Джонатан Френч

Реальные ублюдки

Роман

Лизе,

моей прекрасной и бесстрашной невесте.

Спасибо, что зарабатываешь на жизнь в нижнем белье, чтобы я мог зарабатывать в своем.

Jonathan French

The True Bastards

* * *

This translation published by arrangement with Crown, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC and with Synopsis Literary Agency.

Copyright © 2019 by Jonathan French

© А. Агеев, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава 1

– Ньеллос.

– Неллус.

– Да нет же: Ньеллос.

– …Нилус.

– На конце четкое «о». Как «орки». Ньеллос.

– Нилос.

– Уже лучше. Только не «ни», а краткая «н». Ньелос.

– Н-н… н-н-н… н-йелл-ос.

– Не плюйся слогами. «Л» переходит в «о». Ньеллос.

– …

– Давай еще.

– Ньелос.

– Почти правильно. «Л» нужно… подсечь. Там звук внутри звука. Ньеллос.

– Ньеллос.

– «Л» растяни.

– Ньеллос.

– Не забывай подсекать.

– Ньеллос.

– Тяни, а потом секи.

– Ньеллос.

– Забыла растянуть.

– Ньеллос.

– Забыла подсечь.

– ДА ПОШЛО ОНО НА КРИВОЙ СРАНЫЙ СВИНОЙ ХРЕН!

Блажка яростно швырнула осколок булыжника. Тот врезался в своих собратьев, лежавших в тачке, чем нарушил их равновесие. Груз опрокинулся. Мед попытался предотвратить падение, удержав тачку за рукоятки, и инстинктивно потянулся обеими руками. За левую рукоять он схватился, но правая только ударила его по культе, когда тачка накренилась. Блажка заметила, как ее наставник поморщился от боли и неловкости, пока спасался от небольшого обрушения, вызванного ее гневом.

Звуки работы разом смолкли – все взгляды обратились к источнику шума. Блажка рявкнула на ближайших к ним зевак.

– Бекир, Госсе! Сюда, помогите!

Названные сопляки бросились на ее зов, быстро и послушно, как молодые псы.

– Остальные – за работу! И осторожнее, мать вашу!

Рабочие на вершине огромной кучи породы переключили внимание на камни у себя под ногами и опасливо зашуршали лопатами.

Блажка выровняла тачку. Когда Госсе и Бекир затащили на нее выпавший булыжник, Блажка подошла к Меду и протяжно вздохнула.

– Мне жаль.

– Все нормально, вождь, – ответил он, не глядя ей в глаза. Он старался не показывать культю, баюкая ее здоровой рукой. Он солгал. И она это знала. Как знала и то, что, если бы она на него надавила, ему стало бы еще хуже. Он как-то сказал ей, что единственное, что может быть больнее самой потери руки, – это вспоминать о том, что ее больше нет.

Они стояли молча, изнывая от жары. Утро было туманным, зной еще не начался. Потели они не от того, что светило в небе над головой, а от того, что курилось в камнях под ногами. Руины павшего Горнила до сих пор тлели. С разрушения великой крепости прошло больше года, но опрокинутые камни все еще извергали в небо черный дым.

Ублюдки пытались собрать годные камни бывшего дома и в первые недели после его разрушения, но обгоревшие обломки были такими горячими, что ими можно было обжечься. И лишь когда минуло несколько месяцев, верхний слой остыл. Тем не менее собирать камни оставалось опасным занятием. Поселенцы и сопляки, определенные в рабочую бригаду на этот день, ковыляли по изломанной поверхности кургана, перебирали камни и медленно грузили тачки, которые ждали их у подножия груды обломков. Эти тачки затем увозили и выгружали на большие веревочные сети, которые тащила в Отрадную упряжка свинов.

Пока Блажка наблюдала за работами, у нее взмокли плечи и спина, под рубашкой зудело, а сзади давили на нервы заплетенные косы. Она, выругавшись, собрала волосы в тугой узел и закрепила его повыше. В сотый раз с тех пор, как стала вождем, она подумала, не взять ли в руки ножницы. Но не делала этого, сама толком не зная почему – и зачем вообще их отрастила. Наверное, отмечала ими время своего руководства копытом. И возможно, ей просто нравилось быть собой и не хотелось возвращаться к иному.

Как бы то ни было, при такой жаре это тщеславие ее только бесило.

– Продолжим? – спросила она Меда.

– Думаю, мы достигли предела твоего терпения на сегодня, вождь.

На самом деле это означало, что Мед сам достиг предела терпения, но Блажка предпочла не произносить этого вслух. Заставлять его преподавать ей и так было тем еще издевательством. В наступившем молчании Мед наконец поднял глаза и одарил ее примирительной улыбкой.

