слово, что он будет похоронен здесь. Мы не должны расставаться ни при жизни, ни при смерти. Вы даете мне слово?»

Люблю такие диалоги. Они мне напоминают те времена, когда я преподавал русский язык в нерусской аудитории, а учебники были напичканы диалогами в подобном стиле:

«– Здравствуй, Антон!

– Привет, Виктор!

– Куда ты идешь?

– Я иду на выставку современной живописи. Она открывается сегодня и продлится всего три дня.

– Я тоже хочу пойти с тобой! Ведь я очень интересуюсь современной живописью. У меня дома есть большая коллекция репродукций произведений известных художников.

– Отличная идея! Давай пойдем вместе! Ты будешь моим экскурсоводом!

– Посмотри, вон там – Павел! Он летит на всех парусах!

– Я думаю, он тоже спешит на выставку! Павел, подожди! Давайте пойдем на выставку все вместе!».

Ну чем не «Близкие друзья», верно?

Таким языком герои разговаривают до самого конца повести. Особенно усердствует Эрнестина.

Рассказывая мальчикам о своих приключениях в кабинете дантиста – женатый лысый доктор Аймтербоймер всегда трогает ее за попку и грудь, усаживая ее в кресло, Эрнестина отметит важную деталь:

«– А еще он нацист, и это самое отвратительное… Давайте поклянемся, что ни за что на свете не станем нацистами. Пусть это будет еще одной нашей тайной».

Такой лживой политугодливости я не встречал со времен чтения произведений канувших в Лету совписов-халтурщиков былого времени. Евгений Германович, видимо, читал еще прилежнее меня, и спустя годы решил творчески переработать усвоенные в детстве и юности приемы. Ну в самом деле, не пропадать же годному кульбиту, а коллеги из Мюнхена обязательно оценят и одобрят политически верный изгиб стана.

Чем дальше от тех тридцатых и сороковых, тем бледнее становятся, куда-то исчезают миллионы ревущих в восторге немцев с вытянутыми правыми руками. Зато теперь не протолкнуться на страницах книг и в кинофильмах от простых немецких людей, которые все как на подбор или жертвы тяжелого времени, или вообще убежденные противники нацизма.

Дети продолжают обсуждать, чем же так притягательна девочка для лысого врача:

«– Вероятно, ему нравится твоя арийская внешность, – предположил однажды Ральф.

Белокурая Эрнестина покраснела:

– Я не хочу, чтобы меня ценили за внешность, – ответила она. – Тем более, такие слизняки и нацисты, как Аймтербоймер.

– Ты можешь пожаловаться родителям, – робко сказал Ханс. – Или сменить зубного врача.

– Знаешь, это было бы отступлением перед трудностями».

Йа, йа! Дойчен пионирен нихт капитулирен! К арийской внешности прилагается стойкий арийский характер.

Доктор Аймтербоймер, видать, хорошо знал свое дело, потому что в итоге подросшая Эрнестина будет с ним сожительствовать. Очевидно, в надежде перевоспитать, повлиять на его политические взгляды. Секреты пикапа от опытного дантист-нациста!

Эрнестина вообще девочка не по годам живая, несмотря на все старания писателя Водолазкина заставить ее вещать в стиле робота с планеты Шелезяка. На свое двенадцатилетие она заманила Ханса и Ральфа в кусты, разделась догола и вынудила мальчиков скинуть свои баварские штанишки.

«– Мы – близкие друзья, – сказала она, – и у нас не может быть тайн. Чтобы доказать это, мы должны друг перед другом раздеться».

Голая девочка описана автором любовно, как и полагается пастору-лютеранину с широким кругозором – и светлый пух на лобке, и подрагивающие соски – ничто не укрылось от наблюдательного писательского взора.

Искренне жаль, что текстовый формат не позволяет вставить сюда видеоролик с восторженно кивающим педофилом Харви, как это делает Евгений Баженов в своих кинообзорах.

Один из героев Ральф Вебер – центральный персонаж повествования – человек достойный во всех отношениях. Художник по призванию, но отец желает сделать его офицером. Конечно же, «попытки Вебера-старшего заговорить о возможной военной карьере не находили в сыне ни малейшего оклика». Ведь Ральф – хороший мирный человек, таких было очень много в предвоенной Германии. Вы разве не знали? Никто не хотел воевать. Ну почти никто.

Когда озорная эксгибиционистка Эрнестина после окончания гимназии предложила всем вместе зажить счастливо втроем, и даже пояснила, что это по-французски называется l’amour de trois – Ральф очень обрадовался и заявил, что не боится условностей. Прогрессивный молодой художник. Таких и в современной Германии много.

Бедный Ханс, который за пару минут до варианта «тройничка» делал Эрнестине предложение руки и сердца, сидит остолбенело, жует скатерть, потом молча покидает своих развратных друзей.

Думаете, возникает конфликт, картонные фигурки персонажей оживают и суховатое мочало текста вдруг напитывается соками жизни и превращается в художественное произведение?

Ничего подобного.

Ушлая Эрнестина через два месяца выходит за Ханса замуж и Ральф принимается страдать. Опять же – совершенно бесконфликтно, а в стиле безобидного городского юродивого. Страдания его выражаются в ежевечерних стояниях под окнами дома молодой семьи. Эти самые стояния филолог Водолазкин описывает шершавым языком, но не плаката, а наспех набросанного в расчете на перевод текста. Испытав возбуждение от колебания «шелка штор», герой в экстазе прижимается к «шершавой штукатурке ниши». Как тут не вспомнить чеховскую Сусанну Моисеевну: «Боже мой, господи! Нет противнее языка! “Не пепши, Петше, пепшем вепша, бо можешь пшепепшитсь вепша пепшем”!».

Словно испугавшись, что его повествовательный поросенок и впрямь переперчится, автор возвращается от звукописи ремизовской школы к своей излюбленной авторской интонации, а попросту – к жеванию картонных канцелярских папок.

Начав уставать от дежурств под окном, Ральф ощущает, что его жизнь потеряла наполненность: «как бы сдулась». Поддуть ее и поддать жару в свои пороховницы он решает элегантно – соглашается с отцом, что теперь можно и на офицера выучиться. Тем более, скоро война, и «он подспудно надеялся, что война встряхнет его чувства».

Ну а что, традиционный немецкий способ отдохнуть и развеяться – повоевать, грусть-тоску разогнать. Вен ди зольдатен дурш ди штадт марширен… Ай варум, ай дарум!

Служба в училище описана двумя абзацами – «чересполосица учебы и службы» плюс «многочисленные марш-броски». Водолазкин, как человек бывалый, отмечает: его герой «знал, что первые два-три километра бывает тяжело, но затем открывается второе дыхание». Ральф бегает хорошо, становится отличником боевой и политической фашистской подготовки. К концу учебы, правда, охладевает к военной науке и даже подыскивает предлог, чтобы покинуть армию. Ведь он пошел в офицеры лишь чтобы встряхнуться и отвлечься от стояний под окнами.

Но тут началась война. Автор повести заботливо поясняет нам: «Человека, ушедшего из армии в такое время, неминуемо признали бы дезертиром». И общественное мнение было подобно трибуналу.

То есть бедный Ральф – жертва тяжелого времени. Хороший человек, типичный немец. Просто свинцовые волны эпохи бултыхали его, как букетик фиалок в проруби…

Сам Водолазкин свято убежден, что таких немцев было множество. Так он и говорит в одном из интервью:

«Надо понимать, что в эту войну их привело не желание воевать, а приказ, обстоятельства, судьба, и они воевали, уже тогда испытывая очень горькие чувства».

Оно и видно, как им горько было. Четыре года горевали, все нагореваться и успокоиться никак не могли. Они, конечно, планировали всего пару месяцев у нас погоревать, как им ихний фюрер наобещал, а потом зажить припеваючи на освобожденных от нас землях.

Но не получилось, не фартануло. А вот нечего было всяким своим гитлерам верить.

Они бы, конечно, могли побросать оружие да сдаться в плен, но… «Это было бы отступлением перед трудностями», как однажды справедливо заметила девочка Эрнестина.

Впрочем, если самому писателю Водолазкину становится легче от мыслей, что одного из его дедушек в 1943 году подневольные приказам немцы сожгли в танке с чувством горького сожаления – то ради бога. А то и вообще, может быть, фашист, засадивший в деда снаряд, всего лишь «встряхивал свои чувства» на войне. Тоже вариант.

И вот, опасаясь общественного осуждения и повинуясь роковому стечению обстоятельств, лейтенант Ральф вторгается с боевыми коллегами в Россию, любуясь сквозь ивовые ветви блеском реки Буг. Попутно он замечает, что некоторые ветви двигаются. Выпускник военного училища с изумлением обнаруживает, что «будучи закреплены на броне, движущиеся ветви оказались элементом маскировки».

Тут у меня при чтении впервые возникла надежда, что текст наконец-то оживет – возможно, нас ожидает повестование про похождения нового Швейка…

Евгению Водолазкину меня не убедить, что немецко-фашистскими военными училищами руководили тайные троцкисты-вредители, которые все внимание учащихся концентрировали на втором дыхании после пары километров марш-броска, а на остальные дисциплины положили с прибором. Поэтому вывод напрашивается однозначный: герой повести лейтенант вермахта Ральф Вебер – умственно отсталый человек, по недоразумению избежавший гитлеровской программы по ликвидации. Одним словом, идиот.

Вы не поверите, но Ральф «удивился тому, сколько неожиданного способны скрывать в себе кусты».

Это ты, дорогой фашист, еще беляшей на витебском вокзале не отведывал… Мигом бы познал всю сакральную сущность зеленых насаждений и их роль в маскировке. Раз тебя в твоем фашистском училище ничему не научили, так будешь в России на практике постигать.

Но до Витебска и лечебных беляшей еще далеко. Наш герой взирает на понтонный мост и это зрелище ему напоминает Венецию, «где Ральф, случалось, гулял с родителями, приехав на каникулы».

Лейтенант Ральф вспоминает, как во время одной из таких прогулок они встретили Эрнестину и ее родителей. Эрнестина в шляпе с лентами разглядывала собор.

«Девочка стала задумчивой, – улыбнулась мать Ральфа.

– Скорее – стеснительной, – предположила мать Эрненстины.

При этих словах Ральф впервые поймал взгляд Эрнестины. Он знал, что его подруга не так стеснительна, как это может показаться».

Этот художественный прием я называю «бобровая голова». Большим приверженцем такого приема является писатель Алексей Иванов, который, подобно ученому бобру, то и дело выныривает из запруды своего текста, высовывает на поверхность голову и принимается либо пояснять читателю что-нибудь ненужное, либо напоминать очевидное. Скажем, описывает он завод, вокруг которого забор с колючей проволокой – и тут же сообщает: «Это чтобы не воровали продукцию». Рассказывает Иванов о негодяе, соблазняющем девушку, и обязательно уточнит: «Он говорил ей о любви не потому, что любил, а просто хотел секса». Через пару абзацев еще и напомнит: «Владик не любил ее, просто он хотел трахаться, поэтому врал».

Вот и писатель Евгений Водолазкин решает вдруг пояснить, что Ральф-то – знал, что фройлен Эрнестина отнюдь не стеснительна! Еще бы не знать – всего шесть страниц назад он в кустах по ее приказу лямки штанишек своих с плеч стягивал да на ее дрожащие соски пялился…

В общем, мысли оккупанта Ральфа благодаря колыханию понтонного моста крутятся вокруг Венеции, и он принимается сравнивать ее с Россией. Немцу очень пыльно – столько пыли он раньше не видел. И тут его наблюдательность достигает поразительных высот:

«Все остальное в России на Венецию похоже не было. Особенно дороги».

Вот что есть, то есть. Хотел бы возразить фашисту, да куда там. Дороги у нас другие. До Венеции нам далеко, это верно.

Ты помнишь, Ральфуша, дороги Венецщины, как шли бесконечные эти дожди… и плыли с просекко прекрасные женщины, бутылки прижав, как ребенка, к груди…

Отвлекся на венецианскую военную лирику, прошу прощения. Наглотавшись как следует пыли, а затем и грязи, лейтенант Ральф принимается воевать. Не подумайте чего плохого – воевать он не любит, и вообще не понимает, зачем он с коллегами захватывает советские города.

Отравиться беляшами в Витебске нашему фашисту не удалось – но зато он с интересом наблюдал за горящим городом, любовался заревом и всячески эстетствовал в стиле Нерона – снопы искр над Витебском ему чудились разными фигурами, которые взмывали в небо, как на картинах Шагала.

И вот тут мы подходим к одному из самых важных, ключевых моментов сервильной повести «Близкие друзья».

Писатель Водолазкин делает изящный кульбит – заставляет своего героя вести дневник, но с оговоркой: «Он не записывал в него всего того, что ему довелось видеть… Ральф не писал об ужасном. Он не хотел, чтобы впоследствии этот дневник ему было страшно открыть».

Ах ты, душка какой!

Поэтому боевых действий в повести нет. Все, что имеется – это казенно-картонные слова с любимой авторской суховатостью, вроде «велись ожесточенные бои». Чтобы как в утвержденных Bundesministerium für Bildung und Forschung учебниках, чтобы все согласно установленным циркулярам.

Некоторых ужасных моментов избежать не удается – война ведь. Но Водолазкин и тут исхитряется их подать в виде пусть и трагических, но лишь случайных производственных травм. Вот как возьмись кто описывать происшествия на мясокомбинате: один работник в убойном цеху на собственный нож напоролся, другой в обвалочном палец себе отчекрыжил, а третий в мясорубку неотключенную полез и без руки остался…

Так и у Водолазкина. То солдаты-фашисты отстанут на марше от своего подразделения, и глядь – их уже зачем-то повесили на ветвях местные сволочи. Об обязательных карательных акциях за подобные действия, о расстрелянных или сожженных заживо деревнях ни писатель Водолазкин, ни его герой лейтенант Ральф не упоминают ни словом.

Хотя вот честно – крайне любопытно узнать, что за человек-паук-супермен из ближайшей деревни сумел скрутить и повесить немцев на виду у всей их марширующей армии, ибо автор тут не скупится на живописание: оккупантов-отставашек «нашли повешенными на сучьях придорожного дуба, с выклеванными птицами глазами. Они были повешены двумя тесными гроздьями и покачивались на ветру – четыре плюс три. Некоторые медленно вращались».

А фашистское воинство продолжает нести убытки и терпеть неприятности на ровном месте. То у кого-то спина заболит от скрюченного положения в окопе и он распрямится – тут ему коварный иван голову-то и отстрелит. То от целого фельдфебеля останется лишь фельдфебельская рука, зачем-то завернутая лейтенант-олигофреном Ральфом в полковую газету…

Какое-то прям проклятое, нехорошее место эта Россия. Поглощает всех «русское пространство – бескрайнее, а главное – враждебное».

Да неужели?! А каким ему, бляха-муха, еще быть-то, если вы людей, на нем живущих, истреблять пришли?

Местное пространство не просто враждебно, оно еще и вот чем исподтишка занимается: оскверняет могилки дорогих заграничных гостей. Уцелевшие фашисты на холмике своего невезучего коллеги ставят крест и на него вешают каску похороненного. А «в ночное время эти могилы осквернялись местным населением, а позднее, после передислокации войск, могилы (и это все предчувствовали) осквернялись еще и днем».

Ну такое вот некультурное народонаселение на враждебном русском пространстве, вы же сами видите, какие скоты, майн фюрер…

А наш герой вообще не воюет. Он просто ездит, смотрит на березки, тополя и кукурузные поля. Он даже не командует солдатами. Эдакий созерцатель-турист на опасной прогулке. Однажды даже вмятину от русской пули на своей бронетехнике пальцем пощупал – для впечатлений, наверное.

Волею судеб и авторским повелением к нему в подчиненные попадает его близкий друг Ханс, и они продолжают турпрограмму вместе, на досуге почитывая письма от проказницы Эрнестины, которая решает не выделять никого из них и пишет им на один адрес со словами «Мальчики, привет!». В письмах, чтобы морально поддержать воюющих мальчиков, она рассказывает, как доктор Аймтербоймер ставил ей пломбу и снова щупал за грудь. Попутно она доктора жалеет – ведь у того недавно умерла жена…

Несчастного Ханса эти эротические письма так вдохновляют, что он вызывает своего лейтенанта на откровенный разговор и заявляет:

«– Знаешь, я понял, что не против того, чтобы жить втроем».

Теперь перед отбоем друзьям есть чем заняться.

«Ханс выводил Ральфа за палатку и шепотом делился с ним подробностями их будущей жизни. Ханс был не против того, чтобы всем спать в одной постели (несложно ведь заказать такую постель?) и заниматься с Эрнестиной любовью по очереди».

Высокие, высокие отношения. Не чета приземленным иванам, которые только и мечтают, как бы подневольного немецкого солдата убить поскорее, на могилку ему кучку отложить и бегом домой, к своей маньке или клавке… Если та, конечно, дома, а не убита, изнасилована или угнана в рабство всякими нежелающими воевать немецкими художниками и свингерами…

Но не судьба – очередная производственная травма перечеркивает все романтичные послевоенные планы приятелей-фашистов насчет МЖМ. У Ханса то ли спина затекает, то ли мысли об Эрнестине и сластолюбивом докторе Аймтербоймере в голову стукнули – но он распрямляется в окопе во весь рост и моментально изволит смертельно раниться.

Далее начинается свистопляска и повесть стремительно скатывается в треш и безумие, причем это не творческая задумка автора, а его неразборчивость в выборе материала.

Виной всему – вычитанная писателем Водолазкиным в немецкой газете история о том, как некий солдат возил тело покойного однополчанина в цинковом гробу по всем фронтам, пока не смог отправить гроб в родной фатерлянд жене убитого.

Это и вдохновило Евгения Германовича на целую повесть.

С одной стороны я автора понимаю. Сам в середине девяностых читал всякие газеты, до сих пор помню впечатлившую меня статью о дельфине с человеческими руками, который плавал неподалеку от пляжей Алушты и показывал «факи» отдыхающим.

Но с другой стороны – пишущий человек должен уметь разбираться в материале, отличать лютый бред от реальных жизненных ситуаций. Иначе мы сталкиваемся еще с одним излюбенным методом писателя Алексея Иванова: «одной рукой пишу, другой шарю в Сети на предмет того, как оно там все было». То есть перед нами вырисовывается настоящая цеховая солидарность лауреатов в основных принципах творчества…

Далее умственно отсталый лейтенант Ральф, помня о данной в детстве клятве схорониться всем вместе на мюнхенском Северном кладбище решает эту клятву свято исполнить. Тем более, ему хорошо известно, что прикопай он друга Ханса на опушке враждебного русского леса, ночью непременно придут местные, вывернут березовый крест и наделают делов в хансову каску. А это никуда не годится, ведь Ральф с детства приучен к содержанию могилок в красоте и чистоте.

Поэтому своего Ханса он каким-то образом упаковывает в ящик для снарядов. Не спрашивайте, как именно. Я снарядных ящиков повидал много всяких – кроме таких, куда тело взрослого мужика можно поместить.

Версий у меня несколько. Или изрубил, фашист такой, друга своего на куски и запихал. Или просто согнул пополам и сапожищами утрамбовал.

Еще, небось, и руку фельфебельскую – ту, что заботливо в полковую газету заворачивал – в виде бесплатного бонуса приложил.

Дальнейший бред с тасканием тела (через какое-то время его все же запаяют в цинк) по городам и весям необъятного фронта разбирать смысла нет – особенно после авторского заверения, что покойник Ханс стал чем-то вроде полкового знамени и продолжал числиться в списках роты, «потому что официально смерть его так и не была зарегистрирована».

Настоящее рождественское чудо случается, когда в роту заглядывает некий генерал-фашист Кайзер, душка-демократ и любитель дорогой выпивки. Проникается ситуацией с телом и в честь фронтовой дружбы лично распоряжается доставить гроб на аэродром, чтобы отправить его утренним рейсом в Мюнхен. На самолете, конечно, не на санях с оленями.

Что ж, художественный прием deus ex machina, он же – «бог из машины» – зарекомендовал себя самым лучшим образом еще в античном театре, прочно укоренился в развлекательном синематографе. Так зачем же и Большую Литературу обеднять, его избегая, верно? Совершенно незачем. «Рояль в кустах» в виде случайно попавшего именно в роту своего друга Ханса уже был, ну и с волшебным разрешением ситуации с гробом нечего теряться. Браво, автор!

Слава товарищу Сталину, вся дальнейшая военная вакханалия прерывается очередной производственной травмой – наконец-то и нашему Ральфу оторвало правую руку, в бою под Сталинградом. Этому факту герой весьма рад – зато не убило, как многих его коллег.

Далее у Ральфа начинается насыщенная мирная жизнь – возвращение в Мюнхен, лечение в госпитале, визиты Эрнестины и ее рассказы о сожительстве с остепенившимся доктором Аймтербоймером, дружба с этим самым Аймтербоймером, ухаживание за могилкой Ханса, смерть Аймтребоймера прямо на похотливой Эрнестине и через неделю после похорон Аймтербоймера (ура, наконец-то, мне больше не придется писать его фамилию, замучился прямо с ней) обжигающее соитие с Эрнестиной.

«Их любовь была сильнее бомбежек». Так неожиданно заверяет нас автор. Эй, эй, хочется воскликнуть – да не хвати этого Аймтербоймера (тьфу, черт, пришлось таки снова) кондратий во время шпиллен-виллен, их любовь была бы не сильнее его же, Аймтербоймера, будь он неладен, вялой эрекции…

Иными словами, оказывается, мы имеем дело с повестью о Любви. Это не беда, что любовь в повести мало чем отличается от страстных совокуплений всевозможных нематодов, коловраток, кольчатых червей и всяких уважаемых кишечнополостных созданий.

В одном из интервью автор на полном серьезе уверял: «Моя Эрнестина – женщина-война, очень чувственная, энергичная, настоящая femme fatale». Что ж, право художника видеть сокровенную глубину бытия и в жвачке, прилипшей неделю назад к подошве ботинка.

Еще одно из любопытных заявлений ряда нечитавших книгу критиков таково: это повесть о том, что война – «это яд, который уродует личность каждого, кто на ней побывал». И вернувшийся с нее опустошенный герой не может спокойно уснуть. У него, мол, чувство огромной вины перед Россией и вообще он заново учится жить и любить. Сам автор не удержался однажды и благосклонно подчеркнул: «Мне симпатично прочтение моей повести в таком ключе».

Давайте же посмотрим, как именно страдает и горюет наш герой после возвращения с войны.

Во-первых, он ведет насыщенную половую жизнь, качественно удовлетворяет Эрнестину в постели. Когда она очередной раз удивляется его сноровке и чутью, признается, что его этому всему подучил ее бывший муженек. Не прошли даром вечерние посиделки друзей за палаткой, не пропали секреты сексуального мастерства. Эрнестина только радуется этому и добавляет «некоторые детали, которые в свое время постеснялась сообщить Хансу».

Во-вторых, ему, как опытному фашистскому недобитку, предлагают вернуться во вновь открытое военное училище. Разумеется, как «не запятнавшему себя военными преступлениями». Это уж само собой, он же просто выполнял приказы и встряхивался… Да он вообще лишь любовался деревьями, листочками и кукурузными початками. Ну еще руку фельфебельскую в газету заворачивал и вмятины на броне от русских пуль ощупывал. Больше ничего, честное фашистское слово.

И вы знаете – наш не желавший войны и страдавший от нее Ральф охотно принимает приглашение. И служит исправно, вплоть до выхода в отставку в майорском чине.

В третьих, Эрнестине подваливает наследство после смерти дяди, и наши голубки «становятся профессиональными немецкими пенсионерами».

Ходят по музеям – «сначала в Европе, потом в обеих Америках».

«Проявляют себя беззаветными посетителями симфонических концертов и оперных премьер».

«В сентябре ездят в Италию. Иногда – в Венецию… Лежат на пляже в Поццуоли под Неаполем. Часами смотрят на море и очертания далекого берега».

Живя в Мюнхене, они скрупулезно следят за здоровьем: «ежедневно, в любую погоду, проежают двадцать километров на велосипеде по Английскому саду».

Придется признать: и автор, и критики правы – да, жизнь героя наполнена неимоверными страданими и мучениями. Тяжелейшее чувство вины так и гнет несчастного Ральфа к земле, так и рвет на клочки его измученную душу. Бедняга, истязает себя оперными премьерами и ездой на велосипеде – наложил сам на себя епитимью…

Годы дают о себе знать, Ральф переживает пару инфарктов, его «туристическая активность несколько снижается». Врачи не рекомендуют путешествовать, но назло им сладкая парочка съездила в Голандию и Данию. Врачи это им простили. Знаете почему?

«В конце концов, это не те поездки, которые способны вызвать инфаркт… Не поездки, например, в Россию».

И вот восьмидесятилетнему Ральфу взбредает в голову так и сделать – поехать в Русский Мордор и посетить места былой боевой славы. Прокосплеить весь свой маршрут полувековой давности, включая езду на крестьянской подводе от Миллерова до Белой Калиты. «Вместе с атласом туристичическому бюро Ральф передает сохранившиеся у него карты вермахта с отмеченными крестиками деревнями, рощами, озерами и возвышенностями, которые он хотел бы посетить».

Ну что же. Любой каприз за ваши деньги. В Смоленске нашу парочку немцев встречает гид Колья и присланый из Москвы шофер на «прекрасной немецкой машине» марки «Мерседес». После первых же километров дороги немецкая «пожилая пара вянет на глазах», а шофер жалеет прекрасную немецкую машину и возмущенно матерится.

Дороги современной России так и не стали похожими на дороги Венеции.

«Дыры в асфальте, детали грузовиков, трупы собак – предметы не сторонние. Все они соприкасаются с колесами «Мерседеса» на его пути к Брянску».

«Ральфу кажется, что деревни мало изменились (прыжок и удар днищем)».

«Человек тут, похоже, вообще ни во что не вмешивался».

От всей этой мерзости запустения становится плохо не Ральфу (он-то привыкший, да и сам немало поработал над обликом русских деревень в свое время), а изнеженной старушке Эрнестине. Ее хватает кондратий и поездка перестает быть томной – немецкую бабку кладут в провинциальную больницу. Слава богу, не в коридор, а в двухместную палату, где одна койка занята ровестницей наших немецких туристов, бабушкой по имени Валентина Кузьминична.

«В палате пахнет мочой.

– Это как в Венеции, – шепчет Ральф соседке Эрнестины. – Там тоже такой запах от каналов. Вы бывали в Венеции?».

Дорогой херр фашист-майор в отставке! Благодаря твоим стараниям Валентина Кузьминична могла скорее в Освенциме побывать. Ну или в Великую Германию на принудительные работы съездить, чем в твою любимую Венецию.

Конец дурацкой повести «Близкие друзья» скучен и банален.

Старушка Эрнестина, согласно знаменитой классификации мастера Безенчука, отдает богу душу. Коварный план Ральфа помереть раньше нее не сработал, приходится еще один гроб из России отправлять в родной фатерлянд.

Вместо помощи той бабушке из анекдота про гуманитарную посылку или хотя бы несчастной Валентине Кузьминичне из пропахшей мочой палаты Ральф решает вознаградить молодое поколение – перед отбытием в Германию дарит гиду Колье карточку, на которой пятьдесят тыщ евро. На свадьбу и роды.

Немец улетает, а внизу под дождем идет Колья. «Он не сел в автобус, чтобы иметь возможность выплакаться». Колья рыдает, жалея и немецких стариков, и себя, и свою невесту, но пальцы его время от времени щупают в кармане карточку. «Сердце его наполняется неуместным ликованием, и от этого он рыдает еще громче».

Старик Ральф проживает еще полтора года и укладывается на Северном кладбище рядом с Эрнестиной. За могилками ухаживает Брунехильда. Это дочка от первого брака доктора Аймтербоймера, чтоб ему пусто было! Не простая дочка, а – приготовьтесь – с привеском в виде внучка-негритенка. Экзотический внучек – сувенир от доблестных американских войск в Мюнхене.

Оказывается, прогрессивные старики всячески поддерживали бедную девицу с чернокожим младенцем на руках, оберегали от предрассудков тогдашнего населения. Ухаживает ли Брунехильда за могилкой своего папы-нациста – неизвестно. Скорее всего – нет, ведь бедный Аймтербоймер, наверное, так извертелся в гробу, что и надгробный памятник под землю провалился.

Кроме посмертного покарания папы-фашиста внуком-негритенком эта самая Брунехильда нужна в повести еще и для заключительного изречения.

Дело в том, что за год до смерти немецкий майор Ральф повредился кукушкой и забыл все, кроме своей Эрнестины. Больше не помнил ничего, даже дня рождения своего. Войну, впрочем, ветеран Восточного фронта смутно помнил, потому что приставал к Брунехильде с расспросами: «Скажите, Брунехильда, а с кем мы воевали и главное – зачем?».

Ну вот что поделаешь, незлопамятный какой старикан – наделал зла в младые годы, и не помнит.

Думаете, Брунехильда ему напомнила? Могла бы – материал богатый имеется для напоминаний. Но нет.

«Я в ответ просто промолчала. Если человек задает такие вопросы, лучший ответ, я считаю, молчание».

На этой минуте молчания, которая вовсе и не в память о наших загубленных ральфами и хансами людях, повесть «Близкие друзья» и завершается.

Мы уже домолчались до появления феномена «Коля из Уренгоя».

Мало нам, очевидно.

Более бездарной, постыдной, соплежуйской и откровенно расчетливой писанины я не читывал давно. От холодных и выверенных водолазкинских попыток навязать нам угодливое «понять и простить» я испытывал то самое горькое сожаление, которое автор приписывает былым нашим врагам.

Только мое сожаление – оно настоящее. И в первую очередь – за то, что творят с нашей современной литературой и с нами.

Почему героям книг Ремарка действительно сочувствуешь, почему с первых глав становятся понятны их мысли, переживания? Почему так ужасают их воспоминания? Почему не вызывают отторжения попытки героев забыться и как можно реже заглядывать на темные задворки своей души?

Да потому что сам Ремарк прекрасно знал, о чем писал. Да потому что он жил в изгнании, а книги его сжигались на площадях. Впрочем, ему предлагали и вернуться в Германию, как раз незадолго до выхода романа «Три товарища». Но он, в отличие от Водолазкина, иллюзиями о немцах того времени не страдал – был их современником и знал, что его ожидает. Томас Манн, упомянутый в начале водолазкинской повести, тоже знал – его также нацисты всячески уговаривали вернуться, но писатель понимал, во что превратились его соотечественники.

А в повести Водолазкина никакой правды жизни нет и быть не может. Откуда ей там взяться? Войны доктор филологических наук, к счастью, не познал. Драматургией и психологией, к сожалению, не овладел – его кособокая и картонная поделка «Близкие друзья» напрочь лишена даже намека на них. Про конфикт и говорить нечего – герои повести примитивные безмозглые существа, о чем вообще разговор.

Главная цель, на достижении которой автор сконцентрировался, выводя суховатые словеса своей «повести» – угодить ляхам. Тьфу ты, немцам.

Своеобразная дань благодарности стране и народу, подобравшему и обогревшему филолога-ученого в трудное время. В этом ничего плохого и не было бы, не сунься Водолазкин туда, куда ему лезть совершенно не следовало.

Вспомним опять Алексея Иванова – его роман-глыбу «Сердце Пармы», тоже спорный но весьма интересный текст, выросший из увлечения автором историей края, из его глубоких знаний и смелых фантазий. И вспомним нелепую, стыдную ивановскую поделку под названием «Ненастье», сварганенную по наущению продюсера.

Вот и Евгений Германович Водолазкин – замечательный ученый, прекрасный специалист по древнерусской литературе. Публицист, колумнист. Писатель, в конце концов – пусть многими его роман «Лавр» и считается спорным, трудным, но таким и должен быть настоящий текст, рожденный сердцем и опытом. Можно и в нем найти кучу огрехов, но дело же не в них. Роман «Лавр» – это состоявшееся явление в современной отечественной литературе, и за одно это Евгений Германович Водолазкин достоин уважения.

Но вот «понять и простить» его за бездарных и отвратительных «Близких друзей» – нет никакого желания.

Семнадцать мгновений Покрова

А. Пелевин. Покров-17. М.: Городец, 2020

За эту книгу я взялся по рекомендации редактора Аглаи Топоровой, которая написала, что это не просто книга, а настоящая «магия таланта». Ругать Аглаю Викторовну не хочется – это я шутку не понял, повелся и всерьез принялся за чтение повести Александра Пелевина «Покров-17».

Не хочется ругать и самого автора, равно как и писать что-нибудь про его фамилию. Но придется. Потому что кто же, кроме самого автора, виноват, что написал кривую книжку и послушал плохого совета не брать псевдоним. «Будет весело» – однажды пообещал Пелевину какой-то шутник из издательства и обрек на бесконечное «нет, я не Байрон, я другой…». В итоге весело не стало, а получилась картина печальнее, чем у внуковатого доцента Аствацатурова – тот тоже на веки вечные оседлал тему своей фамилии, но там фишка в ее сложноватости, а тень на плетень все же не наводится. В случае с Пелевиным-джуниором не помогают даже кивки на титанов, столпов и демиургов вроде Алексея Толстого и всевозможных Ивановых – по очевидной причине, что Александр явно не стоп и демиург, а из титанов ближе всего к его творчеству будет водонагревательный.

Тем более, что сам писатель Александр Пелевин вовсе не похож на своего знаменитого однофамильца, даже если и надевает черные очки. Писатель Александр Пелевин похож на приятного молодого человека, который ходит по квартирам, где проживают пожилые люди, и представляется то сотрудником газовой компании, то представителем Пенсионного фонда, а то предлагает по интересной цене крем для продления молодости и улучшения пищеварения. Кстати, толковый напарник в таких делах – вещь необходимая, он всегда подстрахует, поможет не попасть в блудняк и прикроет косяки. Практически тем же самым занимается и редактор. Потому что магия таланта штука коварная, не уследишь – и понесут ботинки Митю, ищи-свищи потом в тексте логику, смысл и правду жизни (которые в тексте все же должны в каком-то количестве присутствовать, а если это текст фантастический, так просто обязаны – в этом и суть хорошей фантастики).

Но Александру Пелевину удалось магией таланта пленить в первую очередь не доверчивого читателя типа меня, а свою же напарницу-редактора. Ботинки Митю понесли и косяки начинают вылезать из текста с первых же страниц – уже в прологе. О них мы еще поговорим, но сначала придется в общих чертах пересказать сюжет. Для чтецов, не шибко знакомых с отечественной фантастикой, сюжет и созданный автором мир – это увлекательно, дерзко и ново. Для читавших Стругацких и массу «постапно-сталкерско-попаданческой» литературы последних десятилетий – уныло и зевотно.

Истина же, как ей и полагается – где-то посередине.

Один дяденька, журналист-писатель Андрей Тихонов, по заданию редакции едет в некую закрытую зону Покров-17. Зона эта ранее была никому не известна и узнали о ней простые граждане случайно, на закате дней Советской власти, хотя зона не в таежной глуши расположена, а в самой что ни на есть Калужской области. Но эту проблему автор решает свойственным многим молодым авторам приемом: а вот так я придумал, вот так оно и будет!

Что там, под Семнадцатым Покровом – никому не известно, и журналисту Тихонову, как в классической русской народной сказке, надо съездить туда, не знаю куда и выведать то, не знаю чего. Причем сделать это весьма оригинально: «Нужно было подъехать на максимально безопасное расстояние, чтобы не заинтересовались солдаты…». Логично, не поспоришь – чем дальше, тем безопасней. Ну и брал бы билеты во Владивосток, что ли… Но на билеты редакция не раскошелится, поэтому приходится ехать на своих «Жигулях». А на этом транспортном средстве от Москвы до Владивостока никак, так что курс берется на близкую Калугу, будь она неладна со своими опасностями.

В зоне «Покров-17», как и полагается в сталкерской литературе, черт знает что – частичные потери памяти, загадочные смертоубийства, неадекват на неадеквате и неадекватом погоняет, а еще злобные карлики-ширлики ходят-бродят туда-сюда, да на пару с мертвыми святыми тенями, носителями красных нимбов… Время от времени на весь периметр опускается Темнота-друг-молодежи, и лежит какое-то время, как ночная мгла на холмах Грузии. В общем, все как у людей. Герою надо разобраться: Чубайс ли то шалит и выключает людям дневной свет, или что посерьезнее, типа происков коммуняк – дело происходит осенью 1993 года, аккурат перед известными событиями. Время от времени в тексте будут встречаться фрагменты про пятилетнего мальчика Сашу и его сердитого дедушку, слушающего обращение президента Борис Николаича к гражданам. Но еще больше фрагментов будет из книги главного героя, которую он написал про войну. Зима 1941 года, герой книги Виктор Селиванов (придуманный героем книги Андреем Тихоновым) описывает в дневнике бои с немецко-фашистскими захватчиками аккурат в той местности, где сейчас «Покров-17» с темнотой и жирными коротышками-мутантами. Три линии свяжутся-соединятся воедино – криво и коряво, но да хоть так, и ладно…

Удастся ли герою разгадать загадку зоны «Покров-17»? Нет ничего непосильного для русского человека. Он и бермудскую тайну разгадает, под поллитру-то – помните ведь: «На троих его даешь! Разошелся – так и сыпет: «Треугольник будет выпит! Будь он хоть параллепипед, будь он круг, едрена вошь!».

Пьют в книге «Покров-17» много и охотно, так что можно не беспокоиться – все у героя получится. В этом плане он даже несколько удачливее автора.

Начинается текст бодро и нелепо.

Герой повести едет в ржавом УАЗе-«буханке». За рулем машины – «небритый сорокалетний мужик в потасканном камуфляже, на его коленях укороченный автомат Калашникова». Читателю уже насторожиться бы, вылезти поскорей из ржавой «буханки» текста да захлопнуть дверцу… Но, в конце концов, может, именно магия авторского таланта помогает водиле трястись по дороге, рулить и давить на педали таким вот идиотским образом, с автоматом на коленях.

Герой едет в «буханке» не один. Помимо него и небритого шофера, в салоне еще трое дядек «в камуфляже и с автоматами, в черных вязяных шапках. У них уставшие лица. Они не смотрят на меня. Я не смотрю на них».

Если не смотришь – откуда знаешь, какие у них лица? Допустим, когда в «буханку» садились, бросил на спутников пытливый взгляд и отметил печать усталости. Но вдруг в дороге спутники покемарили маленько, отдохнули, а то и вовсе повеселели? Или вообще задумчивые лица стали у них? А может, отрешенно-спокойные? Или, наоборот, напуганные? Не смотришь – так и не выдумывай.

Компашка, значит, едет себе в ржавом УАЗе, за стеклом серое небо и грязно-желтое поле, погодка моросит и поддувает. В салоне же – былая роскошь в стиле «дорого-богато». Обшивка сиденья хоть и распорота и неизвестным творцом расписана черным фломастером, но она, обшивка – кожаная. Не удивлюсь, если приборная панель в «буханке» окажется из ценных пород дерева, а ручки на дверцах так и вовсе чистого серебра.

Пролог заканчивается, но автор не подводит и продолжает щедро сеять и моросить в главе первой.

Начинается глава свежо и оригинально – действие ее происходит чуть раньше пролога, герой изволил очухаться за рулем своих стареньких «Жигулей», стоящих на обочине и поразиться тому, что он не помнит кто он и как его зовут.

Ход для повестования сильный, нестандартный, свежий. Популярен у молодых талантливых авторов не меньше, чем «проснулся я с похмелья непонятно где». Да и вообще чувствуется культурная отсылка к анекдоту о мужике, который глядит на растущее в горшке деревцо и бормочет: «Могу ли я?.. Говно ли я?.. А, тьфу ты, вспомнил – магнолия!».

На часах героя 7:30. Он делает вывод: «Для вечера слишком темно. Значит, рассвет». В начале главы указана дата – 21 сентября 1993 года. Место действия – Калужская область. Не хочется, но огорчу автора. 21 сентября в Калужской области в это время уже почти час как светло, в 6:20 начинается день, а вот как раз вечером, в 18:38 он заканчивается и начинаются так называемые «навигационные сумерки». Если автор не в ладах с природой и не хочет развить в себе навыки наблюдения за ней, то есть специальные сайты с указанием восходов-заходов, там все можно посмотреть и узнать.

Одних проблем с памятью герою мало – рядом с ним, на пассажирском месте, с комфортом расположился покойник в милицейском кителе с майорскими погонами и фуражкой набекрень. А на груди его светилась медаль за город Будапешт… Ну почти так – из милицейской груди торчал нож, всаженный по рукоять. Не просто нож, а с важным уже с самого начала уточнением – финский! Ну, ладно, допустим, герой повести, неудачливый журналист-писатель возрастом за пятьдесят, плешивый и одутловатый очкарик – махровый ножеман и по рукояти уверенно опознает вид ножа. Она у многих ножей этого типа действительно характерная. В конце концов, у автора это будет чем-то вроде чеховского ружья, там потом еще финским ножом будут пырять людей, так что бог с ним.

Неживой милицейский покойник (в тексте – «мертвый, абсолютно мертвый») – вещь, конечно, досадная и неприятная. У героя даже тошнота к горлу подступила и, что самое интересное – «задрожали колени». У сидящего в машине, ага. Хотя, может, вскочил от удивления.

Подрожав коленками, герой начинает терзаться вопросами: «Как я здесь оказался? Как я, мать вашу, здесь оказался?». Действительно, важная проблема. С мертвым ментом как-нибудь потом разберемся, пф-фуй, мало ли кто подсядет на трассе, какие чудики только не шляются… Воткнут себе финку по самое не балуй, да куда не следует, а потом подсаживаются… Героя больше заботит, где же он находится. Это снова не иначе как отсылка к анекдотичному персонажу, который, проснувшись на клеенчатом (Александр Пелевин бы написал – «на кожаном») лежаке, спрашивает соседа: «Где я?». Тот отвечает: «В вытрезвителе». На что следует реакция: «На хрен подробности! В каком я городе?!»

Герой любуется, как в свете фар посреди густой утренней синевы клубится туман, отмечает сырость и прохладу воздуха. Наблюдательный, романтичный – потому что он писатель и журналист. С отменным слухом – «чирикали первые утренние птицы (ну да, в полвосьмого утра, первые… – ВЧ) и стрекотали насекомые». Экие интересные жуки-стрекотуны водятся в Калужской области, в конце сентября, да еще сырым туманным утром. Самое время пострекотать, лета не хватило, дай, думают, дострекочу остатки нерастраченной любви по осеннему холодку… Штрилиц же ходил в анекдоте за грибами – не нашел ничего, потом подумал: «Не сезон…» и сел в сугроб. И тут примерно так же.

Так как и автор, и герой – оба писатели, к мелочам они проявляют завидное внимание. «Я запахнул серый пиджак, накинутый на свитер…» – но возникает недоумение, почему цвет пиджака кажется им важным (как пьяному Жене Лукашину, который искал свой пиджак серый, в елочку, из Мосторга), а вот о расцветке и фасончике свитера – ни слова. А ведь это тоже важно! С оленями свитерок был, или просто орнамент какой по груди? А то, быть может, герой был облачен в легендарный турецкий BOYS? В общем, досадное упущение со стороны автора. К пиджакам он трепетнее относится – когда герой вспоминает своего начальника, главного редактора, который его и послал на журналистское задание – то память мгновенно подсказывает, что главред нарезал круги по редакции «спрятав руки в карманы новенького турецкого пиджака».

Между героем и автором есть и небольшая разница.

Андрей Васильевич Тихонов – пятидесятидвухлетний журналист и графоман-баталист, пишущий на досуге книжку «про войну». Это нормальный картонный персонаж без прошлого, без внутреннего мира, без нажитой за полвека философии и психологических особенностей. Поэтому у него все хорошо в жизни – жены нет, детей нет, родители умерли. Такого орла-молодца суй в любые обстоятельства – связей с внешним миром никаких, значит, и проблем никаких. Зато у героя есть машина «Жигули», ее он купил два года назад, то есть в 1991 году, «потратив все свои сбережения и добавив гонорар за книгу».

А вот Александр Сергеевич Пелевин, российский писатель-фантаст, поэт, журналист, редактор – родился в 1988 году, и в год знаменитой «павловской реформы» 91-го года из сбережений в лучшем случае имел шапочку на тесемках, лопатку и формочки для куличиков. Потому и не знает, что случилось в том году со сбережениями людей более взрослых. И героя своего выставляет в весьма сомнительном свете, хотя уж куда дальше-то, казалось бы.

Но нет, дальше будет лишь больше.

У автора в тексте две главные беды. Первая – это то, что он, совершенно очевидно, писал текст урывками и в разном «рабочем состоянии», превратно поняв высказывание американского классика «пиши пьяным, редактируй трезвым», потому что похмелье не совсем то, что подразумевается под понятием «трезвость». Вторая беда – серьезнее, потому что пьяный может проспаться, а вот писатель рискует так и не научиться видеть и понимать то, что он описывает. Проблема масштабна – ни окружающий мир автору не дается, ни тем более внутренний, своего героя.

Вернемся к герою, кстати.

Посидев возле тела убиенного милицейского майора, Тихонов принимает единственно верное решение – выкинуть эту бяку-каку из салона да и уехать подальше. Открывает пассажирскую дверцу и ногами выпихивает недееспособного стража порядка в кювет. Пусть там валяется, степь его отпоет. Ну да, ведь оружие, документы, содержимое карманов – да ну зачем это все, это лишнее, информации никакой не даст и лучше ничего не трогать. В том числе и нож с, возможно, своими «пальчиками» на рукояти – а ну его, языком залижет непогода, как классик верно заметил.

Скажете – ну, запаниковал, с кем не бывает… Да как бы не так!

Во-первых, до этого он весьма деловито рылся в бардачке своего авто и дотошно, как старушка соседке свои покупки на утреннем рынке, перечислял нам, читателям, содержимое:

«фотоаппарат, пачка «Мальборо», зажигалка, кассеты – группа «На-На», «ДДТ», Иосиф Кобзон, а еще «Русское поле экспериментов» «Гражданской обороны».

Конечно, меня огорчило, что герой не прихватил в дорогу записи с Магомаевым, Кадышевой и альбом «Гуляй, мужик» «Сектора Газа», но что поделать, чем богаты.

А во-вторых, выкинув с глаз долой противного синегубого мента, Тихонов с легким сердцем отправился в путь-дорогу:

«Я побарабанил пальцами по рулю, взглянул направо, будто проверяя, не встал ли вдруг мертвец на ноги, надавил на педаль газа, тронулся и вырулил с обочины на трассу.

Дорога постепенно приводила мысли в порядок. Линия рассвета впереди окрасилась багровыми прожилками, воздух становился светлее и прозрачнее. На темных лугах по сторонам дороги лежал туман».

То есть в считанные минуты пришел в душевное равновесие и даже природой принялся любоваться.

Аглая Топорова сказала мне, что описанный автором герой крайне реалистичен и вполне схож мироощущением, например, с ее знаменитым отцом и многими его знакомыми. Тут мне возразить трудно, я Виктора Леонидовича лично не знал, но как-то трудно свыкнуться с мыслью, что цвет питерского литературного движения состоял из импульсивных психопатов с криминальными повадками. Если вообще не из маньяков… Конечно, творческие люди имеют право на некоторые вывихи поведения…. Всякие там историки, реконструкторы… Да не, бред какой-то.

Тем не менее, главный герой книги «Покров-17» – откровенно не в себе. Да и другие там не лучше. Славная компания подбирается по мере раскручивания сюжета.

Вот он, Тихонов, замочив и выкинув мента, едет себе, любуется туманами, а на обочине в свете фар видит «невысокого лысого мужчину в камуфляжной курте с сизым воротником».

Что надо сделать человеку, только что сбросившему окровавленный труп? Конечно же, заулыбаться и затормозить. Что характерно, Сизый Воротник на обочине тоже улыбается и резво двигает к машине.

«Его улыбка мне не очень понравилась» — тревожно сообщает нам герой. Что делать? Был бы у него в бардачке альбом Хоя «Дави на газ» – подсказка была бы очевидной. Но наш герой не таков. И следующей же он фразой добавляет: «Я разблокировал дверцу».

Разумеется, два утренних одиночества нашли друг друга – Сизый Воротник вместо «здрасьте» сует герою в лицо обрез двустволки и требует гнать в поселок Светлое. Там у него дела. Как у пушкинского героя, Евгения, ну вы помните: «Уж темно… в санки он садится, пади, пади! – раздался крик… морозной пылью серебрится его, мля, сизый воротник». Ну или как-то так.

Натурально, от таких событий у писателя и журналиста Тихонова, несмотря на психопатию, развивается еще и косоглазие – глаза сходятся в кучку. «Обрез смотрел черным дулом прямо в мои глаза». Как вариант, один из стволов у обреза отвалился, но автор об этом умалчивает.

Познакомившись и подружившись, наши соколики начинают предаваться всяким предосудительным действам, которые критик Евгения Вежлян, непревзойденная мастерица речекряка, любит называть «лукизмом» и «эйджизмом». Герои, конечно, таких неприличных слов не знают, у них все по-простому:

«– Гони в Светлое, дед. Быстро.

… – Я не дед, – сказал я. – Мне пятьдесят два.

– А выглядишь, как дед, – продолжил мужчина с обрезом, не переставая криво улыбаться. – Давай, гони в Светлое».

Токсичный эйджист оказывается внимательным пассажиром – уважительно отмечает, что у Тихонова рукав пиджака (того самого, серого, из Мосторга) заляпан кровью. Почуяв в писателе интересную личность, попутчик принимается нагонять жути про местные нравы и привычки, проводит географический ликбез и ругает Горбачева, Ельцина, Гайдара и Чубайса. Ага, вот и нащупывается ниточка к журналистскому расследованию.

За приятной беседой и прослушиванием кассеты «Гражданской обороны» герои едут в Светлое. Причем меломану-анархисту Тихонову Егор Летов нравится, он даже в деталях вспоминает свое первое знакомство с его репертуаром. Делает он это в характерной мемуарной форме: «О ‘’Гражданской обороне’’ я узнал в 92-м году, когда пришел на встречу со студентами факультета журналистики МГУ…» Эй, товарищ Тихонов, для тебя девяносто второй – это всего лишь прошлый год, очнись и перестань шпарить канцелярщиной.

А вот сизоворотниковому пассажиру с зашкварной погремухой Блестящий – так он представился, указав на свою лысину – песни Егора Летова не зашли, потребовал выключить. За что и был сурово наказан Судьбой – прибыв в желанное Светлово, приказал ждать его, а сам пошел со своим двуствольно-однояйцевым обрезом в какую-то избу. Там его первым делом – бах-бах! – и хлопнули.

Убийца Блестящего выходит на крыльцо, на людей посмотреть да себя показать. «Это был высокий небритый мужик в растянутой белой майке и синих тренировочных штанах. В руке он держал пистолет Макарова».

И мы понимаем, что писатель-психопат Тихонов, с ходу определяющий виды холодного и огнестрельного оружия (а пистолет в руке Дылды в Алкоголичке ему виден с приличного расстояния – через калитку и двор) – далеко не прост.

Он охотно принимает приглашение зайти в избу и помочь с утилизацией трупа Блестящего. Перешагивает через своего недавнего попутчика, бухает на пару с новым знакомым, который представляется Корнем, рассказывает о себе – мол, я писатель и журналист… Но Корень его прерывает, потому что надо делом заняться – зарыть тело. Вот вам и разница между импульсивным психопатом и опытным уголовником – первый труп выкидывает на всеобщее обозрение, а второй таких глупостей себе позволить никак не может.

Корень приказывает взять лопату, а сам кряхтит и волочет труп к выходу. Тут бы писателю Тихонову поглядеть, а где ж валяется – ведь он должен валяться – тот самый однодульный обрез двустволки его недавнего приятеля… Но вместо этого:

«– Может, помочь? – неуверенно предложил я».

Если мы вспомним слова о достоверности и схожести поведения и мышления героя с критиком Топоровым – то ей-богу, все стонавшие от топоровских разносов авторы должны быть счастливы, что так легко отделались.

Свои услуги по переноске тел писатель Тихонов реализовать не успел – к Корню в гости пришел загадочный Гость в экстравагантном одеянии – «высокий мужчина в темном парадном кителе с воротником-стойкой и капитанскими погонами, но без положенной к нему фуражки на голове, в ослепительно белых штанах». Ну там еще смоляные кудри нестриженные, крепкие скулы и большие глаза. Ни дать, ни взять, с косплей-вееринки заявился.

Корень, конечно, в шоке и недоумевает: это откудова к нам такого красивого дяденьку замело? Иль че забыл, сказать пришел?.. Большеглазый Капитан не особо не рассусоливает и, произнеся несколько философских фраз про постоянство, вечность и хаос, застреливает Корня. А и поделом – ибо у Корня тоже был пистолет, как мы помним, системы Макарова, но какой-то странный – с обоймой вместо магазина. Ее, эту обойму, Корень тайком от Капитана перед разговором проверял, будто ширинку перед выходом из туалета. Но не помогло. Капитан стрельнуть сумел, а Корень оплошал и погиб.

Три трупа за утро, полет нормальный. Наконец-то наш герой начинает испытывать легкое замешательство – поправляет очки на носу и интересуется у Белоштанного Капитана в непонятном мундире: «Слушайте… Что тут вообще происходит?».

Мое наивное предположение, что Капитан – это терминатор из будущего, созданный по образу и подобию музыканта Курехина и прибывший завалить будущих продюсеров и основателей музыкальных групп «Блестящие» и «Корни» не оправдывается. Потому что Капитан мирно поясняет, что его попросили встретить героя и предлагает проехаться до города. Причем настолько любезен, что за рулем «Жигулей» устраивается сам, а героя усаживает на покойницкое, оно же «тещино место», где недавеча труп с ножом в сердечной сумке сидел. Тихонов наконец проявляет хоть какие-то нормальные человеческие чувства: «Меня передернуло. Захотелось встать и уйти». Правда, быстро справляется с синдромом Лазаря, не встает и не идет никуда, а устраивается поудобнее: «Вместо этого я пристегнулся».

Признаться, я начал и за Капитана волноваться – тот, похоже, слабо представлял, кого до города решил подбросить. Но на этот раз все обошлось. Кстати, пистолет системы Макарова, который был у невезучего Корня, никому подобрать в голову не пришло – ну, валяется там возле тела оружие, да и пусть. Не до этого. Впереди ждут великие дела.

По дороге герои слушают радио – новости про намерение Бориса Ельцина распустить верховный Совет, потом переключаются на радиоканал Эдуарда Лимонова, который под позывным Старик мутит граждан на создание незаконной вооруженной группировки и заканчивают прослушиванием музыкальной композиции группы ДДТ про осень и в небе жгут корабли.

Потом наступает Темнота. А там и первой главе конец вскоре настает…

Следующая глава начинается со страниц книги, которую на досуге писал журналист Тихонов. Разбирать эти главы «лейтенантской прозы» смысла нет никакого. Уже с первых абзацев становится понятно, что Тихонов безнадежный графоман, не воевавший и даже не служивший, типа почившего в 2005 году воронежского писателя Дегтева, но любящий, как и тот, писать «про войну». Одна надежда – автором это было сделано осознанно и с умыслом. В конце концов, и серая бездарность имеет право на (сейчас вверну любимые словечки критиков-восхвалитиков) трансцендентное и метафизическое, на переворачивание основ, на… Да, в общем, именно что на.

Я даже ожидал, что, учитывая напичканность «Покрова-17» всевозможными аллюзиями, тихоновская бездарность будет обыграна и активно использована – например, дружеским кивком елизаровскому «Библиотекарю». Но нет, все печальнее, потому что ближе к концу герой начинает лосниться от пафоса:

«Я понял одну важную вещь о моей книге. Всегда казалось, что в этой героической сказке о великой войне нет ни слова правды. Это не так.

Эта книга – самое правдивое, что я когда-либо написал».

Увы нам, увы. Становятся «правдивыми» опереточные солдаты и их реплики:

«– Эх, ну и прогулочка!

– Всего-то ничего прошлю, тю!

– Что ж хату не натопил-то никто, холодина задрала уже!

– А ты что разнылся, сейчас костерок сварганим да и погреемся!».

Причем если в речи бойца «хата» еще как-то оправдана, то в авторской речи фраза «Бойцы взвода лейтенанта Старцева ввалились в хату» звучит нелепо, учитывая местность, про которую идет речь. Чай, не не про южные края и Украину рассказ идет.

Становится «правдивым» солдат, без ведома сержанта лазящий по деревне, в который взвод остановился на постой. Сам сержант хорош не меньше, в деревенском доме, куда зашли бойцы, приказывает оружие в пирамиду сложить. Как это себе автор навоображал – лучше не допытываться… Но взводный лейтенант и сержанта переплюнет – будет шляться по деревне и выяснить у солдат, где какое отделение расположилось…

Критик Алексей Колобродов благодушно («Свой своему поневоле брат» – известно чья народная поговорка) отметил в статье о книге «Покров-17» «клиповость» прозы Пелевина-младшего. Мол, ну вот такая особенность у нее, не будем излишне строги. На самом же деле проблема глубже – в клиповом мышлении автора. По другому он писать не умеет и вряд ли научится, если так дело и дальше пойдет. Его так называемая «проза» – лишь печальное последствие этого уже сформировавшегося типа мышления. Автор не способен освоить и внятно изложить важнейшую тему для настоящей прозы – тему человека. Соответственно, и сама жизнь в представлении автора – некий хаотичный набор нелепых картинок, да и то большей частью виденных на мониторе.

С достоверностью изображения жизни у автора все нехорошо. Причем порой автор использует, как ему кажется, беспроигрышный прием – дословно копирует нечто из реальности в надежде на создание атмосферы реалистичности и в тексте. Всем неумелым авторам так кажется. На деле же выходит только хуже. Попеняют, скажем, Александру Пелевину на глупые строки в милицейском протоколе («анализ ширины колеи и беговой дорожки…»), а он в своем блоге на критику реагирует тирадой: «Поищите, пожалуйста, в Сети реальные протоколы осмотра места происшествия, в частности, 90-х годов. Текст переписан оттуда почти целиком, включая именно эти фразы именно в этом виде. Претензии, пожалуйста, к сотрудникам милиции».

Придется мне впасть в грех самоцитирования и повторить то, что я когда-то писал по поводу точно такой же беспомощности в изображении жизни уже не жанрового автора, а настоящего боллитровского – Алексея Иванова.

«В чем состоит одна из самых больших проблем пишущего? Чем пишущий творец-человек отличается в невыгодную для себя сторону от самого главного творца – бога? Не будем углубляться в проблемы теософии и атеизма. Возьмем лишь предположение, что вот это все прекрасное безобразие, что окружает нас – действительно творит бог. В чем его, бога, преимущество, как творца, перед творцом-человеком? А в том лишь, что бог может творить что угодно и как угодно, создавать любые, самые немысленные вещи и ситуации. Ему на наше «не верю!» наплевать.

А вот писатель-творец должен убедить читателя в сотворяемом. Иначе грош цена его потугам».

То есть. В жизни есть место всякому. Но если попытаться слепо скопировать любую стопроцентно достоверную жизненную ситуацию в текст – выйдет убогая туфта. Такой вот художественный феномен. Любой факт все равно требует грамотной, продуманной и умелой подачи. Именно поэтому писателем и нелегко быть, не каждый сумеет, хотя многие пробуют.

Пробует и Александр Пелевин, насколько хватает сил. Но сил ему не хватает. А еще больше не хватает хорошего редактора, который сурово начеркает ему в рукописи и скажет легендарную фразу: «Давай по новой, Саша! Все х…я!»

Причем я не говорю о мелких корявостях вроде проводов, которые у автора «не жужжат электрическим гулом», молчу насчет персонажа, который «сидел в штанах с отвисшими коленками» или как «резко переполошились» некие ширлики. Даже эти ваши карлики-мутанты, уважаемый автор, плавно переполошиться не сумеют никак, глагол не позволит.

Кстати, о ширликах. Будучи калькой со знаменитых тюрликов художника Гелия Коржева, они выглядят, конечно, непривлекательно. И ученые в покровском Институте так описывают одного из них в своем отчете:

«Образец: гуманоидное существо ростом 142 см и весом 34 кг, с ярко выраженным лишним весом в области живота, с маленькой головой и свиным пятачком вместо носа, с 20-сантиметровыми рогами, напоминающими козлиные. Нижняя губа оттопырена и свисает до груди, зубы редкие, волосяной покров отсутствует».

Да, это тебе не протоколы милицейские переписывать. Тут думать надо. Желательно хотя бы приблизительно представлять, чем милицейское описание отличается от научного. «Лишний вес». Ладно, я молчу насчет самой формулировки…. Но откуда ему взяться, пропорция рост-вес более чем нормальная, примерно как у школьника 4 класса. А если учесть, что рога вещь увесистая, так вообще субтильное существо получится. И я вас умоляю, автор, не читайте перед обедом журналы «Космополитан» и «Метросексуал». Вот как ученые в придуманном вами Институте в 1993 году их не читали, так и вы не читайте. «Лишний вес», ну надо же, да еще «ярко выраженный»! Представляю, какая жара пошла бы, доведись им тюленя или моржа описывать: «Неприлично растолстевшее целлюлитное существо батонообразной формы с ярко выраженным лишним весом от затылка до задних ласт. Фу таким быть!».

С этими ширликами у автора не ладится и в области поведения. Нет, сами ширлики ведут себя хорошо – громко пукают, зверски скалятся, говорят «ур-р-р-л, ур-р-р-л!». И то и дело хотят покусать кого-нибудь.

А вот персонажи, которых автор пытается вывести в образе людей, с ширликами в отношениях как в статусе ВКонтакте: «Все сложно».

Едет на уазике наш герой со своим новым другом Полковником (да, игра идет на повышение). Оба они ширнулись специальными сверхчерными чернилами под названием «вещество Кайдановского». Но Тихонову, как любому психопату, любая дрянь нормулек, а вот Полковника начинает крючить, плющить и колбасить. Остановились ширнуться еще разок. А надо ж такому случиться, что ширлики тоже любят этим веществом закинуться – то ли хотят стать похожим на известного артиста из кинофильма «Сталкер», то ли просто в тупой кайф им. В общем, ширлики в составе преступной группы из четырех существ выползают из травы, окружая машину и беспечных персонажей. А к ним на подмогу через поля бегут их колченогие коллеги, другие ширлики. И все вожделенно смотрят на шприц с веществом. Наш писатель Тихонов, помните, любил бардачок захламлять в своих «Жигулях» – так он и полковничий УАЗ таким же образом загадил. Тихонов вспоминает, что забыл пистолет в уазиковом бардачке. Хорошо, что у Полковника есть свой пистолет, в кобуре. Он ее расстегивает и Тихонову и говорит: «Возьми»..

Ну, нашего писателя долго уговаривать не надо – как начал из полковничьего ствола шмалять – одному ширлику промеж глаз всадил, другому в жирный подбородочек, третьему в его паучье брюшко «маслину» вогнал, ну и еще парочку пристрелил, бегло прицелившись. В общем, развел натуральную бойню. Но ширлики все прибывают и прибывают, поэтому герои решают сматываться. Бородатого и носатого ширлика, который сдуру на капот им запрыгнул, на полном ходу скидывают – не знаю, ушибся или разбился… Едут быстро по прямой, Тихонов выживает газ до отказа, а Полковник ругается на Тихонова. И тут происходит вот что:

«– Тормози! – взревел вдруг полковник.

Он первым увидел то, чего не заметил я: здоровенного, жирного ширлика с головой грудного младенца прямо перед машиной.

Я изо всех сил вдавил педаль, но не успел.

Взвизгнули тормоза, треснуло стекло, меня толкнуло вперед – прямо грудью на руль и лицом в осколки – и зазвенело в ушах, закружило, сверкнуло искрами перед глазами, ударило резкой болью в черепе и поплыло туманом внутри головы».

Когда герой изволит очнуться, он видит, что их могучий отечественный УАЗ «на обочине стоит, покосившись». «От смятого капота поднимается струйка черного дыма». Все в осколках стекла и два дохлых ширлика возле переднего колеса. Видать, второй в самый последний момент из кустов придорожных выскочил и на ручки к жирному запрыгнул. Но, дорогой автор, я вас смею уверить, что даже если поставить на шоссе таких явных ширликов-переростков, как меня и, скажем, Дмитрия Быкова, и протаранить нас на полной скорости машиной УАЗ – капоту сильных повреждений не будет.

Однако в этой сцене странно другое – с чего это на Полковника-торчка и его дружка-писателя, только что набившего почти десяток ширликов, вдруг напал приступ гуманизма и они решили тормознуть? Кто был этот дорогой сердцу Полковника жирный ширлик с младенческой головой, чьи родные и близкие черты он вдруг увидел в нем?

Не дает автор ответа и на многие другие вопросы. Несуразностей в повести катастрофически много – она нашпигована ими, но если разбирать их все, то это отдельная книга получится, а не статья.

Критик Колобродов шутит: «Покров-17» – одно из самых сильных для меня читательских впечатлений последнего времени». Его коллега Мильчин тоже не отстает в юмористическом отклике: «Очень хорошая книга… все хорошо, нет, все просто потрясающе». Правда, оба в итоге отмечают, что и все бы хорошо, да что-то нехорошо – там недотянул автор, а тут упустил, а вот у него все рассыпалось, а здесь молоко убежало… Но делают они это так мягко и заботливо, что автор, святая душа, совершенно по-детски радуется их «положительным отзывам». Которые, да, в целом положительные – и это со стороны уважаемых критиков довольно коварно по отношению к автору. По простой причине: Александр Пелевин действительно талантливый молодой автор. Но с ним никто по-настоящему не работает, а ему нужен, непременно нужен едкий, придирчивый, злой и противный куратор-редактор, которого он будет ненавидеть всей душой, но который сделает из него толкового писателя. Обучит работе с собственным текстом, разъяснит, как увязывать концы с концами и заставит понимать невероятную важность самых мелких деталей.

Кто-то скажет: ну вот эти ваши любимые детали – это же мелочи, это же «ловля блох», а на текст нужно смотреть ширше, а к автору относиться мягше… Ведь все это легко поправимо с помощью редактора…

Если поправимо – отчего ж не поправили? Вот то-то и оно.

Да, конечно, А.Пелевин в своем тексте замахивался на нечто, что критик Галина Юзефович в свойственной ей манере нарекла «трансцендентальным будильником», перезагрузкой, пробуждением, «хорошо продуманной и умелой книгой», и еще всякого наговорила… Похоже, семья Юзефовичей решила восполнить пробелы – отец неожиданно для себя открыл пародию на контркультуру нулевых и продвигает косноязычного Селукова, а дочери подсунь книги серии «S.T.A.L.K.E.R», так она и там свою любимую трансцендентальность обнаружит, по пучку в каждой главе, если хорошие люди попросят.

А сам замах автора на «глыбизну» оказался схож с замахом детской лопаткой в песочнице.

Разве что глаза запорошить.

Кое-как увязав линии психопата Тихонова, бойца Селиванова и злого дедушки перед телевизором, Александр Пелевин радует эпилогом, на который у меня была пусть и слабая, но надежда. Там уже наше время, 9 мая 2019 года, Санкт-Петербург, парад… Мальчик Саша, внучок дедушки, подросший до небритого мужика, пристает к двум сотрудникам органов внутренних дел, дежурящих возле металлоискателя. Сотрудники названы «милиционерами» и именно это наводит на мысль – получилось, перезапустилось, все стало правильно и хорошо! Но нет, три строки спустя:

«Полицейские смотрят недоверчиво на усталое, взрослое, небритое Сашино лицо».

Вот и я смотрю на молодое, симпатичное Сашино лицо с примерно тем же милиционерско-полицейским выражением.

И хочется дать автору мудрый совет поэта Луговского, которым так дорожил герой книги в книге: «Юноша, вы молодец. Больше читайте».

Сумеет ли он когда-нибудь написать хорошую книгу – большой вопрос.

Но будем надеяться.

Комната краха

В. Левенталь. Комната страха. М., Редакция Елены Шубиной, 2015

Читая книгу о ленинградской блокаде одной из нынешних претенденток на премию НОС, я, говоря словами старой песни, «тщетно силился понять, как ты смогла себя отдать на растерзание вандалам». Разумеется, речь не о растерзанной авторше Полине Барсковой – с ней-то как раз все в порядке. Я о нашей истории, о нашем восприятии одной из величайших трагедий Великой Отечественной войны. Впрочем, почему «тщетно силился понять» – в случае с Барсковой американские уши торчат так высоко и во все стороны, что сомнений нет – нас собираются переучивать, будут пытаться поменять наше отношение к тому, что вошло в историю и в нашу кровь.

Тем более, почва старательно подготавливается, обильно унавоживается. Многие помнят легендарную «военную прозу» обласканной премиями и правительственными наградами Гузель Яхиной – ее рассказ «Винтовка» тиснули в журнале «Октябрь» аккурат к очередному Дню Победы, в майском номере. Правда, там не о блокаде, а просто театр абсурда с участием вонюче-перегарных красноармейцев с плохими зубами и кофейно-ароматных фашистов в коричневых шортах.

Но есть у нас авторы и посерьезнее, повесомее казанской жительницы Москвы. Один из них, несомненно, это ленинградец и петербуржец Вадим Левенталь.

Кто же он? Имя его у массового читателя не на слуху. Поэтому обратимся к всезнающему Яндексу.

«Русский писатель-прозаик, – ответит нам Яндекс. – Сегодня Вадим Левенталь – один из самых известных литературных культуртрегеров в стране. Он зорко следит за появлением новых интересных писателей, издает и маститых авторов».

Ого! Писатель-прозаик и одновременно культуртрегер!

Зорко следит, издает маститых и при этом сам пишет! Тяжелая ноша, высокая миссия… Ведь это же какая нагрузка и ответственность! Но писатель-прозаик Левенталь несет эту ношу уверенно и красиво. Вот некоторые цитаты из его интервью:

«Бомбическая вещь, ядерная смесь Полины Дашковой и Александра Проханова. Со всеми модными темами – травматические отношения дочери с отцом, абьюз и харрасмент, рефлексия о девяностых и так далее. При этом крайне живой и напряженный сюжет, настоящий page-turner» – это про книгу «нового интересного писателя».

«А скоро выйдут новые романы Александра Пелевина и Жени Алехина – совершенно бомбические».

Подкупает бомбический литературный язык культуртрегера Левенталя, хотя остается некая неудовлетворенность.

Заявлены «все модные темы», но налицо только абьюз и харрасмент. А где бодипозитивизм, газлайтинг, буллинг, эйджизм, скиннишейминг?! Где, наконец, обличение белого супремасизма и трагедия тройной цис-, квир-, трансгендерной семьи?

Ну, не все сразу.

Зато после проникновенных слов писателя-прозаика Левенталя о природе литературного творчества отмякаешь сердцем и светлеешь душой.

«Если тебя не тянет что-то написать, а ты просто ходишь и думаешь: “А что бы такого написать, чтобы попасть в струю и сделать бизнес?”, то в таком случае лучше пойти и открыть кафе или торговать помидорами», – припечатал писатель-прозаик Левенталь.

«Дело не в том, чтобы быть как Толстой или Достоевский, а в том, чтобы адекватно отвечать на текущие вызовы и вопросы, чтобы остро чувствовать какие-то аспекты современности и реагировать на них».

«Настоящий текст пишется кровью. Это значит, что настоящий текст должно быть сложно написать. Если что-то идет очень легко и хорошо, то, наверное, это не совсем твое настоящее».

«Грубо говоря, нужно писать правду и не врать самому себе. Писать то, что тебя действительно волнует и теми словами, с теми интонациями, которые принадлежат тебе», – резюмирует прозаик и культуртрегер Левенталь.

Вот оно – Золотое Слово о сущности литературы. После такого откровения бросаешь, конечно, все суетные дела и скорей-скорей открываешь «Комнату страха», затрепанный электронный томик Вадима Левенталя. Ожидая, безусловно, бомбичности.

«У Левенталя слух зрелого поэта, легкие молотобойца и ум молодого математика; это мастер, настоящий, калибра раннего Битова» – так отзывается о «Комнате страха» известный своей беспристрастностью Лев Данилкин.

Смущает некоторая случайность анатомических формулировок: почему, допустим, не «чутье молодого поэта, ловкие пальцы брадобрея и ноги пожилого полотера»?… тем более, что образ полотера-литератора имеет прочную киноподоснову. Но, в конце концов, Льву Данилкину простительно – он не культуртрегер.

«Комната страха» – это сборник. Рассказы-нуар и повесть о блокаде. Анонс редакции Елены Шубиной обещает многое: «… традиционно петербургское настроение… Левенталь пытается отыскать суть русского человека… удивительная повесть «Доля ангелов» о блокадном Ленинграде».

Скорее же за чтение! Тем более, настоящий мастер Левенталь многажды подчеркивает свою особую любовь к Ленинграду-Петербургу.

Однако, начало первого же рассказа несколько обескураживает: «26 августа 1856 года… австрийский инженер Вильгельм Бауэр погрузился в подводной лодке собственного изобретения под воду Финского залива». Понятно, что зауряд-читатель – не знаток истории подводного флота, но настораживает австрийско-сухопутное происхождение Первого Подводника. Лезем в Гугл. Оказывается, изобретатель подводной лодки Вильгельм Бауэр был не «австрийским» инженером, а баварским; в Австро-Венгрии он всего лишь пытался продвинуть свой проект. Такая вольность в обращении с историей Санкт-Петербурга удивляет.

В следующем абзаце удивление возрастает: «У Марии Никитичны 26 августа из действующей армии в родовое поместье вернулся ее сын – тридцатичетырехлетний майор второго драгунского полка Иван. Мария Никитична распорядилась накрыть праздничный стол… Прохор, поплевав на руки и перекрестившись, зарубил трех цыплят и заколол поросенка».

Классический вопрос: «В каком полку служили?» благодаря Остапу Бендеру приобрел ироническую окраску, но он отнюдь не случаен.

Полк был основной воинской единицей Российской императорской армии, из которых формировались дивизии и корпуса. Каждый полк имел славную боевую историю и непременно почетное именование.

Драгунских полков, например, в 1856 году имелось девять: Тверской, Казанский, Рижский, Нижегородский и т. д., а никакого «второго драгунского» не было и быть не могло. Но именование полка – полбеды, а есть еще и беда полноценная – «из действующей армии».

«Действующая армия» – это вооруженные силы, используемые во время войны для боевых действий. «Есть в военном уставе такие слова…»

А в 1856 году никаких военных действий не велось, все сражения Крымской (Восточной) войны закончились в конце 1855 года. Не мог в августе 1856 года вернуться «майор Иван» из действующей армии, потому что в это время никакой «действующей армии» в России не было.

И еще вопрос: почему майор Иван оставил полк и «приехал домой жить»? И – «не на время, а навсегда»? Вот описан сосед, с которым, кстати, «Иван разговаривает только о полках, в которых они служили». Сосед – «отставной поручик», все понятно. А что с майором Иваном? Вышел в отставку?…по ранению? Дезертировал? Вышибли за вольнодумство?… может быть, он вообще завербованный английский шпион?

Со шпионством сделаем зарубку на память, этакий штрих-намек, но в целом все выглядит халтурно, криво-косо и нелепо.

И здесь читателя озаряет догадка: это же уникальный творческий метод Левенталя, мастера калибра раннего Битова! Не забудем, он пишет кровью, но в данном случае кровь – не своя. Это кровь Марьи Никитичны, матушки майора Ивана, а взгляд матери не различает военных действий, названий полков и прочей чепухи. Главное – сыночек приехал, родная кровинушка!

Возможно, впрочем, что рассказ написан кровью заколотого поросенка. Все-таки матушка – столбовая дворянка («родовое поместье»), и причиной выхода сына из полка не могла не поинтересоваться. А вот поросенку безразлично – приехал майор Иван, кабанчика и закололи. Но не будем придираться.

Поплевав на руки и перекрестившись, погружаемся в рассказ-нуар, в леденящие кровь ужасы. В ход пущено все мастерство: от слуха зрелого поэта до дыхания ноги полотера – есть пересохшие озера с мертвыми рыбами, желчь, пролившаяся из печени в матку, желтый старообразный младенец и явлен таинственный старец. Завершается рассказ мощным крещендо: «Уверовал» – крестились бабы…. и много лет на дорогах видели шагающего Ивана: с военной выправкой и привязанной к левой подмышке правой рукой».

(Невольно вспоминается бескалиберный Довлатов с рецептом правильного финала рассказа для настоящих мастеров: «…бабы долго-долго смотрели ему вслед»).

Военная выправка вкупе с правой рукой, навек привязанной к левой подмышке, производит на читателя сильнейшее впечатление. И следующий рассказ леденит кровь сам по себе, одной только формой повествования.

Обилие одинаковых местоимений и буйство авторского стиля завораживают. Или, как написали бы маститые критики: «создает непревзойденную ткань джазовых импровизаций и сингулярных синкоп».

Это же прелесть, что такое!

«…что я ее слушаю, и снова я не успел разглядеть ее».

«Она встала, но из-за ее лица в меня теперь вперивался то белым, то синим пульсирующий софит, и я все равно ее не видел, только слышал, как она сказала».

К середине рассказа легкие молотобойца расправляются, и автор выдувает одну за другой длиннейшие непрерывные синкопы:

«Я повернулся: передо мной, завернутая в сальное плюшевое пальто, стояла маленькая старушечья фигура – и когда старуха подняла голову (она была лысая, эта голова; пучки волос торчали из нее, но похожи были скорее на плесень, заведшуюся от грязи и сырости), я бы закричал, если бы горло не перехватило от ужаса и омерзения, потому что у нее были цепкие и жадные глаза, одним из которых она подмигнула мне, двинув носом вслед «лексусу», – и я почти застонал, во всяком случае какой-то воющий звук стал рождаться у меня под ребрами, но старуха уже обогнула меня и засеменила дальше».

«Она спросила меня, чем я занимаюсь, я сказал, что в данный момент я private investigator (шутки про шляпу-сигару-роковую-красотку), я спросил, сколько ей лет (на вид шестнадцать, но когда вы поете – как будто тридцать пять), потом мы гуляли (город разъяснело, и он стал похож на выстарившееся июньское серебро».

«Я мучился двойственным ощущением безошибочности происходящего и в то же время подозрительностью по отношению к себе, и эта гнусная муть прорезывалась тут и там моментами бесплодных озарений: так, я понял, что, настаивая на моем отъезде, отец, конечно, хотел уберечь меня от необходимости думать о компании (он, очевидно, воспринимал ее как свой и только свой персональный ад), хотя говорил про пи-эйч-ди, но даже он вряд ли формулировал для себя главное – что хочет выбросить меня из холодной ловушки петербургского марева, пусть даже ценой необходимости самому остаться в ней навсегда, ведь отец сам поставил себя так, что единственным способом уехать из Петербурга для него оказалась выпрыгнувшая со скоростью 350 м/с из ствола пуля».

Надо же – «отец сам поставил себя… выпрыгнувшая пуля». Прямо-таки по Хармсу: «Хорошие люди, а не умеют себя поставить на твердую ногу». И эта пуля в прыжке… отгоним зловредную мысль о материале, из коего она слеплена. Неважно! Главное, что передано петербургское настроение и отыскана суть русского человека.

В частоколе из бесконечных фраз легкозапутаться и потерять мысль. Но если читатель уверовал, что этими пассажами прозаик Левенталь «адекватно отвечает на текущие вызовы и вопросы», то и ничего-с.

Еще раз поплевав и перекрестившись привязанной под левой подмышкой правой рукой, перепрыгнем через остальные рассказы к «Доле ангелов», повести о блокаде.

Ее-то автор уж точно писал кровью. И посвящение есть – блокадным бабушкам Нине, Гале и Рае.

Действительно, прозаик-культуртрегер Левенталь развернулся здесь вовсю.

У соцреалистов былых времен для описания блокадного Ленинграда был незыблемый канон: непреклонная стойкость советских людей, бесконечная идейность и партийность, ненависть к врагу, сила духа и неистовое напряжение воли в борьбе с… и за…

По эталонной формуле советского-антисоветского классика: «комсомолец в тылу у врага десятками пускает под откосы эшелоны с боеприпасами, но не состоит на учете ни в какой первичной организации и день и ночь терзается, подлинный ли он комсомолец, если не платит членских взносов».

Пришедшие им на смену перестройщики-модернисты привели на страницы книг о блокаде обжирающихся эклерами партийных бонз, бесчеловечных НКВДшников (тоже обжирающихся), и добродушных, в сущности, немцев.

Постмодернисты (они же попостмодернисты) населили осажденный Ленинград драконами, жеможахами и удавами с правительственными наградами.

Мастер-прозаик Левенталь замиксовал все эти опыты, нечувствительно превзошел все предыдущие методы и сделал мощный шаг вперед. Шаг молотобойца, можно сказать.

Художественный метод Левенталя… как бы его назвать… этот метод мы назвали бы… назовем его, пожалуй…

Как? Как мы его назовем?

Конечно, непременно используем эпитет «бомбический», это будет любо зрелому мастеру.

А вот как быть с «написано кровью»… Ну, не «кровизм» же!

Пускай будет «бомбическое кровчество» – по-нашему, по-русски, как отчичи и дедичи наши молвили. Применяя уникальный метод кровчества, автор Левенталь достигает удивительных результатов. Поразительных и непостижимых.

Используя безотказные канонические шаблоны: «холод», «буржуйка», «хлебная карточка», «пайка» – впрочем, бессмысленный и беспощадный сотрудник НКВД, бесконечно идейная и угрызаемая совестью комсомолка тоже присутствуют – прозаик Левенталь создает совершенно новую картину блокадного Ленинграда.

На первый взгляд, эта новая картина нелепа и абсурдна. Может показаться, что она слеплена из материала вышеназванной прыгающей пули или из текстов школьных сочинений. Но так покажется лишь читателю, не овладевшему методом бомбического кровчества.

В начале повести прозаик Левенталь сразу берет быка за рога: «Паркет в буржуйке дотлевает красным, пахнет горелым лаком», промерзшая комната, окно затянуто одеялом, на кровати умирает Персонаж № 1, зажав в пальцах кусок хлеба.

В комнату один за другим заходят Персонажи №№ 2, 3, 4, 5.

И на первой же странице начинаются странности.

«Зачерпнув чайником воду из ведра, она ставит его на буржуйку и пропихивает в нее несколько половиц из сложенных кучей на полу».

Трудновато – да почти невозможно – «зачерпнуть» чайником воду из ведра. Напоминаем: у чайника есть носик. Если ведро полное, часть воды по закону Архимеда неизбежно выльется. Если воды в ведре не до краев – то задача практически невыполнима. Даже если днище чайника много меньше диаметра ведра – зачерпнуть сложно; и зачем лезть закопченным грязным чайником в драгоценную воду, которую носят с Невы?

И странно с «половицами». Паркет можно назвать «шашками», «плитками», «брусками», еще как-то, но «половица» – это однозначно длинная широкая доска длиной в метр и больше. Запихивать несколько длинных досок в печку постепенно?… Не разломав-не расщепив их предварительно? Очень странно.

Ну, может быть, до войны в Ленинграде паркетные плитки называли именно «половицами» и прозаик Левенталь это знает, а мы – нет. Вестимое дело: поребрик, кура, булка, половица.

Однако через два десятка страниц: «Света вынимает из связки доску, стараясь не уколоться гвоздем, отламывает ножом несколько щепок, сует их в буржуйку и поджигает». Неужели писал другой автор, знакомый с печкой и дровами?

А пока с печкой происходят необъяснимые вещи:

«Скоро в буржуйке гаснет последний уголек, и в комнате становится по-настоящему темно. В темноте острее ощущается холод. Света нащупывает на столе спички и, бормоча «сейчас, сейчас», щелкает спичкой о коробок».

Видимо, спички в блокаду не были большой ценностью, если люди дожидались догорания последнего уголька, чтобы «щелкнуть» о коробок.

Однако же через полчаса «Софья Павловна… привстает, чтобы поднять из кучи на полу половицу». То есть, дрова на полу все-таки были? Неважно – в виде половиц, паркетных шашек или плиток – но были. Может быть, у старой женщины меркнет разум и ей мерещится?

Нет, уже на следующей странице вполне молодая и разумная Света «берет дощечки и по одной закладывает в буржуйку. Прищурившись, дует, и они занимаются». Ну, слава богу, дрова чудесным образом материализовались и отличненько горят в потухшей уже буржуйке.

Но чудеса только начинаются. В комнату входит Володя, которого на два дня отпустили с фронта к жене Свете. Он принес вязанку дров, хлеба, «пачку гречки» (видимо, на Левентальском фронте, в отличие от Ленинградского и всех других фронтов выдавали пакетированную, а не развесную крупу) и – барабанная дробь! – американскую тушенку.

Здесь необходимо определиться. Дело в том, что время действия определено автором довольно точно: это первая половина декабря 1941 года. «Немцы у Москвы стоят, Севастополь в окружении», – сообщает Володя. (Справка: наступление советских войск под Москвой началось 5 декабря). Есть и другие четкие ориентиры времени действия.

Справка: весь 1941 год и первый квартал 1942 года действовал т. н. «Первый протокол поставок из США в СССР», подписанный в октябре 41-го. Он был почти полностью посвящен вооружению, технике и оборонным материалам, из продовольствия в нем числились только зерно, сахар и какао-бобы («Soviet_Supply_Protocols», стр.8, п.п. №№ 68, 69, 70).

Есть и официальный советский документ, заверенный для товарища Сталина наркомом Микояном: (Сов. секретно// Рассекречено)«Выполнение плана поставки в СССР из Англии и США. Октябрь-декабрь 1941 г.».

Оба документа стыкуются между собой и никакой «американской тушенки» в них нет. Не может быть ее и в Володином вещмешке. Мало того, американцы начали консервировать мясо в жестебанках по советскому стандарту («тушенка») только после подписания Второго протокола весной 42-го года, в который внесли жиры и мясопродукты.

«Либо Володя со своей американской тушенкой появился из будущего, либо он – американский шпион», – понимаем мы.

Ведь не может быть, чтобы зрелый поэт и молотобоец Левенталь, пишущий кровью, так наплевательски невнимателен к деталям?

Конечно, не может этого быть!

Понятное дело, «писать кровью» – это красивая метафора, никто сейчас даже чернилами не пишет. Метафора эта означает, что прозаик Левенталь печатал текст в не совсем привычной позиции – правой рукой, привязанной к левой подмышке. Не случайно привязанная рука майора Ивана камертоном вынесена в финал рассказа, открывающего эту удивительную книжку.

«Что еще за глумление, паясничание, навет и чепуха?» – спросите вы.

Совсем никакое не глумление и не навет. Маэстро Левенталь сам провозгласил: «Настоящий текст должно быть сложно написать. Если что-то идет очень легко и хорошо, то, наверное, это не совсем твое настоящее». Это и есть суть метода бомбического кровчества.

С привязанной к левой подмышке правой рукой писать текст сложно и тяжело, отсюда и метровые половицы, впихуемые в печку-буржуйку, внезапно сгорающие и самопроизвольно возникающие; «кусок хлеба», превращающийся на следующей странице в «буханку»; «молодой ученый», он же «студент четвертого курса»; странная трансформация железной печки: «Буржуйка светлеет, комната сразу становится похожа на жилую» (не раскаляется, не краснеет, а именно «светлеет»); «Света из райкома» с репрессированными родителями, и многое-многое другое.

Впрочем, иногда из подмышки высовывается левая рука и пишет что-то свое: «Светочка работает не то медсестрой, не то почтальоном». Но Света не работает никем и нигде, она бродит по домам, представляется «из райкома» и ведет душеспасительные беседы (реальной помощи, отметим, не оказывая никому).

По убеждению левой левенталевской подмышки кто-то за эти хождения по домам дает ей продуктовые карточки. По дороге «медсестра-почтальонша Света из райкома» негодует, что «матери продают за пачку крупы детей» (кому?… и откуда Света это знает?). Здесь, кстати, снова появляются загадочные «пачки крупы».

Да что там крупа? Левая подмышка зрелого мастера и похлеще пируэты выписывает.

Левоподмышечные немцы скидывают на Ленинград фантастические листовки: «БРОСАЙТЕ ОБОРОННУЮ РАБОТУ И БЕРИТЕСЬ ЗА ОРУЖИЕ ПРОТИВ СВОИХ УГНЕТАТЕЛЕЙ-КОММУНИСТОВ И ЖИДОВ. Переходите на сторону Германии. Этим вы ускорите свое освобождение и прекратите бесцельное кровопролитие своего народа. Собирайте урожай».

Определенно, немцы тоже из будущего и образное послание – это отсыл к Наутилусу: «Зерна отольются в пули, Пули отольются в гири… В поле зреет урожай».

Иначе какой урожай они призывают собирать ленинградских поселян и поселянок? И где? На Невском проспекте? На Дворцовой площади?

Огороды на Марсовом поле разобьют только весной 1942 года, а предусмотрительные немцы загодя напоминают раззявам-ленинградцам про урожай.

Левая подмышка прозаика Левенталя возразит: «Это придирки и передергиванье. Жестокие и ограниченные немцы не разбирались в тонкостях! Напечатали мильоны листовок, а потом разбрасывали где ни попадя: над полями да над чистыми, и над Ленинградом».

Не-ет, немецкие органы пропаганды как раз «адекватно отвечали на текущие вызовы и вопросы» и действовали очень гибко. Тем более, германская пропаганда рассматривала листовки как главнейшее средство деморализации ленинградцев. Тематика и направленность листовок менялась почти еженедельно, учитывая все изменения обстановки. Это признавали и советские инстанции.

По мнению работников 7-го отдела Политуправления: «немецкая пропаганда среди защитников и населения Ленинграда обладала рядом достоинств. Она достаточно оперативно реагировала на события общественно-политического и военного характера; умело использовала «социальную демагогию и дезинформацию, способную оказывать влияние на отсталые элементы»; быстро реагировала на приказы и документы советского командования с целью их дискредитации; широко применяла в своих целях советские документы, постановления правительства, наркома обороны, приказы командующих фронтами, армиями и даже материалы отдельных воинских частей; охватывала широкий круг тем, избегая при этом многотемности в отдельных материалах; широко использовала агентурную пропаганду».

Проверить это легко, достаточно набрать в Яндексе: «Листовки немцев в блокадном Ленинграде».

«…требуйте мирную передачу города германским властям» – сентябрь;

«Ваши вожди хотят сжечь и взорвать ваши фабрики, ваши склады, ваши жилища и этим предать вас голодной смерти и морозу. Собирайтесь силами и занимайте свои фабрики и склады, охраняйте свои дома и сопротивляйтесь преступным поджигателям и взрывателям!» – ноябрь;

И так далее. «Сбор урожая» в немецких листовках из той же обоймы, что и «американская тушенка» в декабре 41-го.

И, конечно, присутствует апофеоз. Он наступает не в квартире, а на улице. Правильно предупреждал бескалиберный ленинградский поэт: «Не выходи из комнаты, Не совершай ошибку».

А вот вышеописанный американский шпион Володя, неумело замаскированный под офицера Красной Армии такую ошибку совершил: вышел из комнаты и был немедленно разоблачен.

«Володя поднимает голову и видит прямо перед собой высокого мужчину в кожаном пальто и фуражке. На боку из кобуры выглядывает новенький ТТ. Мужчина просит документы.

Капитан разворачивает Володин военный билет, кивает, но отдавать не спешит».

Отдельно доставляет «мужчина в пальто» от как бы советского офицера, обычно так изъясняются дореволюционные проститутки.

Не спрашивайте, каким образом Володя определил «новизну» ТТ сквозь кобуру. Очевидно, кобура была расстегнута и пистолет полувисел в воздухе. Возможно, «мужчина» (капитан госбезопасности) шел расстреливать и заранее пьянел от скорой кровавой оргии. Или, наоборот – возвращался с расстрела.

И капитан, конечно, «не спешит отдавать»: какой может быть военный билет в 1941 году? Такого документа еще и не придумано. Людям в шинелях до войны, во время войны и долго после войны выдают красноармейскую книжку либо удостоверение личности офицера. Введенный гораздо позже военный билет будет выдаваться только после выхода в отставку (демобилизации).

Но, очевидно, у капитана госбезопасности правая рука тоже привязана к левой подмышке и вид документа из будущего его ничуть не тревожит. И тем более его не тревожит, что проверяемый Володя собирается отмечаться в «военкомате» вместо комендатуры. Что уж там говорить про отметку увольнения в «военном билете»!

«– Дети? – захлопывает военный билет и зажимает его в ладони.

– Никак нет, товарищ капитан.

– Когда на передовую? – Глупый вопрос, он же видел в билете.

– Сегодня вечером».

Опять-таки, не спрашивайте, как можно «захлопнуть» утлую книжечку военного билета и «зажать ее в ладони». Поддельный капитан госбезопасности тоже, видимо, на взводе, опасается разоблачения.

А Володя ничтоже сумняшеся возьми да и впиши срок увольнения в «военный билет». И правильно сделал! Капитан-обершпион госбезопасности в кожаном пальто и не подозревает о существовании сопроводительных документов: увольнительной записки и (или) командировочного предписания. Катай-валяй все записи по службе в «военный билет».

Но и этого мало: в декабре 1941 года военнослужащие Красной Армии разгуливают по городу с погонами на плечах, которые были (будут) введены только в январе 1943 года. И никто не вякает! Левенталевский Ленинград населен гостями из будущего. Они же поголовно шпионы, они же офицеры второго драгунского полка.

Мушкетон из романа Дюма в таких случаях говорил: «Это все оттого, что ты не был на военной службе».

А ведь можно быть штатским человеком-молотобойцем, а не военным историком, и не тратить массу времени на трудные десятиминутные изыскания в Гугле. Достаточно вспомнить описание проверки документов в романе Богомолова «В августе 44-го»:

«Бритоголовый капитан вынул и предъявил Аникушину свое удостоверение личности и командировочное предписание. Вслед за ним достали удостоверения личности и два других офицера».

Представляю удивление контрразведчиков, если бы левенталевские офицеры протянули для проверки военные билеты.

Не читал книгу «В августе 44-го»? Ничего страшного – в одноименном фильме удостоверение личности офицера показано крупно, несколько раз.

И фильм не видел?

В общем-то, и правильно – что там читать-смотреть? Модные темы абьюза и харрасмента там не заявлены, а про блокаду мы и сами напишем. И споем! «У реки, у Фонтанки два бе-ре-га, Па-а-ачка гречки, тушенка, паркет!».

Кстати, любопытен перечень детализации, проведенной Владимиром Богомоловым при работе над книгой: десятки страниц. Писатель проходит шаг за шагом место действия своего романа, записывая каждую деталь.

(Цифры – расстояния на километровых столбах).

98/86 Вправо лиственный подрост.

94/90 Рощицы, хутора, поля.

93/91 Хутора в рощицах.

92/92 Дорога, обсаженная березами, поля, вдали лесок.

89/95 Лесок подходит к шоссе. Хвойный подрост с обеих сторон, хутора.

85/98 Лес смешанный, молодой с обеих сторон. Болотце.

85/99 Река Пеляса болотистая, ивы, хутора.

84/100 Дер. Провожа, мелколесье, хутора, болотца. Лесок на болотце.

81/103 Поля.

80/104 Песчаный откос и дорога. Колодезные журавли.

Владимир Богомолов не был культуртрегером и наивно воссоздавал в своем романе атмосферу реальности и правдоподобия.

Но список прекрасных перлов прозаика-молотобойца Левенталя куда длинней перечня богомоловских записей. Среди них есть удивительные языковые находки:

– «Они уже дошли до угла. Проспект тянется слева направо». Это определенно реминисценция к анизотропному шоссе Стругацких. Справа налево проспект не тянется.

– «…наводит пистолет и медленно всаживает пулю в замок».

– «Взгляд из-под лысых бровей».

Здесь даже легкие молотобойца делают лишний вдох.

Теперь пора предоставить слово хору «Левенталь и его клиентелла».

Хор: «Ну и что? Подумаешь – тушенка с пачкой гречки! Как не стыдно передергивать, цепляться к мелочам и выискивать блох! Как смеете вы, пасквилянты, осквернять святой великий подвиг… глумиться над данью памяти, возданной… (далее по шпаргалке). Бабушки рассказывали прозаику…».

Дела известные. Но глумится и оскверняет как раз тот, кто написал, похвалил и издал этот левоподмышечный текст. Ведь, если убрать из книжки всю нелепицу и нескладуху, которую писатель-прозаик Левенталь высосал из пальца, взял с потолка и выкопал из собственного носа, и отжать третьей свежести ходульные рассуждения о боге, Боге, Времени, Смыслах и доле ангелов, то останется тот самый обшарпанный, заезженный набор кубиков: «холод», «буржуйка», «хлебная карточка», «пайка», «беспощадный НКВДшник» из которого уже не первое поколение писателей-культуртрегеров собирает слово «блокада» и бодро бежит в сторону кассы. О таких левенталях много лет назад написали Илья Ильф и Евгений Петров:

«Вокруг рукописи начинается возня. Ее читают, перетаскивают из комнаты в комнату, над ней кряхтят.

– Ну что?

– Ах, – говорит утомленный редактор, – Исбах далеко не Бальзак, но этот Подпругин такой уже не Бальзак!

– Что ж, забракуем?

– Наоборот. Напечатаем. Отображены актуальнейщие темы. Язык суконноватый, герои схематичны, но настроение бодрое, книга зовет. Потом вот в конце ясно написано: «Это есть наш последний».

– «И решительный» написано?

– «И решительный».

– Тогда надо печатать. Книжка, конечно, – заунывный бред, но зато не доставит нам никакого беспокойства. Никто не придерется».

Счастливые времена были для подпругиных, левенталевских прародителей – не было на них новой критики.

Ну и еще несколько слов о так называемых «блохах».

Дорогие большелитературные авторы и их прекрасные редакторы! Иллюзий, что новая критика может оказать на вас хоть какое-то воспитательное воздействие, у нас нет. Ведь она, известное дело, пишется сплошь злобными да завистливыми неудачниками. А то и вообще проходимцами, согласно вашей же другой мантре: «это не критика!» Тут возразить трудно. Где мы, а где левентали. Иной раз зазудит левая подмышка, потянется к перу… Но понимаешь – нет, не смогу про шпиенов в погонах и с военными билетами, не осилю. Но вы, уважаемые творцы и редакторы, попытайтесь хотя бы прислушаться к голосу тех, ради кого (по идее) вся ваша деятельность и производится. Речь, если что, о читателях. О тех, кого вы «низами» величаете. А они, «низы», от ваших попыток спрятать халтурное отношение к тексту камланием про «ловлю блох» уже откровенно устали. И говорят вам открыто:

«Задумайтесь о метафоричной основе слова “блохи”. Вы имеете в виду нечто мелкое, несущественное. Но, как и в разбираемой книге, вы не в состоянии точно выразить свою мысль. Блохи – это совсем не мелочи. Они не водятся у здорового и опрятного человека. Блохи вызывают брезгливость. Блохи, наконец, переносят смертельные заболевания».

«Для вас любое указание на ошибки суть ловля блох. Не очень корректная метафора. У вашего текста не блохи, у него – клещи, что высасывают из текста всякую жизнь и закрывают своими жирными телами любовно выстроенный сюжетец».

Всякий раз, когда вас потянет на привычное «п-фуй, ну это блохи, а суть-то, а замысел!» – перечитывайте приведенное выше. Вдруг удержитесь. Вдруг начнете учиться писать.

Возращаясь к нашему прозаику Левенталю, надо отдать должное: он свое слово держит. Сказал, что: «…не быть как Толстой или Достоевский» – и верно, на Толстого и Достоевского совершенно не похоже.

Зато похоже на Николая Васильевича Гоголя. Вернее, на гоголевского героя Ноздрева. Еще вернее – на ноздревского повара: «Видно, что повар руководствовался более каким-то вдохновеньем и клал первое, что попадалось под руку: стоял ли возле него перец – он сыпал перец, капуста ли попалась – совал капусту, пичкал молоко, ветчину, горох – словом, катай-валяй, было бы горячо, а вкус какой-нибудь, верно, выйдет».

Так и тянет добавить: «совал… американскую тушенку, пачку гречки…».

Закончить, несомненно, надо финальной фразой сочинения маэстро Левенталя: «Становится все яснее гул самолетов. Взвывает воздушная тревога… Гул заставляет стены дрожать, так громко Света не слышала его никогда…. Тихое скрипение, с которым расхлопываются раковины бомболюков. То, что теперь слышит Света, – это величавая немецкая музыка».

От лица всех блокадников, их детей, внуков и правнуков скажем спасибо прозаику Левенталю. Он выбрал для описания гула немецких бомбардировщиков над Ленинградом скромный эпитет «величавая музыка», а мог бы назвать и «величественной», «восхитительной», «несравненной».