– Эльфийский сложный, но у тебя все получится.

Блажка кивнула, стараясь не отводить глаза слишком быстро, но выдерживать взгляд Меда подолгу она не могла.

Черт.

Он еще слишком влюблен, чтобы быть хорошим наставником. Молчание казалось еще хуже жары – оно будто указывало пальцем на возрастающую неловкость.

Благо, Мед первым провел рукой по пышной полоске волос, тянувшейся у него поперек бритой по бокам головы, и отвернулся. Это эльфийское фиглярство некогда служило поводом для нескончаемых колкостей и насмешек со стороны других Ублюдков, но он выдерживал все издевки и носил прическу Рогов с той же легкостью, с какой говорил на их языке. Блажка понимала, как ей повезло, что у нее в копыте есть такой посвященный. Для нового вождя он остался столь же бесценен, каким был для старого.

И конечно, Ваятелю, чумному говнюку, не приходилось опасаться страстного поцелуя от подчиненного.

– Ладно, – проговорила Блажка со вздохом. – Тогда я вернусь к работе.

Мед кивнул.

Блажка, неторопливо подняв лопату, двинулась к горелым камням.

– Вождь?

Она остановилась и обернулась на Меда.

– Ты делаешь успехи.

Она фыркнула от смеха.

– С какой стати? Потому что уже почти могу сказать «спасибо» по-эльфийски?

Мед замялся.

– «Ньеллос» означает «убивать». И только в отношении мужского пола.

Блажка провела пыльной рукой по губам.

– Так что ты говоришь, я делаю?

– В этот раз ты хотя бы не пыталась сломать тачку. – Его улыбка была заразительной.

– Чудесно, нахрен, – проговорила Блажка со смехом, направившись к куче обломков.

Несколько мгновений она выбирала лучшую траекторию для подъема. Все, кто работал на развалинах Горнила, давно усвоили, что по куче надо ходить так, словно она кишит змеями. А благодаря внезапному шипению пара, выходящего промеж камней, усвоить это было несложно. Не удовлетворившись ни одной из кратчайших траекторий, Блажка направилась вдоль края, пока не нашла крепкий с виду ряд крупных булыжников. По ним она и взобралась, перепрыгивая с одного на другой, пока не достигла примерной вершины того, что прежде служило наружной стеной. Слева от нее, неподалеку, цепочка жителей Отрадной передавала из рук в руки осколки сгоревшей крепости, спуская их с холма. Блажка предоставила эту менее тяжелую и менее опасную работу людям, а полукровкам приказала обшаривать руины, выкапывать наиболее ценные куски и вывозить их к цепочке.

В глубине всей этой разрухи она заметила Абрила: сопляк пытался сдвинуть огромную плиту рычагом. Он находился недалеко, но Блажке понадобилась целая вечность, чтобы до него добраться: ступать нужно было осторожно, только на носочках.

– Не стоит тебе делать это в одиночку, претендент.

Будь это Туро, или Петро, или еще кто-то из старших сопляков, близких к голосованию за вступление в братство, он продолжил бы мужественно бороться своим длинным стальным орудием, чтобы не проявить слабость или некомпетентность перед вождем. Но только не Абрил.

– Знаю, – ответил он, с облегчением выдохнув и немедленно прекратив попытки. – Я работал с Сенсом. Мы уже почти ее подняли, но она соскользнула и… – Он повернулся и сел на плиту, блестящие локоны свисали на его удрученное лицо, с них капал пот. Парень благоговейно потер камень. – Думаю, мы всегда сможем приходить сюда и навещать его.

Блажка скрестила руки на груди.

– Сенс пошел за помощью, да?

Абрил продолжил любовно поглаживать плиту.

– Пошел. Оставил меня искать сокровища в одиночку.

– Здесь нет сокровищ, Абрил.

Он с надеждой посмотрел на нее.

– А мое яблоко, которое я туда уронил?

Блажка фыркнула. Это было наименее вероятное предположение из всех. Она отложила лопату и жестом приказала ему встать и передать ей прут. Абрил, при всем своем шутовстве, был отнюдь не слабаком и обладал врожденной силой и внушительной мускулатурой полуорка на пороге взросления. Общими усилиями они приподняли плиту и сдвинули ее в сторону, обнаружив под ней кучу битых камней, которые вполне можно было перенести. Присев на корточки, Блажка растопырила руку и коснулась ею только что открывшихся камней.

– Жара нет, – заметила она довольно.

– И яблок тоже, – разочарованно услышала она сзади.

Встав, она похлопала Абрила по плечу.