Но все равно получилось бомбически.

Инесса Ципоркина

Пена дней

Кто не знает Галины Юзефович, высказывающейся о себе без ложной скромности? «В сегодняшнем литературном пространстве я – единственный человек, который пишет обзор каждую неделю, а летом – каждые две недели. Никто, кроме меня, не делает этого регулярно и в таких количествах. Отчего я и доминирую, прости господи, в этом пространстве». Друзья поддерживают: «Появились и звезды критики, самая яркая из которых – Галина Юзефович, и звезда филологии – Олег Лекманов. Елена Шубина – наиболее крупная звезда среди издателей» – рассказывает О. Бугославская («Критика: последний призыв»).

Хотя не столь «дружбообязанные» куда скептичнее относятся к звездам вроде Юзефович (и прочим из перечисленных О. Бугославской). Они скорее согласятся с высказываниями Николая Анастасьева («Трель жаворонка»). Когда критикесса описала свой главный критерий оценки текста: «Не бывает незамеченных критикой великих романов! Вот разве что “Петровых в гриппе” мы чудом нашли!» – почтенный американист парировал: «…с успехом как-то не все очевидно. Эдгар По умер в безвестности, Герман Мелвилл – тоже, на смерть автора эпохального, действительно великого, как впоследствии выяснилось, “Моби Дика” откликнулась всего одна нью-йоркская газета, да и то автор некролога умудрился перепутать имя, назвав усопшего Генри».

Истинно так. История знает множество шедевров, причем не только литературных, авторам которых не довелось узнать славы при жизни, а после смерти их ждало долгое, но, к счастью, не окончательное забвение. Собственно, заветная мечта всякого историка искусства – найти такое забытое произведение и открыть его миру. Время от времени она исполняется, эта мечта. Ну или кому-то кажется, будто исполняется.

Поэтому хотелось бы рассмотреть некоторые чудесатые чудеса, кои нам обещает Галина Леонидовна. То и дело по Сети разносится: «Новый Гоголь родился!».

Примеры навскидку, обнаруженные практически в каждом посте Г. Юзефович на портале Meduza:

– «так плотно, странно, страшно, поэтично (позволим себе разок употребить это затертое слово) и при всем том обжигающе точно у нас сегодня не пишут»;

– «настоящий писатель, способный каждый раз ловить и привораживать читателя по-разному»;

– «определенно одна из главных книг, написанных по-русски за последние годы»;

– «со всей определенностью позволяет назвать сборник “Конец света, моя любовь” одной из главных – если не главной – книгой нынешнего года»;

– «даже в нынешнем виде “Чернокнижник” даст сто очков форы половине романов из шорт-листа премии “Русский Букер”– трудно представить себе лучшее – более теплое, плотное, материальное и вместе с тем столь воздушное – чтение для той долгой и темной зимы, которая нам предстоит»;

– «настоящая большая литература – и даже если у вас есть вопросы к романам Прилепина, в данном случае все на удивление просто, понятно и однозначно: сама жизнь, отлитая в слова, и беспримесное читательское счастье»…

Так пишут у нас или не пишут у нас «для беспримесного читательского счастья»? Среди расхваленных есть и те, кого Галина Леонидовна явно собирается внести в число своих «креатур», и те, кто сам может взять ее (или не взять) в «креатуры», но от критики. Однако многие неумеренно расхваленные «новые Гоголи» давно уже стали предметом насмешки.

Взять хотя бы уральское «чудо по фамилии Сальников». Его произведений Г. Юзефович как только не хвалила: «пишет Сальников как, пожалуй, никто другой сегодня – а именно свежо, как первый день творенья… из всех щелей начинает переть и сочиться такая развеселая хтонь и инфернальная жуть, что Мамлеев с Горчевым дружно пускаются в пляс, а Гоголь с Булгаковым аплодируют». О чуде нам твердили год с лишним, из каждого утюга, сняли по пресловутым «Петровым» сериал – и что? А то. Все как есть неправда.

Открываем книгу А. Горбуновой, автора из тех, «кто пишет, как вообще не пишут». Галина Леонидовна вещает: «…природа дарования Аллы Горбуновой по-настоящему уникальна. И именно эта уникальность позволяет ей порождать тексты настолько отличные от всего прочего и вместе с тем безошибочно узнаваемые, укорененные в толстом культурном субстрате и в то же время написанные словно бы с чистого листа – так, словно всей предшествующей традиции не существует».

Помилуйте, текст, состоящий из рефлексий вроде: «Я поняла, зачем мне Бог, и он стал мне больше не нужен. А нужен он мне был потому, что хотелось быть частью сообщества, семьи, хотелось какой-то альтернативы, и еще я очень боялась, что после смерти ничего нет», – это написанное «с чистого листа»? А что тогда практически вся классика, вечно занятая то богоискательством, то богоборчеством?

Или взять роман А. Иванова «Тобол». Г. Юзефович неустанно понукала читателя к прочтению и восхищению оного. С упорством не критика, но продажника. Дескать, преодолейте и восчувствуйте: «Если вам удастся преодолеть разочарование и все же занырнуть в “Тобол”, то, поверьте, выныривать не захочется». Но зачем, скажите, читателю следует преодолевать себя и разочарование? Отчего нам постоянно попадается это самое требование «занырнуть» в какой-то подозрительный водоем, если не с болотницами, то уж с пиявками наверняка?

Всем памятен конфуз с эгобеллетристикой А. Старобинец. Книгу «Посмотри на него» Галина Леонидовна не просто вручала, а прямо-таки навязывала читателю, жестко доминируя над ним: «И это делает “Посмотри на него” окончательно обязательным к прочтению». Но и здесь чудо-обязаловка обернулась пустышкой, а рекомендации— антирекомендациями.

Воля ваша, а ощущение такое, словно мы с книгоиздатом в казино играем: ставки на сирену-критика делает издатель, но деньги берет не столько из своего, сколько из читательского кармана.

Поговорим о критериях оценки, которыми руководствуется «доминатрисса критического пространства», заявляя: «После достижения определенной цифры продаж книга переходит в разряд социальных феноменов – и уже в этом качестве заслуживает самого пристального внимания и уважения, вне зависимости от эстетических недостатков или, напротив, совершенства». Получается, бог доминатриссы – это продажи. Ну, тогда Стивен Кинг (которого Галина Леонидовна всерьез считает великим писателем) побивает русских классиков как младенцев. Но причем здесь литература?

Неважно, причем литература, зато критик при деньгах. «Бабло», похоже, рулит не только литературным, но и критическим процессом. И оттого критику такого рода не стоит называть критикой – она явно что-то иное. Недаром Н. Анастасьев замечал, что это«пена, и чем гуще она, чем пышнее, тем лучше. Ничего обидного тем самым в виду не имею: в конце концов, любая реклама – а ведь, убей бог, уговорам в духе “самый-самый” иного имени подобрать не могу – это взбивание пены».

Однако есть один нюанс: реклама не бывает независимой. Это попросту не в ее природе. Реклама может быть только оплачиваемой— и хорошо оплачиваемой, иначе и работать не будет, и музы дань не принесут. Ведь музы у нас тоже не бессребреницы…

Похвалы Галины Леонидовны не так уж независимы. Она и сама не раз советовала авторам «взбивать медийную пену вокруг своего имени, чтобы я вас заметила», намекая на критерии отбора – весьма далекие от литературных: «Идея того, что вообще книга должна кого-то чему-то учить, – это очень консервативная, очень архаичная идея. И мне кажется, что из жанра, говорящего, по крайней мере, отчасти говорящего о будущем, эта идея должна быть исключена». На сей раз принцип касался фантастики, но точно так же был легко применим и к произведениям других жанров.

Когда Галина Леонидовна откровенничает: «…я в самом деле вижу себя чем-то вроде проводника по миру чтения, который не столько анализирует, сколько показывает путь», нельзя не спросить: куда именно ведет сей поводырь?

Сама Юзефович иногда почти предупреждает читателя (хотя, возможно, ей самой кажется, будто она его завлекает):«Если вы чувствительны к магии и, в общем, не прочь прогуляться по волшебным топям вслед за болотным огоньком, берите этот роман, не раздумывая». Поневоле вспомнишь: «Если рассудок и жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот».

Ощущение такое, будто Крысолов из Гаммельна показывает вам свою дудочку. Вот и определяй после этого, читатель, кто ты для «проводника по миру чтения»– крыса или дите несмышленое.

Замечу прямо: у нас образовалась прослойка критиков-рекламщиков, гордых навыками крысолова. А иные крысоловы в жестоких контрах с коллегами – конкуренция в бизнесе. Вот был бы у нас в современной критике не бизнес, а бескорыстный разбор книжных новинок, так и конкуренции бы не было, водили бы себе и водили читателей по миру литературы, благо и читателей, и книг у нас предостаточно. Правда, о качестве того же не скажу: хорошего, как водится, мало, а девять десятых полная чушь. Только кто будет искать эту десятую? Business oblige!

Оттого ли или по иным причинам, но в сфере критики все действует и развивается по законам рекламы. Есть у нас и маркетинг, который за качество не отвечает, и пустые обещания неземного блаженства при употреблении продукта, и непримиримое отношение к марке, выпущенной конкурентом, и всяческие «опасайтесь подделок».

Так в чем проблема-то? – спросите вы. В том, что маркетинг, повторюсь, работает исключительно на себя. На поддержание существования самого маркетинга. Хвалишь товар, вызываешь рост продаж, берешь кредит доверия потребителей – и твой бизнес выигрывает. Однако кредит можно выбрать до дна. Обманутый читатель, получая одну за другой нечитабельные «обязательные к прочтению книги», которых главнее нет и каких сейчас не пишут, разочаровывается и устает от «разводок».

Когда Галина Леонидовна пишет: «Готовность следовать за писателем, безусловное доверие к нему и к выдуманному им герою с разгромным счетом берут верх над любыми изначальными предубеждениями», – поневоле спросишь: да неужели? Литературный критик должен оценивать книгу, а не продавать дрянной товарец с помощью НЛП-слоганов.

Сколько ни взбивайте пену, мыльные пузыри лопнут.

Читатель и пустовая

Валерия Пустовая уже лет пятнадцать знакома нам как слог Пу из названия объединения молодых критиков По (Погорелая), Пу (Пустовая), Ган (Ганиева). Общество «ПоПуГан» начало с того, что поставило на логотип фото своих ягодиц, которые держала крепкой хваткой стоящая между Погорелой и Ганиевой будущая авторитетная критикесса Пустовая. Потом девушки сделали для критики еще многое: валялись в ногах А. Снегирева во время интервью, показывали в камеру разные части тела, пели Снегиреву дифирамбы, советовали делать разные удивительные вещи, чтобы понимать его произведения целиком и полностью, а не как-нибудь половинчато… Словом, сразу стало ясно: для критики наступили новые времена. Ну прямо-таки совсем новые. «Такого никогда не бывало», как любит говорить в подобных случаях Г. Юзефович.

Процесс переворота в критике пошел! Чувствуется, валяние в ногах какого-никакого, а писателя (и желательно занимающего не последний пост в руководстве толстым журналом) сильно способствует прогрессу… в критике.

Пустовую с тех пор регулярно представляют на различных мероприятиях как очередную надежду критики. Мне давно кажется, что основное занятие литератора любого разбора – это присутствие на «значимых мероприятиях». Соответственно этому «важнейшему из дел» меняется все – от манеры речи до манеры письма. Главной целью присутствия на мероприятиях становятся речи, слоганы и лозунги. И манифесты. Писатели и критики так и норовят наставить и исправить – искусство, критику, «народно-читательские массы»… При этом никак не сообразуясь с объемом собственного ума, опыта и таланта.

Вот и В. Пустовая так и пышет энтузиазмом: «И я решила как-то бороться с этим мазохизмом русской интеллигенции, поправить всем мозги, так сказать».

Желание благое, но оттого не менее инфантильное и преглупое. Впрочем, покровители «мамкиных бунтарей» любят кипучих энтузиастов. «Он/она хорошая девочка/хороший мальчик», – говорят нам благообразные старцы (и старицы). – «Будем снисходительны, он(а) научится». А позвольте-ка узнать, когда? Через десять лет, двадцать, сорок? Когда эта «молодость» преобразится в профессионализм?

Однако по прошествии лет нам продолжают все так же объяснять, что «девочка старалась» и «она научится» (даже если автору за сорок).

Вчитайтесь в откровения Валерии Ефимовны: «Свойственное молодости желание – всем открыть глаза на правду жизни, которую еще не научился отличать от своего идеала. Это сильный импульс для начала критического пути: прийти в литературу, чтобы в ней что-то поправить».

Вот тут бы и призадуматься снисходительным благодетелям: это что за неспособность отличать правду жизни от своего идеала? По всем законам логики правда жизни противоположна идеалу, по крайней мере сильно от него отличается, иначе и менять-то ничего не потребовалось бы. Валерия Ефимовна вообще думает над тем, что говорит и пишет – или всего лишь заполняет эфир бессодержательными, но бойкими речами?

Некоторые и правда задумались. Литературный критик Елена Иваницкая пишет: «Критическая манера Валерии Пустовой меня приводит в недоумение. Конечно, ее жажда поскорей выйти на «крупные идеи» заслуживает уважения, но за идеями нередко теряется текст. Пустовая неохотно и скупо цитирует рецензируемых авторов, почему-то называя цитирование «нехитрым приемом», хотя, по-моему, это прямая обязанность рецензента перед читателем».

Боязнью цитат грешат многие, не только Пустовая. Цитаты утяжеляют текст, делают его не таким легким, динамичным и сбивают читателя с мысли. Многие даже признаются, что цитат не читают – автор, дескать, пишет «темно и вяло», зачем мне это перечитывать? Затем, что цитаты есть аргумент критика. А критические статьи суть рассуждения, хоть «новые критики» тщатся об этом забыть или хоть заболтать, раз уж забыть не получается.

Ну и читатели не отстают, относясь к критической статье как к попытке их, читателей, развлечь. А многие за цитатами, как за деревьями, не видят леса и оказываются не в состоянии понять, что же хотел сказать критик.

Короче говоря, исключением цитат из текста критик страхует себя. Показаться голословным ему не страшно, а показаться сложным для восприятия страшно, да еще как. Но если критик ничем не подтверждает все эпитеты, на живую нитку пришитые к авторскому тексту – может быть, он проанализирует сюжет?

Тоже нет. Снова прибегну к помощи Иваницкой: «Она редко вспоминает о том, что, собственно, в рецензируемом романе происходит. Читатель, который раздумывает, взяться ли – ну, скажем, за «Веру» Александра Снегирева – услышит от Пустовой, что «Вера не символизирует, не обозначает, не указывает – Вера существует, над стратами и страстями», что «жертва и преображение Веры скорее мистериальной природы» и т. д. Но кто такая Вера и что с ней происходило – об этом ни словечка».

Я и сама никогда не замечала за Пустовой ни стремления дать исчерпывающий спойлер в духе Г. Юзефович, ни даже сколько-нибудь раскрыть тему или хоть жанр произведения. Ее статьи полны мутных фраз, а если книга откровенно плоха, статьи превращаются в отражение почти религиозного экстаза.

Например, одиозный «Цветочный крест» Е. Колядиной (выбор на первую премию откровенно графоманского опуса был способ «хлопнуть дверью» перед предполагаемым закрытием «Русского Букера») Пустовая призывает «вытащить из-под парты, сознавшись, что в последнее время многим литературно образованным людям полюбились наивное искусство, простые житейские ситуации, веселые байки, авторы, пышущие удовольствием от жизни и верой в успех, и – да, что-то за всем этим доброе и большое: может, семья, может, старинная легенда, а то и Бог».

Каких-таких «многих образованных людей» (никак не связанных обязательством хвалить любую разрекламированную коллегами чушь) и какое «примитивное искусство» (которое, как скажет вам любой образованный человек, отнюдь не то же самое, что безграмотно написанное или попросту бредовое произведение) имеет в виду Валерия Ефимовна – непонятно.

О прозе А. Снегирева – безнадежно графоманской «Призрачной дороге», Пустовая пишет: «Это проза базовых ритмов и сущностных рифм, когда явления повседневной жизни притягиваются друг к другу, как женское к мужскому. Это танец поворота, в котором дом кружится вокруг хозяина, благодетель – вокруг сиротки, соперники – вокруг верной жены, сладости жизни – вокруг случайной смерти, вдохновение вокруг утраты». Там же она дает совет читателю «вжевывать резину в почву опыта» (напомню, Снегирев писал о залежах рваных гондонов, который зачем-то разрыли его герои-дураки).

Если учесть, что в состоянии экстаза рациональное мышление отключается, то неудивительно, что вместо статей мы получаем череду всхлипов, ничего не проясняющих. Нет ли в этом непосредственной связи с «професьон де фуа» Валерии Пустовой?

«Критиком становится человек, который хочет вмешаться в литературу, заявить что-то свое… Еще критика – это способ разобраться в себе. Как люди начинают учиться на психолога, когда им хочется разобраться в своей жизни, так и критика оказывается способом понять себя». Минуточку. Чтобы стать психологом – не сетевым мошенником, дающим советы «на все случаи жизни кому попало», а профессионалом, надобно иметь цель более значительную, нежели стремление построить и расстрелять своих личных «тараканов». Именно себя психологи и психиатры лечить не берутся.

И что же это получается? Вот перед вами очередная «хорошая девочка», желающая разобраться в себе, но почему-то за наш счет, за счет читателя. И эту же цель В. Пустовая преследует в своем романе, составленном из сетевых постов. В недавно вышедшей и немедленно расхваленной коллегами (например, Жучковой) «Оде радости» В. Пустовая буквально требует, чтобы читатели ее «выслушали».

Однако до написания собственного «блогоромана» Пустовая была другого мнения о подобном «жанре»: «Легко было бы поставить во главу новой литературы блог – но модуль блога бесконечно изменчив, всеяден, ужимаем и растяжим. Блог еще не жанр, а идеальный полигон распада и новой сборки знакомых жанровых элементов». То есть делать из постов роман вроде как нельзя. Кому-то другому. Но, как говорил Мюллер: «Мне – можно».

Правда, уже тогда критикесса принялась нахваливать «новую искренность», не представляющую собой ничего, кроме смеси детских обид и заурядного нытья: «Книгам о настоящем времени пока трудно приписать какое-то единство метода или идеи – если только не принять за точку отсчета принцип раскачивания, разваливания, распускания того, что принимается нами сегодня за большой русский роман.

Книги о настоящем куда больше похожи на манифесты, нежели на романы.

И воспринимаются на общем литературном фоне как своего рода казусы – отклонения от почетного и широкого ряда, взбрыки авторского воображения, мутации жанра, литературные приколы».

И опять какой «почетный и широкий ряд» – нет, не даются критикессе ни тропы, ни эпитеты.

Сырой, не перечитанный, не выправленный, никак не проработанный текст романа Пустовой обрушивает на читателя какие-то ужасающие словечки и словосочетания, которых в русском языке попросту нет: «Кимсанчика, кормленного бабушкой мясом» (что за слово «кормленного»? перекормленного, закормленного, откормленного?); «я рыдалась маме, что мне никогда столько мяса не съесть» (в великом и могучем есть слово «плакаться», а «рыдаться» – нет); «каково играется на стороне мамы» (знает ли критикесса разницу между словами «играть» и «играться»?), «ребенок безразмерная затычка на месте любого отсутствия», et cetera, et cetera…

Да и в статьях своих Валерия Ефимовна постоянно выдает «речекряки», которые давно стали ее визитной карточкой: «Человек литературен по природе – потому что не может не вжевывать резину в почву опыта», «с пафосом автора нельзя не согласиться, но он, в обычаях популярного чтива, не мешает услаждаться».

Госпожа Пустовая, нет такого слова в литературном русском языке – «услаждаться». Есть слова «наслаждаться» и «услаждать». Нет и слова «вжевывать», а тем более «в почву». И ваши: «Посвященные читатели распознавали звезд актуальной культуры, выведенных под нелицеприятными фамилиями» – это, простите, шизофазия пополам со сленгом. Не бывает нелицеприятных фамилий – ни в истинном значении этого слова («объективный»), ни в переиначенном по безграмотности («нелестный, неприятный, неприязненный»).

Именно в незнании русского языка, возможно, кроется нелюбовь критикессы Валерии Пустовой к цитатам. Уж не обессудьте, но критик должен знать русский язык лучше иных писателей – иначе как он будет оценивать качество текста и его художественность, с такой-то привычкой «услаждаться нелицеприятными фамилиями»?

Да, девочка старалась, но все получается плохо: журнал «Октябрь», где она засела с подружками, пришел в упадок, рубрика «Критик рекомендует» в издательстве «Эксмо» нашла бесславный конец, с музами у критикессы тоже не вышло романа…

Намедни Валерия Пустовая вещала: «Год литературы – отличный повод утвердить социально востребованную модель словесности. Речь шла об определении дозы литературного вещества в словесном продукте – о мере его съедобности». И как вы полагаете, какова «доза литературного вещества» в тех текстах, которые пишет, читает и рекомендует такой вот «новый критик»?

А может быть, «литературное вещество» это так опасно, что не надо бы публике им баловаться, а то мало ли что: эдак у читателя может возникнуть привыкание, зависимость, неконтролируемая тяга к употреблению… Мы вот по наивности думаем, будто Пустовая увеличивает содержание «литературного вещества», а она его, наоборот, искореняет. Чтобы и духу его в современной прозе и поэзии не было! Не читают литературосодержащее, и ладушки. Крепче спят и охотнее аплодируют на «значимых мероприятиях» авторитетным критикам, воплощающим собою целый слог слова «попа».

Субъективная оценка как новый критический метод

Начало в духе Франца Кафки: четыре года назад, проснувшись, преподавательница одной из кафедр РУДН Анна Владимировна Жучкова обнаружила, что превратилась в литературного критика. Ей это приснилось. И она кинулась убеждать в реальности своих грез оторопевших читателей, писателей и других критиков.

Анна Жучкова своими трудами («сто тридцать научных статей за четыре года, нет, уже двести!») заслужила краткий отзыв о своем критическом методе, получившем много лестных отзывов от собственной создательницы, то есть от самой Анны Жучковой. В беседах с единомышленниками А. Жучкова заявляет: «”Новая” критика – та, что противостояла общей позиции “элиты”… Которая уже поменяла литературную карту. Просто потому, что говорить открыто стало возможно». И неустанно поучает неофитов и всех, кто не успел увернуться, как надо писать, дабы говорить открыто. Независимая критика не может быть свободна от поучений г-жи Жучковой.

«Писатели считают, что критика должна: 1) давать системный анализ происходящего здесь и сейчас, 2) рассказывать, как сделан конкретный текст, на что похож и какой целевой аудитории интересен.

А как же субъективное видение и оценка?

Не нужна нам ваша оценка, только восхищение, – отвечает писатель.

А как же образность, эмоциональность, метафоричность?..

Чтобы она снова была, надо возвращать уважение к профессии критика», – пишет А. Жучкова.

Итак, главное, за что борется г-жа Жучкова и что вернет уважение к профессии критика, есть субъективность (а такоже и эмоциональность с метафоричностью… чего, критики?). Субъективность не только видения, но и оценки. Прямо-таки апология профессионализма. Однако почему тогда А. Жучкову столь раздражает чужое мнение, которое кажется ей субъективным? Отчего она не считает собственную оценку полностью субъективной, а следовательно, необязательной в качестве оценки? Ведь в этом случае придется дать право голоса и прочим… субъектам. Однако Жучкова вручает право на субъективную оценку лишь себе и «своим людям», опекаемым ею персонам (если не сказать персонажам).

Так взглянем же в лицо новому методу, а также удивительным метаморфозам Анны Жучковой в зависимости от того, пишет ли она о книге симпатичного или вовсе не симпатичного лично ей писателя. Или умеренно симпатичного, почти несимпатичного или почти антипатичного автора. Пожалуй, главные черты данного метода – «липкая симпатия» (что ж, если критик А. Жучкова в метафоризме своем позволяет себе выражение «липкая эмпатия», позволим и мы себе некоторые вольности) и взаимозаменяемость характеристик.

И начнем мы с полюса шкалы Анны Жучковой – с «Оды радости» В. Пустовой. Своего рода абсолют, раздел «обожаемые».

«Эта книга – поток, энергийный порыв», – пишет Жучкова. – «Она преодолевает узкие рамки жанра. doc, который в литературе почему-то приобрел черты ограниченности и эгоцентризма, хотя само по себе направление. doc вовсе не одномерно… Самый яркий пример – книга А. Старобинец “Посмотри на него”, которую Пустовая так часто упоминает в начале повествования. Упоминает – и преодолевает». Не отвлекаясь на странные словечки вроде «энергийный», спросим себя, чем же так хороша именно эта книга? «“Ода радости” – книга метамодернистская. Принимая противоречия жизни, героиня движется вперед. Прорастает сквозь старое новым в постоянном “движении к еще немного продвинутой версии себя”. А это и есть идея метамодернизма – движение как принятие противоречий и прорастание сквозь них».

Между тем подобные определения насчет идеи подходят к любому произведению искусства во все времена и у всех народов. Даже в пессимистических сюжетах вроде «Смерти Ивана Ильич» или «Скучной истории» можно найти множественные элементы принятия противоречий жизни и движения вперед. Автору попросту не о чем писать, если ни один герой повествования никуда не движется. Итак, был ли Гомер метамодернистом? А также отнюдь не первым представителем какой-нибудь «новой искренности»…

Что ж, ни посылы, ни определения г-же Жучковой не даются, они то ложные, то безосновательные. Плюс декларативное «возвращение уважения профессии критика субъективностью оценки». Каковая декларация довольно последовательно реализуется. Мнение А.Жучковой с текстом практически не связано. А если не с текстом, то с чем тогда?

За черты, присущие первой художественной книге В. Пустовой, Анна Жучкова не только не хвалит книгу Марии Авериной «Контур человека: мир под столом», но и пеняет автору: «Из-под стола ни автор, ни героиня так и не вылезают. У маленькой Маши и взрослой Марии разный жизненный опыт, но кругозор ограничен столом. Перестройка – очереди за едой. Девяностые – салат из крапивы. Это от автора Марии. От маленькой Маши – ненавистная манная каша и “любимое пюре с котлеткой”. Когда встречаешь эту “котлетку” в тринадцатый раз, начинает подбешивать. Говорят, нет ничего скучнее, чем чужие сны. Оказывается, есть – инвентаризация чужого детства. А вот тля, я с ней играла, а вот мальчик Сережа, а вот банан и печенька, а вот мой слоник, мой бегемотик, мое платьице, мои туфельки».

Так хороши или плохи данные особенности текста? Почему одним писателям этот прием использовать можно, а другим нельзя? Или это эксклюзивно-патентованный прием имени Валерии Пустовой? Отчего такое же изложение интимных моментов из жизни В. Пустовой с семейством (вплоть до словечек вроде «попоцька» и стихов про то, как «наша писа хороша») Жучкову не «подбешивает»? Да потому что Пустовая – близкая подруга критикессы.

Двойные стандарты наблюдаются практически в каждой статье Жучковой.

Анна Старобинец с эгобеллетристической книгой «Посмотри на него», участник истории «Как поссорилась Анна Альфредовна с Аглаей Викторовной» – человек из другого лагеря, креатура ненавистной для Жучковой преуспевающей критикессы Галины Юзефович. Поэтому Старобинец получает поглаживания вкупе со шлепками: «Каждому из нас присущ эгоизм, каждый переживал сходные эмоции, что заставляет сопереживать, не анализируя. И все же, отряхнувшись от липкой эмпатии, – а как бы я поступила? Горе скручивает внутренности в тугой канат, стоит в горле, я хожу и говорю “на автомате”, но именно эти автоматические действия почему-то предельно вежливы. До холодности, до отстраненности. Но – вежливы. На уровне рефлексов.

У героини, видно, рефлексы другие».

Разрешите усомниться в том, что Анна Жучкова понимает, каково ее реальное поведение. Причем усомниться на собственном опыте общения с этой дамой. Впрочем, какой объективности можно требовать от А. Жучковой, когда она вовсю возрождает субъективность?

То Жучкова пишет, что в литературе необходима «дистанция между автором и персонажем, которая, по словам В.Е. Хализева, является необходимым условием литературного произведения. Без этого текст был бы простым репортажем», то хвалит книгу, в которой дистанцирования не видать и под микроскопом: лирическая героиня если где и дистанцируется от себя-автора, то лишь в самооправдании и самовосхвалении. Героиня-то, может, и была бы честнее своего создателя, да только автору охота похвалить себя за любые свои мысли и поступки, включая самые непочтенные.

Однако все это, в сущности, неважно. Неважен текст. Лишь бы автору удалось понравиться критику и вызвать «эмоциональность», за коей непременно последует «метафоричность».

Критик Анна Жучкова очень любит поговорить о своей эмоциональной реакции на книгу. Например, про книгу Анны Козловой «Рюрик»: «Хотя этот прием после некоторых “главных критиков” уже запрещенный, я все же скажу – рыдала полдня. А когда вечером мужу пересказывала, снова». О романе Пустовой: «А потом муж зашел в комнату и говорит – ты чего плачешь?» Роман «Не кормите и не трогайте пеликанов» Андрея Аствацатурова тоже вызывает некоторые… реакции, скорее телесные, нежели умственные: «…мозг мой скукожился. Благодаря магистру игры в бисер Андрею Аствацатурову снова расправился, затрепетал стрекозиными крылышками». Поневоле приходит на ум снитч, который улетал от всех, а в руки давался лишь Гарри Поттеру. В данном случае – Андрею Аствацатурову. А потом, очевидно, улетал снова и более к хозяйке не возвращался.

Эгопрезентация вместо критического анализа, попейте валерьянки, что ли, Анна Владимировна…

Ну, скажете вы, это все женские разборки, кошачья драка. А вот как обстоит дело у Жучковой, гм, с неженской литературой? А так же, отвечу я вам. Тонкая душа критика не выносит грубости и бездуховности.

«Земля» Михаила Елизарова получает громкое, прямо-таки оглушительное «фи»: «Философские экзерсисы, похожие на скачанные из интернета студенческие рефераты, цитирование глупых постов о ритуалах, жрицах и отрывании голов петухам, матерщинные прибаутки – слова, слова, paroles, paroles без конца и без краю. Ощущение, что писателя схватило какое-то огромное животное и тащит, а он не в силах сопротивляться. Пишет и пишет – и не может остановиться… Книга хороша тем, что у нее есть обложка. Так что остановиться придется».

Замечу, что такие же ретардации во множестве встречаются в книгах авторов «с другого края шкалы» и ничуть не фраппируют г-жу Жучкову. Ведь это друзья! Пусть пишут как хотят, а критик всегда защитит своих.

Еще один типичный для ее критической манеры момент: «А коли вам не нравится то, над чем я рыдаю, смеюсь и прочее, то вы человек узколобый, скучный, одинокий и недалекий». Так, описывая Романа Сенчина – буквально всего Сенчина, ab ovo, Жучкова выдает читателю инструкцию по восприятию его прозы – ну и пару сверхвыводов насчет тех, кому она не по нраву: «Проза Сенчина может казаться унылой тому, кому скучна игра на варгане и бескрайние тундровые плоскогорья Тувы, где Сенчин родился. Но тут как в анекдоте: “Если вам скучно и одиноко, значит, вы скучный и одинокий”». Зачем же опускаться до столь наивной демагогии?

Инструкции, мануалы буквально манят критикессу: «Понять нового Сенчина можно лишь отлепившись от хвоста литпроцесса – и вернувшись к человеку в самом себе». А ее сравнения с головой выдают любителя эмоциональных реакций, впавшего в транс: «И только тут я увидела роман автора с языком, восхищенное и благодарное владение им, бережное и чуткое любование». Только тут? А остальные расхваленные за распрекрасный язык авторы – они что, сбоку припека?

Зато те, кто критику Жучковой несимпатичен, получают quantum satis ее презрения. Захар Прилепин, например: «…быть плохишом лирический герой себе позволяет, ему не жим-жим». Предположим, это все о герое. Но рецензия-то явно посвящена не столько тексту, сколько автору: «Книга насквозь пропитана фамусовщиной. Это и страсть к молве… И желание вылезти из грязи в князи, занять барское место… Тем, кого Захар считает выше себя, он готов прислуживать». Так сам ли Прилепин здесь подхалимничает или его «лирический герой»? Если учесть, что роман автобиографический, то мысль приходит о сведении счетов, а вовсе не о критическом отзыве…

Путаница в каждом отзыве Жучковой. Одно прослеживается четко – пристрастное отношение критика к авторам, но никак не внимание к тексту. И чем же, спрашивается, занимается данный представитель «свободной и независимой критики», как не обслуживанием определенного круга литераторов?

Ну а самоновейший метод… Что метод, когда перед нами железобетонная схема, построенная на константах и неоднократно использованная:

а) рассказ о своей, критика-эмпата (но никак не эксперта), эмоциональной реакции на прочтение;

б) изложение сюжетных перипетий (после иных спойлеров читать книгу фактически незачем);

в) несколько расплывчатых, неинформативных слов фраз о языке произведения (да здравствует метафоризм!).

Низкий, просторечный стиль статей самой г-жи Жучковой (изобилующий нелепыми «жим-жим», «подбешивает», «предъявами», «квазиблохами», «отлепиться от хвоста», «имидж брутальный, взгляд самцовый»), орнаментированный для солидности парой цитат из вузовского учебника по теории литературы, вызывает у ее коллег одни насмешки. Статьи Жучковой цитируются литературными критиками-профессионалами (Е. Иваницкая, А. Кузьменков, С. Морозов) в качестве курьеза, в рубрике «пятиминутка смеха».

А неуважительного мнения о себе любительница свободы не терпит. И тут же в отместку, по рапповской привычке, придумывает ярлыки: «кузьменковщина», «чекуновщина» и т. д.

…Этой осенью Анна Жучкова заскучала. Напомним бывшей учительнице коррекционных классов в г. Лыткарино школьную премудрость: чтение – вот лучшее учение! Пусть возьмет с полки любимых Сенчина, Пустовую, Аствацатурова – да и перечитает их дивную прозу, насладится слогом, развеет хандру. А если уснет над книгой, пусть увидит новый сладкий сон о себе любимой, о своей значимости, литературном и жизненном успехе, о попранных врагах. Вот только читателей пусть оставит в покое.

«Вот приедет барин, барин нас рассудит»

Здравствуй, брат читатель. Читать очень трудно. И с каждым годом все труднее и труднее. Чувствуешь себя атлантом, держащим на плечах непомерное и все разрастающееся общеписательское Эго. Критики тоже не очень-то помогают читателю в выборе— ни их любовь, ни их нелюбовь не способствуют пониманию, что же перед нами за книга, за автор, даже жанр описываемых произведений по их трудам не определить. Взялась я как-то читать критика Олега Демидова, о котором мне много говорили, и в виртуальной реальности, и в окружающей.

Критик Олег Демидов определенно знает, с какой стороны подойти к критическому разбору. С некоторыми его высказываниями на «Нацбесте» невозможно не согласиться: «Автор работает с одним постмодернистским приемом – буквализация метафоры. На этом хорошо играли Сорокин, Пелевин и Елизаров. На этом пытается играть Глуховский. Он берет филологическую аксиому (весь мир – текст) и выстраивает из нее ходульный роман»; «Петровы» – скучный трип, замаскированный под грипп. Так у нас делаются ремейки зарубежных хитов: вместо «Доктора Хауса» – «Доктор Рихтер», вместо «Tic, Tic, Tac» группы Carrapicho – «Мальчик хочет в Тамбов» Филиппа Киркорова, вместо «Джанки» Берроуза – «Петровы» Сальникова»; «Евгения Некрасова уже который год гремит на весь литературный процесс… Что больше всего раздражает в этой прозе? Неумело используемые тропы и фигуры речи, щедро рассыпанные по всему тексту и из оригинального обрамления превращающиеся в оригинальничание и поэтизмы» и проч.

Однако если негативные отзывы читать (да и писать) легче, то с положительной критикой все обстоит гораздо хуже.

Во-первых, среди положительной критики много заказной, рекламной и, как следствие, за качество текста не отвечающей. Тому есть множество причин, но главная, как верно заметил Сергей Морозов, в том, что: «Новая форма отношений (писателя и издателя – И.Ц.) превзошла рабовладение. Это такая формула абсолютной эксплуатации без всяких обязательств и возмещений затраченного труда и потерянного времени».

Неудивительно, что абсолютный эксплуататор создает абсолютного челядинца. Это даже не негр, которому гарантирована его миска каши-ватапы за труд на хлопковых полях – это челядинец, которому не гарантировано ровным счетом ничего, жизнь его в руце хозяйской. Доверять такому «специалисту» довольно сложно, поскольку тот живет под нечеловеческим прессингом, своей системы ценности не имеет и общественной догме не следует.

Во-вторых, есть у челяди общая склонность – обожать барина, да так, что это чувство не переходит в эротическое исключительно от почтения и служебного рвения, пересиливающих влюбленность. Но разве можно доверять человеку со столь лицеприятным отношением к предмету? Однажды, станется, пройдет любовь, завянут помидоры, сменится хозяин, жизнь – она длинная… И что ж тогда: «Не помню ничего, не докучайте мне»? А как же «ars longa vita brevis»?

Отсюда и растущее читательское недоверие, и опасливое отношение к новой форме критики – «восхвалитике». Существует, пока еще существует умеренная похвала, проскальзывающая в рецензии, написанной на роман, до которого (как и до автора романа) критику нет дела. Такая похвала может быть и сухой, и холодной, и даже безосновательной, но в нее верится больше, чем в «критическую любовь». А критика с любовью – это уже не критика. Это транс, это сатори, это сабспейс.

Я уже писала о влюбленных (в литературу, конечно же, исключительно в литературу) критиках женского пола, изливающих свое «высокое чувство» в чрезмерности тропов и эпитетов, а тут узрела сходные проявления у критиков мужеского пола. Олег Демидов, чья, как сейчас любят говорить, оптика не подводит при взгляде на многих авторов, совершенно не контролирует себя, когда речь заходит о Захаре Прилепине. Он восхищен им, словно челядь – барином.

Прочитав рецензии всего на две книги З. Прилепина – «Непохожие поэты. Трагедии и судьбы большевистской эпохи: Анатолий Мариенгоф, Борис Корнилов, Владимир Луговской» и «Некоторые не попадут в ад», я была фраппирована открытостью чувств автора рецензий. Демидов постоянно подчеркивает прилепинскую брутальность и «пацанскость» – сам или в цитатах. В обоих рецензиях в изобилии представлено и демидовское мнение, и мнение его «соратников по перу».

«Филолог Михаил Павловец в рецензии на роман «Обитель» назвал Артема Горяинова – пацаном, вытащенным из наших дней и помещенным в Соловки почти столетней давности, а всю прозу Прилепина «пацанской». Может быть, это звучит грубовато, но недалеко от истины». Ох уж это мужское кокетство, хуже женского… Брутально это звучит, брутально. Грубовато, а то и грубо было бы сравнить автора с гопником, быдлом, пэтэушником, словом, с представителем маргинальной «пацанвы»– но само по себе слово «пацан» имеет в наши дни исключительно хвалебный смысл, г-н Демидов.

О чем свидетельствует бесконечное повторение этого самого «он пацан, пацан он»: «Критик Андрей Рудалев формулирует очень точно: «Сорокалетний мальчишка поднес тебе в похмельную жажду ключевой воды, а ты напиться не можешь, так радостно и сладко». В новом романе такой мальчишка – это копия самого Захара Прилепина, наделенная всеми его чертами и биографией». Оставим образ «сорокалетнего мальчишки» на совести неупояемого критика, зададимся вопросом: так копия, наделенная всеми чертами и биографией автора, помещенная в условия, в которых писатель провел несколько месяцев, совершающая те же действия, что совершал писатель – это персонификация автора или не связанный с автором некто?

Если даже роман напоил читателя пресловутой ключевой водой с бодуна (читательского бодуна), он все-таки написан про копию Прилепина, повторюсь, наделенную его чертами и биографией – так почему Демидов вовсю ругает критиков, отказывающихся признавать, что роман вовсе не о Захаре и не о реальности Донбасса? Более того, роман как бы не о реальности, в которой мы живем.

«В новом романе – Захар, валяющий дурака вечный подросток, который уходит от серьезной рефлексии и ищет нетривиальных развлечений на свою голову. Все, что ему надо, – получать наслаждение. Поэтому он так лихо бросается в новые и новые жизненные коллизии: герой то оказывается под обстрелом на “передке”, то на яхте Кустурицы в компании сербского президента, то решает самые разнообразные дела батальона, то находится в окружении семьи. Прибавьте к этому известные события войны. Вот оно – головокружительное пике, вот она – фантасмагория, вот он – non-fiction novel».

Так было или не было случившееся в романе, на злосчастном Донбассе? Были или не были там люди из тех, которых автор, ничтоже сумняшеся, именует «духовитыми»? Жанр-то прилепинских фантасмагорий с трактовкой фабулы в пользу писателя – каков он?

Итак, похоже, к фантасмагории требования снижены, от автора non-fiction novel нельзя требовать, чтобы он изучал матчасть (как автор немалого количества книг в жанре non-fiction, недоумеваю) и не наделял героя двумя десницами, не заставлял пить хмельную сулему и хранить средневековую русскую картошку в мерзлых погребах. Как говорил покойный Топоров, две десницы у героини Колядиной – это метонимия. Хорошая вещь знание терминов!

Опять же всегда можно отругать «непонятливых» за постановку вопроса: так документален роман или нет? О ком он и о чем?

«Критики ничего этого не видят или не хотят видеть. Константин Мильчин срывает маски с главного героя и остается с носом, т. к. ни на миллиметр ему так и не удается подобраться к замыслу романа. Галина Юзефович удивляется, отчего Захар (опять-таки – персонаж) ставит вопрос о причинах происходящего на Донбассе, но все время уходит от ответа».

При всем моем скептическом отношении к Галине Леонидовне, не могу не согласиться: если автор ставит в книге некий вопрос, должен же он на него ответить – иначе зачем ставил? А недоразумение насчет того, о ком пишет автор автобиографического романа (будь он Прилепин, Старобинец или Пустовая): о себе или о своем «Я-идеальном» и даже «Я-фантастическом» – это и вовсе, похоже, вопрос всего тренда «новой искренности». И в не самой вежливой форме звучит как «Вправе ли исповедальная проза врать?».

Но и самая нехитрая логика отказывает критику, когда он влюблен, господа. Он приходит в экстаз от вещей, которые ему, как преподавателю ВШЭ, должны видеться даже не дипломной, а курсовой работой. Литературоведческая, вроде бы, но в то же время и не литературоведческая (и не так чтобы совсем уж прилепинская) книга о трех поэтах вызывает в О. Демидове поистине отцовские чувства.

Он, заботливый, словно Мамушка из «Унесенных ветром», с трепетом рассказывает, каким мы должны видеть автора. Он опровергает «реплики серьезных филологов»: «Он не литературовед», «Он временщик», «Он конъюнктурщик» и так далее. Спишем подобное положение вещей на химию нынешнего времени. Прилепин – и литературовед, и культуртрегер в одном лице». Он разъясняет место автора в обществе: «Ведь мы имеем дело с «поколением «Лимонки». Неудивительно, что вслед за Эдуардом Вениаминовичем Захар Прилепин (а равно и Сергей Шаргунов, и Андрей Рубанов, и многие другие прозаики, близкие к их поколению) «веселится бунтом» и выводит своих персонажей «вечно молодыми», которые могут стать рекой, скалой, темною водой и далее по тексту».

Что было бы вполне оправданно, кабы речь шла о романах НЕ документальных и НЕ литературоведческих. Почему мы должны быть восхищены тем, что литературовед столь, гм, любвеобилен: «В отличие от своих коллег, он может вместить любовь к трем совершенно разным и несовместимым поэтам. Иные литературоведы предпочитают кого-то одного. И дело тут вовсе не во вкусе, а скорее в либеральности, в принципиальной открытости и постоянной готовности узнавать нечто новое, что свойственно автору»? Есть ли в этом какое-то оправдание для автора, если тот, грубо говоря, соврет? И, наконец, возникает вопрос: кто этот автор? Прилепин ли? Или челядинец защищает не только барина, но и себя, свое усердие?

И, наконец, спросим: писатель ли этот барин, критик ли его лакей? Как говорила все та же Мамушка: «…вы уж, мисс Скарлетт, меня выслушайте. Вы ведь всего-то навсего мул в лошадиной сбруе. Ну, а мулу можно надраить копыта и начистить шкуру так, чтоб сверкала, и всю сбрую медными бляхами разукрасить, и в красивую коляску впрячь… Только мул все одно будет мул. И никого тут не обманешь».

Впрочем, если задавать еще и такие неудобные вопросы, критик, как водится, сперва устроит сцену, потом заявит, что у вас у самих в носу не кругло. И отвечать ни на что не станет, а, подобно девицам-критикессам, заявит что-нибудь эдакое, женское (вам неинтересна проза Имярек? значит, вам не нравятся просторы Тувы, на которых он рожден!), да прямо в рецензии: «Вы читаете и видите в главном герое – исключительно автора? Значит, вы не знаете и не понимаете литературу и искусство в целом. Вы воспринимаете описанные истории как мемуары? Значит, вы не знаете и не понимаете жизнь. Вы боитесь смерти и грозите автору Гаагой и российской тюрьмой за действия на Донбассе? Значит, вы не знаете и не понимаете Бога».

Что тут скажешь?.. Не знать и не понимать Бога – это, конечно, большая проблема. Но еще большая проблема – знать его, понимать и обретать в лице возлюбленного своего барина.

«Чего изволите?»

Сорока-ворона

Кашку варила,

Деток кормила.

Этому дала,

Этому дала,

А этому не дала.

Потешка для детей нежного возраста

Вот взять хоть сорок критических. Есть острая насущная нужда похвалить друзей и подруг, с которыми вы в одной тусовке «коктебелитесь», так и выдай им на журнальных страницах сладкой кашки-размазни, авось читатель-дурак пойдет да и купит романчик Маши или Ирочки. А ведь кроме розовеньких девочек-радфемочек, немало пишущих и графоманящих, есть и благодетели-наниматели, и покровители-спонсоры, и прочие небожители. Надо каждому дать ложечку хвалебной каши.

Сколько ни утверждай, что критика есть дело субъективное, как сейчас любят говорить в «отзывиках»: «это мое», «мне зашло», «а мне понра» – «понра» не является оценочной категорией. И тем более не является оценочной категорией «автор хороший человек, не надо его обижать». Однако мы все чаще сталкиваемся именно с этой системой оценки.

Так и критик Е. Сафронова в недавней своей статье «Не ломать, а строить» нахваливает детище одиозного председателя правления Интернационального (хорошо хоть не Межпланетного) Союза Писателей А. Гриценко, он же директор журнала «Традиции & авангард»: «В последние годы положение толстых литературных журналов становится все отчаяннее. На этом депрессивном фоне… образован новый литературный журнал «Традиции & авангард», главный редактор – писатель, публицист, литературный критик Роман Сенчин. «Традиции & авангард» – фантастика! – даже выплачивает авторам гонорары. Это выглядит несовременным». Зато каким перспективным! Для печатающихся. А выгадав на мастер-классах и премиях Петруцеллис делла Кукуцца, можно и гонорар автору выплатить, entre nous soit dit.

Тот же восторг наблюдается в «аргументированных высказываниях», когда критик Сафронова хвалит и Евгения Попова – очевидно, потому что Е. Попов возглавляет ПЕН-Центр… Доставалось вкусной каши-малаши и Антону Нечаеву, некогда бывшему редактором журнала «День и ночь», где печатали тогда Сафронову. Не обошла критикесса хвалой и расславленную повсеместно О. Славникову, управляющую премией «Дебют». Да что уж там… Отвалила каши и поэту-министру-взяточнику А. Улюкаеву. Последний случай «критики» особенно показателен.

Бывает так, что литератор получает должность чиновника – и обнаруживает в себе полную неспособность быть управленцем, «пресекая, развивать и развивая, пресекать». Ну не заточена его творческая натура под чиновничьи дела. Но позвольте, как можно счесть стихами следующее: «“Тридцать лет спустя” – поэтический дневник, первая фраза, с которой поэт обращается к публике, звучит исповедально: “На тридцать лет я дал обет молчанья, / Но уж песок в часах перевернулся”»? Е. Сафронова спешит объяснить, отчего вот это – стихи: «С “обетом молчания” покончено, но о чем писать?.. Прошло время, изменился мир, его картина стала “плоской” для давешнего энтузиаста. Характерен звукоряд “плоская” – “плотская” – “скотская”. Метаморфозы бытия и навеянный ими строй поэзии Алексей Улюкаев дважды обозначает строкой: “Какие мыльницы – такие фотки”».

До чего ж удобно быть критиком, которого не тяготит необходимость быть хоть сколько-нибудь объективным, не так ли? Читаешь – и душа радуется, как некто раздает комплименты полезным людям нашего литературно-управленческого аппарата: «Сегодняшняя поэзия Алексея Улюкаева и впрямь может показаться мизантропичной: “Теперь другое: хлебушек-то горек, / Невеста как-то очень (хм) повзрослела, / А строй имел меня вовсю – такое дело”». Особенно восхищает «хмык», ломающий весь ритм строки, но откуда министру иметь литературный слух? А критику-восхвалитику таковой и вовсе противопоказан.

Нам, простакам, запросто объяснят, что именно в сих виршах хорошего: «Центоном Улюкаеву служат не только узнаваемые поэтические строки, но и устоявшиеся культурные максимы, начиная с мифологических образов (постоянный мотив падения Трои), источников античной истории (записки Цезаря о Галльской войне), элементов Священного писания (послания к Коринфянам и к Евреям), сказочных элементов и персонажей (часто упоминающиеся “вершки и корешки”, цикл стихотворений “Странствия Синдбада”)».

А-а-а, восклицаю я, озаренная, так это же все меняет! Если мифологические образы есть, то с ними куда проще найти художественные достоинства во всяком… творчестве. Вот и произведению «Уран» Ольги Погодиной (выступающей под псевдонимом П.-Кузмина) свезло иметь полный роман богов: «Его заглавие – не только название элемента таблицы Менделеева, но и имя божества из античной мифологии, олицетворения Неба, породившего мир в браке с Геей (Землей) и первого правившего им. Взбунтовавшийся против Урана его сын Кронос оскопил отца серпом. Способ убийства нескольких персонажей романа – явная аллюзия на эту мифологическую историю».

Позвольте историку вставить ремарку. Ничего особо нового в кастрации врагов нет и не было, она использовалась задолго до возникновения античной мифологии как таковой. И приплетать этот способ казни и унижения побежденных к мифологии романа – это как приписывать творческим потугам гражданина Улюкаева мотив падения Трои и Послание к Коринфянам и Евреям. Или извлекать аллюзию на Урана и Кроноса из перипетий сериала «Игра престолов».

Наковырять в тексте сущностей божественного ранжира для читавшего энциклопедию «Мифы народов мира» – дело нетрудное. Как только в романах, стихах или еще где возникают божества, критик их завсегда найти может и того, аргументировать. А если читатель начнет ерепениться и спрашивать: что это было, неужто литература? – он егозу-то приструнит. Сафронова вообще любит подпустить в критику божественного. Этот прием прослеживается во многих ее рецензиях.

Так же хорошо освежает рецензии и сапфическая тема. Она уже много лет популярна… у критиков. Про читателей не скажу. Поскольку даже десять лет назад, наткнувшись в рецензии на нечто в этом роде: «…первая крупная проза Ирины Горюновой будто бы задается целью дразнить читателя «табуированными темами»: гомо- и лесболюбовью, да еще прописанной откровенно, со всеми эпитетами, которыми награждают друг друга расстающиеся «голубые» либо ссорящиеся «розовые», с отчетливой физиологичностью и столь же дотошным психологическим анализом…» – даже тогда читатель испытывал нечто похожее на раздражение: ну сколько можно? Чем, ну чем эти гомострасти так уж отличаются от страстей натуралов? Физиологией воплощения страстей? А вы уверены, что это хоть сколько-нибудь интересно – не говоря уж о том, что ново?

Критики вроде Сафроновой усердно пытались и пытаются предупредить подобные вопросы уверениями, что автор, дескать, припал к источнику мировой культуры: «Оглянемся назад! Сколько было обращений к мужеложству, женоложству и прочим …ложствам в мировой истории искусств», – и написал историю психологических драм и душевных порывов однополых любовников— ну совсем как у нормальных людей! Короче говоря, заменить упомянутых в романе членов ЛГБТ на отряд юных строителей коммунизма – и будет то же. С небольшими изменениями в образах вождей и гуру, да и то несущественными.

Примерно так же пишет и неоднократно расхваленная Сафроновой (и сама расхвалившая Сафронову в ответ) Мария Ануфриева в романе «Карниз»: женщина легкого поведения, живущая с весьма ненадежным в социальном и семейном плане люмпеном, буквально ничем не отличается от любой другой такой же, как она, страдалицы, но выделяется лишь тем, что она со своим «сантехником Папочкой» одного пола. На вопрос «и что?» критикесса немедля принимается рассуждать о психологических драмах однополых партнеров.

А рассуждать-то надо о другом. Об издательской моде на патологию и инверсию. Сейчас и критики, и маркетологи действуют по единой схеме: удовлетворять надо либо благодетеля-спонсора, либо некую ЦА, у которой свой междусобойчик, ей «цивилы» неинтересны. Сейчас (ну как сейчас… последние полтора десятка лет) перспективными признаны, в частности, радикальные феминистки и лица нетрадиционной ориентации. Этим ЦА радостно скармливают идеи, как бы популярные в их среде. Ну и нам заодно то же самое скормить пытаются. А кто кашку не ест, тот гомофоб и мизогин.

Сколь ни забавно, к сапфически-содомитскому «закрытому миру, о котором читателю интересно узнать» запросто присовокупляется еще более странное кликушество на грани фэнтези. Причем от тех же неумеренно и даже нездорово эротичных авторов.

Мария Ануфриева в дебютном романе-«жалейке» «Медведь» описывает страдания женщины, которая вот-вот овдовеет: «Отчаянно молится блаженной Ксении Петербургской сначала о возвращении Медведя к жизни… Организует бесчувственному мужу “мирское крещение” перед второй операцией, правдами и неправдами пробившись среди ночи в палату интенсивной терапии, и испытывает от этого несказанное облегчение и способность отдохнуть: словно сам Господь сказал ей “Иди с Богом!”». Против такого публика, чай, не попрет! К тому же роман Ануфриевой автобиографический, а на спине авторессы, как она сама пишет, появились не то стигматы, не то ожоги в виде крыльев.

Хорошо ищется новое-современное в конфессиональных дебрях!

Вот и порнографический роман Елены Крюковой «Юродивая», по заверению критика Е. Сафроновой, свидетельствует «о писательской и человеческой смелости… обновленная история святой блаженной Ксении Петербургской, “как легендарная песня, положенная на новый, современный мотив”… Рецензенты невольно искали в тексте романа параллели с житием блаженной Ксении Петербургской… Пока я, находясь в плену того общего заблуждения, рассматривала “Юродивую” как перепев жития святой, концы с концами не сходились. Но стоило чуть абстрагироваться от столь конкретного прочтения, как понимание сложилось». И правда, если история святой чудовищно переврана и богохульно опошлена, надо просто «чуть абстрагироваться».

Вообще очень удобно абстрагироваться от особенностей любого вероучения и сварить из них кашу «Артек» – была такая в пионерлагерях, составленная из остатков самых разных круп, утерявшая всякое подобие вкуса и категорически несъедобная. Ее не ели даже дети того счастливого возраста, в котором после игр на свежем возрасте едят все, что не приколочено.

Однако все это «божественное-мифологическое-психопатическое» попросту служит прикрытием сетевому маркетингу, в который превратилась современная критика. Запросто перебегая из радфема в ЛГБТ, из ЛГБТ в язычество, из язычества в псевдо-агиографию, Е. Сафронова неустанно предлагает своих подопечных разным аудиториям. Как коммивояжер. Или как маркетолог. Но, повторюсь, ни коммивояжер, ни маркетолог, ни рекламщик за качество предлагаемого товара не отвечает. У него другая цель и другая система ценностей.

…А кому же сорока не дала? Зоилу из Нижнего Тагила, вестимо, не досталось лакомой каши. Отчего же такая немилость? Зоил в свое время отказался написать предисловие к сборнику рассказов Сафроновой (да, Елена не только критикует, но и пытается сочинять стихи и прозу). За этот отказ она мстительно поклевывает Александра Кузьменкова крепким клювом то там, то сям: то толсто намекнет на историю болезни, то упрекнет в некультурности.

Вот и вся цена нынешним «критическим воззрениям»: кто свой, тому и каша. И получается, что из современной критики если и получаешь какую информацию, то в основном информацию, кто кому свой.

Топливо премиального процесса

Дошло до меня, дорогие читатели, что писатель и критик О. Демидов (и не только он) зело возмущен новыми критическими веяниями. Но вместе с тем надеется на лучшее: «Весной народилась так называемая «новая критика» (бессмысленное и беспощадное хейтерство), была объявлена интифада всей премиальной литературе (что бы это ни значило), были более-менее громкие скандалы. К счастью, все это сходит на нет».

Однако спешу убить светлые чаяния: похоже, все только начинается. С изрядным запозданием, конечно, начинается… Собственно, недовольство публики «премиальной литературой» мы могли наблюдать, например, десятилетие назад после прочтения широкой публикой романа «Цветочный крест» Е. Колядиной. И как критик В. Топоров ни объяснял метонимией (то бишь метафорой) «некоторые ошибки автора» (в частности, наличие у героини двух десниц, сиречь правых рук), автор с печалью обнаружила, что продолжение романа не заинтересовало никого. Несмотря на получение престижной премии, обширную информационную поддержку и скандальную славу данного творения, оно получило разве что статус курьеза.

С тех пор прошли года, но положение дел изменилось мало. Выросло целое поколение читателей, с каждым годом убеждающихся, что писателям современной прозы и поэзии нет до них, читателей, никакого дела. Ибо занимает их не литература и даже не читатель, а добыча топлива для премиального процесса.

Если некоторым критикам и писателям угодно строить из себя невинных дев перед брачным ложем, я объясню, что этот термин обозначает. В ЛЮБОМ ИСКУССТВЕ есть произведения, рассчитанные отнюдь не на широкую публику. «Неискушенная» публика, далекая от «круга экспертов» при их создании не учитывается вовсе. Соответственно, эти произведения рассчитаны не на публику, а на гильдию, заведующую премиями. Оттого и пишутся/снимаются/рисуются такие произведения согласно различным «премиальным трендам». Список каковых не слишком обширен: страсти по ЛГБТ, радикальный феминизм, бодания различных политических воззрений, деформации псхики в быту и на службе у криминала (или искусства, или искусства криминала). Усталость от подобных шедевров (в средневековом смысле этого слова – то есть поделок подмастерьев, созданных именно для вступления в гильдию) у публики возникло более десятилетия назад.

Недавно, что показательно, Г. Садулаев заявил, что, перекрыв возможность регулярно получать премии, Р. Кадыров своим негативным отзывом закрыл писателю и «дверь в литературную судьбу». О чем это говорит? В первую очередь о том, на кого рассчитана современная литература. Писать для читателя – уже не цель и даже не средство. Цель – успех! Сиречь получение премий. Желательно во множественном числе.

Зададимся вопросом: для чего литератору нужен успех? По идее, творческий рост— дело первостепенной важности. Второе по важности – формирование своей собственной аудитории или, говоря языком бездуховных личностей, своей ниши на культурном рынке. С ЦА связан кредит читательского доверия, который приходится отрабатывать, как ни надейся творческая личность на некое «вдумчивое прочтение», которое поможет ему получить второе без первого. Как я это желание понимаю: я тоже в детстве не любила есть первое и постоянно норовила сразу перейти ко второму – ан нет, шалишь!

Альтернативой всей этой тягомотине для современного писателя стало создание тех самых «внутренних шедевров»– книг, написанных своими для своих. А что читателю становится скучно, как сами же критики признают, после прочтения двух страниц… Так недовольных надобно окоротить и указать им их место. Критики справятся, справятся. У них на сей счет множество железобетонных аргументов припасено.

Так, например, критик В. Березин доподлинно знает, что те, кому не нравятся произведения лауреатов, всего лишь дураки и душевнобольные: «Я не претендую на подробное знание современного бурления, но то, что видно издалека, во-первых, выдает малую начитанность участников, во-вторых, нечуткость к метафорам, и, главное, совсем другую их целевую аудиторию. …целевой аудиторией паровой машины имени Даниила Хармса становятся не-читатели. Иначе говоря, те люди, которым по какой-то причине не хочется составить свое мнение или они заскучали на второй странице, потому что в голове у них нечто древесно-стружечное, и длинные слова их расстраивают».

Действительно, ну как не назвать дураком и профаном критика, чьи статьи имеют более высокий рейтинг, нежели твои собственные? Или критика, работающего в этой области много лет? Как его образование, квалификация и популярность может гарантировать наличие ума и профессионализма?

А может быть, это и вовсе недееспособные, психически нездоровые личности? Вон, критикесса Е. Сафронова после отказа А. Кузьменкова написать предисловие к ее книге немедля прозрела насчет его душевного состояния и принялась открывать глаза остальному сообществу. Так отчего бы и Березину не намекнуть на странности «работников паровой машины имени Даниила Хармса»: «Ну, помилуйте, какая Яхина или Водолазкин схватится за сердце, кого из них вынесут вон со сцены, огорошенных новым знанием. Думать, что они ужаснутся своим грехам и начнут работу над собой, вменяемому человеку не приходится».

Иными словами, только сумасшедший может надеяться что-то изменить в литературном процессе, давно превратившемся в паралитературный. То есть в окололитературный и с творчеством, в общем-то, не связанный. А с чем же он, болезный, связан?

С маркетингом. В рекламе, пиаре, маркетинге, конечно, имеется элемент творческого подхода, но к критике он отношения не имеет. Даже начинающий маркетолог знает: успех, навеянный пиаром, не формирует аудиторию, он исполняет исключительно ознакомительную функцию. Только качество товара отвечает за появление у оного целевой аудитории. ЦА будет дарить свое внимание модному бренду и тогда, когда он перестанет быть модным.

Так же и литературная премия открывает читателю имя автора, название произведения, но не дарит никакой «литературной судьбы». За то, чтобы у произведения и его создателя была пресловутая литературная судьба, отвечает не критик, не премия и не издатель. Эту задачу решают двое – автор и его текст.

Однако насчет качества текста у нас все… сложно. Авторы усердно пытаются угодить всем экспертам разом, напоминая персонажа басни «Слон-живописец». Тут вам и сомнительные открытия в области психологии однополой любви, и смешные фантазии на тему психических заболеваний, и востребованная по нынешним временам жесткая русофобия, и обвинение «Империи зла» в глобальном потеплении и поднятии зомби, и переписывание истории Руси до праславян включительно… Ну и, разумеется, бесценное культурное явление, которое наглая, нечитающая, невежественная, да и попросту душевнобольная читательская масса окрестила «синдромом поиска глубинного смысла».

Для увеличения продаж такого добра нужны «целевики», то есть критики-восхвалитики. Возможности «целевиков», лоббирующих что бы то ни было, особенно в сфере оказания идеологических услуг, довольно обширны. Можно сделать так, что положительные отзывы о предмете лоббирования поисковиком находятся первыми, а негативные— последними. Плюс чисто технические уловки: оптимизация всевозможных «индексов цитирования» и «упоминаний», – вплоть до превращения подопечного в отдельный новостной блок.

Однако если в геополитике и идеологии в широком смысле есть подобные информационные технологии, то у критиков XXI века, похоже, ничего такого нет. Иначе зачем бы им переходить на личности, обзывать дураками и психами всех чохом, кому пришла охота высказать свое мнение (довольно-таки разнообразное) на «недружественном ресурсе». Война ресурсов – это вам не какие-то там снулые диспуты-дискуссии. «Война, господа, это… война!».

Воевать можно и с читателем, а то что ж он некачественный-то такой? И, по утверждению Ю. Милославского: «…упорно держится за традиционные свои ценности (привычки). Он все еще отдает предпочтение классике XIX – первой половины ХХ вв. …Русский читатель упорно отворачивается от новейшей премированной литературы: именно ее-то он и не читает. В этом смысле деньги, отпущенные на ее содержание, до сих пор не окупаются, и навряд ли когда-нибудь окупятся».

Все потому, что в голове его опилки, да-да-да. И читает он мало, и длинные слова его пугают, и он, вдобавок ко всему, обыватель. Ан масс, значится, как сказал бы профессор Выбегалло. Березин сетует: «За эту неделю я послушал разных людей, которые говорили мне, что прежде, чем рассуждать на эти темы, я должен был досконально изучить социологию, психологию и демографию читателя-обывателя».

Ужас какой, изучать еще всяких… нечутких к метафорам про две правых руки. Когда можно просто погрозить пальцем: как, мол, не стыдно тебе, обывателю, не читать взахлеб про семейные ценности гомосексуальных пар и психически больных, живущих семьями психически больных, про детские психотравмы дяденек и тетенек далеко за пятьдесят, про мифопоэтику ГУЛАГа и т. п.?

В. Березина необходимость иметь дело с черной костью ужасно расстраивает: «Я, конечно, расстроился, поскольку быть внимательно прочитанным – счастье редкое, и мне оно выпадает не часто. Ничего нового в старых приемах я не вижу, никакой критики, в том числе новой, нет, но в наше тяжелое время нужно быть снисходительным к разным безумцам». Как я его понимаю! Со своей стороны. Как человек, имевший дело с акулами рекламного бизнеса. И неоднократно. Вот уж где и безумцы на вес золота. Особенно если товарец только им и может «зайти».

Рекламное дело кажется нехитрым разве что дилетантам, отсюда и их, дилетантов, нездоровая надежда, что неумеренные восхваления могут полностью компенсировать низкое качество продукта. По мнению дилетанта, если написать сто, двести статей с одной и той же фразой «Это главная книга, такой книги еще не было!» – потребитель поверит. Дорогие мои профаны! В лучшем случае потребитель запомнит название бренда. Ну и слоган, связанный с торговой маркой. Все. А те, кто обнаружит, что товар некачественный – они просто больше никогда не прикоснутся к данному продукту. А может, и к остальной продукции разочаровавшей их фирмы.

Литература, разумеется, не отличается легко распознаваемым качеством – но и та же косметика ничем подобным не отличается. Порой далеко не сразу поймешь: это мне, потребителю Имярек, не подходит. А что подходит? На помощь, в идеале, приходит мнение эксперта. Вот тут и начинается игра бульдогов под ковром: эксперты, лоббирующие один бренд, хают лобби конкурента, и наоборот. И в премиальном процессе все то же самое. А публика, по идее, должна сидеть и ловить каждое слово профессионалов.

Да сколько ж можно сидеть-то? Профессионалы год за годом награждают премиями и грамотами «за выдающееся качество» что-то, что в переводе на ту же косметику – точно карандаши «Живопись», которыми советские модницы рисовали стрелки на веках в эпоху дефицита карандашей для глаз. И нынешнему читателю еще твердят: ну что вы, это самый замечательный, современный и здоровый продукт! Самоновейший! Наилучший! Для живописи – возможно. Но не для макияжа.

Так же и с современной литературой – для безостановочного движения премиального процесса она хороша, спору нет, вон он какой бойкий. Но не для чтения.

Странно, что норовящие унасекомить конкурента эксперты одновременно ужасно переживают из-за девальвации мнения профессионала: «У не очень искушенной публики есть инерционное уважение к слову «критик», но оно постепенно проходит, как симптомы простуды… Поэтому рассудительные люди чуть что открещиваются от этого звания и называют себя филологами, рецензентами, журналистами – да мало ли других имен».

Что тут скажешь? «Вы и убили-с». Ежели год за годом, десятилетие за десятилетием предлагать потребителю некачественный или попросту нецелевой товар, откуда взяться доверию к экспертному заключению?

Современная литература и современная критика, помаленьку растратив выданный им читательский кредит, утешаются внутренней конкуренцией да лихорадочным поиском денежных средств для продления собственного существования. Но не обессудьте, господа литераторы, ваши амбиции пусты и ваши кредитные карты пусты. Вам не удастся натянуть худосочную сову современной литературы на глобус настоящего, неподдельного успеха. Вы ведь уже давно перевели литераторское дело в рамки «своего круга», выведя читателя за скобки, за кадр, за порог. Так отчего ж вы теперь сетуете, что по прошествии многих лет это заметила какая-то другая критика, не ангажированная ничьим лобби?

Или вы надеялись «всегда обманывать всех»?

Сарра и Агарь нашего обкома

Солнце парит,

Бог скучает,

Тутси режут хуту…

Как они там различают,

Кто из них откуда?

В. Шендерович

Начну с главного вопроса нашей литературы: так сколько же евреев в жюри «Большой книги»? Шучу, шучу, мы не будем считать моих сородичей, но все же поговорим о том, с чего начиналась эта интереснейшая дискуссия на Фейсбуке.

После ежегодного бурлеска под названием «Большая книга» критик Константин Мильчин написал горький пост, практически плач по убиенной (что, опять?) литературе: «…неполучение романом Михаила Елизарова «Земля» первого места на «Большой книге» – настоящая катастрофа. Можно найти и другое слово – преступление. Осквернение. Убийство. Насмешка над самой идеей премиального процесса». Ну, словом, изобразил деву невинную. Как бы не знающую, что ежели автор УЖЕ получил премию за свой труд (а Елизарову за роман «Земля» дали-таки «Национальный бестселлер» в августе этого года), то вторая кура в одни руки ему положена не ранее, чем через пару годков.

Вместо того, чтобы обреченно кивнуть: что ж, мол, поделать, система! – человек, работающий в этой простой, как вентиль, системе развел сорок бочек арестантов, заплакал над несовершенством мира и несбыточного счастья, обругал издержки механизма функционирования всех премий подряд: от «Русского Букера», почившего на романе А. Николаенко, словно старый сенатор на молодой мексиканке, до пока еще относительно живой «Большой книги»… А закончил пассажем: «Но вчера все обернулось подлинной катастрофой. Я не верю, что сто человек, прочитавшие как Иличевского, так и Елизарова, могут выбрать первого. «Чертеж Ньютона» – хорошая книга. А «Земля» – большая книга. «Чертеж Ньютона» – Агарь, «Земля» – Сарра. «Чертеж Ньютона» – закон, «Земля» – благодать».

И вспомнилось то самое стихотворение Шендеровича, которое приведено эпиграфом к статье. Как нынешние критики различают, «кто из них откуда»? Ведь романы их кумиров (и не кумиров, зато «крепких авторов») не тянут ни на каких библейских персонажей, включая самых одиозных – в силу, мягко говоря, некрупности масштаба всего подряд, от деяний до личности. А уж как прикажете понимать, где кто, где великий, а где просто большой… творец?

Судите сами о глубочайшем различии стиля Иличевского и Елизарова по паре цитат из их книг. Почему, например, отличить фрагмент из Набокова от фрагмента из Бунина труда не составляет, а нижеследующее – составляет?

Однообразная, меланхолическая, бестемпераментная эротика.

«Еще я запомнил жемчужный блеск белков ласковой синегалки, что поднесла к моему лицу шкатулку и открыла – оттуда выпорхнули лимонницы и запутались в волосах, – и тогда она опрокинула меня на спину и потекла шелковой рекой поверх. Потом я лежал, прислушивался, как шелестел бамбук, как по антимоскитному балдахину соскальзывали гекконы. С европейками ничего похожего я не испытывал». (Иличевский)

Чего не испытывал, бамбука? Гекконов? Антимоскитных балдахинов?

«Встав на колени, нацелила меня на свое запрокинутое лицо, снова ускорила руку, так что движения слились в бледное мерцание. Я судорожно гладил ее коротко стриженный мальчишеский затылок, смотрел на дышащие, как жабры, тонкие крылья носа, на покорные узкие пятки. Вдруг отпустила меня, сомкнула рот. Я, мыча, помогая себе рукой, брызнул перламутровыми дорожками на ее сжатые губы, подбородок, ключицы, татуированного бертоновского червяка». (Елизаров)

И столь же меланхолическое неумное умствование.

«Труп есть отсутствие речи, но присутствие языка. Эта семиотическая дихотомия превращает труп в новый концепт смерти, которая прежде не имела пространственного и временного означаемого, но теперь обрела в языке – безмолвный труп и говорящее о смерти тело. Молчание становится говорением, и мертвец, по сути, сам становится универсальным языком, а кладбище – полифоническим текстом!» (Елизаров)

«Мы отдыхаем, сэр! Нам не хотелось бы видеть склепики, гробики, черепочки, а уж тем более саркофагики, сэр».

«Представьте лист с десятью слоями текста. Такая страница выглядит полностью вымаранной, и ни о каком прочтении речи быть не может. Я же, занимаясь физикой высоких энергий, разработал программный комплекс, способный прочесть и двадцать, и тридцать слоев данных. Кроме того, самым главным событием на конференции в Лас-Вегасе стало признание Янга, что его лаборатория разработала высокоточные способы распознавания треков (трек – след, оставляемый в среде движущейся заряженной частицей), и при определенной модификации они могли бы оказаться успешными в чтении данных высокой плотности». (Иличевский)

Сплетите их в одном произведении, и ни стиль, ни атмосфера, ни интонация, ни даже личность рассказчика не будут разниться и «кусаться» друг с другом, что бы ни говорили по этому поводу критики. Хотя это два разных автора. Один родил Агарь, второй Сарру. И как вы думаете, к кому прилепится муж мой? Я бы с полной уверенностью монетку бросила: орел – Сарра, решка – Агарь. Да и какая разница? В литпроцессе все кошки серы.

Кстати, к вопросу об излюбленном приеме нашей богоспасаемой критики, о неправомочных метафорах-гиперболах: Авраам-то не особо жену с наложницей и различал, какую привели, ту и оплодотворял. И я не уверена, что наложница была ему мила меньше, нежели бесплодная жена. Хотя супругу, конечно, он уважал больше. Если верить Библии и Талмуду.

Став лауреатом «Нацбеста», Елизаров «прописался». Он уже не какой-то «ай да сукин сын», он «наш сукин сын» (то есть ваш сукин сын, господа участники премиального процесса). Ему дали одну из трех самых престижных наград сейчас – и будут давать после. Не кипишите, критик. Имейте терпение. А то собрали в комментариях всех обиженных и обойденных, начиная с Г. Садулаева, и теперь обсуждаете, может ли фетва Большого брата «закрыть дверь в литературную судьбу» и равна ли судьба писателя списку полученных им премий… От такого диалога крепнет ощущение: не только комментаторы понятия не имеют, ни что такое судьба, ни что такое литература.

К. Мильчин, анализируя в своем посте несколько механизмов «раздачи слонов» немало сказал о том, каким образом могут формироваться альянсы за и против Сарр и Агарей. Я же спрошу непосредственно у критиков: существуют ли кардинальные различия между ними?

Если не посещать вместе с неразличимыми гениями одни и те же заведения и мероприятия, не иметь постоянно дела с их ненавязчиво выдающимися шедеврами, словом, если не быть в литературной тусовке своим, а просто войти «с улицы»– как определить, что тут благодать, а что закон? Неужто по квестам и сеттингам, как ориентируются в своих игровых вселенных «гамеры»? Однако не кажется ли вам, что эти моменты не так уж важны, когда речь идет о произведении литературы, а не о компьютерной игре?

Или, господа критики, вы так тщательно маскируете свои истинные чувства, что уже и сами о них не ведаете, и лишь случайно те чувства прорываются в рецензиях, вполне благожелательных, если не читать между строк? Взять хоть Константина Мильчина. Он, на первый взгляд, человек солидный, основательный и к литературе неравнодушный. Статьи его не утомляют речекряками, не извлекают центоны из чиновного шансона, не обретают Бога в лице хорошо продающегося писателя и проч. Но если вглядеться в труды критика К. Мильчина уже вторым взглядом…

Для начала – похвалы, перепавшие от г-на Мильчина, скажем, тому же Глуховскому: «В новом романе неестественно звучат диалоги, но их тут почти и нет: исключительно переписка по почте и в мессенджерах. И, конечно же, бесконечный внутренний монолог главного героя, который Глуховский умеет писать очень хорошо. Как и строить сюжет. Но это в тексте не главное».

Таков последний абзац положительного отзыва, в прах разметавший всякое желание открывать оный «Текст». Все по причине вышесказанного: логи переписки и внутренний голос в качестве романа? И с этим номером он едет в Одессу? Впрочем, из критики К. Мильчина на «Текст» Глуховского понимаешь: вот роман, в котором автор усердно доказывает, что он не фантаст – да, можно сказать, никогда и не был. Отрекся, как положено, трижды. После чего был принят матерью критикой как родной, хоть и блудный сын.

Другой случай: разбор романа «Город Брежнев» Ш. Идиатуллина. Положительный, даже хвалебный отзыв, но финал… «Что в книжке плохо, так это ее чудовищная затянутость. При бодром стиле и неплохой сюжетной задумке, Идиатуллин рассказывает свою историю удивительно медленно, странницами погружая читателя в советское прошлое, надолго забывая собственно про сюжет». Хм…

В. Сорокин, «Манарага», последняя фраза рецензии К. Мильчина: «Просто новый Бегбедер какой-то. Впрочем, что хорошо в высоком постмодернизме: если вам не понравилось, то, возможно, именно в этом и был замысел писателя».

Рецензия на роман В. Пелевина «iPhuck10», последний абзац: «Я все время жду от вас чего-то сверхъестественного. Того восторга, который я испытывал в девяностых и нулевых. Вы постарели, но постарел и я. Может, это не вы стали хуже писать – просто я потерял чувствительность? Или, может, все дело в завышенных ожиданиях?»…

Может быть, критик надеется, что до финала читающий рецензию попросту не дотянет и отзыв сойдет за рекомендацию? Тогда, видимо, критики г-на Мильчина просто-напросто следует читать с конца. Не размениваясь на чтение первых даже не абзацев, а страниц, не покупаясь на выяснения, кто тут у нас жена, а кто так, зашла под покровом ночи. К финалу рецензии Мильчин как-то живее становится, критичнее, что ли. Проговаривается. И наконец, почти откровенно признает, что книга, которую он как бы хвалит и как бы рекомендует прочесть, на самом деле либо чудовищно, либо среднестатистически плоха. Не было никогда и вот опять.

Даже в том самом посте, который открыл перед сообществом писателей и неписателей «звериный оскал юдофоба Прилепина», назвавшего евреев евреями («В Ленинграде у меня был знакомый – Гриша Певзнер. При слове «еврей» – лез драться. Гриша считал, что «еврей» – оскорбление». С. Довлатов. Марш одиноких), отличается тем, что надо бы данный пост читать с конца.

«Возможно, что все дело в ковиде, который убил чувства у большей части членов жюри. А может быть все дело в том, что голосовали не за книги, а за авторов. Иличевский? Иличевского мы знаем, Иличевский получал уже получал премии, наверняка он что-то хорошее написал, давайте дадим ему первое место. А Елизаров? Да какой-то панк, про Гитлера пел, пусть сидит на шестом месте».

Ой, нихбад, я вас умоляю. Вы только сейчас заметили, что автор, вышедший на дорожку премиального процесса, всегда важнее своего детища? С этого момента надо было начинать, а не им заканчивать. То-то вы путаете верх и низ и задаете неприличные риторические вопросы, как сказал бы еврейский портной.

Именно в том, что награды и поощрения даются людям, а не произведениям, и кроется проблема. Особенно если речь вести о процессах творческих, пораженных неизлечимым непотизмом: все в такой системе ориентировано на своих. Ничего нового в замкнутой системе не появляется, а все, что в ней крутится, ржавеет, истирается или вовсе работает вхолостую. Что, собственно, и случилось с современным литературным процессом.

Вспомним Борхеса: «Европейцы и североамериканцы считают, что книга, заслужившая какую-либо премию, стоит того, аргентинец же полагает, что, возможно, несмотря на премию, книга окажется неплохой». Не только мэтр, но даже и тот, кто считается бунтарем, год за годом послушно пишет книги о поиске себя маленьким, если не микроскопическим человеком, заваливая читателя воспоминаниями отрочества и периодически разбавляя «квест» вялой, словно вынужденной эротикой да философскими ретардациями, достойными студента-второкурсника. Он уже знает, как здесь принято «бунтовать».

Орлы-меценаты и душевно ясные снегири

Знакомство мое с критикой Андрея Рудалева началось вовсе не с трудов Рудалева. Меня вдохновило то, что сказал о нем «светоч современной литературы» Захар Прилепин: «Мне кажется, что Андрей Рудалев – человек удивительной душевной ясности. То есть, обладает он, помимо своего литературного (а вернее сказать – критического) дара еще и такими человеческими чертами, которых не хватает многим и многим, а уж литераторам особенно часто».

После такого признания со стороны светоча, пожалуй, можно вообще ничего не писать. Только припадать к стопам благодетеля или к чему благодетель разрешит припасть. А тот уж сам расскажет публике, за что ей следует любить Андрея Рудалева как критика, как человека и как этическую постоянную в штормящей литературной действительности.

Вроде бы и нет ничего криминального в том, что одному литератору нравится другой литератор – как литератор. Однако система «литтусовочного протекционизма» давным-давно служит не к развитию литературы, а к ее разрушению. Вот публика, неблагодарная, едва заметив в очередном литераторе чьего-то протеже, и вглядывается недоверчиво: а ты, мил-человек, сам-то чьих будешь? Уж не тех ли, кто нам и прежних, гм, порекомендовал? Хотя это, конечно, неправильный подход. И о книге не стоит судить по обложке, и о даровании – по личности покровителя. Надо самому разбирать, кто тут константа, а кто большой душевной ясности человек.

Итак, начнем с того, что критик А. Рудалев очень любит свою страну. Он патриот настолько, что его декларации остранения писателя от идеологии выглядят бенефисом на ярмарке, где-то между пивным ларьком и лавкой с расписными пряниками. Ну или небольшой шуткой, скажем, над самим собой.

«В настоящее время следует констатировать печальную тенденцию возвращения идеологической литературы. Если в нулевые годы молодые литераторы писали манифесты и бодро заявляли о своей свободе от идеологических пут, то сейчас идеология стала активно проникать в литературу. Художественный текст становится идеологически предзаданным, особой формой развертывания политического кредо авторов». («Литература бежит в сторону идеологии». 2018)

Как тут не согласиться – так оно все и есть. И что идеологическая литература вторична, клиширована, представляет собой симулякр реальности, тоже нельзя не согласиться. Значит, критик Рудалев свободен от этого бремени?

Свободен, конечно. На бескрайних просторах нескольких абзацев. Даже в этой статье критические уколы поражают Д. Быкова, Д. Глуховского, С. Алексиевич… Чувствуется некая тенденциозность выбора. Притом, что с многие высказывания в адрес упомянутых авторов верны. Верен и конечный вывод: «Идеологизированная литература производит мертвечину. Ее становится все больше. Автор спешит обозначить свою идейную позицию, заявить политическое кредо. Откликнуться развернутым постом, который назовет романом. Идеология наступает и удушает живое и суверенное в литературе».

Так за чем же дело стало? Как всегда – за осуществлением всех изложенных принципов в трудах самого Рудалева. А что там с трудами? Я, хоть и знаю о его порочной (или наоборот, беспорочной) склонности хвалить произведения З. Прилепина в превосходной степени, не стану повторять то, о чем писалось многократно. Так же, как поминать не единожды помянутое произведение «Четыре выстрела в упор», где Рудалев с подачи все того же светоча рассказал «о значимости современной литературной ситуации. И что нынешнее литературное состояние находится на уровне Серебряного века». И даже стал на стезю «преодоления нигилизма по отношению к современности».

Но ведь жизнь началась не в позапрошлом году, не так ли? Началась она гораздо раньше – так что даже довольно молодые люди застали столь нелюбимые многими 90-е. Застал их (и невзлюбил) и Андрей Рудалев. Ну, если судить по манифесту (а вернее, по печальному романсу в духе «Как грустно, туманно кругом») под названием «Во всем виноват тунгусский метеорит»: «Я никогда не доверял теории реинкарнации, но тут хочешь не хочешь прислушаешься. Продукты распада СССР, с примесью Чернобыльской АЭС образовали фантом Ельцина. Дух Ельцина помазал на царствие Путина и стал ВВП, Путин раздвоился и предстал в двух лицах, обрел себя виртуального с аббревиатурой ДАМ. И все они плоть от плоти одно и все они одно чужое, но тщательно мимикрирующее тело. И все это не реальные персонажи, а скорее метастазы некоего внеземного паразита, занесенного нам возможно тунгусским метеоритом. Такая вот баня с пауками, а вы говорите, вечность…».

В той давней-предавней статье уже не без благодетеля: «И ведь, действительно, как написал в своей колонке в «Русской жизни» Захар Прилепин, «зла не хватает». Отчего-то цитирование прилепинской «мудрости» А. Рудалевым сильно напоминает привычку мужа-подкаблучника повторять за «своей Галей» пословицы и поговорки, как будто «его Галя» их и придумала.

Но в общем и целом картина нарисована не просто безрадостная – апокалиптическая.

Однако возьмем сборник статей А. Рудалева, полистаем его— и обнаружим: то была не катастрофа, а победа! Только пролонгированная. До осознания победительности которой надо было дожить. Всего-то несколько годочков.

В статье «Жизнь по чужим лекалам» автор а-капелла поет песнь победы: «Да, мы победили! Мы завоевали «нулевые». Мы огромный, сплоченный липкинский полк. Нам двадцать-тридцать, мы от Камчатки до Калининграда. У нас все: и финансовая поддержка, и СМИ, и благосклонность старших товарищей. Мы общались в Кремле с Сурковым и с Путиным в Ново-Огареве пили чай». То есть вот это самое Великое Зло, метастазы космического паразита в теле человеческом, допустило автора статьи к своему сервизу – и там, за чаем было побеждено, не так ли?

Не так. Побеждено было не космическое зло, а… литература.

«Мы затуманили всем мозг и отформатировали литературу, сделав из нее «новый реализм». Мы для кого-то агрессивные бездари-сорняки, расчищающие локтями себе место под солнцем. Но уже совсем скоро никто и не вспомнит, что может быть что-то иное». Да, в такое верится. Еще бы глаголы местами поменять: «отформатировали мозг и затуманили литературу». Вот так хорошо. Правдиво.

Да бросьте, скажут мне. Это сарказм. Вам надо в текст смайлик с саркастическим выражением поставить, чтобы вы поняли? Что вы, не стоит, отвечу я. Я и сама так думала. Все время, пока читала строки именно что космической глупости и такой же безграмотности. Не обессудьте, но приведу еще несколько: «Мы делаем будущее, мы формулируем идеал. Мы не одеваем кепки от солнца и не закрываемся в футляр кондовых стереотипов и бессмысленных псевдоинтеллектуальных рассуждений».

Одетые кепки (прежние мещане от литературы, надо понимать, ходили в раздетых кепках) не раз уже послужили предметом издевки над уровнем автора – и заслуженно. Но не в них цимес. А скорее в том, что принадлежность к стае, вернее, приписка к полку – вот причина большой гордости литератора Рудалева. Очевидно, со времен обличения Тунгусского метеорита он полюбил ходить строем.

«Пусть для других литература – иссохший родник с паутиной и пауками, но для нас она бьет ключом. Если кто-то прозревает ее финал и бьется в апокалиптических конвульсиях, то мы радуемся всему новому, которое неисчерпаемо». Пауки не водятся в родниках, даже и иссохших. Даже водяные. Особенно в тех, где все еще могут прибить ключом. Ну и апокалиптические конвульсии не чужды критику Рудалеву. Были не чужды. Достаточно вспомнить «вину тунгусского метеорита».

«А если завтра скажут: на фиг литература! И фаталисты согласятся, пропев: они победили… Мы опять будем заявлять «новый реализм» и делать через него искусственное дыхание». Критикам, так и норовящим рекомендовать публике ту или иную книгу, надо научиться хотя бы согласовывать падежи. Пусть песнь победы можно петь и «без падежов», на чистой мегаломании. Однако метафоры тоже учитесь создавать, панегиристы многогрешные: делать искусственное дыхание относительно здоровому человеку значит переломать ему ребра, рискуя его жизнью, и без всякой нужды. «Я хочу признаться, папа, что мне очень нравятся убийства».

«Но мы-то никому не проигрываем. Никогда. Потому что другие… Мы победители, и это записано у нас на подкорке, и иными уже не сможем быть». Там еще было про «тавро неудачника», выжженное на тех, кто не с данными конкретными любителями чая, и много столь же прекрасного. Критик Рудалев создал эталон. Эталон низкопоклонства «непобедимого полка» – только какого именно полка? Писателей ли? Или новых чинуш?..

Все в этом гимне чинуш прекрасно, все дивно. Но не ново, видели мы нечто подобное в щедринском «Орле-меценате». Да не соловья, чей талант и холопство убить не могло, а снегиря: «Самый большой успех достался на долю снегиря. Вместо приветствия он прочитал фельетон, да такой легкий, что даже орлу показалось, что он понимает. Говорил снегирь, что надо жить припеваючи, а орел подтвердил: «Имянно!» Говорил, что была бы у него розничная продажа хорошая, а до прочего ни до чего ему дела нет, а орел подтвердил: «Имянно!» Говорил, что холопское житье лучше барского, что у барина заботушки много, а холопу за барином горюшка нет, а орел подтвердил: «Имянно!» Говорил, что когда у него совесть была, то он без штанов ходил, а теперь, как совести никапельки не осталось, он разом по две пары штанов надевает, – а орел подтвердил: «Имянно!».

Конечно, взгляды могут меняться. Но присущая А. Рудалеву смена настроения, взглядов и принципов, случается, извините, с наркоманами, которые вот только что были счастливы – и уже лезут в петлю. И наоборот. Все потому, что источник их счастья-несчастья находится вне их тела и никак ими не контролируется – наоборот, это он контролирует их. Так и А. Рудалева контролирует некая внешняя сила. Может, Прилепин, может, Сурков с Путиным, может, мозговой слизень, удачно оседлавший пролетающий метеорит…

Как писал в свое, весьма далекое от нас время критик Юрий Самарин: «Этим объясняется необыкновенная легкость, с которой он меняет свои точки зрения и меняет бесплодно для самого себя, потому что причина перемен не в нем, а вне его».

Могут сказать, что здесь вырвали из контекста несколько противоречащих друг другу фраз и… Да не фраз, дорогие оппоненты. Статей. А. Рудалев пишет противоречащими друг другу статьями.

Так, статья «И Сталин такой молодой» даст вам разъяснение, чем хорош, по крайней мере полезен и нужен тиран, диктатор: «Самые свежие примеры – «преступные» режимы Слободана Милошевича и Саддама Хусейна. Цели, ради которых из них сделали чудовищ, нам всем понятны. Подобное исчадие ада технологи могли бы сделать и из Лукашенко, Путина, да собственно из кого угодно, лишь бы было желание и стратегические интересы».

А в статье «Кухонные разговоры и параллельные миры» вы найдете только что не призыв к бунту: «Кто сегодня пойдет на баррикады, будет колотить касками об асфальт? Кто будет совершать безумные, в терминологии центральных ТВ каналов, поступки, говорить правду в лицо? «Они слишком вальяжны и успешны, чтобы дать в морду» – услышал я как-то подобный комментарий». И так со всеми «убеждениями» Рудалева: каждый раз у него бабушка надвое сказала. Сообразно социальному заказу.

Так критик Андрей Рудалев и следует двум стезям разом, так и живет в параллельных мирах, причем в обоих – в полном довольстве. Определенно, найти в удивительно гибком литераторе Рудалеве душевную ясность может только такая глыба с орлиным взором, как Захар Прилепин. Уж больно малое количество упомянутой ясности демонстрирует его протеже. Можно сказать, следовое.

Эти люди снизу, или Синдром Адели

Новогоднее TV две недели кряду (как, впрочем, и всегда в эти дни) показывает любимые народом оперетты и мюзиклы 70-х. Включаешь – и слышишь радостное: «За что, за что, о Боже мой! За что, за что, о Боже мой! За что, о Боже мой!» Только Иоганн Штраус смог придать этой фразе такой позитивный настрой. А какие типажи! На первый взгляд неправдоподобные, опереточные, а на второй – вечные, не хуже, чем образы, вышедшие из-под пера серьезного писателя.

Взять хоть горничную Адель из оперетты «Летучая мышь», мечтавшую стать актрисой: «И каждое утро я представлю себе, что я кого-нибудь представляю». Бедная девушка вынуждена изображать баронессу – а что поделать, если путь к мечте лежит через самозванство? Сколько нынче вокруг Аделей, изображающих такое, что героиня оперетты выглядит интеллектуалкой и аристократкой. Героиня «Летучей мыши» хотя бы в финале призналась, кто она на самом деле.

Но Адели третьего тысячелетия нипочем не признаются, что они не баронессы! И будут стоять на своих выдуманных корнях до трухлявого пенька.

Так, недавно упомянутый мною в статье К. Мильчин (до самого пришествия своего в жюри премии «НОС» являвшийся, согласно официальным данным, «семнадцатичленом Чемпионата по чтению вслух «Открой Рот» – сами понимаете, олимпиец! небожитель!) заявил в эфире Т. Толстой: «Эти люди снизу… Если не понимают, что у Гали (Юзефович – И.Ц.) своя ниша рекомендательной критики, и кричат: «она рекомендует дрянь!» – значит, они ничего не понимают, они ничего не добьются, кроме разорванных дружб и денежных потерь…».

«Эти люди снизу», если кто не понял, – мы с вами, дорогие читатели. Ну и не дотянувшие (по мнению г-на Мильчина) до Олимпа коллеги, несогласные с рекомендательной политикой в критике. Это о нас говорит и г-н Мильчин, и г-жа Жучкова. Последняя с дружелюбным видом подводит «итоги года»: «…весной 2020-го заколосилась альтернативная критика В. Чекунова, редактора сайта Альтерлит. Это было сигналом, что осознание блеска и нищеты премиального процесса дошло уже до “низов”». Верхи, в которых, по собственному признанию г-жи Жучковой, на стрекозиных крылышках парит ее мозг, отчего-то прекрасно видны и с моей точки зрения. Надо только немного наклониться и очки надеть.

Поэтому подведу итоги и я, пожалуй. Но для начала напомню читателю высказывания В. Березина о критике, несогласной с восхвалитикой: «…целевой аудиторией паровой машины имени Даниила Хармса становятся не-читатели»; а также, как бы это помягче выразиться, диатрибы О. Погодиной-Кузминой: «Акушерка и кухарка, сидя на <censored>, дают советы сетевым <censored>, не читающим вообще ничего!». Выражения разные, ресурсы разные, интонации разные, даже пол критиков разный – а суть одна.

Суть подобных заявлений в том, что мы, плебс, никогда и ничего в искусстве не понимаем. Почему? Профессией не вышли. И даже если вышли – все равно, видите ли, получали свои дипломы о «ведческом» образовании не там, где небожителям удобно, чтобы мы получали образование. Ведь горничная Адель, если припомнить либретто, была чрезвычайно взыскательна… одну ночь, проведенную на балу-маскараде у графа Орловского. Надо же было наглядно показать всем, что она не прислуга, а подымай выше! Главное хозяина на балу не встретить. А то как скажет: «Баронесса, пошла вон!» – и пойдешь.

Как же синдром Адели отражается на критике, спрошу я вас? Отражается ли он на стороне, которую выбирает Адель во внезапно обозначившейся «интифаде премиальной литературы» (по выражению критика О. Демидова, о чьем вернопреданном служении писателю З. Прилепину я тоже писала)? Для меня, признаться, не имеет значения, поддерживают ли мнимые аристократы духа, прямые потомки бездетных поэтов Серебряного века, мою точку зрения или противоположную. Мне важнее то, что их мнение литературы не касается вовсе. Это отнюдь не оценка текста, а всего лишь оценка «нужных дружб и прибытка в деньгах», за которые так беспокоится Мильчин.

Каковую особенность своего мировосприятия Адели не очень умело скрывают, при всяком удобном случае повторяя: эти «люди снизу» так тупы, так безграмотны, так «малоначитанны», что дай им волю, они мгновенно скатятся к каменному веку. И лишь мнение экспертов, одобренных теми, кого эксперты выберут «среди себя» обеспечит нам, невежественным и несмышленым, хоть малую надежду на… а, собственно, на что? На интеллектуальную деятельность? На причастность к культуре? Ведь за благие намерения барину-просветителю многое простить можно.

Как бы не так. Что и подтверждает Сергей Морозов, упоминая ответ Е. Вежлян на статью А. Кузьменкова о «речекряке», то есть нелепом, запутанном, перегруженном терминами языке современной критики. На круглом столе «барыни-просветительницы» решили: «Надо писать сложно, еще сложнее, так сложно, как только получается, читатель должен читать статью со словарем». То есть что-либо разъяснять нам, убогим, никто не собирается. Рылом, то есть происхождением не вышли.

Притом, что ученый-представитель старой школы Н.А. Анастасьев некогда все сказал в своей статье о потугах Вежлян писать «максимально сложно»: «…когда дошел до следующей фразы: «Я утверждаю, что эта (какая именно, значения не имеет. – Н.А.) парадигма критики играла на стороне литературы, соотнося свои “инсталляционные” усилия с ее инструментальной цельностью и ценностью». Поднатужившись, я еще могу догадаться, что это за усилия такие, разберусь, возможно, и с ценностями и цельностями, но как может парадигма, данная ли, другая, третья, играть на чьей-либо стороне, – этого мне точно не понять».

В том-то и дело, что «наукообразные речекряки» создаются из соображений, достойных Адели: дать читателю понять, что он критику не ровня, он из «этих людей снизу». Притом любой из речекряков можно без всякого ущерба для смысла заменить простым (или даже не очень простым) человеческим языком. Без терминов, разумеется, не обойтись, но по делу, а не во имя наукообразных камланий. Правда, тогда обнаружится, что мыслей-то в статье «научницы/научника» нет и не было никогда. А так пока читатель словарь листает, забудет, с чего вся эта пустопорожняя муть начиналась…

Иными словами, критики с синдромом Адели полагают, что ежели украситься блестяшками, то есть словами, которые им и самим непонятны, без всякой меры, то сойдешь за баронессу. Е. Вежлян использует псевдонаучные речекряки, Е. Пустовая – образно-романтические. Я бы даже сказала, двусмысленно-любовные: «…роман Александра Снегирева «Вера» как раз и есть современное жанровое, стилистическое лицо социальной прозы. Потому и не будет в случае с этим романом легкого, масленого погружения». Масленого погружения? Без комментариев.

Критику Пустовой и подобных ей все же стоит почитать на досуге как пародию на критический отзыв: «…это предельное напряжение эроса, в случае «Веры», где героиня ищет, от кого наконец родить, и танатоса, в случае «Колыбельной», где в обыденную жизнь вторгается маньяк, как незатыкаемая напоминалка о смерти». Хотя бы для того, чтобы восхититься тем, как «предельное напряжение эроса и танатоса» соседствует с «незатыкаемой напоминалкой». Чистая Колядина (также рекомендованная Пустовой), в чьем тексте «виталища», «носопырки», «благоуханная воня» дивно соседствовали с «дипломатией», «мифологией», «инициативой». Подобное тянется к подобному. И хвалит его, хвалит.

Юзефович, чья «рекомендательная ниша» пошире и поглубже, чем у других, пишет: есть книги, написанные ради языка и стиля, а есть книги, написанные, чтобы рассказать историю. Таким образом, книга может быть дивно хороша без какой-либо истории или без литературного языка. А может, и без того, и без другого, авось найдется что-нибудь третье, ради чего стоит читать художественную книгу, в которой нет ничего художественного…

Вот так работники рекомендательных ниш просвещают простой люд. Однако на повестке дня по-прежнему стоит вопрос, какого рода экспертное мнение может породить Адель, плохо владеющая как научно-понятийным аппаратом, так и литературным языком. Если у человека нет ни литературного слуха, ни аналитических способностей, ни врожденного вкуса, что за книги он вам нарекомендует?

Опять-таки не пора ли разъяснить эту сову, то есть «рекомендательную нишу» как таковую? Служит ли речекряк того или иного рода рекомендацией для книги, а не для рубрики «Что бы это значило», она же «Критик Имярек рекомендует»? Не знаю – и, по всей видимости, не узнаю уже никогда, поскольку издательство «Эксмо» закрыло вышеупомянутый проект, в далеком 2012 году открытый Т.Н. Толстой. Ни Юзефович, ни Пустовую, принятых в эту рекомендательную нишу в качестве проводников по дантову аду, простите, по миру современной литературы, народ отчего-то не послушал. Чего вы хотите? Читатели, сэр.