– Молодец, сопляк. Давай уже двигать его к цепочке.

– Точно, вождь.

Абрил отошел, чтобы положить прут, и один из камней скользнул у него под каблуком. Он воткнул стальное орудие в землю, чтобы не завалиться на спину, – сработал рефлекс.

В том месте, куда вошел прут, из земли вырвался поток воздуха.

Блажка успела среагировать – пригнулась и схватила молодого полукровку. Оба вскрикнули сначала от столкновения, а потом еще раз – когда упали на неровные камни. Крепко обхватив Абрила руками, Блажка перекатилась, когда наружу выплеснулся гейзер нефритового огня. Они избежали пламени, кувыркнувшись, и поднялись на колени. Блажка закрыла глаза от адского жара и выпустила воздух из легких. Аль-Унанский огонь выбился на волю, вырос колонной втрое выше ее. Сияющее изумрудное пламя, будто жидкое, разбрызгивалось по камням и продолжало гореть даже после того, как рухнула колонна.

Блажка слышала срывающийся голос Абрила, который призывал отступить, но не обращала на него внимания. Огонь – эта колдовская субстанция, вызвавшая падение Горнила и безумного полукровки, чей разум породил эту крепость, – ее завораживал. Даже стоя на коленях, ощущая, как неровные камни впиваются ей в плоть, Блажка осознала, что под ней гробница Ваятеля, а языки пламени – его надгробие.

«Гори в аду, мерзкий старый говнюк!»

– Вождь! Нужно уходить!

Пересиливая притягательность огня, Блажка принялась отползать прочь по-крабьи, не позволяя себе двигаться быстро. Торопиться было глупо. Ведь повсюду были скрытые карманы опасной, алчной субстанции, которые только и ждали обвала или неосторожного рабочего, который даст ей извергнуться. Если один загорится, остальные впадут в панику. А топот бегущих ног, вероятно, пробудит пламя – этот урок был усвоен, и дорогой ценой.

Когда Блажка с Абрилом удрали, раздались предупредительные сигналы. Всем рабочим надлежало покинуть кучу. Блажка надеялась только, что они помнили: бегать здесь нельзя. Она чувствовала, что сама порывается инстинктивно броситься в бегство, зная, что все может взлететь на воздух в любой момент. Наконец они добрались до вала на месте обрушенной стены и стали спускаться по склону. Едва они коснулись ботинками земли, Блажка и Абрил ринулись прочь, присоединившись к группе с встревоженными лицами, которые собралась на расстоянии тренчального выстрела от развалин.

– Раненые есть? – спросила она, торопливо проходя мимо десятка сопляков и поселенцев. Ей отвечали, отрицательно качая головами или бормоча. Все были бледны и испуганы после внезапной пробежки, но никто не обгорел.

Мед подъехал на свине и явно испытал облегчение, когда его взгляд упал на Блажку.

– Потери есть? – спросила она.

Он покачал головой.

– Я всех объехал. Все спустились. Извержений тоже больше не было, насколько мне известно.

Хорошие новости, но работа на этот день, как и на ближайшие недели, была окончена. Карман должен прогореть. И даже если все закончится быстро, Блажка не могла пускать людей обратно к этому дремлющему зверю слишком рано. Нужно было время, чтобы исключить несчастные случаи. Новости о взрыве обязательно достигнут Отрадной, где один мужчина потерял ногу из-за огня, а у кожевника, тела которого даже не удалось найти, осталась жена с тремя детьми.

– Все, тут нам делать нечего, – объявила Блажка. – Мед, скажи остальным. Берем, что есть, и уходим.

Мед развернул Нихапсани, ткнул свина пятками и поехал собирать остальных.

Миля до Отрадной выдалась утомительной. Они ушли с кучи перед рассветом, а сейчас была только середина утра. Из трех упряжек, что они привели тянуть камни, полная сеть была только у одной. Блажка шла пешком рядом с основной группой рабочих. Ездить в седле она предоставила соплякам, которым нужно было практиковаться.

Наконец, впереди показалась деревня.

Блажка всегда изумлялась тому, насколько чужой выглядела обнесенная частоколом Отрадная. Она здесь выросла, и пейзажи оливковых рощ и виноградников, украшавших заросли кустарника на окраинах деревни, служили фоном всех ее детских воспоминаний. Сейчас эти виноградники стояли засохшие, рощи пожрала саранча, и от деревни их отделяла прерывистая стена из бревен и камней, оставшихся от Горнила.

Сопляки-часовые увидели их и распахнули плачевного вида ворота. Когда группа рабочих вошла за частокол, Блажка размяла шею, хрустнув позвонками. Черт, день только начался, а она уже устала.

На главную улицу выбежал тощий сопляк с мотыгой поперек плеч. Завидев ее, юнец ускорил шаг.

– Не поздно ли копать, Тельч? – крикнула ему Блажка.

– Нет, вождь, – ответил сопляк, не останавливаясь. – У Хорька сломалась кирка. Он послал за новой.

– Тогда беги скорее, – поторопила его Блажка.

Молодой полуорк послушно выскочил за ворота.

Блажка повернулась к своей бригаде.

– Сопляки, идите вперед, доложите на ров Хорьку. Абрил! Не забудь, что тебе в патруль.

Старшие претенденты – все, кроме Абрила, – повернулись и последовали за Тельчиком. Жители Отрадной направились в глубь деревни. Блажка отпустила их и отправила Меда проследить за разгрузкой камня, который они привезли к дому каменщика.

– Подготовь нам свинов, – приказала она Абрилу.

Когда полукровка радостно побежал к хлевам, она зашагала к приюту.

Внутри было тихо, но не из-за хрупкого спокойствия спящих детей, – то была тишина, рожденная нуждой, от того, что малые дети уже много дней недоедали. Горстка найденышей не спала – они, будто завороженные, играли под столом. Что бы это ни была за игра, выглядела она пугающе и совершенно непривычно. Никто не смеялся, не пищал от восторга и даже не кричал от возмущения – просто пятеро угрюмых детей, не старше четырех, коротали время. На соседних койках лежали их старшие товарищи, которые сном пытались бороться с голодными болями. Когда Блажка сама была ребенком, здесь никогда не было так тихо. Дети-полуорки вообще славились своим буйством.

Когда Блажка вошла в комнату, Метла отложила шитье в сторону, встала и подошла встретить ее у двери.

– Колючка спит, – сообщила она полушепотом. – Один малыш всю ночь не давал ей уснуть.

Блажка понимающе кивнула и оглядела девушку. Метла служила наглядным свидетельством того, почему полукровки называли людей хиляками. Даже во времена достатка, когда Серые ублюдки были сильны, она всегда напоминала ивовую ветвь. Все в ней – волосы и руки, ноги и даже нос – было длинным и тонким.

– А ты? – спросила Блажка. – Все болеешь?

– Нет, – ответила девушка. – Перед рассветом жар спал. Я здорова.

По ее виду это едва ли можно было утверждать. Истощение отражалось на ее лице темными кругами под глазами.

– Тогда вернусь, когда Колючка проснется.

Блажка направилась к выходу, и сироты уставились на нее из-под стола. На их лицах не было ничего, кроме душераздирающей маски безразличия.

Она вышла на северную окраину города. Большинство зданий, что она миновала, были пусты. Хотя посвященные братья высказывали притязания на некоторые из них, Блажка пресекла эти идеи, прежде чем те пустили корни. Она считала, что Ублюдкам надлежит жить всем вместе в доме винодела. Ей не нужно было, чтобы члены копыта разбредались по всей деревне, развлекаясь со своими койкогрелками и теряя дисциплину.

Блажка приблизилась к месту, которое некогда считалось верхней окраиной поселения. Здесь частокол изгибался, чтобы захватить добрый кусок ровной земли. Чтобы обнести этот участок, они израсходовали почти всю древесину, но защитить свинов было для них критически важной задачей.

По ветру разносился шум и запах пары десятков варваров. Тренированные звери Ублюдков толкались у корыта перед хлевом, а пара сопляков высыпала ведра корма прямо на рыла нетерпеливых животных. Счастливые свины ничего не ведали о нормировании и за день съедали больше, чем их надзиратели за три, но позволить варварам зачахнуть было бы ошибкой. Поросят и крутней кормили почти так же хорошо, только они спали не здесь, а в загоне. Рядом, во дворике укрощения, Дуболом сидел верхом на сильной молодой свиноматке, крепко схватившись за бивни, чтобы приучить к повиновению. Это было самым сложным в обучении варвара. Свины ненавидели, когда их дергали за бивни, особенно на ходу.

Прислонившись к загону, Блажка наблюдала, как Дуболом водил животное, поворачивая взад-вперед вдоль забора, постепенно усиливая давление на свинодерги. Бывший кочевник оказался прирожденным укротителем: никогда не терял терпения и всегда точно знал, насколько нужно подтолкнуть свина. Раньше Ублюдки обучали варваров по очереди, как и сопляков, но вскоре стало очевидным, что тягаться в этом деле с Дуболомом не мог никто, поэтому Блажка назначила его обучать новых животных на постоянной основе.