Эти <censored> «люди снизу» отчего-то полагают, что, невзирая на умозрительные рацеи (или попросту рекламное вранье) восхвалитиков, им незачем читать плохие книги, каких бы идей ни наковырял в них пиар-агент под личиной олимпийца. Таких «смыслов» можно с успехом поискать и в собственном носу.

Рекомендательные рубрики дали подзаработать блатным, ну а убытки работодатель списал. Очевидно, потери в деньгах дают понять даже отъявленным… благодетелям: Белинских критике не надобно. И самое лучшее, что может случиться с критикой – это Адель. Ну и с Аделью может что-нибудь хорошее случиться. В оперетте. В реальной жизни все идет, как в финале арии: «И старательно Адель стелит барскую постель, разбирает старый хлам и не верит глупым снам».

Вот и думай после этого: изображать баронессу, каждую минуту рискуя спалиться— или незачем позориться. В конце концов, в тиятр можно и честным путем попасть, выйдя замуж за режиссера-постановщика. Браки даже в творческих кругах живут дольше, чем «рекомендательные ниши».

Убить нельзя воспитывать

Не первый год смотрю я с восхищением на турбуленции литпроцесса, словно в топку заглядывая в подборки рецензий на сайтах разных премий. Интересно же, как это работает! За годы наблюдений у меня сложилась весьма определенная теория, КАК.

Возможно, правы те, кто говорит о нас, читателях, как о «людях снизу», не понимающих ГЛАВНОГО: кто с кем дружит, кто кому служит и кто перед кем выслуживается – о, исключительно во имя великой цели! Хотя, конечно, эта цель никоим образом к литературе не относится – это читатель и со своего места отлично видит. Однако разобраться в ржавой, скрипящей, буксующей литсистеме нам, кому, собственно, и предназначен продукт ее деятельности (если не сказать жизнедеятельности) – разобраться нам определенно не помешает.

При взгляде извне становятся видны детали механизма. Изнутри-то все распадается на мелкие подробности, за винтиками не видно машины, а снаружи, особенно если попытаться эту машину запустить, можно увидеть куда больше.

В частности, как к литераторам планомерно применяются «положительные и отрицательные подкрепления», как в дрессуре. Подкрепления положительные, после которых у зверушки должен образоваться четкий рефлекс: действие – удовлетворение; подкрепления отрицательные, избавляющие от неприятного стимула, близкого к наказанию (от недобрых высказываний со стороны критики в адрес авторских трудов). Что также способствует закреплению рефлекса.

Оба вида подкреплений умело применяют представители различных идеологических течений и политических партий. Четко указывая на те моменты, которые особенно удовлетворяют требованиям и соцзаказу, благодаря чему автор может получить свой… стимул.

Так, Мария Арбатова в рецензии на «Уран» О. Погодиной-Кузминой указует на «луч света в темном царстве»: «Авторша изумительно работает с интонацией, языком и фольклором, чего стоит только одна прачка Квашня, внезапно открывающая в себе пророческую мощь. Да и сама тема прачечной, где пашут две неустроенные женщины, кажется пятном света на фоне вагонов грязной урановой руды, неопрятного комбината и мерзейшей зоны».

Кому-то что-то неясно насчет локаций и половой принадлежности лиц, коим следует привнести «что-то освежающее и ободряющее» в прямую кишку тоталитарного режима? Ну а беспросветного мужского бытия как раз хватает на насилие, мерзость неустроенного быта и добычу полезных ископаемых.

«И потому не удивительно, что забитая разведенка Таисия постоянно оказывается в своем тяжком канкане между кипящими котлами жертвой сексуального насилия». Тяжкий канкан не может не закончиться сексуальным насилием, особенно если вокруг режимный объект, зона с уголовными элементами, лес с лесными братьями и жесточайший дефицит женского общества.

Но М. Арбатова способна не только на проповедь женской светоносности в условиях тотального-тоталитарного дефицита, но еще и на другие проповеди, небрежно замаскированные под критические отзывы. Так в отзыве на роман З. Прилепина «Некоторые не попадут в ад» укол достается «привластным кремлевским»: «Автор-герой риторически спрашивает куратора, отягощенного привластными понтами, ты детский гробик видел? И вся интрига состоит из того, что ополченцы видят реальные детские гробики от украинских прилетов, а кремлевские видят деперсонализованную статистику этих гробиков. И ведут свою игру, рассчитывая двигать ополченцев по шахматной доске, как манекенов».

Это же надо уметь – найти в самых верноподданических произведениях элементы либерализма и диссидентства! Вот что значит работа на четко поставленную задачу. Однако хотелось бы еще раз посоветовать критикам, рекомендующим нам, читателям, которых критики упорно считают существами малограмотными, учить русской язык. Двигать кого (что)? Манекены. Нет кого (чего)? Манекенов.

В процесс дрессуры писателей включаются критики, наследственно склонные к наказанию (просьба не путать с отрицательным подкреплением). И не как раздатчики пряников, но как мастера по избавлению автора от кнута. Им достаточно НЕ обругать автора, и тот уже счастлив. Аглая Топорова о романе А. Козловой «Рюрик»: «…можно говорить и об ангажированности книжного рынка, постоянно заставляющего новую Зулейху хлопать глазами на пару с ох…шим от очередной великой прозы читателем; и о желании самих авторов побыстрее слепить из говна пулю, особенно с прицелом на сериальчик; и о множестве внелитературных факторов – вроде того, что в литераторы у нас теперь, как раньше в учителя, в основном идут те, кто не пригодился ни в какой другой отрасли человеческой деятельности…».

Здесь читатель, несмотря на круто взятые вожжи, начинает догадываться, что все пороки, перечисленные Топоровой, прямо сейчас обернутся к автору другой стороной. Так и происходит: «Скорее всего, дело в том, что хороших книг и хороших писателей в принципе не может быть много. Но Анна Козлова несомненно принадлежит к ним». Затем текст как-то сплющивается, одна рецензия продолжается ссылкой на другую рецензию А. Топоровой, выложенную где-то еще… Ну а в рецензии на сайте «Национального бестселлера» остается фактически две фразы: «Козлова заходит гораздо дальше и продолжает уверенно двигаться в этом направлении (в сторону идеологии феминизма – И.Ц.). До Национального бестселлера (может, и не одного) она уже дошла, надеюсь, дойдет и до Нобелевской премии».

Действительно, кто только нынче до Нобелевской премии не дойдет – от нее, как говорится, не зарекайся. Все там будут, кого и открывать не стоит. За непреходящие инициативы в борьбе полов, рас и наций.

Но вернемся к отрицательным подкреплениям. Хоть и ругает Аглая Топорова Ш. Идиатуллина за незнание русского языка, явленное в романе «Бывшая Ленина» (каковой роман критик в рецензии упорно именует «Ули-ца Брежнева»): «Что такое «набуровить» и можно ли это сделать со щами, я просто не знаю, а вот «щи с горкой» – это уже что-то новое и в самой кулинарии, и в сервировке блюда… Впрочем, это только предположение, вполне возможно, что автор убежден, что создает настоящую современную литературу»… Неужто пороть будет? – изумляется читатель.

Увы. Не спешите предполагать, будто критик, нацеленный на отрицательное, а за ним положительное подкрепление, вот так возьмет и перейдет к наказанию. Не то у него амплуа, не те задачи: «И, кстати, будет не далек от истины: при всех своих недостатках «Улица Брежнева» – одна из лучших книг лонг-листа Нацбеста-2020».

Даже если критик окольно дает понять: опус безнадежен, впоследствии он же непременно гладит автора по шерстке. Эта тактика всплывает во множестве рецензий.

Александр Снегирев описывает бурлеск-гротеск о второй мировой «Сияние «Жеможаха» С. Синицкой: «По ходу чтения происходит интересное превращение читателя. Фыркающий с непривычки читатель, потихоньку начинает понимать, что пускай перед ним не очередное программное сочинение на тему мрачных времен, но нечто имеющее право на существование».

Действительно, бурлескные фантазии о миллионах смертей – это что-то новенькое, интересненькое. И нечего фыркать! Надо просто вчитаться. Как Снегирев. А если ты начинающий писатель, то заодно и получить положительное подкрепление идеи, что писать о настоящей истории своей страны старомодно, скучно и «программно». А заполошно врать, то бишь «искрометно фантазировать» значит вызвать интерес товарищей, «сидящих на толстых жураналах». Очень полезных товарищей. Современный писатель не дурак, он вполне поддается дрессировке!

Но вернемся к блокадным удавам С. Синицкой в трактовке А. Снегирева: «Затем читатель начинает ощущать, что это нечто не просто имеет право на существование, но и обладает весьма душераздирающими чертами, под конец читатель перестает быть прежним, озирается и понимает, что перед ним не просто книжка, а текст обладающий эффектом своеобразной призмы, сквозь которую исторические факты, точка зрения рассказчика, правда и вымысел, преломляются и соединятся в единый луч мифа».

Критик Снегирев, замечу еще раз, грамоте совсем не обучен – зато советы, во что читателю превращаться и как побыстрее забыть родную историю, давать горазд. Душераздирающие черты в едином луче мифа перепахали литератора Снегирева, поэтому он никогда не будет прежним. Хотелось бы верить, что данный товарищ изменится, может, даже и к лучшему, но… Старую собаку не выучишь новым фокусам, хоть как подкрепляй.

Точно такие же (только попроще, без диковатых метафор) обещания читателю дают и низкопробные масслит-отзывики. Не знаю, кто у кого перенимает, боллитра у масслита или наоборот, однако все эти «такой книги еще не было» и «эта книга взорвет вам мозг» давным-давно не относятся ни к откликам, ни к рецензиям. Разве что к рекламным фразам, не значащим ровным счетом ничего.

Бывает в паралитературном процессе и чрезмерное подкрепление, когда автора закармливают и захваливают. Вероятнее всего, от желания получить в свое время такой же неумеренный стимул – или попросту от неопытности. Опытный дрессировщик знает: натрескавшись, ленивая скотина вообще никаких команд выполнять не будет. Ляжет в угол и уснет счастливая.

Анна Жучкова, рецензируя произведение Е. Некрасовой «Сестромам» практически сразу переходит к пряникам. И каким медовым! «В этих эскизах, до рассказа «Сестромам», особого смысла нет. Они кажутся бормотанием, нагромождением, повторением – ходил-бродил, жгло-пожевывало. Ну а как, с языком не сроднившись, не соединившись, говорить-вещать? Никак. Зато после «Сестромама» книга не отпустит. С каждым следующим рассказом все свободнее дыхание, глубже проблематика, шире охват».

Но даже из этой медоточивости можно извлечь некоторую информацию. И она неутешительна: часть книги занимает не то дислексия, не то глоссолалия. Особенно если учитывать интеллектуальный уровень критиков, не владеющих не то что поэтикой, метафоризмом и проч., но и грамотой как таковой. Со вкусом, логикой и образованием у критиков плохо, поэтому потенциальному читателю следует внимательней вникать в цитаты, приводимые в качестве авторских находок, прорывов и инсайтов.

«Некрасова с короткими фразами. Парцелляциями. «Дедушка иногда приходил в машину просто посидеть и послушать радио, попредставлять, как он водит. Магнитолу он обычно вытаскивал и уносил, но вчера забыл. Белую кожу с маковыми родинками на потолке тоже поцарапали и полусодрали. От «копейки» несло – в салон не раз помочились».

Простите, а где тут парцелляции-то? – интересуется читатель, человек малограмотный, как полагает (надеется?) современный критик. Данная фигура речи состоит в том, что предложение интонационно делится на отрезки, графически выделенные как самостоятельные предложения. Вы видите здесь нечто подобное? Или все, что не достигает длины в пять строчек, является примером парцелляции?

Чтобы уговорить нас, что именно этот прием применяет автор, критик сам начинает его применять: «Вот Некрасова и колдует. Заговаривает. Ищет нужные слова. Ее язык – язык быличек и заговоров: постоянные эпитеты, как в фольклоре, анималистические сравнения, олицетворение, смещенные акценты, парцелляция. В ее поэтическом мире все дышит, все живет, все со всем связано».

Какая ценная информация: если вы научились применять хоть какие-нибудь литературные приемы в вашей сомнительной пробе пера, вы уже можете считаться писателем. Главное найти того, кто озвучит этот факт. Остается добавить, что такой книги еще не было, она взорвет нам мозг парцелляциями, эпитетами, сравнениями, олицетворениями и акцентами. Несмотря на бессмысленные нагромождения, которые, будучи названы наукообразно, немедля приобретают ценность в умах, как выражается А. Жучкова, «низов».

Лакуны между плохой новостью (эта книга не вызывает интереса) и хорошей (эта книга вас не отпустит), как правило, заполняются школьным изложением (как доказательство того, что критик прочел-таки шедевр, осилил), а то и девичьими восторгами в исполнении матрон («мой мозг развернул свои стрекозиные крылышки»). Также охотно используется неаккуратная кучка терминов, из которых никакой информации извлечь невозможно («а потому что для небыдла писано!»). Критика, похоже, нашла свой алгоритм вдали от аналитического разбора и даже от эссеистики.

Одним словом, в качестве критики школьное изложение опуса, соединенное с подкреплением для дрессируемых писателей, не годится. Можно просто-напросто насыпать автору горку лайков-антилайков – и шабаш. А статьи, ежели они для форсу делаются, измерять вордовской статистикой. Или даже линеечкой. Статистика и линеечка несут в себе примерно столько же информации о литературных достоинствах и недостатках книги.

Светлана Замлелова

Вместо русской литературы – российская болтовня

Давно известно: хочешь понять эпоху – пойми культуру, созданную эпохой. Восприятие человеком окружающего мира меняется, и перемены эти входят в культуру, отображаясь в творениях ее деятелей. Культура может быть элитарной или массовой, но никогда – случайной. Никакие произведения не могут быть произвольными при изучении исторической психологии, отображающейся разными своими сторонами как в шедеврах, так и в произведениях масскульта.

Когда-то Питирим Сорокин называл культуру XX века «чувственной», появившейся как ответ на разрушение больших и малых ценностей человечества. Чувственная культура стремится «отразить чувственную красоту и обеспечить чувственное удовольствие и развлечение». Герои и персонажи такой культуры – типичные смертные. Эта культура существует для рынка и конкурирует с другими товарами. Характеризуя искусство чувственной культуры, П.А. Сорокин писал, что «это искусство пейзажа и жанра, портрета, карикатуры, сатиры и комедии, водевиля и оперетты, искусство голливудского шоу; искусство профессиональных художников, доставляющих удовольствие пассивной публике». Но и чувственная культура пережила кризис. А искусство превратилось в товар, творец – в активного и полноправного участника рыночных отношений. Сложилась ситуация, когда делец подчинил себе творца и навязал свои вкусы публике, определив таким образом дальнейшее развитие культуры.

Этот процесс, характерный и для Западной Европы, и для США, не обошел стороной и Россию, где обрел свои, обусловленные местными историческими особенностями черты. Оставим русскую классику. Вспомним советскую, доперестроечную культуру. В литературе это Горький и Толстой, Булгаков и Платонов, Паустовский и Катаев, Беляев и Ефремов, Шолохов и Бондарев, Анатолий Иванов и Симонов, Панова и Велембовская, Быков и Шукшин… В музыке – Шостакович и Кабалевский, Прокофьев и Хренников, Свиридов и Чайковский, Дунаевский и Блантер, Островский и Мокроусов, Дашкевич и Дога, Пахмутова и Симонян, Артемьев и Петров… Живопись, кино, театр представлены не менее славным списком имен. И особо отметим: это не просто имена, это – уровень. Но уже к концу 80-х заданный уровень стал падать. Советское кино все больше стремилось походить на американское, мордобой, обнаженные женские тела и половые акты на экранах зачастую воспринимались публикой как откровение и прорыв в трансцендентное. Иначе как диверсией невозможно объяснить, зачем в 1988 году школы по всей стране устраивали массовые походы на «Маленькую Веру».

Мастерство, вкус, художественный дар кем-то негласно были объявлены скучным консерватизмом. А дальше все покатилось как снежный ком, да еще и по наклонной плоскости. Сначала мода на детективы и фэнтэзи, потом проклятия соцреализму, потом повсеместно какие-то голые люди с патологиями. Но самое главное – агрессивное наступление чего-то бездарного, серого и пошлого.

Кто может назвать хотя бы десять хороших фильмов, снятых в России за последние тридцать лет и сопоставимых с фильмами советскими? Сопоставимых по оригинальности, точности в деталях, актерскому и режиссерскому профессионализму… А вспомнить столько же песен, написанных за тот же период? Уровня Пахмутовой – Ошанина или Блантера – Исаковского. Может быть, кто-то слышал о новых операх или балетах вроде «Бориса Годунова», «Щелкунчика» или, на худой конец, «Спартака»? Нужно признать, что ничего сколько-нибудь значительного, интересного, сложного в постсоветской России не появилось. В 90-е годы некоторые деятели искусства уверяли, что «99 % продукции, которая производилась из года в годы, составлял шлак, брак. Был фасад с отдельными яркими именами, в том числе и среди представителей шестидесятников и более молодых людей, но за фасадом были труха и гниль». Например, режиссер, актер, сценарист и драматург Андрей Смирнов, выпустивший недавно фильм «Жила-была одна баба», о котором критика высказалась предельно ясно: «ноль фактов, много грязи», уверяет, что ему «смешно слышать вздохи и ностальгию по советскому кино» и что «даже сравнивать нельзя сегодняшний российский кинематограф и советский. Потому что шедевры того времени – это ничтожная часть того, что было». Правда, почему-то даже проходные советские фильмы или «шлак» смотрятся не в пример лучше нынешних, в том числе и снятых режиссером Смирновым. Да и актеры почему-то даже в далеко не шедевральном «Белорусском вокзале» именно играют, а в «Жила-была одна баба» то орут, то безлико проговаривают текст. Но Андрей Сергеевич остается оптимистом: посмотрите, восклицает он, «на сегодняшний уровень кинематографа, в первую очередь сериалов. Только за последний год (2019 – С.З.) вышли “Звоните ДиКаприо!”, “Домашний арест”, “Обычная женщина” – картины высокого художественного и профессионального уровня. Сейчас в один год выходит минимум пять-семь сериалов очень высокого уровня, о таком и речи не шло в советское время. При этом российский кинематограф только становится на ноги. <…> Так надо, чтобы хотя бы еще два-три поколения прожили нормально, тогда и выяснится подлинная мощь российского кино». Ну да, за тридцать лет не дождались, подождем еще. От волка толка.

Но, как говорится, кому и кобыла невеста. Быть может, Андрей Смирнов ежегодно вкушает по пять-семь сериалов про финансовые потоки и внебрачные беременности и заслушивает все это каким-нибудь мюзиклом. Все может быть. То, что Андрей Сергеевич Смирнов – сын историка и писателя Сергея Смирнова и тесть человека неопределенных занятий по имени Анатолий Чубайс – не жалует советскую власть, ни для кого не секрет. Другое дело, что антисоветизм не просто лишил Андрея Сергеевича и иже с ним способности рассуждать здраво и смотреть на вещи объективно, но и заставил лукавить (ну, не может не знать режиссер Смирнов о том, что и обожаемый им Голливуд отнюдь не фабрика шедевров, да и о новых правилах «Оскара», которые есть не что иное, как цензура, не мог он не слышать), да и просто вогнал в дебри развесистой клюквы. Ведь именно в таком ключе снят фильм «Жила-была одна баба». Что же касается цензуры, то, как неоднократно было отмечено, на творцах она сказывалась скорее уж благотворно. Во всяком случае, прикрывала у некоторых отсутствие вкуса.

Если человечество не уничтожит себя в ближайшие годы, если когда-нибудь наше время будут изучать по произведениям культуры, в том числе и по фильмам режиссера Смирнова, то нормальные, нравственно и психически здоровые люди вывод о нас сделают примерно такой: чуждые прекрасному, развращенные, неуравновешенные индивиды, склонные к предательству и более всего на свете ценящие личное удобство и возможность пускать пыль в глаза.

Но поскольку нам важна не столько общественная, сколько политическая составляющая современной культуры, обратим внимание на культурную политику, проводимую государством. Сразу оговоримся: за 30 постсоветских лет культура в нашей стране опростилась настолько, что впору говорить об ее исчезновении. Имитация культуры, знаки, ее изображающие, или симулякры – не в счет. Нас интересует фактическая сторона вопроса, а не формальная. То есть можно ли то, что в нашей стране называется культурой и искусством, действительно называть этими словами или же мы используем их по привычке, называя пением кваканье, а балетом – прогулку коровы по льду.

Например, каким образом государство влияет на книгоиздание и вообще на литературу. Писатели жалуются, что государство их не поддерживает. Но это не так. Государство поддерживает одних и не поддерживает других. Кого же и как оно поддерживает? Мы уже неоднократно говорили об этом. Прежде всего эта поддержка выражается в наполнении государством премиальных фондов. С помощью этих фондов или попросту премий «раскручиваются», а затем навязываются читателям очень странные авторы и их тексты. У читателя складывается впечатление, что это и есть современная российская литература. Многие как-то не задумываются над тем, что других писателей и другие тексты просто не допускают к премиальным спискам, и вовсе не по причине качества написанного. Вся эта система напоминает какую-то коррупционную схему или мафиозную структуру. Оно бы и ладно, да ведь речь идет о литературе, которую не зря называют хранилищем ценностей. Разумеется, ценностей духовного порядка. Стоит ли говорить о том, что хорошая книга учит и воспитывает, поддерживает и утешает, заставляет думать и чувствовать, позволяет, в конце концов, отвлечься и забыться. Русская литература выступала против несправедливости и порока, за обновление и духовное возвышение человека. Так, Горький видел назначение художественной литературы в изживании зависти, жадности, инстинкта собственности, в уничтожении цинизма, лжи, лицемерия, жестокости, в воспитании нового человека. Литература служит делу познания жизни, считал Горький, для будущих поколений она сохраняет историю быта, настроений и особенностей своей эпохи. Добавим, что литература хранит связь времен и поколений, объясняя современнику поступки и мотивы предков, а потому в литературе, как и вообще в культуре, важна преемственность. Это вовсе не означает какой-то подражательности, скорее дело в единстве мировосприятия, в сохранении национального сознания, то есть особого образа и строя мысли, в понимании себя, истории своего народа, а также в обосновании существования своей страны.

Из всего вышесказанного напрашивается естественный вывод: государство должно быть заинтересовано в продвижении хороших и умных книг, написанных правильным, красивым языком. Это и есть национальная культура, от которой напрямую зависит и то, что называется «нравственным климатом», и эволюция разных сторон жизни, и формирование молодого поколения, то есть развитие и, в конце концов, безопасность страны. Литература не должна и не может быть отдана на откуп дельцам точно так же, как нельзя всю медицину сделать платной – последствия могут быть уж больно нежелательные. Все это вещи давно известные, так что и говорить-то об этом неловко – чувствуешь, что впадаешь в банальность, изрекая элементарные истины. Но, с другой стороны, если это известно, то почему игнорируется?

Что же происходит в России все последние тридцать лет? Читателю навязываются книги слабые, с точки зрения как языка, так и содержания; лживые, с точки зрения фактов, и откровенно неполезные, с точки зрения воспитания или сохранения связей. Книги, не позволяющие взрастить что-либо ценное, зато разрушающие интерес и уважение к своей стране, внушающие непонимание и неприятие прошлого, ниспровергающие святыни. А сказала ли российская литература какое-то свое новое слово? И этого не произошло.

Священник Андрей Ткачев заявил, что никогда не станет ругать советскую власть хотя бы потому, что именно она дала ему и другим детям из простых семей – как он выразился, «сиромахам» – рафинированное, дворянское литературное образование. Русские классики – Пушкин, Баратынский, Тургенев, Толстой – писали для дворян, не рассчитывая, что крестьянин или рабочий станет читать их сочинения. Действительно, представим, что крестьянин, пусть даже с ЦПШ за спиной, открыл «Войну и мир» на первой странице… Как открыл, так и закрыл. И дело даже не во французском языке. Поэтому отец Андрей и утверждает, что, научившись понимать дворян через литературу, через образы литературы, он и сам как бы стал дворянином. Во всяком случае, его сознание оказалось на уровне сознания дворянина XIX века. А где, на каком уровне оказывается сознание тех, кто читает современную премиальную литературу? Сможет ли такой читатель постичь душевные тонкости Татьяны Лариной или Наташи Ростовой, Григория Печорина или Георгия Желткова? Или он в развитии ума и чувств останется на уровне героев сериалов, кои так любезны вкусу приснопамятного Андрея Сергеевича Смирнова?

Если государство действительно озабочено опрощением или примитивизацией граждан своей страны, то ничего лучше оно и придумать не могло, как фактически уничтожить национальную культуру. Так наверняка получится воспитать людей, скажем, простых и малосведущих, да к тому же не понимающих и отторгающих своих предков. Причем как предков, строивших новый мир и совершивших небывалый прорыв по всем направлениям, так и предков, воевавших с Наполеоном или с рыцарями Ливонского ордена. Вот пример. Несколько лет назад вышла книга писательницы Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза», посвященная страданиям татарского народа от советского (читай – русского) тоталитаризма. А следом вышел и сериал, снятый по книге (наверное, его имел в виду Андрей Смирнов, говоря о сериалах высокого уровня). Об уровне как книги, так и сериала было сказано предостаточно. Но на что же стоит обратить особое внимание? На то, что слабая книга, написанная невыразительным языком, ничего общего не имеющая с историей и, более того, откровенно клеветническая, а местами просто неумная, получила престижную российскую премию как лучшее произведение, созданное в России. Засим немедленно о книге растрезвонили не то, что по всей Руси великой, а по всему белу светушку, после чего перевели, с подачи российской стороны, почти на всяк сущий в нем язык. Далее книгу экранизировали и показали по телевизору накануне Дня Победы. И все это, заметим, на казенный счет. Вопрос: зачем? Но и это еще не все. 9 сентября 2020 г. председатель российского Правительства М.В. Мишустин, несмотря на угрозу коронавирусной инфекции, вручил премию российского правительства в области культуры за 2019 год писательнице Гузели Яхиной за роман «Зулейха открывает глаза». Таким образом власть согласилась считать это странное произведение лучшим в РФ, признав на государственном уровне, что это и есть современная российская литература; фальсификация истории, осуждаемая президентом, на самом деле разрешается, а показ в юбилей Победы клеветнической саги предлагается правительством рассматривать как явление нормальное, несмотря на возмущение широкой общественности, вплоть до требований мусульман извиниться за, между прочим, оскорбление чувств верующих. Но, видно, и чувства верующих у нас теперь попадаются разной свежести. Есть чувства, у кого надо чувства, тут можно и в тюрьму угодить. А есть и такие, что – катай-валяй, оскорбляй хоть по матери.

Никто ведь не призывает запрещать что-то писать. Пусть будет много писателей, хороших и разных. Но только в сотый раз задаем мы неведомо кому вопрос: для чего слабые, пустые, косноязычные книги объявлять на государственном уровне современной классикой и навязывать их в таком качестве читателю? И дело не только в Яхиной.

Недавно в статье «Слово, цифра и бушующая наглость» писатель Ю.М. Поляков рассказал о том, какое влияние имели советские писатели еще в конце 80-х годов и как выступали «против реформирования страны с помощью самопогрома и сноса советской цивилизации “до основанья, а затем…”». И опасаясь этого влияния, новая власть с начала 90-х принялась выдавливать таких писателей из информационного пространства. Вот тогда и появились «обласканная властью либеральная тусовка и патриотическое литературное гетто». С тех пор мало что изменилось. Разве что возникла премиальная система, отмечающая не лучшие произведения, а «своих» авторов. Кроме того, профессиональные редакторы и корректоры почти повывелись в российских издательствах. А Союз писателей, как экспертное сообщество, практически утратил авторитет. Во всяком случае, мнение этой организации при награждениях никого не интересует и ни на что не влияет. В сентябре в Ульяновске состоялось вручение премии имени И.А. Гончарова. В номинации «Мастер литературного слова» губернатор С.И. Морозов вручил литературную награду писательнице Дине Рубиной за роман «Наполеонов обоз». Пикантность ситуации заключается, во-первых, в том, что несколько лет назад тот же С.И. Морозов заменил текст «Тотального диктанта» авторства Дины Рубиной на фрагмент из очерка Василия Пескова о живописце Аркадии Пластове. Тогда Морозов так объяснил свое решение по Ульяновской области: «Творчество писателя, активно использующего в своих произведениях ненормативную лексику, не соотносится с концепцией “Тотального диктанта”, акция, прежде всего, выступает за чистоту русского языка, за повышение культуры письма». Но из романа, получившего премию в 2020 году, обсценная лексика никуда не исчезла. Кроме того, Кутузов и Раевский в романе – образы скорее отрицательные. Что можно добавить к этому?.. И опять же: никто не призывает запрещать. Но зачем искажать историю, а после превозносить искажения? Зачем развенчивать героев войны 1812 года, принижать освободителя Москвы – русской столицы? Писатель Владимир Родин заметил по поводу романа Дины Рубиной: «Каждый писатель вправе писать о своей нации, как он хочет. Восхвалять или бичевать пороки. Но, когда автор начинает искажать историю и опошлять культуру другого народа, – это уже шовинизм».

Во-вторых, Союз писателей России, представленный в жюри, никаким образом не отреагировал на случившееся – не заявил протеста, не выступил с заявлением, не потребовал, в конце концов, разъяснений и не отказался впредь участвовать в этаком жюри. Между тем портал Ulnovosti.ru сообщил, что «у многих людей, с которыми удалось переговорить, осталось ощущение, что Рубину намеренно продвигали. Почти никто из ульяновских членов Союза писателей, музейщиков и филологов, входящих в комиссию по присуждению премии, не поставил Дину Рубину во главу шорт-листа». Разве могло бы случиться нечто подобное, если бы писательская организация имела авторитет? Вряд ли.

Нужно обратить внимание и на то, что современной литературой от лица государства занимается не Министерство культуры, а Роспечать, входящая в Министерство цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации. То есть с точки зрения государства, литература – это не культура, это – так, болтовня. Коммуникация, одним словом. А коммуницируя, можно и матюгнуться, и Кутузова мерзавцем назвать. Можно даже кота своего наречь Пушкиным и орать, как героиня Дины Рубиной: «Пу-ушкин-и-ин, с-с-собака», «Пушкин, паскуда-а-а! Пу-у-ушкин, падла чер-на-я!» А теперь представим, что какой-нибудь российский подросток прочитал это. Ведь как смешно! Чего бы не повторить?..

По мнению Ю.М. Полякова, ведущего с Роспечатью давнюю и непримиримую войну, главный грех этого агентства – в сознательном бойкотировании «идеи консолидации писателей и, напротив, всяческая поддержка двухобщинности с явным благоволением к либеральной группе». Так стоит ли удивляться, что в стране Пушкина и Толстого лучшим писателем стала Гузель Яхина и иже с ней? Впрочем, вопрос риторический. Удивляться вообще давно пора перестать.

Могильщики словесности

На вопрос: «Есть ли сегодня в России литературная критика?», невозможно дать однозначный ответ. Существует целая армия филологов, обожающая терминологию и готовая с ее помощью проанализировать любой текст. Есть рецензенты, на заказ или по просьбе то ругающие, то восхваляющие коллег-писателей. Но критика, то есть независимого обозревателя выходящей литературы, честно и в доступной для читателя форме анализирующего произведение, авторский стиль и авторскую осведомленность – такого критика в общем-то нет. Счастливое исключение составляет Александр Кузьменков. Но одному ему просто не под силу охватить разросшуюся, как кусты шиповника, отечественную словесность. Те же, кого мы привыкли называть критиками, а по сути – филологи и рецензенты – не просто не занимаются своим делом, но зачастую откровенно вредят.

Критики любят повторять: «прекрасный стиль…», «чудесный язык…» Но редко подтверждают свои восклицания примерами. В том-то и дело, что современный писатель зачастую вовсе не владеет литературным языком. И в деградации отечественной словесности виноваты, в первую очередь, критики. Это с их, не то, что молчаливого согласия, а велеречивого славословия посредственные, не слишком талантливые и умные и даже не очень мастеровитые авторы стали сегодня лучшими писателями России. В то же время, множество действительно хороших писателей до публики просто не доходят. Это именно с подачи критиков отпала для писателя необходимость владеть языком, как инструментом. С подачи критиков стало нормальным писать кое-как. Критик развратил писателя. Почему? Потому что наиболее удачливые критики стали лакеями книгоиздательского бизнеса. Те, кому повезло чуть меньше, открывают перед бизнесом, как перед тучным барином, двери в надежде получить монетку славы. Другими словами, проще всего примазаться к «раскрученному» писателю, чтобы и на себя обратить внимание. Можно примазаться и ругаючи. Но ведь и ругать нужно уметь, поскольку необходимо понимать, на что обратить читательское внимание, необходимо обладать кругозором, необходимо и самому иметь чувство языка, чтобы судить об авторском стиле. Хвалить же гораздо проще, достаточно просто сообщить, что некто – прекрасный стилист и пишет не хуже Чехова.

О литературе, как и любом другом искусстве, можно говорить, отвечая на вопросы «о чем» и «как». Прежде чем рассуждать – о чем произведение, важно увидеть и понять – как оно сделано. Есть такая легенда об И.Е. Репине: когда к нему приходил художник и называл себя абстракционистом, Репин просил нарисовать лошадь. Если художник не справлялся, Репин выгонял его, будучи уверен, что такой абстракционизм – от неумения рисовать. Умение рисовать, владение техникой рисунка – это основа изобразительного искусства. Владение словом – основа искусства слова. Если пишущий человек не владеет словом, не имеет так называемого чувства слова, писатель из него никудышный. Примеров косноязычия бывает довольно в школьных сочинениях. Не раз эти ошибки школьников публиковались и становились предметом всеобщих насмешек. Вот лишь несколько из них: «Когда туман рассеялся, князь увидел татаро-монгольское иго»; «Великий писатель Лев Толстой одной ногой стоял в прошлом, а другой приветствовал настоящее»; «Еж, жаба и ласточки помогают садовнику поедать насекомых».

А вот примеры из сочинений современных писателей, лауреатов, кстати, многих премий: «Голубев так и этак пытался проникнуть внутрь, и пока подпрыгивал и лез, выпил всю водку» (О. Славникова, рассказ «Русская пуля»); «…Лесные пожары в Забайкалье, катившиеся огненной стеной…» (О. Славникова, рассказ «Вещество»); «Наши девушки целомудренны, а многие невинны» (О. Славникова, роман «Легкая голова»); «Он развелся с женой, питался на пенсию своей матери» (З. Прилепин, роман «Санькя»); «Первое, что делает деревенский житель, всю жизнь вкалывавший до бесчисленного пота…» (З. Прилепин, роман «Санькя»); «В городской душной заразе сигарета идет за милую душу, а в деревне, когда легкие получают полный разлив свежести, никотин сразу становится неуместным» (З. Прилепин, роман «Санькя»); «Галя сидела в гимнастерке и больше без всего» (З. Прилепин, роман «Обитель»); «Все это играло не меньшее, а большее значение» (З. Прилепин, роман «Обитель»); «Насладившись заключенными в янтарь богатством природы» (И. Абузяров, роман «Мутабор»). И так далее, и тому подобное. Не многим лучше, не правда ли? И это не опечатки, не шероховатости и не ошибки, пропущенные редактором. Это стиль, кочующий из книги в книгу. Это стиль, который хвалят и справа, и слева, убеждая почтеннейшую публику, что так написали лучшие российские писатели современности. Но если мы ратуем за такую литературу, тогда все прекрасно, не о чем и горевать. Непонятно только одно: почему нам так не нравится, что власть нас обманывает, что не хочет совершить геополитический прорыв, что узаконивает либеральную экономическую модель и пр., пр., пр.? Почему мы недовольны, когда мы сами – такие же? Каждый из нас на своем месте не хочет честно и добросовестно заниматься своим делом. Но тогда зачем удивляться, что того же не хотят другие? Вас, господа критики, устраивает в русской литературе «бесчисленный пот», «полный разлив свежести», которые получают легкие? А кого-то вполне устраивает чьи-то там нищета и бесправие. Конечно, это не одно и то же. Просто видеть чужую наглость, чужой непрофессионализм и чужую алчность нам невыносимо. А вот со своими мы как-то уж очень легко уживаемся.

Критику ли не знать, что литературный, художественный язык – это первое сущностное качество художественной литературы. К сожалению, сегодня художественному языку уделяется критикой все меньше внимания. То есть порассуждать абстрактно – это пожалуйста. И вот порассуждали критики о проблемах литературы и пошли дальше хвалить косноязычие, а по сути – добивать нашу несчастную литературу. Остается надеяться, что литература выживет и сохранится не благодаря критике, а вопреки ей.

Без художественного языка, без индивидуального почерка нет писателя и нет, соответственно, художественной литературы. Но кроме владения языком, писатель должен уметь создавать миры. Литература – это и есть параллельные миры. Только в настоящей художественной литературе – это живые миры. Они могут быть населены кем угодно. Но читая, не сомневаешься, что существа из этих параллельных миров живые, что они ходят, дышат и говорят именно так, как должны это делать. В живых мирах нет места шаблону или ходульности, зато все здесь происходит, подчиняясь внутренней логике. А если и появляется ходульность, то она всегда логически обоснована и преподнесена так, что читатель верит: иначе и быть не могло. Все персонажи – как в жизни – имеют свое лицо, свой характер, свои достоинства и недостатки, разговаривают, в конце концов, каждый по-своему. Кроме того, художественная литература говорит языком образов, пряча многое в детали, цвета, в символы. Все это, конечно, нужно уметь прочитывать. Беда в том, что прочитывать зачастую нечего да и некому.

И конечно, произведение литературы – это всегда что-то цельное, служащее общему замыслу. Это может быть самый крутой авангард или самая немыслимая абстракция, но цельность – проявление способности видеть целое, а не куски, и потому никак не связана со стилем и подходом. Разорванное, нецельное повествование – всегда признак плохой литературы, слабой одаренности автора, неумения подчинить своему замыслу повествование.

Вот это, пожалуй, главное, что отличает художественную литературу от схожих по форме занятий. При этом литература может быть и серьезной, и чисто развлекательной, и какой-нибудь экспериментальной. Главное, чтобы это было живое, цельное повествование, написанное хорошим языком. Если же художественная литература учит худому – это вовсе не обязательно свидетельствует о том, что перед нами не литература. Не нужно путать литературу с моралью. Сегодня очень много появилось православных писателей, пишущих о святых угодниках или о том, как человек ходил-ходил мимо церкви, а потом решил в нее зайти… К литературе это, как правило, не имеет никакого отношения. В то же время и большой художник может служить Злу, и это уже на совести художника.

Но вернемся к нашим… критикам. Ну нет сегодня критиков, которые, как, например, Белинский, читали бы не своих приятелей и не тех, кто готов платить за рецензии, не тех, кого «продвигают» по самым разнообразным, не связанным с литературой мотивам – от родственных до политических – но общий массив литературы. То есть книги, издаваемые не только ЭКСМО и АСТ, но и множеством других издательств. И читали бы, опять же, не корысти ради, а для объективной оценки; для того, чтобы представить действительный обзор литературы, а не повторять как мантру навязший в зубах список; чтобы объяснить читателю, на что стоит потратить время, а от чего следует держаться подальше. А также и для того, чтобы в литературе существовала некая планка, ниже которой опускаться автору не следовало бы. Но как относиться к ведущим и всем известным критикам, которые поют осанну «раскрученным», но плохим книгам? Что это, как не вредительство? Зачем это делается? Зачем плохое настойчиво выдается за хорошее? Если учиться музыке на расстроенном инструменте, можно подвергнуться риску испортить слух, потому что настоящее «до» вскоре будет восприниматься как «до-диез». Если читать то, что нахваливают критики, можно в скором времени и ресторанное меню принять за изящную словесность.

Забавно, например, читать отзыв В. Толстова о «Мутаборе» И. Абузярова: не за что хвалить, а надо. И тут уж появляются и «летучий вдохновенный стиль», и «безусловное литературное обаяние». Одним словом: много воздуха, экспрессии…

Только хочется обратиться к этим критикам: неужели вы не понимаете, что перечисляя через запятую на авторитетных площадках плохие романы плохих писателей, вы убиваете литературу? Вы, которые твердите о «литературоцентричности» России, не совершаете ли вы преступление, разрушая эту самую центричность? Конечно, пусть будет много писателей – и хороших, и разных. Но зачем черное выдавать за белое? Утверждая на примере малоодаренных авторов, что есть еще порох в пороховницах, вы разрушаете или опрощаете читательский вкус, вы задаете планку письма и тем самым плодите никудышных, местечковых писак.

Если ничего не менять в литературном процессе, если оставить все так, как есть сегодня, критика в скором времени обесценится полностью. И не нужно ждать милости от государства. Нужно хотя бы не манкировать своими обязанностями и не называть медийных персон, балующихся литературой, лучшими писателями. Но чем дальше, тем увереннее критик превращается в обслугу книгоиздательского бизнеса. А в этом случае критика как жанр изживает себя. Критик должен ориентировать читателя в море литературы, а не перечислять через запятую своих приятелей или, как ему кажется, единомышленников. Сегодня, когда пишут все, это особенно важно. Ни читатель, ни единичный критик не могут охватить весь тот объем литературы, что попадает на прилавки магазинов плюс публикуется в интернете. Пишущих людей стало так много, что для осмысления всего написанного нужно содержать целое министерство критики. Получается какой-то замкнутый круг, преодолеть который можно только, совершив рывок.

Сплошь песьи головы

Лауреат Нобелевской премии по литературе за 2015 год Светлана Алексиевич в какой-то момент стала едва ли не самой цитируемой и обсуждаемой в рунете персоной. Присуждение ей премии буквально всколыхнуло Россию и Белоруссию. Еще бы! Не каждый год Нобелевский комитет награждает русскоязычных писателей. Реакция на награждение Светланы Алексиевич оказалась пестрой: кто-то ругался, кто-то ликовал, а признанные русские патриоты – очевидно, не разобравшись – восклицали: «Ура Светлане Алексиевич, товарищи!», и только что в воздух чепчики не бросали.

Потом о писательнице забыли. А потом опять вспомнили. И снова началось: «ура!», «долой!» и кто во что горазд. Оказалось, что новый всплеск интереса к белорусской писательнице и зашкаливание эмоционального фона связаны с произнесенной ею традиционной Нобелевской речью или, как еще говорят, лекцией. Лекция получилась довольно пространной, по сравнению, например, с выступлениями М.А. Шолохова (1965 г.) или И.А. Бунина (1933 г.) К тому же, если речь И.А. Бунина стала в значительной мере выражением благодарности, речь М.А. Шолохова – рассуждением о литературе и предназначении писателя, то свою речь, ни в чем не изменяя себе, Светлана Алексиевич посвятила России и русскому народу.

Нет, сначала-то она пересказала и процитировала несколько своих книжек, напомнила слушателям, как они интересны, эти книжки, и как важны для понимания России. Намекнула, что она и есть главный специалист по русской душе, посетовала на свою советскую судьбу и только после этого принялась смачно оплевывать 1/9 часть суши со всеми ее обитателями. В общем-то, эту речь можно даже не комментировать – она сама за себя говорит. Но все же есть кое-что, о чем стоит поговорить особо.

Прежде всего, каждый писатель – это колониалист, эдакий англичанин в Индии. Он захватывает некие территории и вовсю начинает их эксплуатировать. Писателю нужны колонии, откуда он мог бы вывозить свои сокровища. Колонии, как и сокровища, могут быть самыми разными, да и поверяются они временем. Но творчество любого писателя – это эксплуатация тех или иных условных территорий. Что касается Светланы Алексиевич, то своей колонией, случайно или расчетливо, она с самого начала писательской деятельности избрала Россию и русский народ. Судя по книгам и интервью Светланы Алексиевич, человек она достаточно простой и прямолинейный. А потому, не утруждая себя «колониальными поисками», она когда-то решила, что будет эксплуатировать одну-единственную территорию: «Россия. Страна, населенная людьми с песьими головами». Благо, территория огромна, сокровищ много, до сих пор хватало всем желающим.

И началось. Книга о Великой Отечественной войне… Книга о Чернобыльской катастрофе… Книга об Афгане… И всюду одно и то же: русские только страдают, потому что они рабы. И так далее, и тому подобные пропагандистские штампы. А потому о чем бы ни говорила и ни писала Светлана Алексиевич, получается у нее только про песьи головы. Даже в Нобелевской лекции она заявила буквально следующее: «Я жила в стране, где нас с детства учили умирать. Учили смерти. Нам говорили, что человек существует, чтобы отдать себя, чтобы сгореть, чтобы пожертвовать собой…» Многие из нас жили в одной стране с Алексиевич. Но есть ли еще хоть один человек, которого бы тоже учили смерти? Да и что это такое: «учить смерти»? Кстати, о самопожертвовании. Прежде всего, этому учит христианство: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин 15:13). Более того, Сам Основатель христианства принес Себя в жертву, отдал Себя за грехи мира. Так что здесь Светлана Алексиевич пока еще христианскую Европу не удивила. А кроме того, каким бы делом человек ни занимался, чему бы ни служил, нужно именно сгорать, отдавать себя этому делу. Иначе ничего путного не выйдет. И неважно кто перед нами: советский солдат, британский физик, учительница из Кении, влюбленный мужчина или многодетная мать. Не отдает себя только тот, кто ничего и никого не любит. Человек, осуждающий самопожертвование и самоотдачу есть законченный эгоист и гедонист, потому что любовь – к человеку ли, к делу ли – это и есть самопожертвование и самоотдача. И получается, что помимо непонимания Светланой Алексиевич смысла проговариваемых слов, опять песьи головы, ведь утверждение, что «нас с детства учили умирать» равносильно утверждению, что Россию населяют люди с песьими головами.

Светлана Алексиевич пишет, как она уверяет, со слуха – в Нобелевской лекции она даже назвала себя «человеком-ухом». Происходит это следующим образом: либо разные люди добровольно рассказывают о себе страшные истории, либо ухо подслушивает в толпе, а после добросовестно или не очень записывает. Любопытно, что коллекционирует Светлана Алексиевич исключительно страшные истории, создавая у читателя впечатление, что ничего хорошего ей попросту никто и никогда не рассказывал – не о чем было рассказывать.

Вообще, что касается записи на слух, метода эта хорошо известна по деятельности другого Нобелевского лауреата и называется «Один старый лагерник рассказывал». Проверить эти рассказы не представляется возможным: старый лагерник давно замучен, а ухо не разглядело, что там и кто в толпе вякнул. Вот и получается у Светланы Алексиевич: «Модернизация у нас возможна путем шарашек и расстрелов… Русский человек вроде бы и не хочет быть богатым, даже боится. Что же он хочет? А он всегда хочет одного: чтобы кто-то другой не стал богатым. Богаче, чем он… Честного человека у нас не найдешь, а святые есть… Не поротых поколений нам не дождаться; русский человек не понимает свободу, ему нужен казак и плеть… Два главных русских слова: война и тюрьма. Своровал, погулял, сел… вышел и опять сел… Русская жизнь должна быть злая, ничтожная, тогда душа поднимается, она осознает, что не принадлежит этому миру… Чем грязнее и кровавее, тем больше для нее простора… Для новой революции нет ни сил, ни какого-то сумасшествия. Куража нет. Русскому человеку нужна такая идея, чтобы мороз по коже… Так наша жизнь и болтается – между бардаком и бараком. Коммунизм не умер, труп жив…»

Про кнут, кстати, еще Горький написал. Видимо, Светлана Алексиевич слышала это, когда прогуливалась возле Литературного института во время сессии. Ну а если серьезно, то почему, живя в «этой стране» да еще бывая в разных городах, никогда ничего подобного не слышишь? Да, люди ругают власть; да, недовольны пенсиями и зарплатами. А в какой стране люди власть не ругают? Но чтобы кто-то сказал о себе: «Своровал, погулял, сел… вышел и опять сел…» или, другими словами: «Украл, выпил, в тюрьму… Украл, выпил, в тюрьму…» – нужна уж очень специфическая среда, чтобы услышать от человека что-то подобное о самом себе. Но допустим, что Светлана Алексиевич действительно все это слышала на улицах российских городов. Тогда возникает вопрос: если ты приехала в страну с населением в сто сорок миллионов человек, услышала что-то в толпе и решила, что это общее мнение, кто ты после этого?..

Возможно, мы чего-то не поняли. А художника, как известно, всякий может обидеть. Возможно, Светлана Алексиевич – это борец за мир и свободу. Ведь она прямо так и сказала в Нобелевской лекции: «Признаюсь, я не сразу стала свободной. Я была искренней со своими героями, и они доверяли мне. У каждого из нас был свой путь к свободе. До Афганистана я верила в социализм с человеческим лицом. Оттуда вернулась свободной от всех иллюзий. “Прости меня отец, – сказала я при встрече, – ты воспитал меня с верой в коммунистические идеалы, но достаточно один раз увидеть как недавние советские школьники, которых вы с мамой учите (мои родители были сельские учителя), на чужой земле убивают неизвестных им людей, чтобы все твои слова превратились в прах. Мы – убийцы, папа, понимаешь!?” Отец заплакал». Все-таки она стала свободной, и это выразилось в понимании, что социализма с человеческим лицом не бывает, что советские люди – убийцы. Так, может быть, она призывается человечество прекратить воевать? Может быть, осуждает всякую военщину? Но нет! В том-то все и дело, что это именно советские и русские люди – убийцы. Вот и в Афганистане писательница увидела ребенка без рук и упала в обморок. «Это твои русские бомбили», – объяснила ей молодая афганка. А что же Светлана Александровна не расскажет Нобелевскому комитету о последствиях американских бомбежек в афганском Кундузе? Уж бороться с военщиной, так бороться. Или писательница думает, что в Югославии не было детишек с оторванными ручками?

А и правда, что же поделывает светоч демократии? Оказывается, не сидит без дела. С конца XVIII в. Соединенные Штаты более двухсот раз осуществляли вооруженную агрессию. Но пацифистке Алексиевич это неинтересно. Ведь история еще не знала случая, чтобы за антиамериканизм давали Нобелевскую премию.