Увидев ожидающего вождя, Дуболом затормозил и ловким для такого здоровяка движением спрыгнул со зверя. Свиноматка, пользуясь временной свободой, порысила в дальний конец дворика.

– Эту из Шквала бивней привели? – поинтересовалась Блажка, кивая подбородком на свинью.

Дуболом подошел к забору и кивнул.

– Она почти готова, – отозвалась Блажка с немалым довольством.

Дуболом выставил пару мозолистых пальцев.

Блажка понимающе хмыкнула.

– Две недели. А за десять дней сможешь? – Она понизила голос. – Я знаю, вы с Медом хотите скорее представить Абрила к братству. Печально будет, если у новобранца не окажется своего свина.

Глаза Дуболома задумчиво поднялись из-под тяжелых бровей. Затем он быстро все взвесил и кивнул.

– Хорошо. А как крутни из Клыков, растут? Я бы очень хотела пустить в патрули больше сопляков.

Дуболом протяжно вздохнул, раздув и без того недюжинную грудь. Его взгляд упал на загон поменьше, где троицу визжащих, покрытых щетинкой страшилищ держали взаперти отдельно от остальных необученных свинов. Переведя взгляд обратно на Блажку, Дуболом скривил губы и, выставив руку ладонью вниз, качнул ею в воздухе.

Блажка с досадой выдохнула.

– Так и думала. Занимайся. Только смотри, чтоб они тебя не убили. Я могу сама над одним поработать, когда вернусь.

В ответ он сдвинул брови и затряс головой.

– Не надо со мной нянчиться, Дуболом. Или забыл, на ком я езжу?

И будто по волшебству, в этот момент из хлева показался Абрил: он вел соплячьего и Блажкиного свинов – запряженных и готовых в патруль.

Одобрительно кивнув сопляку за скорость, она села верхом. Варвар был одним из первых, кого Ублюдкам подарили Клыки наших отцов, и он оставался таким же диким, как его прежние хозяева. Возмущенно пыхтя, свин взбрыкнул, вскинув задние ноги достаточно сильно, чтобы Абрилу пришлось отойти на шаг-другой. Это была старая игра, и Блажка всегда в ней побеждала. Взявшись за оба свинодерга и крепко обхватив бока ногами, она вынудила ретивого свина подчиниться. Затем еще один недовольный храп – и зверь окончательно успокоился. Блажка никогда не давала свинам имен, но Ублюдки называли ее зверя Щелкочесом. «Единственный, кто смахивает пыль у вождя между ног». Им казалось, это умно́. И еще казалось, что она ничего об этом не слышала.

Она пробыла в этом копыте слишком долго, чтобы не услышать, и слишком долго, чтобы не считать это имя чертовски забавным. Умные они говнюки, ее Ублюдки.

Абрил также забрался в седло и ждал, когда она прикажет идти.

– Чего ты там болтаешься, сопляк? – упрекнула его Блажка. – Тебе еще весь южный круг надо сделать до темноты. А это немало, когда едешь один. Лучше тебе поторопиться.

Абрил просиял, на его лице отразилась готовность.

– Один?

– Постарайся не умереть.

– Есть, вождь!

Абрил рьяно толкнул своего свина, по-хамски оставив Блажку в пыли.

Она, кивнув Дуболому и крепко ткнув своего зверя, тронулась за ним вслед.

Сопляки, выставленные у ворот, распахнули створки. Тонкие бревна, казалось, не выдержали бы, даже если бы их атаковал баран. Отрадную необходимо укреплять. И каким бы опасным ни выглядело Горнило, его ресурсами Ублюдки не могли пренебречь.

Облезлый Змей, который как раз возвращался из патруля, повернулся в седле, когда Абрил с восторженным воплем пронесся мимо. Блажка держала темп более размеренный и, войдя в тень ворот, натянула поводья рядом со Змеем.

– Абрил едет сам, вождь? – спросил он, довольный.

– Есть что мне доложить, полукровка? – ответила Блажка, сводя его улыбку на нет.

– Отсюда до Люсии – чисто. Ни тяжаков, ни еще кого.

– И зверя нет?

Облезлый Змей лениво почесал полунакидку на левом предплечье. Солнце раздражало мясистые шрамы, покрывавшие всю руку, как напоминание об ожогах, которые он перенес, когда, еще будучи сопляком, работал в печах Горнила.

– Даже следов нет. Мне жаль, вождь.

Смятение в его голосе соответствовало тому, что ощущала сама Блажка.

– Может, мне больше повезет, – сказала она ему. – Как зайдешь, расставьте мишени. Пусть сопляки упражняются.

– Сделаем. – Змей кивнул.

Как самый новый из Ублюдков – он стал посвященным всего полгода назад, – он был не лучшим наставником для претендентов, но выбор был невелик.

– И передай Меду: пока я не вернусь, он за главного.

– Есть, вождь.

Их свины разошлись, и Блажка двинулась вдоль частокола Отрадной, проверяя, нет ли в нем слабых мест. Черт, да по сравнению с устрашающей громадой Горнила он весь выглядел построенным из щепок. Камни старой крепости устанавливались слишком медленно. Что инструментов, что людей, знающих, как с ними работать, не хватало. Большинство искусных ремесленников предпочло не возвращаться после падения Ваятеля и его твердыни. Лесов же в пустошах Уль-вундуласа всегда недоставало. К счастью, теперь, когда не нужно было топить печи Горнила, Блажка уже в первые месяцы после того, как стала вождем, сумела раздобыть достаточно бревен, чтобы установить частокол. Так копыто и жило под его хрупкой защитой, разделяя пространство с теми, кто раньше находился под его опекой. Отрадная была действительно обязана Ублюдкам: ее жители сумели выжить в этом жалком краю только благодаря тому, что рядом находилось Горнило и его ездоки. Теперь же Горнило превратилось в кучу мусора, а Ублюдки стали обычными поселенцами и заняли брошенные жилища.

Но Блажка не могла допустить, чтобы эти поселенцы жили праздно.

Ров снаружи стены был почти готов. Сменная бригада сопляков несколько месяцев вывозила землю и выкапывала камни. Руководить ими согласился Хорек. Когда Блажка подъезжала к месту, где шла работа, топоролицый брат приветственно поднял руку. Он, весь чумазый, стоял надо рвом.

– За работу, полукровки никудышные! – крикнул Хорек паре десятков сопляков, трудившихся внизу. – Вождь на вас смотрит! Если хотите, чтобы у вас появился шанс убить орка, который насиловал вашу мамку, вам лучше произвести впечатление!

– Давай упахай их, Хорек! – подыграла ему Блажка. – Я хочу посмотреть, у кого еще останутся силы зарядить тренчало на занятии по стрельбе. Готова поспорить, что ни у кого!

Хорек ухмыльнулся.

– А моя норма вина говорит, что ты ошибаешься, вождь.

– Посмотрим, – сказала Блажка, проезжая дальше. – Жду не дождусь вечера – ух и напьюсь я сегодня!

Оставив их позади, она все еще слышала традиционные наставления Хорька.

– У меня есть планы на это вино, поняли? И если я его лишусь из-за того, что вы, щенки, слишком дохлые, чтобы прокопать какой-то ров в земле, то обещаю: завтра у ваших жоп начнется настоящий кошмар! Да-да, это значит, что я буду дрючить каждого своим несмазанным х… – Остальное заглушил шум лопат, с новой силой принявшихся рассекать землю.

Блажка завершила обход, отметив вдоль стены места, которые следовало оценить Меду, а потом направилась на восток.

Когда перед ней распростерлись пустоши Уль-вундуласа и очертания деревни остались позади, Блажка почувствовала, что ей даже задышалось легче. Бывали дни, когда ей и вовсе хотелось кричать от облегчения.

Реальные ублюдки были слишком малы числом, чтобы освободить от патрулирования хоть одного ездока, но даже будь их целая сотня, Блажка все равно отработала бы свою очередь. Иначе сошла бы с ума. Объезжать удел копыта было единственной задачей, одинаковой как для ездоков, так и для вождя. Здесь, снаружи, ее обязанности можно было пересчитать по пальцам одной руки, а ошибка стоила бы только собственной жизни или жизни своего свина. Она умела распознавать следы орков, отличать отпечатки копыт кентавров от лошадей кавалеро, замечать вторженцев на горизонте, бдеть за каждой из тысяч опасностей, что Уль-вундулас радостно им доставлял. Но вот чего она не знала – так это того, как ей сохранить свое копыто невредимым и как его накормить. Она не знала, когда прибудет очередная повозка с припасами от Шквала бивней и как собрать достаточно материалов, чтобы построить нормальную крепость. Управлять Отрадной было все равно что пытаться удержать в руке яичный желток. Как бы ловка ни была Блажка, он все равно утекал сквозь пальцы. В патруле можно было отодвинуть все заботы на второй план, и теперь, под стук копыт Щелка, она все сильнее удалялась от Отрадной. Здесь от беспокойства не то что не было толку – оно даже вредило. Тут от нее требовалось быть просто ездоком, который следовал всего двум правилам.