Съездила женщина на войну, упала в обморок и все поняла. И с тех пор с присущей ей простотой и прямолинейностью делает свое дело: обличает. Простенько, но со вкусом, дешево и с огоньком: вот общая беда, а вот виноватые. Кто все время воюет? Кто больше всех пьет? Кто постоянно ворует? Ну и, конечно, пару звонких куплетов о свободе и рабстве. Только разговоры эти без статистики ничего не стоят, превращаясь от слова к слову в пустой треп. Хотя в то же время это весьма действенный прием в информационной войне. Ведь человек, воспринимающий информацию, не всегда успевает задуматься, и тогда голос разума тонет в хоре эмоций, и люди с песьими головами начинают мерещиться на каждом шагу. А значит, цель достигнута, и все было не зря.

Ну а что же нам-то делать? Продолжать утираться?

Нобелевская речь Светланы Алексиевич плюс ее интервью и книги дают все основания к следующим действиям: во-первых, используя ее же опыт, то есть выписывая приглянувшиеся факты, стоит, пожалуй, собрать все вранье, посеянное Светланой Алексиевич, и выпустить отдельным изданием. Сюда войдут отрывки из книг, цитаты из Нобелевской лекции, выдержки из интервью. Ну как, например, пройти мимо такого: «…Недавно я была в Москве и решила сходить в храм на службу. Вижу возле собора большое количество полицейских, бойцов подразделений по пресечению беспорядков, толпа гражданских. Думаю, что-то случилось: покушение или еще что. Но мне отвечают: “Нет просто мы все идем в церковь помолиться во славу российского ядерного оружия”. Представляете? Помолиться за ядерное оружие русских! Полиция вместе с военными и политиками! Это отвратительно! На следующий день сажусь в такси, водитель меня спрашивает, православная ли я. Отвечаю, что нет. “Тогда извините, вам придется освободить машину, поскольку это православное такси и мы обслуживаем исключительно христиан-ортодоксов”. Вечером отправляюсь в театр – у входа – группа казаков с нагайками, требующих отменить спектакль по Набокову. И это я говорю всего о нескольких днях в Москве. Вы понимаете – красный человек жив! Мы должны выдавить все это» (интервью испанской газете «La Vanguardia»).

Сюда же через запятую войдут и все оскорбления, произнесенные С.А. Алексиевич в адрес русского народа. Назвать можно так: «Белая книга Светланы Алексиевич». А уж потом, во-вторых, передать эту книгу в Европейский Суд по правам человека с иском на гражданку Алексиевич в связи с клеветой, оскорблением чести и достоинства, а также призывами к насилию («выдавить красного человека»). Средства, как мы знаем, у гражданки Алексиевич имеются. Мелочиться не надо, пусть сумма возмещения ущерба не превышает сумму, выделенную гражданке Алексиевич Нобелевским комитетом. Деньги пойдут в Фонд помощи малоимущим гражданам России, о которых так печется белорусская писательница.

И еще об одном. Светлана Алексиевич – признанный мастер афористичных заголовков и определений. «У войны не женское лицо»… «Цинковые мальчики»… «Время сэконд-хэнд»… «Красный человек»… Эти формулировки не всегда удачны. Например, «время сэконд-хэнд» похоже, скорее, на какой-то набор слов, чем на осмысленную метафору. То же и с «красным» человеком. Вроде бы, судя по цвету, понятно, что речь идет о советском человеке. Была «Красная Армия», советскую хоккейную команду называли «красной машиной», об СССР говорили: «красная империя». Отсюда, конечно, следует, что житель «красной империи» и есть «красный» человек. Но Светлана Алексиевич вкладывает в это какой-то свой смысл. Даже из ее Нобелевской лекции понятно, что «красный» человек – это тот, кого необходимо «выдавить». Причем не из себя, как предлагал обходиться с рабом Чехов. «Выдавить» «красного» человека нужно вообще, отовсюду. И сделать это, по мнению Светланы Алексиевич, должны «мы», то есть Алексиевич и европейцы. Потому что «красный» человек – это раб, завистливая и лживая сволочь, злая, ничтожная, копошащаяся в грязи, все свое время проводящая в убийствах или воровстве. Это, между прочим, о каждом из нас. И все это сказано белорусской писательницей напрямую в Нобелевской лекции. Почему это так, а не иначе – писательница не объясняет. Она вообще только констатирует. Но именно поэтому «красный» человек так и останется фантазией, еще одной песьей головой. Что это такое на самом деле – «никому не известно и никого не касается». Зато всем очень хорошо известно, что такое «подлый человек», «низкий человек», «дрянной человек», «неблагодарный человек».

Кстати, в разное время в своих Нобелевских лекциях писатели обращались к Шведской академии со словами благодарности: «…Любовь к искусствам и к литературе всегда была традицией для Шведского королевского дома, равно как и для всей благородной нации вашей. Основанная славным воином, шведская династия есть одна из самых славных в мире. Его величество король, король-рыцарь народа-рыцаря, да соизволит разрешить чужеземному, свободному писателю, удостоенному вниманием Шведской академии, выразить ему свои почтительнейшие и сердечнейшие чувства» (И.А. Бунин). «…Я хотел бы, чтобы мои книги помогали людям стать лучше, стать чище душой, пробуждать любовь к человеку, стремление активно бороться за идеалы гуманизма и прогресса человечества. Если мне это удалось в какой-то мере, я счастлив. Благодарю всех, кто находится в этом зале, всех, кто прислал мне приветствия и поздравления в связи с Нобелевской премией» (М.А. Шолохов). Но ни слова благодарности не высказала Светлана Алексиевич. С трепетом рассказала она о себе и с ненавистью – о стране, населенной людьми с песьими головами. Больше ей, очевидно, сказать нечего.

Герой нашего времени

Современное литературоведение не оставляет попыток обрисовать «героя нашего времени», отображенного в произведениях сегодняшних писателей. Многие, как, например, филолог Вера Расторгуева, считают, что «с отказом современного прозаика от реалистического письма образ героя времени как воплощение определенного исторически сложившегося типа сознания кажется невозможным». Она же, ссылаясь на писательницу Ольгу Славникову, утверждает, что в быстро изменяющемся мире понимать образ героя времени как «тоже человека, только почему-то бессмертного», как «существование тайной сети засланных из литературы в действительность “специальных агентов” действительно нельзя».

Существует и другая точка зрения. Например, критик Николай Крижановский пишет об отсутствии героя в современной русской литературе и уверяет, что «настоящий герой нашего времени, как и любого другого, для русской литературы – человек, способный пожертвовать собой ради ближних, способный “душу положить за други своя” и готовый служить Богу, России, семье…» По мнению критика, героем нашего времени в литературе может быть «кадровый военный, спасающий солдат-срочников от разрыва боевой гранаты, предприниматель, не желающий жить только для обогащения и собственных удовольствий и безоглядно отправившийся воевать в Новороссию, семьянин, воспитывающий в национальных традициях своих детей, школьник или студент, способные на большой и самоотверженный поступок, пожилая сельская учительница, которая еще держит корову и не продает, а раздает молоко своим нищим соседям, священник, продающий свою квартиру, чтобы достроить храм и многие другие наши современники».

В поисках «героя нашего времени» Вера Расторгуева обращается к произведениям так называемых медийных, то есть активно издаваемых и широко цитируемых прессой, писателей. Николай Крижановский, помимо медийных, называет несколько имен из своего окружения. Расторгуева действительно описывает «героя нашего времени», встречающегося в современных произведениях. Крижановский уверяет, что в современной литературе настоящих героев осталось немного, что «идет процесс дегероизации отечественной литературы и что, наконец, «доминирующая в современной литературе тенденция к выхолащиванию положительного героя сегодня понемногу преодолевается» усилиями некоторых писателей.

Существует также точка зрения, в соответствии с которой вина за исчезновение героического из современной литературы возлагается на постмодернизм. Тот же критик Крижановский считает, что «проникновение в отечественную литературу постмодернизма ведет к исчезновению героя в первоначальном смысле этого слова».

Однако ни одна из приведенных точек зрения не представляется убедительной, причем по нескольким причинам сразу. Прежде всего, следует указать на понятийную путаницу: говоря «герой нашего времени», многие исследователи имеют в виду «героическое», понимаемое как самоотверженность, отвага, бескорыстие, благородство и пр. Но понятие «герой нашего времени» отсылает нас, конечно же, к М.Ю. Лермонтову. В предисловии к роману Лермонтов нарочно оговаривается, что «герой нашего времени» – «это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». Там же, в предисловии, Лермонтов иронично отмечает, что публика имеет обыкновение понимать каждое слово буквально, и что «героем нашего времени» сам он называет своего современника, а точнее – чаще других встречающийся тип современного человека. И если уж образ Печорина вышел малопривлекательным, то в том нет авторской вины.

Другими словами, «герой нашего времени» – это вовсе не синоним «героического». Так, со времен Лермонтова, принято называть образ, вобравший в себя типические черты эпохи, отобразивший дух времени, что совершенно необязательно должно быть связано с героизмом, благородством и бескорыстием. Поэтому исследования «героя нашего времени» и «героического» должны идти по двум разным направлениям. Замена одного понятия другим не просто ничего не проясняет, но только умножает путаницу.

Той же путанице способствует и неверное понимание творческого процесса, когда критики простодушно заявляют о необходимости побольше описывать инженеров, врачей и учителей. Попробуем, например, представить современное художественное произведение, написанное в духе и истине раннего Средневековья. Понятно, что в лучшем случае, это будет комично, а в худшем – жалко, потому что современный нам человек исповедует иные истины, движется иным духом. Изобразить «героя нашего времени», то есть, по Лермонтову, современного человека, слишком часто встречаемого, можно, руководствуясь духом и истиной своего времени. Но в этом случае инженеры, учителя и врачи совершенно необязательно окажутся «положительно прекрасными человеками».

Каждая эпоха создает свою картину мира, свою культуру, свое искусство. Выражение «сейчас так не пишут» уместно именно в тех случаях, когда художник пытается творить в духе чужого ему времени. И речь не о конъюнктуре, но о способности художника чувствовать свое время и передавать эти чувства в образах. Даже работая над историческим произведением, чуткий и талантливый художник сделает его понятным для современников, при этом ничего не опошляя и не опрощая. Это значит, что художник сумеет передать дух чужого ему времени в понятных для современников образах.

Искусство меняется вместе с эпохой, поэтому античное искусство отличается от средневекового, а современное российское – от советского. В произведениях культуры человек всегда отображает себя и свою эпоху, творческий акт не существует в отрыве от культуры, а культура – в отрыве от эпохи. Именно поэтому исследователь произведения способен выявить черты и своеобразие человеческого типа той или иной эпохи. Исходя их этого, логично предположить, что если современное искусство не предлагает героические образы, то героическое не свойственно, а точнее – не типично для нашей эпохи. И дело тут не в отказе от реалистического письма.

Проще, конечно, винить писателей, которые не желают описывать героев. Но делать это уместно будет лишь в том случае, если писатели, выполняя заказ, нарочно дегероизируют литературу. Если же речь идет о непосредственном творческом акте, то гораздо вернее было бы исследовать эпоху через произведения, а не пытаться превратить литературу в передачу «По заявкам».

К тому же, для получения более или менее объективных результатов, необходимо исследовать творчество не только медийных авторов. Дело в том, что современная отечественная литература очень напоминает айсберг со сравнительно небольшой видимой частью и совершенно непредсказуемых размеров невидимой. Видимая или медийная часть – это, как правило, литература проектов. Такая литература не должна быть хорошей или плохой, с точки зрения качества текста. Она просто должна быть, состоя из отпечатанных книжек и авторов, чьи имена, благодаря частому и многократному упоминанию во всевозможных СМИ, становятся постепенно brand’ами. Так что даже не читая произведений, люди очень хорошо знают: это модный, известный писатель. Есть такое понятие «поп-вкус», то есть предпочтение не хорошего, а успешного, того, что тиражируется, транслируется и обсуждается. Современная литература проектов рассчитана именно на «поп-вкус», цели же ее существования самые разные – от коммерческих до политических. Автор цикла статей о современном литературном процессе писатель Юрий Милославский, анализируя особенности современного искусства, отмечает, что, помимо всего прочего, «профессиональная art-индустрия по самой своей природе не могла бы действовать успешно в условиях переменчивости, непредсказуемости и произвола индивидуальных творческих достижений, действительной борьбы творческих групп и т. п.» Именно поэтому «постепенно достигнута полная и абсолютная рукотворность (<…> эрзац, имитация) художественного и/или литературного успеха». Другими словами, та самая медийная литература или литература проектов – это искусственно созданное пространство, охарактеризованное Юрием Милославским как «искусственный культурный контекст», где «лучшим, наиболее качественным будет объявлено в данный момент то, что art-индустрия по чьим-то заказам, стратегическим или тактическим выкладкам, и согласно сформированным на основании этих выкладок собственным расчетам произвела, приобрела и назначила для последующего внедрения. Сегодня этим “лучшим” может быть назначено все, что угодно. Абсолютно все». Кроме того, Юрий Милославский ссылается на данные опроса, проводимого с 2008 по 2013 гг. интернет-проектом «Мегапинион». Участникам опроса, а их оказалось свыше двадцати тысяч человек, был предложен вопрос «Кого из этих писателей вы читали?» и список из девятисот писательских фамилий. Выяснилось, что процент действительно читавших произведения медийных писателей колеблется примерно от 1 до 14. Российский читатель, оказывается, до сих пор отдает предпочтение классике или развлекательному (главным образом, детективному) чтиву.

Возможно, основными потребителями медийной литературы являются исследователи, берущиеся, например, выяснить, каков он – «герой нашего времени». Но такого рода исследования касаются только писателей и критиков, не задевая обычного читателя. Ведь если читатель знаком с современной литературой, главным образом, на уровне имен и газетных дифирамбов, то и влияние на него такой словесности окажется весьма незначительным. В то же время, исследования, основанные на медийной литературе, представляются неполными и ни о чем не говорящими, поскольку медийная литература – это, как было сказано, лишь вершина айсберга и судить по ней о глыбе в целом не представляется возможным. Строить исследование о литературе исключительно на ее публичной составляющей – это все равно, что изучать мнение граждан страны, опрашивая поп-звезд.

К пониманию «героя нашего времени» можно подойти не только через исследование произведений литературы, но и с теоретической стороны. Зададимся простым вопросом: какой человек чаще других встречается в наше время – бескорыстный смельчак, мятущийся интеллигент или азартный потребитель? Конечно, встретить можно любого человека, а у каждого из нас прекрасные друзья и любящие родственники. И все же, кто более типичен для нашего времени: губернатор Хорошавин, специалист по анализам Родченков, какой-нибудь «распиаренный» деятель искусства с сомнительными заслугами или, по слову критика Крижановского, «священник, продающий свою квартиру, чтобы достроить храм»? Повторимся: встретить, особенно на российских просторах, можно решительно любого человека, но для того, чтобы понять, кто такой «герой нашего времени», важно выявить типическое, найти выразителя духа времени.

Не будет ли верным предположить, что типичным представителем нашей эпохи является человек, предпочитающий материальное идеальному, приземленное возвышенному, тленное вечному, земные сокровища всем прочим сокровищам? И если это предположение верно, то «героем нашего времени» можно смело назвать Иуду. Образ его становится понятен через совершенный им выбор. Поэтому важно разобраться не в том, почему и зачем он предал, а в том, что именно он выбрал. Предательством своим Иуда отказался от Христа и от предложенного Христом. Сумма в тридцать сребренников была настолько мала, что едва ли Иуда мог соблазниться ею. Зато он оказался перед выбором: символическая сумма, значащая отказ от Учителя, или Царствие Небесное. Другими словами, как раз-таки материальное против идеального, приземленное против возвышенного, дольнее против горнего. Иуда оказался прообразом «общества потребления», для которого так же, как и для Иуды невозможно, оставаясь собой, сохранять верность высоким идеалам.

Героического в современной литературе действительно немного. Но это именно потому, что героическое перестало быть типичным. Увы, не в каждую эпоху чаще других встречаются защитники Родины, покорители космоса и честные труженики. Бывают эпохи, когда всюду снуют потребители благ, развернувшиеся от идеалов к комфорту.

Между тем героическое необходимо. Хотя бы как пример для подражания, повод для гордости, образец для воспитания. Но какие уж герои в стране оптимистического патриотизма! Разве что те, кто при отсутствии денег дольше всех продержался. Или те, кто отвесил больше пинков английским пьяницам, вопя громче других «Россия, вперед!» Власти некого предложить в герои, а обществу – некого выдвинуть. Остаются отдельные случаи героизма, проявленного рядовыми гражданами, но не становящегося от этого типическим. Об этих случаях и пишет критик Крижановский, причисляя, среди прочего, к героям просто порядочных людей.

И все же в герое именно нашего времени, то есть в чаще других встречаемом современнике, нет ничего героического. Но, как отметил еще М.Ю. Лермонтов, Боже нас сохрани пытаться исправить людские пороки. В конце концов, человечество – это всего лишь глина в руках истории. И кто знает, какие черты примет оно в следующем десятилетии.

Что же касается рекомендаций относительно того как и о чем писать, то, думается, стоит попробовать писать интересно и хорошим языком.

Подмена

…Случается, что девочки

Бывают очень грубыми,

Хотя необязательно…

А. Барто «Любочка»

В редакцию одной газеты пришло письмо от учителя русского языка и литературы из подмосковных Мытищ Петра Кузнецова. «Женская проза» – так озаглавлено это письмо, содержащее как прямые утверждения или вопросы, так и не высказанные прямо соображения или представления о положении дел в современной литературе.

С первых же строк автор сокрушается об оскудении женской прозы. «Женская проза, мне всегда казалось, – пишет уважаемый учитель словесности, – это нежные и хрупкие строки. Это красота слога и его изящество. Как я ошибался!» В самом деле, далее автор приводит цитаты из произведений Л. Улицкой и Т. Толстой, изобилующие обсценной лексикой, а попросту говоря – матом. «На уроках русского языка, – заканчивает свое письмо возмущенный преподаватель, – дети изучают язык, а на уроках литературы познают его. Названные книги Улицкой и Т. Толстой познанию не способствуют».

Что ж, сложно не согласиться с этим финальным утверждением: едва ли подобного рода чтение может поспособствовать изучению и познанию русского языка. Но… Но хочется все-таки возразить учителю Кузнецову.

Кроме сквернословия Улицкой и Толстой, из небольшого сравнительно письма нам открывается довольно многое: например, отношение автора к либеральной интеллигенции и Соединенным Штатам Америки, к роману В.П. Астафьева «Прокляты и убиты» и отечественным литературным премиям. Мы узнаем о симпатичных автору певцах и писателях, об опасениях по поводу сокращения школьной программы по литературе и, наконец, о твердом убеждении, что авторы книг, напичканных нецензурщиной, «способствуют вытеснению русской классической литературы из учебного процесса в школе». Начав с дамской копролалии, автор постепенно переходит к другим темам и персоналиям, так что по прочтении письма не остается цельного впечатления, зато повисает вопрос: «При чем здесь “женская проза”, если В.П. Астафьев десятилетием ранее писал отборным русским матом?..» Понятно, что от женщины обычно ждут изящества и красоты, но две, пусть даже очень известные матерщинницы, никак не тянут на обобщение. Не встречается мат ни в романах Олеси Николаевой или Инны Булгаковой, ни в рассказах Инны Собакиной или Екатерины Наговицыной. Вы скажете, что не всем известны Собакина и Наговицына? Так вот это и есть настоящая беда современной русской литературы.

Беда эта в том, что существует медийная, всем известная и доступная литература и литературная резервация, в которой, по слову писателя и филолога Ю. Милославского, «пребывает все то, что не вписывается / не допускается в паралитературный процесс». Ситуацию эту Ю. Милославский связывает с государственным переворотом 1993 г., когда в качестве культурной программы, пусть и с поправками, было принято «Письмо 42-х». Конечно, радикальные рекомендации оказались смягчены, и «повседневный внутренний режим в “русской литературной резервации” <…> был и остается щадящим». Но тем не менее современный читатель знаком именно с медийной литературой или премиальной паралитературой. Все остальное до него попросту не доходит. Читателю порой просто невдомек, что книги, которые заполняют прилавки, это отнюдь не все и далеко не лучшее, что создается сегодня на русском языке. Забавно бывает слышать, как человек, знающий десяток «раскрученных» и пяток «не раскрученных» имен, заявляет о новом для себя авторе: «Никогда не слышал прежде о таком писателе». Как будто белый свет исчерпывается тем, о чем он слышал. Весь мир знает «Кока-Колу», и только в России пьют «Байкал». Значит ли это, что «Кока-Кола» лучше «Байкала»? Нет. Это значит только то, что американцы – хорошие коммерсанты, умеющие всему миру навязать свое и получать с этого дивиденды.

Но неужели ничто кроме мата не смущает учителя словесности? Неужели только мат может воспрепятствовать полноценному изучению и познанию русского языка? Давайте обратимся к произведениям авторов, не слишком увлекающихся обсценной лексикой. Вот лишь несколько цитат: «…Лесные пожары в Забайкалье, катившиеся огненной стеной…»; «…Убедительно сгораемая жизнь…»; «Первое, что делает деревенский житель, всю жизнь вкалывавший до бесчисленного пота…»; «…Пламя хлюпало под ногами…»; «…Какая-то птица начинает кружить на предмет его печени…»; «…Солнце уже сквозило краем сквозь лиственничный лес…»; «…Мужская пухлая кисть в обручальном кольце…»; «…Сквозь валежник прядей, из-под челки, выкарабкался коричневый глаз, огромный, как медвежонок…». И так далее, и тому подобное. Как можно изучать и познавать русский язык на подобных примерах?

Приведенные цитаты – не случайные ошибки. Это и не ошибки, о которых писал Ю.Н. Тынянов – ошибка как новый конструктивный принцип. Это стиль, кочующий из книги в книгу. Это, скорее всего, признак чуждости избранному занятию, своего рода – отсутствие слуха. Приведенные цитаты отнюдь не из ранних или не самых удачных произведений, каковые имеются у многих прозаиков, пример тому – «Хозяйка» Ф.М. Достоевского. Цитируются книги, получившие престижные премии или вошедшие в премиальные короткие списки. В том числе, и в короткий список «Национального бестселлера». Кстати, уважаемый Петр Кузнецов, не доверяющий «Русскому Букеру», которым, по его мнению, премируют тех, «кто лжет и клевещет на прошлое <…> Родины», испытывает отчего-то доверие к «Национальному бестселлеру». Между тем премию эту в разное время получали (или попадали в ее короткие списки) такие литераторы как М. Шишкин, Д. Быков, А. Аствацатуров, Л. Улицкая, В. Сорокин, И. Денежкина, М. Елизаров и пр. Не станем касаться литературных достоинств, отметим только, что граждане эти не хуже букероносцев лгут и клевещут на прошлое (и не только) нашей с вами Родины. Да вот, не угодно ли: «Разговоры о российской духовности, исключительности и суверенности означают на самом деле, что Россия – бросовая страна с безнадежным населением…» (Д. Быков). «Страна, где власть захватил криминальный коррупционный режим, где государство является воровской пирамидой, где выборы превратили в фарс, где суды служат начальству, а не закону, где есть политические заключенные, где госТВ превращено в проститутку, где самозванцы пачками принимают безумные законы, возвращая всех в средневековье, такая страна не может быть моей Россией. Я не могу и не хочу участвовать в официальной российской делегации, представляя такую Россию» (М. Шишкин). С Улицкой, кажется, и так все ясно, обойдемся без цитат.

Критик А. Кузьменков утверждает, что «Нацбест всегда обслуживает клановые интересы». А несколько лет назад писатель И. Стогов попросту вышел из жюри Нацбеста со словами: «Предоставляю разбираться в этом компосте более опытным ассенизаторам!» Так что отсылка к литературным регалиям это, мягко говоря, не лучшая рекомендация в наши дни. А сами премии – не лучший указатель в литературном мире. С таким же успехом можно ориентироваться на болотные огни в лесной чаще. А ведь помимо той самой клановости, о которой пишет критик Кузьменков, существует обыкновенная субъективность. Л. Толстой, например, недолюбливал Шекспира, Набоков – Достоевского. Ну и представим, что Толстой и Набоков – члены жюри конкурса, в котором участвуют Шекспир с Достоевским. Тема о премиях претендует на отдельное исследование под рубрикой «Психология масс» или «Манипуляция сознанием», поскольку психология тех, кто премии раздает и получает, ясна и понятна. Интересны же те, кто верит в эти игры и принимает все за чистую монету.

В наше скорбное время многие явления приобрели новые черты. Не стала исключением и литература заодно с окололитературной жизнью. Симулякры завладели и сферой прекрасного. Означающее повсеместно отрывается от означаемого, виртуальное подменяет реальное, имитация явления – его суть. Писателей заменили проекты, а стало быть, литературу – лжелитература. Именно поэтому ни премиальные жюри, ни редакторы давно не обращают внимания на авторское косноязычие. Награждая, выбирают не писателя, а проект.

Почему учитель словесности не замечает подмены – это вопрос. Получается, что без мата любой текст хорош. Но неужели словесное бесчувствие может способствовать изучению и познанию русского языка? Неужели приведенные выше цитаты – это и есть та самая «чистая русская речь», о которой Петр Кузнецов написал, что навсегда полюбил ее? Не будем касаться содержания и стиля современных произведений, ведь речь в письме идет именно о языке, о красоте и чистоте его. Вспомним писателя-середнячка из группы «Стальное вымя»: «Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился». Никакого мата, эдакая посконная русская речь. Но разве тут красота слога и его изящество? Разве на подобном образце можно изучать или познавать язык? Едва ли. Зато вполне можно освоить косноязычие, убожество и пошлость.

Грустным показалось письмо учителя словесности. Грустным не только из-за двух сквернословиц, но еще и потому, что современный читатель совершенно дезориентирован и запутан. Само название письма – «женская проза» – что оно значит? В истории литературы остались имена Джейн Остин и Жорж Санд, Эмилии и Шарлотты Бронте, Мэри Шелли и Жермены де Сталь, Тэффи и Астрид Линдгрен, Любови Воронковой и Веры Пановой. Стоит ли называть наследие этих выдающихся писательниц «женской прозой», тем самым принижая и зауживая значение созданного ими? Конечно, ни новый «Франкенштейн», ни новый «Грозовой перевал» у нас на сегодня так и не появились. Так ведь и мужская проза не балует нас ни «Идиотом», ни «Двумя капитанами». Может, в таком случае, не стоит и внимание останавливать на гендерных особенностях современного литературного процесса?

Существует мнение, что нет мужской или женской литературы, есть литература хорошая или плохая. С этим сложно не согласиться. Ведь любое дело, за которое берется человек, он может сделать хорошо или плохо. А вовсе не по-мужски или по-женски. То есть, конечно, возможен и такой взгляд. Но применим он исключительно к подходам, а не к результатам. Как уж достигается результат, мужской ли грубой силою иль женской красотой, вопрос второстепенный. Не бывает женской или мужской стрельбы. Стрельба может быть более или менее меткой. А если речь идет, например, о хирургии, то операции получаются более или менее успешными, а не мужскими или женскими.

Женской литературой называют не столько книги написанные женщинами, сколько написанные для женщин. Ведь никто не может с точностью сказать, каков процент мужчин среди «литературных негров», пишущих под женскими brand’ами. Кто бы ни писал все эти штабеля иронических детективов, подписанных одним именем, или маленькие книжки про «любовь и разные страдания», подписанные другим, а рассчитаны они, в первую очередь, именно на женщин. Поскольку книги – это товар, а всякий товар рассчитан на своего покупателя. Любой человек охотнее купит вещь, о которой известно, что она создавалась именно для него – нехитрый торговый прием.

Кому-то очень не нравятся рассуждения о капитализме – проще вину за все беды валить на Сороса. Но даже если бы и не было вездесущего финансиста, положение дел в нашей литературе оставалось бы примерно тем же. Помимо всех прочих участников литературного процесса, есть книгоиздатель, который работает не за спасибо и нацелен не на просвещение народное. С учетом всех возможных источников прибыли – продажи книг, получения государственной поддержки и грантов, работы с премиальными фондами и писательскими brand’ами – книгоиздатель и выстраивает свою деятельность. С целью обезопасить себя от разного рода рисков он создает систему. Например, книги издаются в сериях (любовный роман, иронический детектив, современная проза), внутри каждой серии существуют свои проекты или brand’ы. Проекты эти рассчитаны на «поп-вкус», то есть на предпочтение успешного, обсуждаемого, тиражируемого, что с успехом и организуется для простодушного читателя. А кроме того, проекты предназначены для целевой аудитории. Читатель всегда выбирал автора, но Достоевского он знал по его книгам. Сегодня автор – это симулякр, имитация самого себя. Это тиражи, премии и некая роль: утонченный интеллектуал; уставший от мерзости жизни меланхолик; брутальный пацан, защищающий правду; православный, а главное, воцерковленный христианин и пр. И читатель ценит не произведение, а образ. Потому что это «свой», это – «наш», условно белый или красный, в зависимости от предпочтений. Для какой-то аудитории и Улицкая с Толстой – «свои». И неважно, что и как они там пишут, важно, что они «наши».

И вот в пику матерщинникам и клеветникам, «своим» подчас оказывается не шибко даровитый, зато шустрый малый, в задачу которого входит именно не материться и не лгать на Родину, потому что не этого ждет от него целевая аудитория. В солидарность, за милый и приятный образ публика готова простить и косноязычие, и плагиат, и пустоту.

Когда любимые советские писатели оставили свои автографы под печально знаменитым «Письмом 42-х», когда они, как А. Дементьев, Б. Васильев, Г. Бакланов, принялись лгать и клеветать на прошлое, их многие разлюбили и отринули. Не потому, что их тексты испортились на солнышке и стали вдруг непригодными, а потому, что сами они стали чужими. С тех пор так и повелось: читают, любят и хвалят у нас по преимуществу «своих». Что, впрочем, совершенно неудивительно для страны с вялотекущей, холодной гражданской войной.

Почему все так происходит? Дать какой-то исчерпывающий ответ невозможно. Мы видим ситуацию извне, а не изнутри, не будучи ни монополистом или хотя бы крупным игроком книжного рынка, ни чиновником соответствующей государственной инстанции. Но мы видим, что русской литературой сегодня называют откровенно плохие тексты, что литературы как таковой у нас нет, а есть какой-то грандиозный междусобойчик, и что, наконец, читатель принимает за литературу то, что ею не является.

Откровенно плохие тексты – это вовсе не обязательно мат-перемат. Это и отсутствие чувства языка и стиля, это безвкусица и пустота, это пугающее невежество и плагиат и много чего другого. А. Кузьменков как-то заметил: «Я давно говорю, что скоро у нас литературные награды начнут давать за знание алфавита». Добавим к этому: а за изящную словесность в скором времени начнут принимать ресторанное меню.

На самые разные группы читателей находятся свои писатели. И если читатель отвращается от Улицкой, то ему немедленно предложат что-нибудь другое, но по сути ничем не лучшее. Все те же косноязычие и пустота. Поэтому по большей части современная медийная литература не может ни научить языку, ни служить делу воспитания и образования. Вольно или невольно эта литература достигает одной-единственной цели: оболванивает своих читателей, прививает им дурной вкус. И уж кому как не учителям словесности стоило бы в первых рядах выступить против катящихся стен, бесчисленного пота и мужских кистей в обручальных кольцах.

Так что же это такое? Кому это выгодно? Зачем нужно всеобщее опрощение и появление пользующихся доверием проводников нужных идей? С одной стороны, это, пожалуй, выгодно родной власти, с другой – геополитическим противникам. Но не будем сбрасывать со счетов и книгоиздателя, который никогда не утверждал, что занимается благотворительностью. Литературные проекты создаются в расчете на разную аудиторию, но ведь и участники этих проектов должны обладать особыми качествами. Во всяком случае, индустрия не может иметь дело с сомневающимся творцом, который – кто его разберет? – возьмет да и сожжет рукопись в самый неподходящий момент. Индустрии неудобно работать в условиях неконтролируемого развития стилей и направлений, в условиях противостояния разных творческих течений и групп. Проще объявить, что на дворе постмодернизм, что нет ничего абсолютного, а шедевры назначать по мере необходимости. Словом, своеобразию современного литературного процесса поспособствовало единство идеологического с коммерческим.

Понятно, что читателю недосуг разбираться во всех этих окололитературных перипетиях. По старинке воспринимает он все происходящее всерьез. Между тем все давно знают, что телевизор обманывает и оглупляет. Никто же не удивляется рекламному вранью, никто не торопится «сникерснуть» и не верит, что «чистота – это чисто Tide». Телезритель понял, что за последнюю четверть века многое изменилось и существует по новым правилам. А вот читатель почему-то знать не желает, что современный писатель – это отнюдь не то же самое, что писатель сто или пятьдесят лет назад; что, как правило, это не инженер человеческих душ, виртуозно владеющий словом, а show-men, отягощенный текстом. Текст для значительной части литераторов становится атрибутом и начинает играть второстепенную роль. На первый план выходит именно авторский образ. И чем ближе образ той или иной группе читателей, тем охотнее ему доверяют и принимают за «своего». Не важно, что на поверку интеллектуал окажется невеждой, патриот – сребролюбивым честолюбцем, а в ироническом детективе иронии отыщется не больше, чем в папской энциклике. Ведь известно, что с иллюзиями не так-то просто расстаться. Собственно, на этом и преуспевают манипуляторы общественным сознанием.

Уже в постскриптуме своего письма учитель Кузнецов написал: «Слабо напечатать? Печально. А нет большей беды, чем печаль». Нет, уважаемый Петр. Гораздо печальнее, что «мы ленивы и нелюбопытны», что сами потворствуем вырождению любезной Вам чистой русской речи, заигравшись в войнушку и потакая всем подряд, рядящимся «своими», что до сих пор позволяем манипулировать собой, не желаем понимать смысла происходящего вокруг и крестимся только в том случае, когда гремит гром.

Бритва Оккама для «нового реализма»

Критические замечания по поводу «нового реализма» высказывались, и не раз. Критика касалась как творчества «новых реалистов», так и самого термина. В 2010 г. «ЛГ» провела обсуждение темы, и многие достойные критики выразили свое отношение к явлению. Например, И. Фроловым и вовсе был вынесен приговор: «Не найдя у себя таланта, они («новые реалисты» – С.З.) объявили талант украшательством». Критики, лояльные к «новому реализму», как, например, А. Рудалев, считают, что обсуждение «нового реализма» – «закрытая» тема, а возврат к обсуждению называют «дурным тоном». Ни в коей мере не желая считать А. Рудалева мракобесом, стоящим на пути просвещения и поиска истины, отметим, что дурной тон – это все же, пожалуй, считать исследования дурным тоном. Ведь никого не удивляет, что по сей день пишутся статьи, монографии и диссертации о творчестве Гомера, жившего, как известно, почти три тысячи лет назад. Так почему же нельзя исследовать явление нам современное?

И все же, несмотря на многочисленные высказывания в адрес «нового реализма», главного, как представляется, так и не было сказано. Но обо всем по порядку.

Историю возникновения понятия «новый реализм» проследить несложно. Принято считать, что после распада СССР в отечественной словесности в качестве главенствующего направления утвердился постмодерн или постмодернизм. Другими словами, в моду вошли произведения, для которых в той или иной степени характерны следующие черты: интертекстуальность; пародийность и ирония; многоуровневая организация текста; прием игры; неопределенность, культ ошибок, пропусков, фрагментарность и принцип монтажа (принцип ризомы); жанровый и стилевой синкретизм; театральность, использование приема «двойного кодирования», явление «авторской маски», «смерть автора». Однако все это откровенно не ново – цитирование, например, присутствовало в литературе и XX, и XIX вв. А взять хотя бы «Пиковую даму» А.С. Пушкина и «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского. То, что называется «интертекстуальность» прочно связывает два произведения. Однако это не превращает Достоевского в постмодерниста. Да и прочие черты, характеризующие литературу постмодерна, в той или иной мере встречались в литературе классической и в литературе модерна. В то же время постмодернизм – это не только гипертекст вроде романа «На ваше усмотрение» Р. Федермана.

Принципиально новым, пожалуй, является «смерть автора». Сам Р. Барт, описавший устранение Автора, постоянно подчеркивает новизну явления, противопоставляя Автора и скриптора, прошлое и настоящее. К тому же XX–XXI вв. характеризуются целой связкой разного рода смертей: смерть Бога, смерть Буржуа, смерть Отца и, наконец, смерть Автора.

Когда Р. Барт рассуждает об этой самой «смерти Автора», он отмечает, что нет Автора, нет и стиля, зато есть некий необъятный словарь, из которого Автор черпает письмо. Автор уже не первичен, он даже не вынашивает книгу. Место Автора занимает скриптор, рождающийся вместе с текстом. Скриптор не творит, не «отделывает» свое произведение, его деятельность сугубо начертательная. Нельзя отдать предпочтение стилю или виду письма, текст состоит из цитат. Скриптор смешивает разные виды письма, сталкивает их, но не опирается ни на один из них. Новая литература – Барт честно призывает называть ее «письмом» – не подчиняется законам, не признает за текстом тайн и дает начало иной деятельности, связанной с текстом.

Мы еще вернемся к «смерти Автора», а пока обратимся к «новому реализму». Итак, в постсоветской России была создана система популяризации литературы постмодерна, в то время как реалистическое направление подвергалось всяческой обструкции. Наконец, по мнению С. Казначеева, постмодернизм наскучил, и критика с читателем обратились к реализму, который за последние годы изменился и стал новым. Так и появилось понятие «новый реализм».

Но ни постмодернизм, ни реализм, ни любое другое направление в литературе не является пассивно лежащим предметом, произвольно или с умыслом извлекаемым на свет Божий. В каждую эпоху в зависимости от господствующих ценностей формируется тот или иной тип культуры. Поэтому постмодернизм – это, во-первых, состояние умов на определенном этапе истории. И уж только во-вторых, философское и литературное направление предлагающее инструментальную теорию для описания этого состояния. Человек, преодолевший постмодернизм в себе, естественным образом потеряет интерес к постмодернизму в культуре и найдет иные пути самовыражения.

Но как бы то ни было, выдумав «новый реализм» в 90-е гг. XX в., группа литераторов попыталась обособиться от соцреализма, подвергавшегося в то время нападкам. И неспроста теоретики «нового реализма», словно заискивая и оправдываясь перед хулителями, пишут, что «реализм стал иным, не таким, как прежде, новым». В 1997 г. в Москве состоялась научно-практическая конференция, посвященная «новому реализму». В выступлениях, опять же интонационно напоминавших оправдания, прозвучали отсылки к новым реалиям, идеологическим и мировоззренческим изменениям.

Эстафету «нового реализма» подхватили молодые писатели. Но убедительного обоснования для использования нового понятия снова не последовало. Объяснения молодых «новых реалистов» порой весьма пространны и пышны. Так, например, в журнале «Новый мир» был опубликован манифест «нового реализма» пера С. Шаргунова. Манифест под названием «Отрицание траура», по сути, наделяет правом любого желающего создавать литературные произведения. Манифест отрицает не траур, а стиль и качество, необходимые до сих пор в литературе. И то, и другое, по мнению С. Шаргунова, это те неясные и расплывчатые категории, которые используются для обличения «нового реализма». В то время как «искусство – цветущий беспрепятственно и дико куст, где и шип зла, и яркий цветок, и бледный листок. Кому мил этот вариант – тот за устранение любых препон искусству. Мы знаем другой куст, сияющий идеологической стрижкой, – искусство усеченное, обреченное на свистящие ножницы садовника. Садовник задает искусству координаты и убирает все, что их перерастает». При этом С. Шаргунов объявляет «новый реализм» орудием в борьбе против постмодернизма.

Выше мы намеревались вернуться к «смерти Автора». Но, думается, что целесообразно было бы не просто вспомнить Р. Барта, а сопоставить его рассуждения о новой литературе или «письме» и новом авторе или скрипторе с манифестом нового реализма.

«Постмодернистские произведения – цирковой номер, фокус, – уверяет нас С. Шаргунов. – Следишь, ждешь, задрав голову: что еще выкинет, чем удивит еще? Постмодернизм как тенденция заведомо исчерпан, должен пересохнуть». Но если понимать под постмодернизмом фекально-генитальные фантазии В. Сорокина или В. Ерофеева, тогда, пожалуй, с С. Шаргуновым трудно не согласиться – невозможно всю жизнь читать порнографические этюды или пародии на великих, рано или поздно это надоест. Но постмодернизм, как мы убедились выше, это явление гораздо более сложное. «Стиль. Но если и постмодерн, и идеологические кандалы – это беды временные, то более изощренную угрозу я различаю со стороны Стиля», – пишет С. Шаргунов в своем манифесте. И продолжает: «Сегодняшняя “качественная” проза почти лишена художественности. Нагромождение сложных обесцвеченных предложений, пошлость, мизерность, сальная антипоэтичность… Невнятная “бытовуха”, тухлые котлеты… И тянется, тянется предложение за предложением – о ком? о чем? – слякотная проза…»

Вслед за С. Шаргуновым, А. Рудалев заявляет следующее: «С точки зрения “нового реализма” разговоры о критериях качества даже не то, чтобы бесполезны, они вредны. Все они рано или поздно переходят в эзотерическую с масонским душком сферу. Цель их одна – положить живой дышащий становящийся и развивающийся литпроцесс в прокрустово ложе схем с кандалами сомнительных истин. Разговоры о критериях в какой-то мере, можно воспринять за наследие постмодерна и все это, буквально воспринятое, ведет к вырождению. Здесь следует вспомнить Византийскую литературу. Ограниченная четкой матрицей и знанием о том, каким должно быть настоящее произведение, по каким прописям оно строится и какими критериями его можно оценивать, она свелась к банальной компилятивности и цитации. Что особенно сильно развивалось в ситуации отсутствия богословских диспутов и при неимении личного мистического опыта. Как только были нарушены эти критерии и преодолены стереотипные рамки, возник исихазм, Григорий Палама, а на Руси – второе южнославянское влияние, которое при благоприятном стечении обстоятельств могло стать соизмеримым с Ренессансом. Все это, конечно, очерчено слишком упрощенно, но аналогия, надеюсь понятна. Поиск критериев – лукавый подход, он как раз направлен на то, чтобы подверстать под литературу то, что, хромая, влачится за ней – инвалидный обоз на иждивении. И здесь в состоянии пафосного озарения можно проговорить еще одну тривиальную банальность: литература, если она в развитии, на десятки миль впереди всего устоявшегося, определенного, устаканившегося. Она в движении, любые критерии в состоянии покоя. Поэтому и будет восприниматься аномалией, некой ошибкой, граничащей с чудом, потому как всегда революционна и стихийна, рождается из соединения несоединимого, по типу простой пушкинской формулы: “Мороз и солнце / День чудесный”. И здесь нужно признать, что, без конца муссируя проблему качества, мы не поймем ни Пушкина, ни “Братьев Карамазовых” Достоевского, ни наших современников-писателей. Критериев, с точки зрения “нового реализма”, не может быть еще и потому, что многообразие в этом подходе позволяет избегать диктата той или иной эстетики. Это действенный противовес эстетическому литературному тоталитаризму». Что ж, помимо того, что этот текст вполне отвечает заявленным принципам, в том смысле, что качество ему не присуще, он едва ли выражает какое бы то ни было новшество.

Впрочем, неизвестно, что именно имеет в виду С. Шаргунов под «качественной» прозой. Быть может, при ближайшем рассмотрении эта проза оказалась бы как раз таки «некачественной». Но слово сказано, из манифеста «нового реализма» мы узнаем, что «новый реализм» противопоставляет себя стилю, качеству текста, препонам или, другими словами, требованиям, предъявляемым тексту классической критикой. Но не напоминает ли нам этот «цветущий беспрепятственно и дико куст» рассуждения Р. Барта? Ведь не столько идеология, государственная машина, сколько сам Автор и есть тот самый садовник, подрезающий кусты, а иначе говоря – «отделывающий» свой текст. Смешение разных видов письма, отсутствие опоры, текст, состоящий из цитат. Литература, не подчиняющаяся законам и не признающая за текстом тайн. А отрицание стиля и качества, – не связано ли это с отсутствием необходимости «отделывать» свое произведение, с сугубо начертательной деятельностью? Кусты разрастаются в беспорядке только в том случае, когда садовник (Автор) исчезает (умирает). При помощи эвфемизма «новые реалисты» в своем манифесте говорят о себе как о постмодернистах, каковыми, по сути, и являются. И разве это не игра с читателем: называть себя реалистом (да еще «новым»), будучи постмодернистом и завуалированно утверждая постмодернизм как принцип?

Следует признать, что сам по себе постмодернизм – явление нейтральное и даже закономерное. Это естественная реакция культуры на состояние умов, а не какое-то злонамеренное и злокозненное явление – теория заговора здесь явно не при чем. К. Кизи, К. Воннегут, Дж. Фаулз, П. Зюскинд, У. Эко, Х.-Л. Борхес, Х. Кортасар, М. Кундера, М. Павич – представители постмодернизма не такие уж монстры, безграмотные и озабоченные. Но большинство произведений постмодернизма (включая так называемый «новый реализм»), написанных на русском языке и (подчеркнем это) одобренных издателями, находятся на гораздо более низком уровне письма, оттого-то «постмодернизм» стал у нас почти ругательством. Во всяком случае, рассуждения Р. Барта относительно «смерти Автора» многие пишущие поняли чуть ли не буквально и фактически отстранились от собственных текстов, вообразив, что отныне дозволено «городить» неграмотную и болезненную чушь.

Из текстов «новых реалистов», а также из их манифеста следует, что «новый реализм» – это и есть постмодернизм. А новое понятие и провозглашение себя орудием борьбы с постмодернизмом – не более чем игра, присущая постмодерну. Этим и объясняются все претензии критики классического типа к «новому реализму», отсюда их («новых реалистов») малограмотность, косноязычие, разорванность и недоношенность произведений. То, что Р. Барт предлагал считать и называть «письмом» – отличным от «литературы» понятием – невозможно пытаться понять и объяснить с точки зрения литературы и классической критики. Оттого и выглядят странно современные критики, разбирающие тексты «новых реалистов» как действительный реализм, в то время как тексты эти могут быть поняты только с точки зрения постмодерна. «Что такое?» – восклицают критики. И откуда эта занудная повествовательная манера, «спустярукавный» текст, сквозь который приходится продираться, откуда эта фрагментарность, разорванность, зачем аллюзии вплоть до плагиата, зачем в таком количестве «черный юмор», копролалия и копрофагия? Взгляните на «новый реализм» как на постмодернизм, господа критики, и вопросы отпадут сами собой.

Постмодернистский текст довольно специфичен и связан, как, например, и соцреализм, с «духом времени», поэтому ничего удивительного, что стоит перемениться «духу времени», и возобладает другой стиль и другой взгляд на текст. Это же касается и «нового реализма», который, по сути, является постмодернизмом, правда, не лучшим его проявлением.

Современная отечественная словесность, возникшая или настигшая читателя после 1991 г., представляет собой продукт трансгрессии. Если соцреализм пребывал на службе у государства, подчиняясь запрету, то постсоветская литература – это очевидное преодоление запрета. И до тех пор, пока волна трансгрессии не пойдет на убыль и не спадет окончательно, в очередной раз уступив место запрету в той или иной форме, нынешний разгул страстей в словесности не будет преодолен.

На протяжении последних двух десятилетий к понятию «новый реализм» прибегают писатели, по той или иной причине нуждающиеся в новой «вывеске». Однако ничего нового по существу «новый реализм» не содержит. Никакими смыслами, а также связью с реальностью он не обладает. Более того, «новый реализм» есть не что иное, как худший образец постмодернизма. Так не нужна ли «новым реалистам» всего лишь бритва Оккама?

«На руинах основ…»

Помните, как недавняя свадьба в семье краснодарской чиновницы Хахалевой вызвала бурю общественного возмущения? А заодно породила немало толков и навела на неожиданные размышления. Кроме морально-нравственного облика, общественность проявила интерес к порочащим связям судьи, а заодно и к лицам, почтившим своим посещением нашумевшую свадьбу. А среди лиц были замечены Иосиф Кобзон, Николай Басков, Сосо Павлиашвили, Валерий Меладзе… Соскользнув с темы коррупции на тему «талант и злато», общественная мысль возбудила новое недовольство, потому что артисты от факта получения гонораров принялись дружно отказываться, а Иосиф Кобзон даже назвал подобное любопытство по отношению к артистам «хамством». Но тут проявилась Ксения Собчак и, сказав что-то вроде «бросьте трепаться», раскрыла страшную гонорарную тайну. И в обществе разгорелись новые споры.

Оказалось, что многие вообще не одобряют практику подработки артистами вне сцены. Кому-то show-business претит как таковой со всеми своим приемчиками и подходцами, а так называемые «звезды» ничего кроме стойкого отторжения давно не вызывают. Кто-то высказывался о беспринципности артистов, готовых за деньги выступать хоть перед чертом лысым. Словом, вполне себе рядовое для современной России событие, пусть и с криминальным душком, вывело на вечные темы. Впрочем, современным искусством можно возмущаться или восхищаться, но нельзя не признать очевидного: никакое искусство и, шире, никакая культура не существует в отрыве от общества. Каково общество, каковы его ценности, такова и культура. И чем ругать режиссеров с музыкантами, лучше уж признаться честно: это не они такие – это все мы такие. Если в Средние века главной ценностью был Бог, то и культура определялась религией. Философия, литература, живопись, музыка имели по преимуществу религиозный характер. Но если главной ценностью стал «рынок», деньги, успех, то какой и быть культуре, на что ориентироваться искусству?

Современное искусство вполне можно сравнить с производством, которое бывает массовым и кустарным. Другими словами, любой товар может производиться крупным производителем в большом количестве и распространяться затем через торговые сети. А может быть создан вручную поштучно и реализовываться при помощи лавки, ярмарок, интернета или каким-нибудь иным экзотическим способом. Логика товара – увы! – распространяется сегодня на все сферы жизни, поэтому в таком сравнении нет ничего удивительного. Даже сам термин – show-business, – то есть предпринимательство в сфере зрелищ, говорит в пользу такого сравнения. Ведь бизнес, каким бы товаром он ни занимался, преследует всегда одну и ту же цель – прибыль, и использует при этом схожие в общих чертах способы ее достижения. Для прибыли бизнесу необходимо: наличие товара, относительно приемлемое его качество, стабильное производство в необходимых масштабах, изучение спроса и/или его формирование, последующее продвижение товара с учетом этого спроса и, наконец, реализация товара. Все это касается и автомобилей, и йогуртов, и книг, и спектаклей, и даже песен с танцами. Существует мода на мюзиклы? Пожалуйста, найдем, кто бы создал «попопсовей мотив и стихи», подберем красивые костюмы, душераздирающий сюжет, и… проект готов. В обществе появился спрос на героев и подвиги? Да ради Бога: вот герой, вот подвиги, а вот и книги с их описаниями – еще проект. А что если потребитель зрелищных услуг не примет героического писателя или концептуального режиссера?.. А премии-то на что?! Ну кто же отвергнет творцов, увешенных, как новогодние елки шарами, премиями? Разве что невежда или дурак.