Живи в седле. Умри на…

Вдруг живот Блажки пронзила жгучая боль. Она закряхтела и заскрежетала зубами, пошатнулась, дернувшись в седле, чтобы увернуться от лезвия ножа, обжигающего ее изнутри. Она почти удержалась, но тошнота подкатила к горлу и устроила пляску уже в ее голове. Блажка рухнула на землю, но не ощутила жесткого падения из-за хлыстов пламени, пронзивших ее мышцы. С хриплыми стонами, прорывающимися сквозь стиснутые зубы, Блажка свернулась в клубок и закаталась по земле. Боль поползла по позвоночнику, остановилась у его основания и принялась жевать ее плоть. Блажка напряглась всем телом и забилась в конвульсиях. Ей хотелось закричать, бросить жуткой боли вызов, но вместо этого она ощутила лишь влажную тяжесть в легких. К неконтролируемо дергающимся конечностям прибавился мучительный кашель. Давясь и задыхаясь, будто ее грудь набита камнями, она хватала ртом воздух, пока из горла на язык не поднялась теплая масса. Вкус у нее был отвратительный.

И еще она шевелилась.

Блажка встала на колени и выплюнула эту извивающуюся массу.

Затуманенным взором она видела, как та лежит на земле, извиваясь и трепыхаясь в окружении ярких пятен крови. Размером с ее большой палец и черная как смоль. Маслянистая поверхность извергнутого месива отражала солнце.

Блажка втянула воздух в опустошенные легкие и прохрипела в отчаянии:

– Нет, опять…

Глава 2

Обхвату повезло, что его не осталось в живых. Ему всегда нравились женщины с «мясцом». «Когда есть за что ухватиться и по чему шлепнуть ремнем», – описывал он свои предпочтения.

Не убей его тогда орк-головорез, он бы умер сейчас, когда увидел Колючку.

Лишения последних восьми месяцев тяжело сказывались на всех, но полуорки переносили их со звериной стойкостью, унаследованной от отцов-тяжаков. Люди же были менее выносливы. Колючкина приятная округлость растаяла, похищенная затяжным голодом и сознательно отданная сиротам-полукровкам, которых она кормила грудью. Женщина много лет служила кормилицей для найденышей, живя под опекой Серых ублюдков. Если Блажке в скором времени не удастся найти постоянного источника питания, то Колючка не протянет и сезона.

Даже сейчас, как бы плохо она себя ни чувствовала, как бы ужасно ни выглядела, она отдавала себя целиком. Когда Блажка вошла в ее комнатку, к истощенной Колючкиной груди прижимался мелкий полукровка.

Женщина подняла заспанные глаза, но тотчас насторожилась и прищурилась, изучая ее.

– Блажка? Ты в порядке?

Кляня обостренные чувства, какими обладали воспитательницы, Блажка только отмахнулась и выдавила улыбку.

– Это Кассия? – шепнула она, кивая на ребенка.

– Обекко, – поправила ее Колючка, слабо улыбаясь.

Блажка скривила губы. Ну конечно. Ошиблась не только с именем, но и с полом. Когда речь шла о младенцах, она оказывалась полной дурой. Хорошо, ей хотя бы удалось переключить Колючкино внимание.

– С ним легко, – продолжила кормилица. – Он может есть и спать одновременно.

В этот момент Обекко выпустил воздух с такой силой, что и взрослый свин пристыдился бы, вытворив подобное.

Блажка зажала рот рукой, чтобы не разразиться смехом.

Невозмутимая Колючка снова томно улыбнулась.

– Так он тоже умеет.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Блажка и опустилась на стул рядом с кроватью, постаравшись не звякнуть тальваром, что висел у нее на поясе.

– В порядке, – солгала Колючка. Как и Метла. И Мед.

– Провизия от Шквала бивней придет через день-другой, – сообщила Блажка, надеясь, что сама не солгала в ответ.

Колючка только кивнула, откинула голову и оперлась на стену. На мгновение Блажке показалось, что кормилица уснула. Она уже приготовилась вставать, когда Колючка подала голос, остановив ее.

– Когда они сюда прибудут, попроси их кое о чем. На следующий раз.

– О чем?

– О новой кормилице.

Блажка предостерегающе шикнула на нее.

– Не говори так. Ты…

– Я никуда не денусь, – перебила ее Колючка, – а вот мое молоко да. Я усыхаю, Блажка. Еле хватает на троих оставшихся сосунков. Если у нас появится еще…

– Это маловероятно, – сказала Блажка. – Отрадная теперь огорожена.

Колючка открыла глаза и с сомнением сощурилась на Блажку.

– Разве забор помешал этому мешочку с газами сюда попасть? Или двум другим?