Производителю всегда важно найти свою аудиторию или нишу, важно привлечь внимание к товару или торговой марке, и можно выходить к покупателю. И в этом смысле торговая марка «Николай Басков» ничем не хуже марки «Dior» или «Chanel». Но если для парфюмерии конкуренция и прочие законы рынка идут на пользу, то искусство, обращенное в товар, постепенно перестает быть искусством. А потому стоит ли удивляться происходящему на эстраде и в кино, в театре и в литературе. И дело даже не в том, перед кем выступают артисты. Все-таки исполнительское искусство предназначено для зрителя, то есть рассчитано на немедленный отклик. Играть, танцевать или петь «в стол» невозможно, а потому такое искусство не может не учитывать спрос и легче вписывается в рыночные условия. Профессия артиста и заключается в том, чтобы выступать и получать за выступления гонорары. А судья Хахалева со всеми своими домочадцами и сомнительными друзьями вполне могла бы оказаться на самых дорогих местах какого-нибудь концертного зала при выступлении все тех же Кобзона с Басковым. И никому не пришло бы в голову отменять концерт на том основании, что в зале потенциальные коррупционеры. Судья Хахалева – такая же гражданка Российской Федерации, как и все остальные, и почему бы ей не пригласить на свадьбу дочери известных артистов? Откуда на это деньги – другой вопрос. Причем вопрос к Хахалевой, а не к Баскову.

Во все времена поэтов и артистов, певцов и художников приглашали выступать те, кто имел возможность платить гонорары. Вспомним «Гамлета»: «Розенкранц: …Если люди вас не радуют, то какой постный прием найдут у вас актеры; мы настигли их в пути; и они едут сюда предложить вам свои услуги». За свою работу получали плату Леонардо да Винчи и Тициан, Гойя и Веласкес, Амати и Страдивари. Ломоносов и Державин посвящали и подносили оды императрицам. То есть дело не в гонорарах как таковых. Стоит лучше обратить внимание на репертуар того же Николая Баскова. Итак, «Вишневая любовь»:

Смотрят счастливые глаза,

Из-под ног убегает земля.

Чувства, сквозь время голося,

Целовали, любовь вороша.

И ночь с луной наедине

Укрывали любовь, чуть дыша.

И моя вишневая любовь

Всю весну насквозь прошла…

Если оставить такие мелочи, как отсутствие рифмы, хочется спросить: как это чувства могут голосить сквозь время или целовать неизвестно кого, одновременно вороша любовь? Да и вообще, как могут чувства ворошить любовь – сами себя, что ли, они ворошат? Или это были какие-то другие чувства? И как это ночь наедине с луной могли укрывать любовь – уже трое, не получается наедине.

А вот песня «Я подарю тебе любовь»:

Звезды светят неслучайно, где-то есть моя.

Я ищу источник счастья, сердцем горя.

На окраине вселенной среди двух миров

Я найду счастливый вечер, встречу любовь…

Можно, конечно, порадоваться наметившейся рифме, но вопросов остается еще множество: и насчет астрономического открытия (мы-то думали, что Вселенная бесконечна), и насчет блужданий в коридорах времени, и насчет неких двух миров. Да и просто насчет корявых, бессмысленных виршей. Что же такое случилось с Николаем Викторовичем, как-никак Народным ныне артистом РФ, исполнявшим когда-то арии Ленского в «Евгении Онегине» Чайковского или Моцарта в «Моцарте и Сальери» Римского-Корсакова? Все очень просто, если знать, кто автор вышеозначенных стихов. Строки принадлежат Михаилу Гуцериеву, российскому миллиардеру, мажоритарию Промышленно-Финансовой Группы «САФМАР» («РуссНефть», «Русский уголь», «Моспромстрой», «Бинбанк» и пр.), владельцу британской компании «GCM Global Energy Inc.» и т. д. А еще Михаил Сафарбекович пятикратный лауреат фестиваля «Песня года» в номинации «Поэт года», сорок четыре песни на его стихи получили награду «Шансон года», а десять – награду «Золотой граммофон», Союз писателей России наградил поэта медалью М. Шолохова, его стихи регулярно публикуются ведущими литературно-художественными изданиями страны, а в номинации «Поэт года» он стал лауреатом премии BraVo. Наконец, 31 декабря 2019 г. на телеканале НТВ вышел новогодний мюзикл-сказка «1001 ночь, или Территория Любви», полностью составленный из песен поэта. А еще он лауреат ежегодной премии журнала «Наш современник» за 2015 г. в номинации «Поэзия», песни же на слова М. Гуцериева поют А. Пугачева и К. Орбакайте, И. Кобзон и С. Ротару, и многие, многие другие.

Когда-то М. Бернес, вдохновившись стихами М. Исаковского, исполнил песню «Враги сожгли родную хату…» Исполнил так проникновенно, что подарил песне второе рождение. Интересно, чем именно вдохновлялся И. Кобзон, когда пел:

…Доля женская – воля мужская,

За любовью – сотни забот.

Бьются женские чувства и, жизнь зарождая,

Сверяют с луной гороскоп.

<…>

Нежность женская – страсти мужские,

Ты за слезы не упрекай.

Наши женщины любят цветы полевые

И ночью любовь невзначай…

Кто-нибудь представляет себе зарождающие жизнь чувства, которые сверяют с луной гороскоп? А главное, зачем эти чувства сверяют гороскопы? Для определения пола зарождающейся жизни, что ли? Но самое пикантное это, конечно, «любовь невзначай». Это как, делая вид, что ничего не происходит? Особенно вкупе с полевыми цветами.

А что чувствует К. Орбакайте, припевая:

По московским заснеженным улицам

Топчет медленно снег народ.

Город мысли читает по лицам,

И скользит под ногами лед.

<…>

Сквозняки по серым подъездам,

По кривым асфальтовым съездам…

Кто кого топчет, почему лед скользит, если должны скользить ноги, что такое «сквозняки по кривым асфальтовым съездам»? Что вообще за абракадабра?..

Но самое ужасное, что это уже обыденность. Как в порядке вещей стало то, что не так уж давно театр им. Гоголя «подарили» не вполне, очевидно, здоровому человеку, что лучшими писателями (как в поэзии, так и в прозе) у нас традиционно уже называют людей откровенно слабо владеющих письменной речью и не обладающих художественным даром. Логика товара давно добралась и до искусства. В соответствии с этой логикой, произведения оцениваются не по достоинствам, а, например, по степени известности автора их создавшего. Явление, в общем-то, не новое, но сегодня получившее особенно широкое распространение.

В повести Н.В. Гоголя «Портрет» талантливый и многообещающий художник чудесным образом становится обладателем большой суммы денег. Он знает, что нужно еще много учиться и развивать свой талант. Но он устал от постоянной нужды, а потому, заполучив деньги, немедленно снимает дорогую квартиру и начинает писать портреты богатых петербуржцев. Его умения и опыта вполне хватает для этого нехитрого дела. Пытаясь писать по вдохновению, он, в конце концов, оставляет эти попытки и старается во всем угодить клиенту. Так мало-помалу он делается модным и богатым живописцем. Но однажды, увидев картину настоящего художника и поняв, что его собственному таланту уже никогда не подняться на такую же высоту, он приходит в отчаяние. Мы же сегодня имеем дело не только и не столько с недоразвитыми талантами, но зачастую с полным их отсутствием. И Гуцериев тут не исключение. Вот еще примеры из современной поэзии:

Птицы вечности реют повсюду

и в небесные трубы трубят.

Молча слушаю, мою посуду,

ты не слышишь, ты моешь ребят.

Мы оглохли от хриплых и разных

свистунов на руинах основ,

от пророков ленивых и праздных,

извращающих истинность слов…

А это другой современный поэт:

Блестела никелем кастрюля,

Варился суп совсем простой,

На подоконнике кошак-чистюля

Прилег, лишен уюта на постой.

На кухне ведь тепло зимой

И рядом человек о чем-то говорит,

Но видно по нему – ушел в запой

И на звонки он отвечать уж не бежит…

Уместно ли вообще рассуждать здесь об искусстве? А между тем, это произведения ведущих, многократно премированных современных российских поэтов, чьи произведения включены в учебные программы школ и вузов. Можно ли тут говорить о гармонии, о новизне, об интуиции, о каких-то открывающихся смыслах, о тайне?.. Возможно, стихотворцы и пытались особым способом познать мироздание, вот только на выражение этого познания им очевидно не хватило ни наития, ни художественных средств.

Само собой разумеется, что свои миллиарды член Союза писателей Михаил Гуцериев сделал не на стихах и песнях. С их помощью он лишь намеревается снискать славу русского писателя, поэта-песенника. Но его творчество все-таки поспособствовало слиянию бизнеса с искусством, позволив заработать артистам. Выше мы убедились, что искусством вполне можно зарабатывать себе на жизнь. Правда, одно дело, когда творец продает созданное по вдохновению, когда тот, кто платит, готов платить именно за авторскую работу. И совсем другое, когда художник руководствуется исключительно расчетом и выгодой. Искусство и бизнес – совершенно разные сферы человеческой деятельности. Перед ними разные цели и разные средства достижения этих целей. Деньги любят стабильность, искусство импульсивно и непостоянно. В искусстве, по слову М. Цветаевой, главное – это «подверженность наитию» и «управа с этим наитием». Но наитие не является по вызову, а управа с ним занимает непредсказуемое время. Да и с деньгами нельзя обращаться по наитию.

Какое же отношение «птицы вечности» или «кошак-чистюля» могут иметь к бизнесу? Самое прямое. Начнем с того, что искусство давно уже перестало быть простым копированием действительности. В XX в. искусство понимается как способ «визуализации бытия» через образы, знаки, символы. Художник ищет скрытые, недоступные большинству смыслы и образно, символически передает их в произведении. Читателю и зрителю остается внимательно вслушиваться и всматриваться.

Для Кандинского искусство учит воспринимать духовное в материальном, для Блока «искусство есть только космос – творческий дух, оформляющий хаос». Блок уверен, что вне символа вообще нет искусства, а художник – это «тот, кто слушает мировой оркестр и вторит ему, не фальшивя». И Блок, и Цветаева понимают искусство как одержимость, а назначение художника видят в том, чтобы прислушиваться к мирозданию, быть инструментом в руках высших сил. Искусство предстает непрерывной цепью, крепящейся традицией и приращаемой новизной. Причем новизна эта касается не только и не обязательно формы, но и смысла. Задача художника – видеть невидимое, слышать неслышимое и делать это внятным для других. Вместе с тем, настоящее искусство не должно быть полностью объясняемым, всегда должна оставаться какая-то неразгаданность, неповторимость. Гармония… смутные прозрения… тайна… «виденье гробовое, / Незапный мрак иль что-нибудь такое…» В настоящем искусстве есть что-то, что ускользает от прямолинейных и рациональных толкований, какой-то незримый нерв, доступный только ощущениям.

Но времена и ценности меняются. Каждая эпоха привносит в искусство что-то свое. Какое может быть оформление хаоса, если ценностью стал личный успех? К тому же не всякое искусство, не всякое произведение может быть понято и принято сразу. Там, где требуется вдумчивость, погружение, разгадка символов, успех возможен только со временем. А это уже не актуально. Прибавим сюда же исчезновение цензуры, свободу слова и творчества, когда каждый имеет право писать, петь и говорить, что заблагорассудится, да еще устойчивое разделение российского общества на группки «своих» и «чужих».

Чем больше свободы, тем больше случайных людей, тем меньше стремления оформлять хаос, тем ничтожнее значение творца в обществе. Зато появляются PR-технологии, show-business и «творческие стратегии», когда чуть ли не самым важным становится имидж или образ автора. Так что творца зачастую современная критика оценивает не по произведениям, порой никчемным, а по стратегии. И чем ближе она к запросам потребителя, тем успешнее может стать автор. Кого только не встретишь на просторах современного искусства: непонятые и лишенные советского гражданства диссиденты, бесстрашные бойцы всех военных кампаний, непримиримые оппозиционеры, бескорыстные благотворители, отважные защитники сирых и убогих, беспримерные праведники, миллионеры-мошенники и т. д. и т. п. Впрочем, эпатаж – умение обратить на себя внимание самым необычным способом и заставить о себе говорить – тоже идет в ногу с успехом. Зато те, кто по старинке продолжает оформлять хаос, рынку неинтересны, а потому широкой публике неизвестны. Цветаева считала, что Маяковский появляется на публике в знаменитой желтой кофте, когда нужны деньги. В остальное время он творит в уединении. Но к XXI в. желтая кофта стала чуть ли не обязательным и единственным атрибутом.

Одновременно с прочими рыночными принципами утвердился и принцип релятивизма, то есть равнозначности любых творений. И если не все, как Михаил Гуцериев, могут заставить Кобзона спеть, а Гафта прочитать, то уж опубликовать-то свои творения всем под силу. А многим даже доступно организовать написание рецензий и присуждение премий. Не Кобзон, конечно, но тоже кое-что.

Когда-то принцип релятивизма применяли к андеграунду – инакомыслию, авангарду, абстракции, но сегодня он применяется повсеместно. Попробуйте, укажите на корявость и бессодержательность потока текстов. И услышите, что ничего не понимаете – раз, завидуете – два, что это «новый реализм» «иль что-нибудь такое» – три. Почему, если можно одним, то нельзя другим? Если «Вишневая любовь» стала лауреатом фестиваля «Песня года-2014», то чем хуже птицы вечности и кошак-чистюля? А чтобы не было вопросов, творчество М. Гуцериева, Е. Васильевой, А. Улюкаева и им подобных вскоре вполне могут отнести к «новому авангардизму» или «постабстракционизму». Кстати, у всех троих неплохая «творческая стратегия», то есть именно то, как мы выяснили, что нужно вместо гармонии, оригинальности, трудолюбия, творческой работы, поиска новых форм и авторского миропонимания.

Все это красноречиво свидетельствует только о том, что российское искусство зашло в тупик. Но если говорить о стране в целом, то ощущение тупика возникает у многих. Особенно же это ощущение обостряется, когда узнаешь, что правосудие в нашей стране вершат люди, не имеющие даже специального образования, зато имеющие прочные и обширные связи в криминальном мире. И если бы судья из Краснодара Елена Хахалева была единственным неприятным эпизодом в современной истории России, можно было бы посмеяться и забыть. Но время от времени мы слышим о проворовавшихся губернаторах и министрах, о придурковатых оппозиционерах и депутатах-уголовниках. Зато ничего внятного мы не слышим ни о какой-нибудь стратегии развития нашей страны, ни о новых идеях и смыслах. И если это не тупик, то что такое, спрашивается, тупик.

Михаил Гуцериев в окружении прислуживающих артистов – своего рода модель российского общества. В самом центре олигархи, в ближнем круге те, кто пользуется от щедрот, затем те, кто не пользуется, но очень хотел бы, а на периферии принципиально несогласные, но никем почти не слышимые. А памятуя о том, что искусство не может существовать в отрыве от общества и его ценностей, нечего и удивляться, что в Большом поставили-таки «Нуреева», что группа «Война» получила в свое время государственную премию, что творцы, как прихожане отца Федора, «по городам разбежались, сокровища ищут». Если наступит другая эпоха и сменятся ценности, глядишь, и искусство возродится. А пока бал правят Хахалева и Гуцериев, нет ничего странного в том, что искусство напоминает супермаркет. Каковы сами, таковы и сани.

Точное попадание

Полвека тому назад (1969 г.) в трех осенних книжках московского журнала «Октябрь» был опубликован роман В.А. Кочетова «Чего же ты хочешь?» И следом за публикацией началась травля писателя, принявшая поистине извращенные формы. Пока в ЦК КПСС шли письма за подписями разгневанных академиков, советские писатели сочиняли на Кочетова пародии и упражнялись в оскорблениях коллеги и товарища по перу. Но самое интересное, что страсти по поводу Кочетова не улеглись и по сей день. К каждому более или менее подходящему юбилею, к каждой удобной дате появляются в печати антикочетовские филиппики.

Но если возмущение Твардовского, написавшего после выхода романа, что «Чего же ты хочешь?» – «это уже никакая не литература, даже не плохая, – это общедоступная примитивно-беллетристическая форма пропаганды подлейших настроений и “идей” с ведома и одобрения», еще можно понять (ниже мы разберемся почему), то современные нападки на Кочетова трудно поддаются логическому объяснению. Да и у Твардовского хотелось бы спросить: а что, «Один день Ивана Денисовича» – это не «примитивно-беллетристическая форма пропаганды»? Да и вообще странная постановка вопроса: в литературе такое множество жанров, что произведение может быть любым, и памфлет в этом смысле ничем не хуже сатиры или притчи. Главное в литературе, как и в любом другом искусстве, – как сделано. Да, хорошо написанное произведение может служить злу. Но это будет совсем другой разговор.

И все же больший интерес вызывают именно современные «критики» Кочетова, лишний раз подтверждающие, что российский либерализм – это секта, что никакая истина либералов не интересует, что воистину российский либерал – это «враг или дурак», либо действительно не понимающий и не желающий видеть очевидного, либо действующий по чьему-то наущению и, разумеется, не безвозмездно. Более того, вся декларируемая либералами свобода – это блеф, это защита интересов своей секты и полное безразличие ко всем остальным.

Либеральные «критики» Кочетова очень напоминают «критиков» Мастера из романа Булгакова: «что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон <…> Казалось, <…> что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим». Такое ощущение возникает, в первую очередь, при чтении современных ненавистников Кочетова. Так, например, в 2004 г., то есть спустя 35 (!) лет после опубликования романа, редакция журнала «Октябрь» обратилась к писателю Е. Попову с просьбой высказаться по поводу романа и прокомментировать «особо выдающиеся фрагменты этого произведения». Попов, озаглавивший статью «Всеволод Кочетов как предтеча концептуализма», с места в карьер самим названием статьи заявлял, что творчество Кочетова со всеми советскими якобы штампами поспособствовало возникновению целого жанра – концептуализма. В советско-российском изводе концептуализм возник на противопоставлении соцреализму и официальной идеологии, основной прием концептуализма – это ирония. Иронии подвергаются как образы, так и смыслы, так что временами произведения концептуалистов выглядят откровенно кощунственно. Оправданием кощунства служит утверждение, что высмеиваются штампы и стереотипы. Например, штампы «героизм» или «энтузиазм». То есть Попов уже названием статьи говорит: если кому-то не нравятся стихи Иртеньева или Пригова, то все вопросы к Кочетову, поскольку это именно Кочетов и иже с ним своими заштампованными романами вызвали к жизни протест концептуалистов. В статье Попов утверждает это и прямым текстом: «Кочетовский мегатекст, наряду с сочинениями других видных трубадуров коммунистической химеры, послужил отличной навозной основой для возрастания цветов зла в виде концептуализма, который, будучи тенью, пытался по всем известным канонам заместить оригинал, но это ему, кажется, тоже не удалось».

К слову сказать, то, что «Октябрь» напечатал статью Попова, отнюдь не красит журнал, поскольку как-то слабо соотносится с представлениями о порядочности. Ведь как бы то ни было, как бы ни относились вы к Кочетову, но ведь он – часть истории вашего издания. И в свое время именно он поддержал В. Шукшина, В. Фирсова, Ф. Алиеву, В. Санина, Ф. Чуева, А. Губина, И. Волгина… Но вернемся к статье и комментариям Попова, начавшего свое творение с оскорблений давно умершего, а соответственно ничего не могущего возразить, человека. Над «тупым и бездарным сочинением» – утверждает Попов – «дружно потешались служилые конформисты, мечтающие о “возврате к ленинским нормам” и “социализме с человеческим лицом”, но тем не менее исправно голосующие “за” на различных собраниях и проработках, его любили цитировать на пьянках богемные диссиденты». В таких случаях обычно вспоминается другой литературный персонаж, а именно – Карлсон, просивший в похожих ситуациях продиктовать ему имена и адреса хотя бы двоих из этого множества. Само собой, Попов никаких имен не называет, зато охотно поясняет, на каком основании оскорбил Кочетова, почему назвал его роман «тупым и бездарным». Объяснения сводятся к выдающимся по бессодержательности комментариям. Попов приводит «особо выдающиеся фрагменты этого произведения» и тут же их комментирует, показывая, над чем именно смеялись конформисты с диссидентами. Так, например, особенно выдающейся показалась г-ну Попову такая фраза Кочетова: «В мире-то, дружок, натянуто, как струна…» Едкий комментатор подмечает: «Сколько я жил при Советах, так все время и слышал, что “международная обстановка у нас, товарищи, сложная, очень сложная”». Очевидно, г-н Попов не слыхал о холодной войне, а, может быть, даже не читал Бжезинского. Так и прожил всю жизнь в блаженном неведении, веря, что кругом одни друзья. Оно бы и ладно, это личное дело г-на Попова, вот только Кочетов-то здесь при чем?

Или другой особо выдающийся фрагмент: «Голубь – это же из Библии, из так называемого “Священного Писания”». В романе Кочетов выступает как атеист, более того, он уверен, что религия используется как инструмент в политической борьбе. Один из персонажей романа говорит: «Существует весьма стройная программа демонтажа коммунизма, их советского общества. Это прежде всего духовный мир, наше воздействие на него. Мы идем по трем линиям. Первая – старики, старшее поколение. На них мы воздействуем религией…» Но г-н Попов отвечает на это так: «Кочетов, так же, как и злой гений XX века Ульянов-Ленин, гневно отвергает всякое “заигрывание с боженькой”. По мнению писателя порядочные люди ходят в церковь только для того, чтобы убедиться – Бога нет». Очевидно, г-н Попов считает, что в России очень мало порядочных людей, поскольку процент воцерковленных верующих, даже с учетом роста религиозности в постсоветские годы, не очень-то велик. Кроме того, г-н Попов просто отрицает права человека – в данном случае право на свободу вероисповедования. Ведь, как бы странно это ни показалось г-ну Попову, но свобода вероисповедования подразумевает не только свободу ходить в церковь, но и свободу в нее не ходить. А уж о вкладе РПЦ в дело десоветизации – причем с такой ложью, с такими перехлестами, что никакой советской пропаганде и не снилось – не знает только тот, кто видит в каждом встречном друга и брата. Даже если у встречного на лбу написано: «Серийный убийца». Кстати, как-то не слышно было возмущений г-на Попова в связи с антиклерикальными и антихристианскими выходками Марата Гельмана или «девочек» из Pussy Riot. Наверняка не ошибемся, предположив, что г-н Попов с не меньшим гневом выступал против ареста певуний.

Что же еще показалось г-ну Попову особо выдающимся в романе Кочетова? А вот, например. «Пафос потребления! – восклицает Кочетов, осуждая власть вещей. – Это, конечно, мило, приятно». Но Попов и тут негодует: «Поразительно, что строя карьеру, хапая деньги, воруя, стуча, подсиживая друг друга, прежние идеологи неустанно боролись при этом с “вещизмом”. “Есть традиция добрая в комсомольской среде, раньше думай о Родине, а потом о себе”, – распевали будущие олигархи, уже к тому времени распробовавшие вкус различных запретных плодов. В виде, например, халявных поездок по всему белому свету для борьбы за мир или комсомольской сауны с девочками». Что-то более подлое и невразумительное просто сложно себе представить. Какие сауны, какие девочки, какие олигархи? О чем вообще речь? Кочетов, что ли, хапал, воровал и сидел в саунах с девочками, одновременно возмущаясь потребительством? Манипулятор Попов так выстраивает свой комментарий, что не остается сомнений: честных людей в СССР не было. Кроме, разумеется, либералов и им сочувствующих. Вероятно, по этой причине он и называет советскую эпоху «паскудной». Но если есть паскудная эпоха и страна, значит, должно быть нечто противоположное, сравнивая с чем, г-н Попов и сделал свой вывод. Поскольку нынешнюю эпоху российские либералы не жалуют, остается эпоха 90-х. Ну, или эпоха в какой-нибудь другой стране. Например, в США. Но как быть в этом случае с потреблением? Впрочем, может быть, г-н Попов и Бодрийяра не читал и о потреблении имеет какие-нибудь самобытные представления. Только Кочетов здесь опять же при чем?

Г-н Попов так разошелся, комментируя «Чего же ты хочешь?», что не побрезговал своеобразными угрозами, выразив надежду, что на том свете Кочетову подобающе ответят люди, на которых тот намекнул без должного почтения в романе. Ну да, Кочетов резко отозвался о Б. Зайцеве и Р. Гуле. И что? Может быть, г-н Попов не в курсе, что писала эмигрантская пресса о Советской России? В обмене любезностями нет ничего нового и удивительного. Ну, намекнул Кочетов без симпатий на В. Шукшина и А. Охрименко. Что за беда? Не нравился ему фильм Шукшина или песня Охрименко точно так же, как Попову не нравится роман самого Кочетова. С тою лишь разницей, что Кочетов резкость суждений обосновывал несколько убедительнее, чем это делает г-н Попов. И неужели никогда наш комментатор не сталкивался в литературе с подобными приемами? Неужто не знал, что в «Бесах» Достоевский в самом неприглядном виде изобразил Тургенева, а Чехова чуть не вызвал на дуэль Левитан, прочитав рассказ «Попрыгунья»? Наконец, Булгаков нарисовал групповую карикатуру на коллег-литераторов. И что? Разве г-н Попов возмущается? Разве желает, чтобы Маяковский или А. Барто разобрались на том свете с Булгаковым? Нет. Значит, дело тут не в борьбе за принципы, не в гневе праведном, а в чем-то другом.

После статьи Попова журнал «Октябрь» разместил отрывки из пародий на «Чего же ты хочешь?», написанные вскоре после выхода романа С. Смирновым и З. Паперным. Пожалуй, единственным недостатком обоих опусов стало отсутствие закадрового смеха. Иначе понять, где надо начинать смеяться, почти невозможно.

В 2009 г., уже к 40-летию выхода романа, на сайте «Частный корреспондент» появилась статья писателя Д. Драгунского, остроумно сравнившего Кочетова с Булгаковым и сделавшего неожиданный и малообоснованный вывод о том, что умеренно бездарный Кочетов завидовал поразительно талантливому Булгакову и слепил «Чего же ты хочешь?» как ответ «Мастеру и Маргарите». Но оставим обоснованность и достоверность этих изысканий на совести автора. Нас интересует другое. «Кочетов – писатель плохой», – ничтоже сумняшеся заявляет Драгунский. Простите, Денис Викторович, а восхваляемый Вами на встречах с читателями Андрей Рубанов – хороший писатель? Тот самый Рубанов, что женит девок на страницах своих романов и тягомотным пером заставляет Софью Палеолог везти в Москву эвкалиптовое масло. Так Вам такая-то литература нравится? Тогда, конечно, Кочетов Вам не угодит. Хотя если Вы и сами называете роман Кочетова «занятным авантюрным», то, стало быть, не так уж он и плох. Сложно припомнить плохой роман, который можно было бы назвать «занятным». Но самое занятное – это все же приемы манипуляции в статье Драгунского, описанные в романе Кочетова.

В романе есть очень любопытный персонаж – Жанночка, старая алкоголичка и профессиональная пасквилянтка и доносчица. В ее квартире на Патриарших прудах собран целый архив на людей, пользующихся непреходящим вниманием разного рода клеветников. У Жанночки есть своя сеть помощников и своя система рассылки кляуз. Она с удовольствием делится приемами с одной из героинь и рассказывает, где почерпнула полезные навыки. Выясняется, что учителем Жанночки был И.А. Бунин. Жанночка зачитывает отрывок из «Окаянных дней»: «Маяковский, державшийся, в общем, довольно пристойно, хотя все время с какой-то хамской независимостью, щеголявший стоеросовой прямотой суждений». А дальше разбирает, как тонко и точно манипулирует Бунин читательским мнением: «“Ну и Маяковский!” – скажут прочитавшие это. А если и не скажут, то на сознание, помимо воли, отложится такой вот контур: в общем, довольно пристойно, но хамовато и стоеросово». Как будто следуя наставлениям Жанночки, г-н Драгунский описывает творчество Кочетова: «ход заурядного, но добротного семейного романа постоянно прерывается грохотом риторики о роли организованного пролетариата в мировом движении к миру и прогрессу <…> Кочетову хорошо дается эротика. Он хорошо описывает поцелуй, сеновал, диван <…> – видно, что все это автору не чуждо. Но далее он пишет, к примеру, так: “Они подъехали к селению. На его окраине стояла разная сельхозтехника”. Боже! Что значит, когда бывший агроном называет деревню “селением”, а сеялки, бороны и тракторы – “разной сельхозтехникой”? Это значит, что его тошнит от этих материй, но он вынужден демонстрировать свою советскость, прослаивать семейные сцены партийно-производственными». Из этого отрывка читателю, особенно если он не знаком с творчеством Кочетова, становится понятно следующее (или, по слову Кочетова, «помимо воли, отложится такой вот контур»): посредственный писатель Всеволод Анисимович Кочетов занимался в литературе не творчеством, а чистой воды пропагандой. Причем делал он это не по убеждению, а токмо корысти ради. Хотя почему бы семейному роману не прерываться грохотом риторики? Известно, например, что граждане Византии более всего интересовались вопросами богословия, и в каких-нибудь тавернах за чашей вина велись богословские диспуты. Так, что же, если описать это в романе, получится, будто автор агитирует за православие? Если сегодня в каждой, наверное, российской семье разговоры о политической обстановке на Украине стали обыденностью, так неужели описания этих реалий могут восприниматься как пропаганда? В рабочей семье середины XX в. вполне могли говорить и даже спорить «о роли организованного пролетариата в мировом движении к миру и прогрессу». И ничего неестественного в этом нет.

Но читатель, поверив Драгунскому, сочтет, что Кочетов, судя по всему, был еще и сексуально озабоченным типом (читатели журнала «Октябрь» свяжут образ писателя с пресловутыми саунами), во всяком случае, эротика интересовала его куда больше политики и хозяйства, о которых он брался писать. Обратим внимание на восклицание Драгунского «Боже!..» и на глагол «тошнит». Это не ровная, спокойная критика, это глас возмущенного, потрясенного фальшью Мастера, хорошо, по всей видимости, знавшего Кочетова – иначе откуда такая уверенность в столь сильных его чувствах. Этим самым «тошнит» Драгунский как бы сообщает читателю: «Уж я-то знаю, о чем говорю!» Ведь никакого намека на «тошноту» Кочетова в приведенном отрывке не содержится. Но раз уж Драгунский так убежденно пишет о неочевидных вещах, то, наверное, действительно знает.

Читатель невольно разделяет чувства интеллигентного человека, не могущего больше молчать при виде такой лжи, такой гнусности. Читатель не успевает подумать, что «селение» в любом словаре толкуется как «населенный пункт в сельской местности (село, деревня, хутор, поселок и т. д.)», и что, возможно, в предшествующем тексте слово «деревня» уже упоминалось, так что писатель всего-навсего прибег к синониму. Да и в перечислении сельхозтехники могло просто не быть необходимости. И если бы Кочетов каждый раз писал вместо «разная сельхозтехника» «сеялки, веялки, бороны и тракторы, комбайны, жатки, копатели, косилки, а равно плуги, молотилки, культиваторы и зернометатели», то его романы не рвали бы из рук и не читали бы по ночам. А тот же Драгунский наверняка потешался бы над страстью бывшего агронома к такой избыточной и ненужной точности.

Для пущей убедительности г-н Драгунский приводит еще один показательный, с его точки зрения, эпизод. Оказывается, Кочетов собирал старинный фарфор. И вот после выхода «Чего же ты хочешь?» домой к писателю явился В.А. Солоухин, которого Кочетов вывел в романе под маской поэта-русофила Саввы Мироновича Богородицкого, и фарфор перебил. Причем испугавшийся Кочетов прятался в спальне, пока Солоухин громил его квартиру. Из этого отрывка следует, что Кочетов был тот еще хапуга и потребитель, к тому же и трус. А вот интересно, как должны были развиваться события, чтобы вызвать уважение к Кочетову у г-на Драгунского? Представим, что Кочетов не прятался в спальне от Солоухина, а сломал трость и самого его вышвырнул из квартиры. Но, думается, в этом случае писатель Драгунский изобразил бы своего героя буйным сумасшедшим или, на худой конец, опасным скандалистом. И все бы это сопровождалось отсылкой к внутреннему разладу Кочетова, к борьбе пропагандиста с писателем, проявляющей себя агрессией и буйством.

Кстати, г-н Драгунский покривил душой даже там, где речь зашла о непривлекательности Саввы Мироновича Богородицкого. Савва Миронович, подобно Солоухину, колоритно окал и всюду носил с собой старинную табакерку с изображением Екатерины II – монархист Солоухин не расставался с перстнем, на котором окружающие узнавали профиль Николая II. Но непривлекательность Саввы Мироновича вовсе не в том, что он, как утверждает Драгунский, «называл царей-кровопийц по имени-отчеству, угнетал колхозников у себя на даче и жрал чеснок, так что воняло вокруг. Мало того: просил знакомого художника разрешения прийти к нему в мастерскую, когда тот обнаженную натуру пишет; хотел на голую бабу поглядеть при свете». Непривлекательность-то совсем в другом! Ведь Кочетов прямо пишет, почему не симпатизирует русофилам и почвенникам: да потому что не считает их искренними, потому что видит в них опасность и угрозу, потому что многие из них, по слову Булгакова, «типичные кулачки по своей психологии, тщательно маскирующиеся под пролетариев». И разве сегодня можно упрекнуть Кочетова в неправоте? Ведь сегодня известно больше, нежели полвека назад. Известно, например, что один из таких почвенников-русофилов всю жизнь, оказывается, страдал по отнятому большевиками заводику; другой ненавидел советскую власть из-за расстрелянных родственников; третий призывал распустить колхозы и отказаться от той самой «разной сельхозтехники», потому как она-де землю режет, больно ей делает, он же со временем призвал распустить СССР; четвертый выступал против ГЭС, сам не отказываясь, однако, от электричества и прочих благ цивилизации, включая литературные премии из рук сомнительных персонажей. Ну и в чем был неправ Кочетов? Каждый из этих людей звал «вернуться к истокам», а по сути – звал назад. Никто не предлагал ничего для будущего, каждый грезил неведомым ему прошлым, почему-то полагая, что там, в этом прошлом, должно быть лучше, чем в настоящем. Но вернуться в прошлое ни в каком случае нельзя, а потому и в призывах этих смысла нет ни на грош, и вреда больше, чем пользы. Так и понимал Кочетов русофильство, а точнее – лжерусофильство: «Многие носятся теперь с этой их стилизованной Россией. Самовары, тройки, русская зима, русские блины, кокошники, медовухи… <…> Облекая современность в псевдорусские формы, люди профанируют настоящее русское, подлинное русское <…> Подчеркнуто, с нажимом рассуждая о России, о русском, Богородицкий делает не доброе, а злое дело. Маслом кашу не испортишь! Но культура нации – не каша!» Настоящее русофильство – это уважение к истории страны и попечение о ее будущем. Все остальное – от лукавого. И не может не понимать всего этого г-н Драгунский.

Так в чем же дело? Прошло вот уже полвека, как увидел свет роман «Чего же ты хочешь?», а критики до сих пор не уймутся, продолжая хаять и клеветать, не гнушаясь при этом манипуляциями и откровенной габунивщиной. Чуть ли не хорошим тоном стало писать о «Чего же ты хочешь?», что роман, конечно, плохой и скучный, что редкий читатель дочитает до середины книги, а сам Кочетов – писатель так себе, «умеренно бездарный». Но что уж такого плохого в этом романе, кроме нападок на тех, с кем по идейным соображениям был не согласен Кочетов, никто так и не объяснил. Прежде всего, скучным его нельзя назвать. Напротив, Драгунский прав – это авантюрный роман с закрученным сюжетом, несколькими переплетающимися линиями и весьма разнообразными, узнаваемыми персонажами.

Да, роман не идеален. Но идеального вообще на свете не так уж и много, к тому же, у романа есть как слабые, так и сильные стороны. А уж после проверки временем, его по праву называют пророческим. Да, конечно, выводы Кочетов делал на основании логики, а не интуиции или ясновидения. Но, однако, другие не просто не сделали до сих пор тех же выводов, но и обрушились на самого Кочетова, явившего правоту и прозорливость.

Вспомним содержание романа. В Советский Союз, по заданию лондонского издательства «New World», приезжает группа искусствоведов для подготовки большого альбома по русскому искусству. Внешне все чинно-благородно, но у каждого «искусствоведа» есть свой скелет в шкафу. Так, руководитель группы Уве Клауберг – бывший эсэсовец и неонацист. Умберто Карадонна – никакой не Карадонна, а сын русских эмигрантов Сабуровых, приятель Клауберга, тоже служивший в СС, хотя и раскаявшийся впоследствии. Специалист по России Порция Браун и фотограф Юджин Росс – вероятно, связаны с ЦРУ и претворяют некую американскую программу, это солдаты холодной войны, чья задача – противопоставить немецкой топорности американскую хитрость и расчетливость. Это уже внуки эмигрантов из России, молодое поколение, не имеющее ничего общего с родиной предков и не терзающееся подобно Сабурову-Карадонне. Их задача – собирать информацию, а попутно – подрывать устои советского общества. Ведь «лучшие умы Запада работают сегодня над проблемами предварительного демонтирования коммунизма, и в первую очередь современного российского общества». А разве это не так? Разве мы не видели все это своими глазами в конце 80-х и в 90-е гг.?

Кочетова обвиняли в шпиономании. Но главная шпионка романа, Порция Браун, списана с реального человека. Прототипом ее стала не Ольга Андреева-Карлайл, как принято думать, а Патриция Блейк – американская корреспондентка, сотрудничавшая с журналом «Encounter». Блейк, как и персонаж Кочетова, занималась русской культурой, переводила молодых советских поэтов либерально-прозападной ориентации, помогала издавать их книги за границей, взяла у Кочетова интервью. В романе используются материалы Блейк – описывая встречу Порции Браун с молодыми литераторами, Кочетов фактически пересказывает статью из того же «Encounter». Журнал, к слову, издавался в Великобритании при участии ЦРУ и МИ-6. Сегодня поддержка ЦРУ левой антисоветской интеллигенции во времена холодной войны уже не является ни для кого секретом, как и участие Лэнгли в публикации «Доктора Живаго», а также в финансировании ряда западных журналов. Была или нет Патриция Блейк кадровой шпионкой, сказать сложно. Но ее прямое или опосредованное сотрудничество с ЦРУ – это факт. Так что обвинения Кочетова в шпиономании тоже неправомерны и неуместны.

В романе Кочетов колоритно изобразил не только приехавших «искусствоведов», но и честных коммунистов, беспринципных карьеристов, бывшего гитлеровского пособника, пеструю советскую молодежь, писателя-соцреалиста, лжерусофилов-националистов. В целом же роман написан неровно. Есть яркие образы, интересные, правдоподобные сцены, но есть и непроработанные линии, как, например, линия Клауберга, который непонятно зачем явился в Москву. Если Карадонна-Сабуров действительно готовит альбом, Юджин Росс делает свои фотографии, заодно устраивая регулярные пьянки, а Порция Браун вовсю совращает юношей и юниц, то Клауберг вообще неизвестно чем занят. Некоторые сцены, как, например, описание Италии в самом начале романа, картины жилища и образа жизни Ии или Жанночки выписаны точно, живо, естественно. Другие, напротив, грешат схематизмом и непроработанностью. Такова, пожалуй, сцена стриптиза Порции Браун. Но послушать критиков, так получается, что Кочетов – едва ли не единственный писатель, которому что-то не вполне удалось. Этакий казус, позор семьи, выставивший советскую литературу на всемирное посмешище.

Да, в романе есть и пропаганда, Кочетов рассуждает, кто и как намеревается сокрушить коммунизм, советскую систему. Но ведь таковы и задачи романа, содержание вполне отвечает избранной автором теме и форме – памфлету, а точнее – художественному памфлету, идеологическому «роману с ключом». А разве сочинения Солженицына – это не пропаганда? И разве не кривит душой автор «Случая на станции Кречетовка», описывая, как в самом начале войны молодой лейтенант задерживает подозрительного гражданина, и обвиняя бдительного лейтенанта в моральном уродстве, обусловленном культом личности? Так где же хваленая свобода, демократия, плюрализм мнений? Почему тот, кто отстаивает советскую систему – тупой, бездарный, плохой писатель; а тот, кто выступает против советской системы – напротив, как писали и пишут критики, «великолепный мастер… новый большой писатель», даже если он пишет ложь вымученным языком? Драгунский говорит прямым текстом: «Репутация автора создает его текст. Чего ждать от главного врага Твардовского, борца с “Новым миром”, ненавистника демократии и принципиального сталиниста? От писателя, занимавшего, по справедливому определению “Википедии”, консервативно-просоветские позиции?» Получается, от человека, занимающего консервативно-просоветские позиции, ничего хорошего ждать не приходится; что враг Твардовского – это враг всего прогрессивного человечества. Вот такая вот демократия. Слишком очевидно, что дело тут не в литературе.

Так в чем же дело? Почему по сей день так волнуется пишущая братия? Ведь Попов и Драгунский не одиноки в продолжающейся травле уже давно покойного Кочетова. И вот именно поэтому и вспоминается Булгаков, возникает ощущение, что «авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим».

Нужно вспомнить, что советское общество, как и современное российское, было довольно разнородным в плане идейных предпочтений. Была официальная идеология, но кроме идеологии были разные официальные и неофициальные идеи. Среди сознательных советских граждан встречались сталинисты, почвенники-националисты, либералы-западники. Кто-то считал, что расслабляться нельзя, что и в холодной войне нужна неусыпная бдительность, что страна окружена врагами и по мере построения социализма классовая борьба только обостряется; кто-то предпочитал окать и грезить прошлым, а кто-то настаивал на сближении с Западом и приобщении к западной демократии и рынку, уверяя, что классовая борьба – это анахронизм. Но холодная война была реальностью. А противостояние спецслужб – больше, чем темой для шпионских фильмов. И западные спецслужбы действительно делали ставку на советских почвенников, убедивших себя, что раньше в деревне едали «картошку – целыми сковородами, кашу – чугунками, а еще раньше, по-без-колхозов, мясо – ломтями здоровыми»; и либералов, мечтающих о рынке, безработице и платном образовании. В конце концов, либеральная мечта осуществилась, да и почвенникам никто не мешает грезить по-без-колхозными временами и подсчитывать убытки столетней давности. Только сталинисты вместе с Кочетовым оказались ошельмованы. Но в 60-е гг. Кочетов не молчал, активно выступая против идейных противников. Так, например, в начале 60-х между журналами «Октябрь» и «Новый мир», а другими словами, между Кочетовым и Твардовским, шли ожесточенные споры. Причем Кочетов настаивал, что «Новый мир» – вредное и даже опасное издание. По его мнению, журнал Твардовского навязывал кулацкую идеологию, исподволь вытесняя из сознания советских людей само понятие советскости. Молодые умы, считал Кочетов, «Новый мир» отравляет ядом нигилизма, критиканства, снобизма, мелкотравчатости, заурядности. Разумеется, Твардовский и его сторонники не отмалчивались, называя Кочетова то мракобесом, то хулиганом и обвиняя в наступлении на все передовое и новое.

А теперь вернемся к сюжету «Чего же ты хочешь?» и вспомним название издательства, патронировавшего поездку искусствоведов-шпионов. «New World» или «Новый мир». Другими словами, Кочетов не просто смоделировал в романе некую ситуацию, он продолжил таким образом полемику с «Новым миром», почему Твардовский и назвал его роман «общедоступной примитивно-беллетристической формой пропаганды подлейших настроений». Ведь Кочетов иносказательно говорил, что «Новый мир» – это троянский конь контрреволюции, это ловушка для простодушных советских людей. Под видом просвещения «Новый мир» впускает в общий дом врага. Эсэсовские преступники, эмигранты, ненавидевшие СССР, шпионы и диверсанты, еврокоммунисты-оппортунисты – так видел Кочетов Запад, с которым заигрывал «Новый мир». Роман Кочетова – это не абстрактный памфлет, не возмущение либералами как таковыми с намеками на конкретных лиц, это прямая атака Кочетова на журнал, возглавляемый Твардовским. Возможно, если бы роман не содержал прямое указание и откровенные нападки на вполне определенный объект, на трибуну и ядро советского либерализма, то и реакция на него была бы другой. Но тогда либералы сплотились. Консультант фильма «Обыкновенный фашизм» (в романе Кочетов и на фильм намекнул, имея в виду, что его авторы, говоря о фашизме, подразумевают советский строй) Э. Генри составил письмо на имя Л.И. Брежнева и собрал под ним подписи академиков и писателей. Письмо, в котором говорилось, что Кочетов своим бездарным произведением науськивает рабочих на интеллигенцию, чернит общество и рисует нечистоплотную карикатуру на советскую молодежь, попало к секретарю ЦК КПСС, курирующему вопросы идеологии, истории и культуры П.Н. Демичеву. Но прежде, чем с письмом ознакомились все секретари ЦК, оно оказалось у В.А. Голикова, помощника Генерального секретаря ЦК КПСС по вопросам внутренней политики и сельского хозяйства. Прочитав «письмо академиков», Голиков обратился к Брежневу. Он отметил, что письмо написано теми, кто занимается подобными рассылками регулярно, причем всегда с целью запугать всех «сталинизмом». А далее Виктор Андреевич совершенно справедливо отмечал, что возмутившиеся Кочетовым почему-то не возмущались ни зверствами Израиля в Палестине, ни контрреволюцией в Чехословакии. Не было писем от возмущенных академиков в связи с деятельностью Солженицына, Гинзбурга или письмами Сахарова. Не жаловалась интеллигенция, когда в «Новом мире» гуманными, мечтающими об искусстве и о любви изображались фашистские бонзы. Зато в отношении Кочетова извращено все. «Одно можно сказать, – писал Голиков, – что роман Кочетова, видимо, точно попал в цель. А эта цель – определенные уродства, которые встречаются в жизни нашего общества. Они справедливо беспокоят Кочетова и многих советских людей. То, что Кочетов изобразил в виде романа, можно прочитать во множестве писем, поступающих в ЦК, редакции газет и журналов. Эти уродства, конечно, не характеризуют нашего общества. Кочетов первый писатель, который сделал попытку обнажить эти язвы, эту ржавчину, встречающиеся, к сожалению, нередко на теле нашего общества». Голиков подчеркнул, что кроме группы из двадцати подписантов да еще трех или четырех писателей, не жаловался на Кочетова ни один колхозник, рабочий или интеллигент.

Помимо Голикова за Кочетова вступился Шолохов, написавший Брежневу, что «не надо ударять по Кочетову. Он попытался сделать важное и нужное дело, приемом памфлета разоблачая проникновение в наше общество идеологических диверсантов. Не всегда написанное им в романе – на должном уровне, но нападать сегодня на Кочетова вряд ли полезно для нашего дела».

Атакованные Кочетовым в романе либералы не добились его снятия с поста главного редактора журнала «Октябрь». Но роман никто больше печатать не стал. Ни одно советское издательство не взялось опубликовать столь нашумевшую книгу. Роман выпустили в Великобритании, Италии, Китае. И лишь в 1970 г. по личному распоряжению Первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии П.М. Машерова «Чего же ты хочешь?» напечатали в Минске. Но, как говорят, почти весь тираж был скуплен и уничтожен. В 2015 г. роман вышел в двух книжках «Роман-Газеты». Сегодня «Чего же ты хочешь?» можно найти в интернет-библиотеках. Но, несмотря на печальную судьбу, роман и по сей день остается одним из самых обсуждаемых произведений советской литературы. И прежде всего потому, что Кочетов, по слову В.А. Голикова, «точно попал в цель». По прошествии полувека мы можем подтвердить это.

Родить дракона

Ни для кого не секрет, что российская власть, а равно и провластные СМИ очень любят Александра Исаевича Солженицына. Причем поистине какой-то странной любовью, так даже, что двухсотлетний юбилей И.С. Тургенева померк на фоне столетия Александра Исаевича. К столетию этому страна начала готовиться загодя, и, признаться, было как-то странно, что 11 декабря 2018 года не объявили в России выходным днем или хотя бы каким-нибудь новым праздником. А пока что именем Солженицына, вопреки желанию граждан, называют улицы, устанавливают на этих или других улицах ему памятники или мемориальные доски; произведения его включают в обязательную школьную программу; а в прессе отзываются о нем с придыханием как о гениальном писателе, мыслителе всех времен и народов, пророке и отважном правдолюбе.

В народе к Александру Исаевичу относятся по-разному. Одни считают его предателем, лжецом и корыстолюбцем. Другие – гением, правдоискателем и выразителем некой «нутряной русскости». В интернете и по сей день, например, можно встретить комментарии такого рода: «Если Пушкин – наше все, то Александр Исаевич – это наша история». Однако зачастую суждения основываются на мифах, и поклонники, как, впрочем, и неприятели Александра Исаевича порой неверно представляют себе, кем же он был и откуда свалился на наши головы. Так давайте коротко проследим путь Александра Исаевича хотя бы до отъезда его из СССР в 1974 г. и постараемся понять, кого же нам благодарить за явление этого «мессии» и за все его деяния. Источниками нам послужат его собственные сочинения (художественные произведения, «Архипелаг ГУЛАГ», «Бодался теленок с дубом», статьи и письма), прижизненная биография, записанная Л.И. Сараскиной, а также воспоминания первой жены писателя Н.А. Решетовской, материалы, собранные чешским журналистом Томашем Ржезачем, немецким писателем Франком Арнау, В.С. Бушиным, Лией Горчаковой-Эльштейн, множество публикаций в отечественной прессе и воспоминания старых лагерников, на которых так любил ссылаться сам Александр Исаевич.

Итак, Александр Исаевич вырос в Ростове-на-Дону, окончил там университет, учась в котором получал Сталинскую стипендию, студентом женился на Н.А. Решетовской, учился заочно в МИФЛИ (Московский институт философии, литературы и истории). Когда началась война, его, по состоянию здоровья, признали негодным к строевой службе и отправили в обоз – чистить лошадей. Но непригодный к строевой службе рядовой Солженицын каким-то загадочным образом, о котором история умалчивает, прорвался в артиллерийское училище. На фронт лейтенант Солженицын попал весной 1943 г. В сражениях и битвах непосредственного участия не принимал, поскольку командовал батареей звуковой разведки. На фронте, судя по его же письмам, Александр Исаевич много читал, еще больше писал и неплохо питался, так что даже поправился. Рассказы свои, написанные на фронте, он рассылал писателям – то К. Федину, то Б. Лавреневу. В один прекрасный день ординарец Александра Исаевича по фальшивым документам привез из эвакуации в Казахстане жену капитану Солженицыну. Наталья Решетовская с теплом вспоминает время, проведенное с мужем на фронте – они много гуляли, читали, фотографировались, он учил ее стрелять и корил неверным пониманием счастья: «А я, – говорил он, – давно не умею мыслить иначе, как: что я смогу сделать для ленинизма, как мне строить для этого жизнь?» Но потом ей пришлось все-таки уехать, потому что ждали полковника, не склонного терпеть в части женщин. Да еще с фальшивыми документами. В феврале 1945 г. Александр Исаевич был арестован и отправлен в Москву на Лубянку по обвинению в антисоветской пропаганде. Позднее А.Т. Твардовский предложил Александру Исаевичу писать в биографии об аресте: «по необоснованному обвинению». Однако обвинение было вполне обоснованным: капитан Солженицын некоторое время занимался тем, что рассылал знакомым письма с критикой главнокомандующего и советского строя. Следователь, ведший дело Александра Исаевича, рассказывал Томашу Ржезачу: «Солженицын предлагал создать конспиративные “пятерки” <…> Я его допрашивал прежде всего по переписке с его женой, Н.А. Решетовской, и друзьями, прежде всего К.С. Симоняном и Л. Ежерец. Солженицын мне сказал, что он хотел сделать из этих людей руководителей конспиративных пятерок…» Писем было не так уж мало, а капитан Солженицын не мог не знать о существовании военной цензуры и СМЕРШа. Друзья детства и юности Александра Исаевича Кирилл Симонян и Лидия Ежерец так отзывались об эпистолярнй активности своего друга: «Эти письма не соответствовали ни извечной трусости нашего приятеля – а Солженицын самый трусливый человек, которого когда-либо знали, – ни его осторожности, ни даже его мировоззрению…» Вывод профессор К.С. Симонян сделал простой: «Он ясно видел, как, впрочем, и каждый из нас, что в условиях, когда победа уже предрешена, предстоит еще через многое пройти и не исключена возможность гибели у самой цели. Единственной возможностью было попасть в тыл. Но как? <…> Стать моральным самострелом было в этом случае для Солженицына наилучшим выходом из положения. А отсюда и этот поток писем, глупая политическая болтовня».

Как же сам Александр Исаевич описывает свое пребывание в центральной политической тюрьме: «Ах, ну и сладкая жизнь! Шахматы, книги, пружинные кровати, пуховые подушки, солидные матрацы, блестящий линолеум, чистое белье. Да я уж давно позабыл, что тоже спал вот так перед войной…» Наслаждаясь сладкой жизнью, Александр Исаевич охотно давал показания против своих друзей и даже против жены. Однако серьезно пострадал только Н.Д. Виткевич, отправленный, усилиями Александра Исаевича, не в какую-нибудь московскую шарашку, а в самую что ни на есть Воркуту. Реабилитированный Виткевич смог ознакомиться со своим делом и тогда же узнал, что посадил его друг детства – Александр Исаевич Солженицын, написавший, что Н.Д. Виткевич «замышлял создать подпольную подрывную группу, готовил насильственные изменения в политике партии и правительства, злобно чернил Сталина…»

После Лубянки был Новый Иерусалим, потом стройка в Москве, потом Рыбинск, Загорск и, наконец, Марфино, то есть опять же Москва. А в Марфине – по полкило белого хлеба в день, в Марфине – сливочное масло, любые книги, волейбол, музыка по радио и работа в акустической лаборатории. Правда, Александр Исаевич не физик, к тому же один старый лагерник – С.П. Геништа, бывший с Александром Исаевичем в Марфине, рассказывал: «Мы все много работали, а Солженицын никакого участия в нашей работе не принимал: все что-то писал и писал…» В «Архипелаге…» сам Александр Исаевич объяснит уже порядком запуганному читателю: «…Можно. Это – можно». А речь идет о предложении стать информатором и провокатором по кличке Ветров. Но тут же Александр Исаевич уверяет, что никаких доносов, конечно же, не сочинял. Зато все, кто побывал в лагерях, все старые лагерники в голос утверждают: если заключенный давал согласие быть осведомителем, то отделаться сообщением, что вот-де з/к имярек назвал начальника лагеря «земляным червяком», он уже не мог. Такие случаи заканчивались всенепременным переселением в северные широты. Так было, например, с Алексеем Прядиловым, согласившимся, а потом отказавшимся. В результате Прядилов из более или менее сносных условий переместился в недостроенный лагерь в Бийске, о котором потом написал: «Недели через две появились первые трупы. Грязь, вши, перебои с питанием и само питание, особенно баланда, которая больше напоминала помои, сделала свое дело…» Сам Прядилов дотянул до возобновления строительства по весне и только потому выжил. Но тот факт, что ни на Воркутинской, ни на Магаданской, ни на Бийской земле не ступала нога Александра Исаевича Солженицына, косвенно доказывает состоятельность агента Ветрова. Впрочем, есть и прямые доказательства. В.С. Бушин утверждает, что сам видел публикацию в немецком журнале «Neue Politik» за февраль 1978 г. немецкого писателя Ф. Арнау. Кроме текста в журнале помещалась факсимильная копия донесения с/о Ветрова от 20/1-52 г. Донесение написано характерным почерком А.И. Солженицына. В 1990 г. публикация со ссылкой на Ф. Арнау появилась в отечественном «Военно-историческом журнале», наряду с публикацией книги солагерника Александра Исаевича Л.А. Самутина «Не сотвори кумира».

Процитированное Арнау донесение осведомителя Ветрова писалось уже в Экибастузском лагере, куда Александр Исаевич переселился из Марфина, переживавшего реорганизацию. На новом месте Александр Исаевич был бригадиром, работал каменщиком, потом библиотекарем. Все это время он сочинял и держал в памяти стихи и даже пьесу «Пир победителей», о которой стоит сказать отдельно. Новая деятельность, видимо, не мешала ему исполнять обязанности секретного осведомителя и провокатора. Упомянутое выше донесение было посвящено готовящемуся восстанию бандеровцев, хотя, как утверждал потом Ф. Арнау, никакого восстания не предполагалось, а просто заключенные намеревались просить об улучшении условий. Но сигнал был, руководство отреагировало, кровь пролилась… Александр же Исаевич оспорил гапоновские лавры.

Но не стоить думать, что на этом заканчивались деяния агента Ветрова. Один старый лагерник П.Н. Доронин вспоминал о том времени, как однажды Александр Исаевич стал при нем нахваливать американский образ жизни и ругать советские порядки, настаивая на том, что русские должны быть освобождены. «Я решил, – рассказывал Доронин, – что лучше не общаться с этим загадочным “пропагандистом”, провокатором, я считал его тайным агентом оперативной службы, и, возможно, это так и было».

В официальной биографии все эти факты, конечно же, опровергаются. Правда, опровергаются как-то не очень убедительно и даже смутно. Сам же Александр Исаевич заявил, что чекисты «насколько могли, старательно подделали мой почерк того времени. Но, оставаясь на своем уровне, спущенном от людей к обезьянам, они не смогли подделать образа выражений и самого меня. Это различит всякий человек, кто читал “Ивана Денисовича” или “Круг”…» Однако «Иван Денисович» и «Круг» написаны совершенно разным языком. В «Иване Денисовиче» автор старательно и не вполне удачно имитирует просторечие, пытаясь передать рассказ устами не городского интеллигента, а человека из народа. В «Круге» Александр Исаевич использует обычный свой художественный язык. Но стоит ли говорить о том, что ни один пишущий человек не станет писать заявления и прочую казенщину так же, как пишет рассказы или статьи. Но даже в этом донесении В.С. Бушин рассмотрел обороты и приемы, присущие писателю Солженицыну.

Между тем в Экибастузском лагере шли беспорядки, стали убивать стукачей, и лагерь администрация разделила на несколько секторов. Александр же Исаевич оказался в лагерной больнице, находившейся теперь в обособленном секторе. А еще через год з/к Солженицын вышел на свободу, оставшись, правда, в Казахстане в бессрочной ссылке. За время ссылки он работал учителем, перенес сложное лечение в Ташкентском онкодиспансере, и, наконец, в 1956 г. перебрался во Владимирскую область, а в 1957-м – в Рязанскую. Снова учительство и напряженная писательская работа… К концу подходит 1961 г. И вот перед Октябрьскими праздниками приезжает в Рязань и останавливается у Солженицыных-Решетовских критик и литературовед, солагерник Александра Исаевича Л.З. Копелев. И тут начинается самое интересное.

Копелев читает «Один день Ивана Денисовича» и объявляет: «Типичная производственная повесть в духе соцреализма. Да еще перегружена ненужными деталями». С таким определением сложно не согласиться: повесть и в самом деле посвящена производственной теме. Другое дело, что производство уж очень диковинное, незнакомое советскому читателю. Ненужных деталей и даже описаний действительно много – чего стоит хотя бы сцена укладки шлакоблоков. То есть краткость не в литературном характере Александра Исаевича, и, вероятно, из-за этой многословности повесть в целом незанимательна. Во всяком случае, сегодня, когда лагерной темой удивить сложно, читать повесть не очень-то интересно, а местами даже сложно – приходится продираться. Повесть написана не от первого лица – не от лица Ивана Денисовича, но в то же время рассказчик – такой же простой работяга. На этот шаг автор пошел сознательно, имея в виду, что писатели XIX в. не могли влезть в шкуру народа, зато такая возможность появилась у писателя Солженицына, сумевшего почувствовать все так же, как и простой народ. Но во-первых, не хуже возможность была, например, у Достоевского на каторге или у Чехова в силу происхождения, а во-вторых, повесть «Один день…» только написана каким-то непонятным просторечием, рассказчик там не виден, а если местами и выглядывает, то образ мысли являет отнюдь не простонародный. Довольно странно сочетается просторечие основного повествования и точно переданная речь персонажей из интеллигенции. Возникает вопрос к рассказчику: коли ты, братец, так ловко по-правильному говоришь, то почто комедию-то ломаешь?

Писатели-классики XIX в., как бы далеки они ни были от народа, оставались отличными стилистами и могли передать речь мужика артистично и убедительно, то есть соблюсти меру и не отступить от правды. Язык «Одного дня…» и не артистичен, и не убедителен. Это, скорее, имитация просторечия, нередко встречающаяся в литературе и описанная Ильфом и Петровым: «Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку…» И неудивительно, что, например, К. Симонов, чья рецензия на повесть была опубликована позднее в «Известиях», назвал автора «подлинным помощником партии в святом и необходимом деле борьбы с культом личности и его последствиями», но ничего не сказал о языке «Одного дня…», очень огорчив этим Александра Исаевича. Н.А. Решетовская пишет, что Александр Исаевич любил читать словарь Даля и заучивал слова, пословицы и поговорки. Вероятно, именно поэтому язык его не звучит органично и естественно – повесть написана языком, заученным по словарю.

Зато персонажи повести обрисованы довольно выразительно, это живые, несхематичные люди, отношения между ними также достоверны и психологически вполне точны.

Стоит сказать и еще кое о чем. Такой густопсовой антисоветчины, как в «Архипелаге…», в «Одном дне…», конечно же, нет. Но есть несколько обращающих на себя внимания эпизодов. Например, недоедающий Иван Денисович все время вспоминает, как раньше ели в деревне: «картошку – целыми сковородами, кашу – чугунками, а еще раньше, по-без-колхозов, мясо – ломтями здоровыми». Рассказал бы об этом Иван Денисович да хоть бы А.Н. Энгельгардту, русскому ученому-агрохимику и публицисту-народнику, пребывавшему в уверенности, что «наш же мужик-земледелец ест самый плохой ржаной хлеб с костерем, сивцом, пушниной, хлебает пустые серые щи, считает роскошью гречневую кашу с конопляным маслом, об яблочных пирогах и понятия не имеет…» Работу над «Архипелагом…» Александр Исаевич начал в 1958 г., и нет ничего удивительного, что Иван Денисович выражает мнение автора о «России, которую мы потеряли». А еще Иван Денисович любит Гопчика – подростка, получившего взрослый срок за то, что носил бандеровцам молоко в схроны. Даже не хлеб – молоко! Но автор подводит к мысли, что за такой пустяк (ну, подумаешь, молоком баловал гитлеровских пособников!) человеконенавистническая власть дала парню взрослый срок. Но ведь все это политика, и простой народ, вроде Ивана Денисовича, остается безразличным к политической чепухе, любит жизнь и ближнего своего, невзирая на убеждения и взгляды, и только вынужден страдать по прихоти власть имущих (привет от Коли с Уренгоя). Примерно ту же мысль Александр Исаевич выразил в пьесе «Пир победителей», о которой речь впереди. Сейчас приведем только слова главной и положительной героини пьесы, перекликающиеся с «Одним днем…»:

…Я в мир пришла, чтоб быть счастливой!

Мне дела нет, в какой стране

И при каком правительстве дурацком!

Военной формы не терплю и обожаю штатскую…

Иван Денисович смотрит на жизнь примерно так же, а потому и любит малолетнего бандеровца Гопчика.

Словом, повесть «Один день Ивана Денисовича» – это нормальная, обычная, с литературной точки зрения, вещь. Не без достоинств, но и не без существенных недостатков. Сдержанно, но определенно антисоветская и выраженно антисталинская. Для своего времени тема повести новая и весьма необычная.

Важно помнить, что речь идет о 1961 г. Пять лет назад прошел знаменитый XX съезд КПСС, где Н.С. Хрущев развенчал культ личности Сталина. Развенчание сопровождалось ложью: Хрущев, зная, что на момент смерти его предшественника в лагерях оставалось около двух миллионов заключенных, сказал во всеуслышание о десяти миллионах. С тех пор тема репрессий, великих и ужасных, стала оружием в руках даже самого мелкого и ничтожного антисоветчика. И стоит порой заикнуться о преимуществах советского строя, о том, как много СССР дал своим гражданам, как тут же поднимается плач о «ста миллионах расстрелянных». Хрущев начал с десяти миллионов заключенных, Александр Исаевич пошел дальше и предложил те самые сто, и не просто заключенных, а уничтоженных, так что даже на Западе стали удивляться: откуда в СССР взялся двухсотпятидесятимиллионный народ. В наше время вдохновленные мудрым старцем юнцы и юницы договорились до полумиллиарда. Что будет дальше – покажет время.

Разрушение СССР началось именно с XX съезда. Тема репрессий, внушившая многим советским людям не просто отвращение к собственному государству, но и комплекс вины, стала активно использоваться в холодной войне. От СССР стали отворачиваться и те, кто сочли Хрущева ренегатом, и те левые на Западе, кто до сих пор поддерживал советский строй. В самой стране неприятие советского строя входило постепенно в моду. У молодежи склонность к отрицанию стала проявляться в отрицании всего отечественного. А в связи с так называемым ростом благосостояния и призывами Хрущева «догнать и перегнать» сдвинулась и ценностная шкала. Поскольку призывы не всегда соответствовали возможностям, то и тут государство выглядело для скептиков отсталым и неправильным. Когда в конце 80-х снова вернулись к теме репрессий, многие уже не сомневались: Карфаген должен быть разрушен.

Но это будет еще не скоро, а пока в начале 60-х у Хрущева лишь обозначились первые помощники, в числе которых оказался и Александр Исаевич.

А началось с того, что Л.З. Копелев все-таки согласился передать рукопись «Одного дня…» в «Новый мир». Прочитав повесть, А.Т. Твардовский бросился разыскивать автора. Когда Александр Исаевич явился по зову в редакцию «Нового мира», его встретили как триумфатора. А.Т. Твардовский распахнул объятия: «Ничего подобного давно не читал. Хороший, чистый, большой талант!».

И понеслось.

Повесть еще не вышла, а ее уже читали и пересказывали. Кто-то размножил и пустил в народ. Заучивались наизусть и декламировались затем целые страницы. Твардовскому посыпались отклики известных писателей: К.И. Чуковский поздравлял с рождением большого таланта и прислал отзыв, озаглавленный «Литературное чудо»; С.Я. Маршак отмечал отличный язык, меткость и живость образов, глубокую человечность. Наконец повесть дошла до заседания Президиума ЦК, и Хрущев, назвавший повесть жизнеутверждающей, разрешил ее печатать. В ноябре 1962 г. повесть вышла в журнале «Новый мир».

В.С. Бушин пишет о том, что Хрущев раскручивал повесть как «средство против Сталина». В самом деле, «Один день…» написан в духе XX и даже, как отмечал Хрущев, XXII съездов. Удивительно другое: реакция читателей и писателей на публикацию «Одного дня…» Сегодня это выглядит настоящим безумием, каким-то массовым помешательством. Журнал с повестью моментально раскупили полностью, люди в библиотеках записывались в очереди на книжку журнала, переписывали повесть от руки. Александру Исаевичу пишут письма, называют его гением и выражают уверенность, что теперь начнется другая, новая литература. Но если простого читателя еще можно понять – ведь ничего похожего он не видел, лагерная тема еще только приоткрылась в русской литературе, то уж кто решительно непонятен, так это советские писатели. Создается такое впечатление, что, во-первых, никто из них вообще ничего не читал. А во-вторых, что никто из них и не подозревал о каторге в царской России или о существовании пенитенциарной системы по всему белому свету. Конечно, это не так. Но чем объяснить тот восторг, с каким писательская братия встретила появление «типичной производственной повести»? С одной стороны, это конъюнктурные рассуждения о вскрывшейся правде, что вполне понятно и объяснимо для того времени, ведь Хрущев сказал, что в повести «правдиво, с партийных позиций освещается советская действительность времен культа личности». Но с другой стороны:

«Повесть А. Солженицына, порою напоминающая толстовскую художественную силу в изображении народного характера, особенно замечательна тем, что автор целиком сливается со своим главным героем…» (В. Ермилов. «Во имя правды, во имя жизни. По страницам литературных журналов», «Правда», 1962 г.)

«Пришел в литературу новый большой писатель…» (Н. Кружков. «Так было, так не будет», «Огонек», 1962 г.)

«Тема, открытая партией для литературы, ждала своего первого крупного художника, своего, если хотите, героя, ибо мужество, с которым описана жизнь Ивана Денисыча, есть мужество героическое. Тема ждала, и художник явился…» (И. Друцэ. «О мужестве и достоинстве человека», «Дружба народов», 1963 г.)

«Глубокое внимание к нравственному миру людей в условиях самого невыносимого унижения, бесправия и насилия, умение именно здесь увидеть, оценить и полюбить человека и роднит небольшую повесть А. Солженицына с гуманистическими традициями Толстого и Достоевского <…> Да, истинный художник не знает робости, не бледнеет ни перед какими последствиями. Он верит в человечность и служит ей. Он не ищет дешевой популярности, не замирает перед рукоплесканиями. Он нетерпим к фразе, ему чуждо упрямое, ледяное красноречие, которое в иных книгах заменяет мысль. И он с величайшим благоговением относится к слову, в основе которого лежит совесть. <…> Таким художником, судя по его первой повести, вступает А. Солженицын в нашу литературу…» (Н. Губко. «Человек побеждает», «Звезда», 1963 г.)

«Так или иначе, но повесть “Один день Ивана Денисовича”, с которой А. Солженицын вошел в литературу, остается для большинства читателей как бы эталоном его деятельности художника <…> ей не грозит судьба сенсационных однодневок, о которых поспорят и забудут. Нет, чем дальше будет жить эта книга среди читателей, тем резче будет выясняться ее значение в нашей литературе, тем глубже будем мы сознавать, как необходимо было ей появиться. Повести об Иване Денисовиче Шухове суждена долгая жизнь…» (В Лакшин. «Иван Денисович, его друзья и недруги», «Новый мир», 1964 г.)

И так далее, и тому подобное.

И все это началось после публикации одного произведения, той самой «типичной производственной повести». Бывает, конечно, что и одна публикация производит неизгладимое впечатление, причиной чему чувство слова и поэтический язык автора; талант рассказчика, благодаря чему бывает интересно читать о чем угодно; глубина мысли и самобытное художественное ее раскрытие; охват и масштаб изображаемого… Но чем же пленил «Один день…» отечественных книгочеев? Чем, кроме темы? Александр Исаевич и сам понимал это, сказав после отправки Твардовскому рассказов «Матренин двор» и «Случай на станции Кочетовка (Кречетовка)»: «Теперь пусть судят. Та, первая, была, скажем, темой. А это – чистая литература». И действительно, оба рассказа написаны лучше, читать их проще и интереснее, язык, пусть и на любителя, но не кажется искусственно сделанным и вымученным. Но говорить о какой-то исключительности этих рассказов опять же невозможно. Во всяком случае, если бы речь шла о другой стране, о стране с развивающейся литературой, восторги были бы уместны. Но для русской литературы это обычные, нормальные рассказы. «Матренин двор» Л.З. Копелев назвал «образцом того, как не надо писать». Но в ответ на публикацию этих рассказов поднялась новая волна экзальтации.

В книге «Александр Солженицын. Гений первого плевка» В.С. Бушин пишет, что не знали тогда писатели о замыслах этого «гения». Сам Бушин переписывался с Александром Исаевичем и не раз высказывался о нем в печати в то время. Например, в статье «Герой – жизнь – правда» («Подъем», 1963 г.) В.С. Бушин писал: «“Великолепный мастер… новый большой писатель…” – вторили и другие рецензенты, и другие газеты и журналы. Были даже не раз упомянуты имена Толстого и Достоевского. “Неужели все это так?” – недоверчиво думал я, раскрывая журнал, взятый на ночь из библиотеки…Я закрыл его утром (повесть невелика, но читается трудно и медленно) со словами: да, это так». Ну, допустим, В.С. Бушину действительно понравился чудной язык повести, допустим, критик не заметил длиннот. Но как же он прошел мимо антисоветчины? Зачем хвалил?

А ведь читатели уже тогда предупреждали: «Мы никак не можем согласиться с таким “перехваливанием” этой повести, имевшей разовое значение, нашумевшей именно в период увлечения нашей интеллигенции критикой “культа Сталина” <…> Повесть оживила антисоветские элементы и давала оправдание чуждых нам взглядов».

Но не вняли критики и писатели. Продолжили петь осанну. Еще более удивительной выглядит реакция на рассказы «Матренин двор» и «Случай на станции Кочетовка (Кречетовка)». Тот же В.С. Бушин писал по поводу «Случая…»: «Новое по сравнению с повестью “Один день…” заключается здесь в том, что писатель не только рисует, как атмосфера культа личности уродует нравственно здоровую натуру, но и показывает, как такая натура в этой атмосфере невольно может стать орудием зла и произвола. Это шаг вперед в художественном разоблачении культа личности. Именно поэтому выбор героя и на этот раз представляется нам чрезвычайно убедительным и удачным…» («Герой – жизнь – правда», «Подъем», 1963 г.)

В рассказе «Случай на станции Кочетовка (Кречетовка)» молодой человек, вчерашний студент, идеалист лейтенант В.В. Зотов служит дежурным помощником военного коменданта. В его ведении отправка поездов. Время действия – ноябрь 1941 г. А это значит, что немцы наступают по всем фронтам и даже рассматривают в бинокли башни Кремля, Москва все еще на осадном положении, не так давно в столице была настоящая паника. И вот на станцию, где служит лейтенант Зотов, является некий симпатичный и вежливый человек и говорит, что отстал от поезда. Он из окруженцев, а сейчас направляется обратно на фронт. При этом у симпатичного человека нет документов, нет нормальной формы – гардероб его пестр и замысловат, а еще человек интересуется картами местности и не знает, что такое Сталинград. Смотрел-смотрел на него лейтенант Зотов, да и задержал по подозрению в осуществлении диверсионной деятельности. Но советские критики и писатели сочли, что совершенно нормальный и даже обязательный в условиях военного времени поступок лейтенанта есть не что иное как пример нравственного уродства, а сам лейтенант – орудие зла и произвола. Так что не Гозман, не Кох и не Чубайс первыми начали хулить и кощунствовать, они лишь приняли эстафету у будущих патриотов, в том числе – у советских писателей, изобличающих ныне предательство.

Говорить о том, что Александр Исаевич проявился только в «Раковом корпусе» или «Архипелаге…», значило бы кривить душой. Робкие апологии «России, которую мы потеряли» и бандеровского движения предприняты уже в «Одном дне…», а поклеп на Красную Армию, обычных советских людей и советскую действительность как таковую, «уродующую нравственно здоровые натуры», отчетливо виден в «Случае…» На примере лейтенанта Зотова Александр Исаевич показывает не влияние атмосферы «культа личности». Не на «культе личности» воспитан молодой лейтенант, а на любви к Родине и Революции. Именно это, а не «культ личности» он готов защищать до последнего вздоха. Но окружают его обычные, по мнению автора, люди, которым до войны как будто и дела нет. Главное – поесть, купить чулочки и приятно провести время. Зотов выглядит уродом именно потому, что не похож на окружающих его обывателей, которые уж точно не стали бы задерживать возможного диверсанта. Симпатичным в рассказе смотрится именно задержанный. Лейтенант Зотов – тупой фанатик, остальные персонажи делятся на пострадавших от системы и мерзкое, похотливое большинство, озабоченное исключительно своей утробой. Культ личности имеет ко всему этому такое же отношение, как Китай-город к Китаю.

А вот теперь давайте представим, что мог чувствовать в этих обстоятельствах Александр Исаевич. Публикация в журнале одной повести с робкими антисоветскими намеками принесла ему всемирную славу и восторг соотечественников. В советской литературе возник культ Солженицына. Но Александр Исаевич знает, что дело в теме, да и западные рецензенты поговаривают, что внимание и шумиха – это не литературный успех. Тогда Александр Исаевич предлагает к опубликованию новые рассказы, он становится смелее и выкатывает уже второй антисоветский шар, крупнее первого. И этот второй шар принимается критикой на «ура», а писатель Солженицын и в СССР, и на Западе становится самым модным, самым знаменитым писателем. Одновременно его уговаривают вступить в Союз писателей, пьеса его готовится к постановке, а самого Александра Исаевича выдвигают на Ленинскую премию. Дальше события начинают развиваться по сценарию повести М.А. Булгакова «Собачье сердце». Сначала: «Профессор, Шарик разовьется в чрезвычайно высокую психическую личность!» Потом: «Я на шестнадцати аршинах здесь сижу и буду сидеть!» И наконец: «Хорошенькое дело! Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются». Само собой, Александр Исаевич уверовал в собственный гений, в поддержку Запада, а главное – нащупал слабые места у своих обожателей и покровителей. И уже смело предлагает Твардовскому и «В круге первом», и «Раковый корпус». Имея опубликованными повесть и несколько рассказов, Александр Исаевич уверен, что его обязаны печатать и дальше, что покровительство и благосклонность обусловлены исключительно его непревзойденным талантом. Но Хрущева сняли, надобность в обличителях «культа личности» отпала, а проза Солженицына перестала быть жизнеутверждающей в глазах руководства страны. Писатели, еще вчера восхищавшиеся гениальным разоблачителем, в большинстве своем притихли. С публикациями стало сложно. Но ведь Солженицын, стараниями тех же самых писателей, уже всемирно признан. Его уже так просто в карман не спрячешь и рот ему не заткнешь. А ведь предупреждали читатели: не перехваливайте – значение-то разовое.

Сам Александр Исаевич позже напишет об этом времени: «Освобожденный теперь от покровительства (да было ли оно?), я освобождался и от благодарности». Возможно, по этой причине он забирает рукопись «Круга…» из «Нового мира» и отдает вместе с другими рукописями знакомым. Но, по странному совпадению, у этих знакомых через несколько дней проходит обыск, и архив Александра Исаевича изымается органами безопасности. Спустя несколько месяцев после обыска изъятые произведения передаются для прочтения самым разным людям, главным образом – видным деятелям культуры. Характерно то, что Александр Исаевич очень возмущался таким поступком – как можно читать произведения автора без его ведома. Однако в то же самое время без чьего бы то ни было ведома он вовсю уже пописывал «Архипелаг ГУЛАГ» и не считал это чем-то предосудительным.

А в архиве оказалась пьеса «Пир победителей», о которой в целом можно сказать словами Ф.-В. Ницше: «По ту сторону добра и зла». Причем определение это применимо и к поэтической стороне (пьеса в стихах), и к нарративной, и к этической. Правда, российские журналисты еще в 1995 г. предупредили, «что обсуждать качество поэзии “Пира победителей”, несомненно, было бы верхом цинизма», на том основании, что автор-де много страдал. Но не обсудить, пожалуй, было бы верхом подлости. Потому как пьесу в 1995 г., по возвращении Александра Исаевича на родину, поставили в Малом театре. А поскольку Малый театр – это не богадельня, где можно и нужно делать добрые дела вместо того, чтобы ставить на сцене лучшие произведения драматургии, то стоит и обсудить.

Более невнятного сюжета, чем в этой пьесе, просто не существует на свете: зимой 1945 г. офицеры Красной Армии собираются в замке Восточной Пруссии на пир. Столом (это подчеркивается) им служит перевернутое зеркало. И вот они собрались, пьют, едят, разговаривают, танцуют. Потом расходятся. Главная героиня Галина не то была вывезена на работы из Харькова, не то училась в Вене. Главное, она полюбила офицера РОА и стремится к нему. Своему случайно встреченному знакомому капитану Нержину Галина говорит:

…С-С-С-Р! Ведь это лес дремучий!

Дремучий лес!

Законов нет, есть власть – хватать и мучить

По конституции и без.

Доносы, сыщики, анкеты,

Лауреаты и банкеты,

Магнитогорски и онучи —

Страна чудес!

Страна измотанных, запуганных, оборванных,

Трибуны главарей – один в один как боровы,

Туристам западным – зажиточность

потемкинских колхозов,

Для школьников – доносчик на родителей Морозов,

С дверьми за кожей черной – комнаты-капканы,

В пять Франций – лагеря вдоль Вычегды и Камы,

Куда ни глянь – погоны с ядовитой бирюзою,

Вдов живомужних боязно отертая слеза,

Матросовы придуманные, глупенькие Зои,

Аплодисменты,

Сто процентов

ЗА!!!

Страна чудес! За голод, за невзгоды

Единым выдохом хвалебные акафисты и оды!

Страна чудес, где целые народы

– Коммунистические чудеса! —

Переселяют в глубь Сибири

За двадцать и четыре

Часа!

Ваш Рокоссовский не вчера ли

Еще был зэк.

Не человек,

В Сибири ж где-то на лесном повале

Не то стволы пилил, не то грузил на баржи,

Сегодня вызван, нужен, маршал,

А завтра, может быть, опять его в тайгу??

Ой, не могу!..

Капитан Нержин соглашается с Галиной. Эти двое – положительные герои. Все остальные – дураки, хапуги, пьяницы, воры, развратники, насильники, лгуны и циники. О поэзии потому и запретили рассуждать журналисты, что иначе как словами А.К. Толстого «Рифмы негодные и уху зело вредящие сплел еси», тут и не скажешь: «спатки (от слова “спать”) – в порядке», «склад – навряд», «соха – ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха» и т. д. Когда пьесу стали читать в 66-м, Александр Исаевич, привыкший к высокому вниманию, написал жалобу Л.И. Брежневу: «Распространяются закрытым способом не все отнятые у меня рукописи, а именно те, которые, по замыслу издателей могут меня опорочить <…> В первую очередь это относится к пьесе “Пир победителей”, написанной в 1948 – 49 годах в заключении, вынужденно без бумаги и карандаша, на память <…> Настроения пьесы “Пир победителей” мне самому давно уже кажутся несправедливыми, а так как и сама пьеса – ранняя и художественно слабая, да еще в стихах, которыми я не владею, – то я никогда не предназначал ее ни для печати, ни для обсуждения…» Там же Александр Исаевич жаловался, что другую пьесу не ставят, повесть не публикуют, квартиру в Москве не дают, и просил Генсека принять меры. Брежнев на письмо не отреагировал. Зато, вернувшись после «изгнания», первым делом Александр Исаевич поставил пьесу на сцене Малого в 1995 г. Отмстил. Унизил…

После популяризации архива хвалить Александра Исаевича стало не за что, да и лагерная тема себя изжила. Главный редактор «Правды» М.В. Зимянин выскажется в том роде, что у Солженицына маниакальная приверженность лагерной теме. «Раковый корпус» отвергает даже благодетель Твардовский. Но Александр Исаевич требует справедливости, пишет помалу «Архипелаг…» и выступает на IV съезде писателей, предлагая добиться полной отмены цензуры и обратить внимание на дурное обращение с писателем Солженицыным. О выступлении тут же узнали на Западе, и зазвучали «голоса», запестрели заголовки: «Смелый человек», «Самый потрясающий документ после речи Хрущева», «Судьба русской литературы связана с письмом Солженицына против цензуры», «Мужественное письмо Солженицына потрясло основы интеллектуальной жизни в Советском Союзе»…

«Голоса» все громче, Александр Исаевич все смелее. Н.А. Решетовской он говорил, что чувствует себя между Достоевским и Толстым. И вот уже он пишет грозное письмо всем секретарям Правления Союза писателей: «Я настаиваю на опубликовании моей повести безотлагательно!» А тем временем «Архипелаг…» все пишется и пишется. И вот, наконец, работа подошла к концу, пленка с отснятым текстом готовится к пересылке за границу. А на Западе выходят «В круге первом» и «Раковый корпус». Теперь уже в похвалах захлебывается Запад. А советские писатели, не так давно чуть не силком затащившие Александра Исаевича в свой Союз, исключают его из писательской организации. На что Александр Исаевич отреагировал новым открытым письмом. Тут же прокатилось возмущение по всему миру. Французские литераторы опубликовали заявление: «Исключение Солженицына из СП – монументальная ошибка, которая не только вредит Советскому Союзу, но и подтверждает мнения, распространяемые врагами социализма». Бертран Рассел обратился к А.Н. Косыгину, Европейское объединение писателей пригрозило разрывом отношений с СП СССР. Но Александр Исаевич, пишущий «Август Четырнадцатого», недоволен: Шостакович заступился за Теодоракиса, а про Солженицына как будто не слышал. Ведь он уже не просто где-то между Достоевским и Толстым, он – величайший писатель современности, равный Достоевскому. Так о нем рассказали в Нобелевском комитете, когда в 1970 г. большая группа французских писателей, ученых и деятелей искусств выдвинула Александра Исаевича на Нобелевскую премию. Вскоре премию присудили, «Август Четырнадцатого», а затем и «Архипелаг…» на Западе напечатали.

Когда Дин Рид написал Александру Исаевичу: «О вас сказано, что вы – “многострадальный писатель из Советского Союза”; по-видимому, это означает, что вы много страдаете из-за отсутствия моральных и общественных принципов, и что ваша совесть мучает вас в тихие ночные часы, когда вы остаетесь наедине с собой…», это было понятно. Когда откликнулся Мартти Ларни: «Про самого автора можно сказать, что он принадлежит к той “безродной интеллигенции”, которая не знает свою страну и ее историю и которая не любит свой народ», все тоже было на своих местах. Но когда принялись возмущаться те, кто еще вчера пел Александру Исаевичу осанну, когда советские писатели вдруг прозрели и поняли, что «вы солжец со всеми самыми махровыми антисоветчиками, вы падаете ниц и угодливо лижете сапоги фашистским недобиткам и предателям-власовцам» (В. Карпов, Герой Советского Союза. «Солжец антисоветчиков», «Литературная Россия», 1974 г.), это вызывает множество вопросов. В свое время даже министр внутренних дел Н.А. Щелоков в записке Секретариату ЦК писал, что приняли Солженицына в Союз писателей за «Один день…», исключили – за «Раковый корпус», но ведь обе вещи написаны с одних и тех же идейных позиций. Так в чем же дело?

Действительно, в чем же дело? Каким образом можно было истолковать «Случай на станции…» как разоблачение «культа личности», а симпатии к бандеровцам в «Одном дне…» понять как проникновение в народное начало? Так кто же породил этого дракона, если не сами писатели и критики, устроившие ему овацию и легкомысленно закрывшие глаза на очевидную сразу же антисоветчину? Много кричали о выдающемся таланте и даже гении Александра Исаевича, но если и был талант, то, как в повести Н.В. Гоголя «Портрет», он оказался погребен под незаслуженными и поспешно водруженными лаврами.

Едва ли не громче советских писателей кричали о величии новоявленного гения на Западе. Но прошло время, и что же?..

Томаш Ржезач (чешский журналист и писатель): «Величие включает в себя такие понятия как точность, глубина мысли, экономичность. Однако А. Солженицына это нисколько не смущает. Он их подменяет эффектностью, вычурностью и многословием, чтобы скрыть бессодержательность или абсурдность высказываемой мысли. И ему это удается».

Карел Михал (чешский писатель-эмигрант): «Идиотизм. Но он ужалит большевиков, и это уже хорошо».

Православ Совак (чешский художник-эмигрант): «Книгу следовало бы назвать “Архипелаг Дурак”».

Якоб Бэхтольд (швейцарский коммерсант): «Запад приобрел дефектный товар, который не найдет сбыта».

Карел Ездинский (комментатор чешской редакции радиостанции «Свободная Европа»): «Эту глупость (“Архипелаг…”) мы, конечно, должны были дать в эфир. Шефы (американцы) этого хотели, лично я тоже не имел ничего против того, чтобы вызвать у большевиков головную боль. Хотя я сомневаюсь, что у них будет болеть голова из-за этой чепухи. Солженицын нам сам навязывался. Мы не могли заплатить ему много, и он согласился на гонорар в тысячу долларов. Это, в сущности, ничто <…> Мне даже жаль было тех ребят, которым эту муру пришлось читать по радио <…> Это можно делать только по долгу службы».

Чепуха-то чепухой, но американцы сумели раскрутить образ ГУЛАГа так, что у многих обывателей по всему миру наша страна по сей день прочно ассоциируется с какими-то невиданными ужасами, массовыми арестами и поголовными казнями. Но породили и выпестовали Александра Исаевича не кто-нибудь, а именно советские писатели. Породили, но, в отличие от Тараса Бульбы, не избавили общество от его активности. А ведь именно писатели лучше кого бы то ни было понимают и чувствуют художественное слово и не могут не отличить подлинно талантливое, пусть даже и неумелое произведение от литературной поделки; честного, близкого народу художника от врага или проходимца. Но хуже всего, что история – как водится, в виде фарса – повторяется снова. И снова лучшими писателями объявлены ловкачи, играющие общественным мнением как погремушкой, а критики, эти могильщики словесности, стараясь прилепиться к раскрученным именам, нахваливают «дефектный товар». Вот почему маленьких солженицыных хватает с лихвой и сегодня. Но неужели прошлое так и не научило, что следует с большой осторожностью и осмотрительностью выбирать себе кумиров! Если уж без кумиров никак нельзя обойтись.

* * *

Напоследок, следуя заветам Александра Исаевича, стоит произвести небольшой опыт художественного исследования. Сам Александр Исаевич в «Архипелаге…» сделал подзаголовок: «Опыт художественного исследования». В чем же состоит принцип такого исследования? Пожалуй, в его основе – интуиция и разного рода догадки. Вот Александр Исаевич пишет: «по слухам», «говорят», «если верить рассказам» и т. д. С одной стороны, мало ли о чем говорят. Зачем же частное (если оно и было) возводить на уровень общего? Но с другой стороны, есть интуиция, подсказывающая, что случай не просто частный, а характеризующий ситуацию в целом. И, опираясь на подсказки своей интуиции, Александр Исаевич то выбирал подходящие факты, то додумывал подробности. Так сложилась мозаика «Архипелага…».

Но что если подойти с изобретенным Александром Исаевичем методом к самому Александру Исаевичу? В биографии его очень много странного. Почему, например, признанного негодным к строевой службе рядового отправили в артиллерийское училище, из которого он вышел офицером, пригодным к строевой службе? Или почему он рассылал свои подметные письма на фронте, не опасаясь, что государство может применить к нему высшую меру социальной защиты? Это при том, что друзья характеризуют Александра Исаевича как человека откровенно трусливого и в высшей степени расчетливого. Но если уж расчетливый и трусливый человек идет на такой отчаянный шаг, он должен быть полностью уверен, что ничего страшного ему не угрожает. Иначе получился бы обмен шила на мыло. Другими словами, человек, совершающий антигосударственное деяние в условиях войны, может быть уверен, что встреча с органами безопасности не сулит прогулку до ближайшего оврага только в одном случае: если деяние санкционировано самими органами. А можно ли назвать совпадением тот факт, что стоило Александру Исаевичу забрать рукопись из редакции «Нового мира» и передать ее на хранение знакомым, как через пару дней именно у этих знакомых прошел обыск с изъятием рукописи? А как могло получиться, что автора «Архипелага…» не арестовали подобно тем, кто прятал у себя рукопись, а вытолкали на Запад? Где автор уютно устраивался сначала в Швейцарии, потом в Канаде, а там и в США в имении за высоким забором. Когда же подошло время, «Архипелаг…» достали и принялись с его помощью убеждать доверчивых граждан, что «советское» значит «плохое». В том, что «Архипелаг…» – произведение лживое, сомневаться не приходится. Стоит только внимательно читать, а заодно дополнительно поинтересоваться вопросом. Даже заключенные и лагерники, отбывавшие сроки в одно с Солженицыным время, возмущенно отвергали его сочинительство, хотя условия в лагерях отнюдь не были курортными.

А между тем с конца 80-х годов в нашей стране началось утверждение двух культов – золотого тельца и Александра Исаевича с его «Архипелагом…». Чем же так ценен Александр Исаевич российской власти? И почему из всех возможных антисоветчиков она отдает ему явное предпочтение? Что же это за жизнь у него, полная чудес?..

Если только допустить, что один расчетливый, трусливый и самовлюбленный человек, одержимый с детства мечтой стать величайшим писателем, вступил в сделку с органами государственной безопасности, приняв на себя роль не то Азефа, не то Гапона, то очень скоро все белые пятна его биографии наполняются контурами и красками, все вопросы получают ответы, чудеса – рациональное объяснение, все странности обретают смысл.

В книге «Жизнь по лжи. По “Биографии” А. Солженицына» Лия Горчакова-Эльштейн пишет: «Что произошло с Россией за последние двадцать лет? – в ней утвердилась и победила единственная идеология: личного эгоизма <…> В истории страны впервые – до тех пор они были под контролем государства – к власти пришла госбезопасность – передовой отряд номенклатуры, которая обустроилась по всем “правилам” за последние 25-ть советских лет <…> Сейчас все громче звучат в России голоса – людей авторитетных и информированных: тот “дворцовый” – а в современных условиях “номенклатурный” – переворот по разрушению страны был подготовлен в недрах КГБ <…> Собственно говоря, ведь именно “Архипелаг…” стал зачином – он заложил фундамент и стал идеологической опорой отрицания нашего советского прошлого. Прежде чем утверждать новую идеологию: “любите самого себя” – стояла задача: истребить прежнюю, чтобы и духом ее не пахло ни из какой подворотни. Эту задачу и выполнил исполнительный исполнитель». Тут сложно не согласиться, если, конечно, не отворачиваться от очевидного. Когда же все это началось? Вспомним негодного к строевой службе рядового, убиравшего за лошадями навоз, чудом оказавшегося в училище, а после – командиром батареи звуковой разведки. Превращение негодного к службе конюха в капитана разведки – сродни превращениям Золушки из грязнули в принцессу. Прибавим к этому, что непосредственно в боях он не участвовал, в окопах не сидел, в штыковую не ходил. Напротив, на фронте он, о чем писал его друг в письмах, поправился, то есть прибавил в весе, много сочинял стихов и рассказов и даже вытребовал к себе жену по поддельным документам. А многие ли на фронте могли позволить себе безбоязненно подделывать документы?

Разоблачив «преступную группу», а заодно отправив в тюрьму на десять лет лучшего друга, когда-то высказывавшего сомнения относительно его литературного дарования, Александр Исаевич покидает фронт. Вскоре начинается его путешествие по московским шарашкам в качестве специалиста неопределенного профиля. Александр Исаевич не был физиком и не разбирался настолько в оптике или акустике, чтобы работать в специализированных учреждениях на государственных заказах. Так что же он там делал, тем более, как мы помним, солагерники утверждают, что он не принимал участия в их работе?

Нам скажут, что все это домыслы. Нет, возразим мы, это «опыт художественного исследования». Впрочем, в один прекрасный момент в наше исследование ввинчивается непреложный факт. Александр Исаевич сам признал, что под кличкой Ветров вел для начальника лагеря дневник наблюдений. И мы помним, что писать приходилось не о погоде, иначе можно было бы оказаться в недостроенном лагере Бийска.

Президент В.В. Путин недавно напомнил, что «бывших разведчиков не бывает». Очевидно, и бывших провокаторов. После лагерей и ссылки странности продолжаются. Опыт художественного исследования подводит нас к тому, что Александр Исаевич, по всем вероятиям, был не новым Толстым или Достоевским, а новым Азефом. Произведения его тоже были своего рода провокацией, и позволялось ему так много именно в обмен на его услуги. Он мечтал быть «великим писателем», и эту мечту ему помогли осуществить.

Но времена менялись, и хозяевам Александра Исаевича понадобилось не прищучить бандеровцев из Экибастузского лагеря, а покончить со страной, отрицающей священное право частной собственности. Вспомним, все то, о чем писал Александр Исаевич – особенно в «Архипелаге…», а потом в «Как нам обустроить Россию», о чем говорил он, выехав за границу – ведь все сбылось. Тут и «Россия, которую мы потеряли», и лжерусофильство с набором показушных атрибутов (чтобы понять, как со стороны выглядит «возвращение к истокам» или нарочитое обозначение своей национальной принадлежности, достаточно взглянуть на Украину), и избавление от «балласта» в виде республик СССР, и уничтожение флота, сельского хозяйства, образования, и разрыв связей с бывшим социалистическим лагерем, и обострение национальных отношений… Впору задаться вопросом: а был ли он творцом или действительно лишь «исполнительным исполнителем»?

Как бы то ни было, а дачу Л.М. Кагановича, впоследствии И.А. Серова – председателя КГБ, он заслужил. А потом будут и улицы, будут и памятники. Даже несчастных российских детей с непонятной целью (исторической правды нет, литературных достоинств нет) заставили в школах штудировать «Архипелаг…» Не иначе как в благодарность за службу и проделанную работу.

Вопросов очень много, а вот ответ всегда напрашивается один – это был свой человек для тех, кто в какой-то момент взялся за разрушение страны. Свой не только по духу, но и буквальный сослуживец. Но если бы власть, у которой руки чешутся, чтобы убрать с Красной площади Ленина, поинтересовалась мнением народа, то наверняка услышала бы в ответ: уберите вы лучше своего Солженицына.

Возможно, все эти предположения кому-то покажутся безумными. Но они не более безумны, чем рассказы о ста миллионах расстрелянных, о сожженных на кострах и скормленных зверям заключенных. Просто опыт художественного исследования допускает некоторую вольность суждений, не правда ли?..

Примечания

1

Малютка – ребенок, попавший в воровское сообщество и автоматически коронованный. Да, бывало и такое.

2

Сучья война – конфликт между ворами «в законе», которые не шли ни на какой контакт с государством, и теми, кто пошел воевать и тем самым «ссучились». Началась война в 47–48 гг, ослабла в 53 и была прекращена администрацией ГУЛАГа до 55 года.

3

Параша – не только отхожее место, но и непроверенный слух, сплетня.

Content

Проклятые критики. Новый взгляд на современную отечественную словесность. В помощь преподавателю литературы
Составитель Ю.М. Поляков

Об авторах

Новое платье отечественной литературы Предисловие составителя

Александр Кузьменков

Урежьте марш Шопена

Ольга открывает глаза

Прегрешения Алексея Варламова

Неукротимая Логорея

Кому лежалого товару?

Километры радиации

Хорошо подвязанный язык

Эпилог

«Большая книга-2020»: Товар для Кременчуга

«Большая книга-2020»: Мусорный Левиафан

«Большая книга-2020»: Инструкция по распилу опилок

«Большая книга-2020»: Я вам «чучу» отчебучу!

Посрамленный Эмпедокл, или Песнь тунгуса

Вам шашечки или ехать?

Этюд в кременьких тонах

Осетрина сорок второй свежести

Маленький мальчик роман написал…

Очень своевременная книга

Изображая жертву

Павел Валерьевич меняет профессию

Плохой хороший роман

Критический речекряк: этиология и патогенез

Все в сад!

Венок из петрушки

Житие замечательного рэпера

О национальной мерзости великороссов

Чижова: волки против пауков

Степнова: сыр против творога

Глуховский: живоглоты против обреченных

Рефутация Ньютона

Интеллигентные рассказы

Обвинение «Острова»

Там чудеса… и рейдеры с фингалами

Шел в комнату, попал в другую

В поле брани разорваки…

Эпилог

Неоконченная пьеса для расстроенного пианино

Сергей Морозов

Оседлавшие современность

Собрано по лицензии

Клиническая поэма

Репродукция исторического романа

Откровение Шамиля Пустослова

Краткий курс истории для верующих и неверующих

Заря нигилизма

Автор эпохи застоя

Константин Уткин

Необязательная проза. «Снежок на поводке»

Шкурка тугосисего удава

Графоманская голгофа

Масковский инь-ян

Ураганит на уране уркаган

Вадим Чекунов

Несчастье Алексея Иванова

Пушкин, Прилепин и немного дегтя

Силуминовый витязь Захар Прилепин

Зульфия варит щи

Муртаза рубит дрова

Заготовка

Офигей

Не кормите и не дразните чужих тараканов

Даня слышит голоса

Патриот галактики

Склизкие друзья

Семнадцать мгновений Покрова

Комната краха

Инесса Ципоркина

Пена дней

Читатель и пустовая

Субъективная оценка как новый критический метод

«Вот приедет барин, барин нас рассудит»

«Чего изволите?»

Топливо премиального процесса

Сарра и Агарь нашего обкома

Орлы-меценаты и душевно ясные снегири

Эти люди снизу, или Синдром Адели

Убить нельзя воспитывать

Светлана Замлелова

Вместо русской литературы – российская болтовня

Могильщики словесности

Сплошь песьи головы

Герой нашего времени

Подмена

Бритва Оккама для «нового реализма»

«На руинах основ…»

Точное попадание

Родить дракона

Примечания