Блажка примирительно пожала плечами. Колючка была права. Из трех младенцев, которых они выхаживали сейчас, двоих нашли за воротами. Третьего всучили Хорьку, когда он был в патруле. По кодексу копыта им надлежало принимать всех детей-полуорков, но Блажке оставалось только надеяться, что Хорек, прежде чем принять нежеланный приплод, не потребовал у несчастной женщины что-нибудь для себя.

Прошлой весной орки попытались устроить новое Нашествие. И хотя его – не в последнюю очередь благодаря Ублюдкам – удалось подавить прежде, чем оно обрело достаточный размах, тяжаки беспрепятственно продвинулись к северу от границы Гиспарты. По донесениям, они все были убиты, но появляющийся теперь урожай полукровок им противоречил. Орки в Уделье были всегда, а значит, всегда были и женщины, пережившие их жестокость.

– А как быть с теми, кого стена таки останавливает? – продолжила Колючка, причиняя своим вопросом настоящую боль. – Женщины, которые опускают руки, не найдя четкого пути к приюту? Что, по-твоему, случается с теми детьми?

Блажка стиснула зубы.

– Ничего такого, что не случалось с брошенными полукровками с тех пор, как первый орк изнасиловал хилячку, Колючка.

– Ты не знаешь, каково это, – возразила женщина. – И Мед не знает. И Хорек, и Колпак, и любой другой полуорк, который вышел из сопляков. Найденыши – будущее копыта. Ты это понимаешь. Дети – те из них, кому повезло, – будут объявляться и дальше. Ты не должна быть заинтересована в том, чтобы это прекратилось. И я в этом не заинтересована. – Глаза Колючки заблестели. – Но я больше не смогу их кормить, Блажка. Я останусь здесь, чтобы за ними смотреть, менять пеленки, купать, но… не кормить.

Слезы так и не выступили из ее глаз, голос не дрогнул, но от ее признания исходила такая скорбь, что заполнила всю комнату.

Блажка набрала в грудь воздух.

– У нас еще есть козы. Может быть, Шквал…

– Нет.

Колючка ответила спокойно, но сила ее отрицания и тот гнев, что она в него вложила, встревожили грудничка. Обекко заскулил и будто бы проснулся, но кормилица, лишь коснувшись головки, вернула его в сон.

– Нет, – повторила Колючка, только теперь сталь из ее голоса переместилась в пристальный взгляд, которым она одарила на Блажку.

– Козы могут помочь, если придется туго и не удастся найти ничего другого. Но этим детям нужна кормилица. Берил оставила приют на меня. Если она узнает, что я использую коз, она вернется сюда в ярости. Неужели ты думаешь, она когда-либо кормила тебя козой?

Блажка едва не упустила маленькое откровение, которое содержалось в ее вопросе.

– Меня?

Колючка непринужденно переложила младенца к другой груди, даже не разбудив его.

– Ты не знала?

Блажка неосознанно тряхнула голой. Тем же напряженным движением, будто отряхивалась от удара.

– Берил никогда не… любила меня, пока я жила здесь.

– Может быть, после того, как ты научилась ходить и разговаривать. Но детьми она любила вас всех. Это было видно по тому, как она о вас говорила. Невозможно не любить тех, кого кормишь грудью.

Блажка встала, ощутив ту же потребность бежать, как на развалинах Горнила.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Кормилица, – напомнила Колючка.

– Найду.

За дверью приюта сумерки сменялись ночью. Патруль затянулся дольше, чем предполагала Блажка. Щелкочес был не из тех свинов, что останавливались, когда наездник падал. К счастью, этот же дикий нрав не позволил ему вернуться в город, и там его не видели. Вот уж милость. Потом ей пришлось долго подниматься на ноги и еще дольше – выслеживать непослушного зверя. Когда она вернулась с опозданием, Мед посмотрел на нее с некоторой тревогой. А когда она рассказала, что ее далеко увел олений след, он лишь сдвинул брови.

Абрилу, который патрулировал юг, повезло больше. Случайно завидев первую за несколько месяцев олениху, сопляк устремился в продолжительную погоню – и решил не бросать ее, пока не всадит стрелу животному в сердце. На запах мяса собралась вся Отрадная: люди сгрудились вокруг очага, где его готовили пятеро старших сопляков. Сияющий Абрил руководил товарищами, упиваясь ролью добытчика-героя.

Эта олениха была редкой удачей, но, как и всякое богатство, рисковала рассорить тех, кому досталась. Не одна сотня пар глаз, не моргая, следила за приготовлением. Предвкушение щедрости было осязаемо, оно смешивалось с ароматами тушеной оленины и шипящих потрохов. Чтобы сдержать раж, вокруг костра выстроились Хорек, Дуболом, Облезлый Змей и тринадцать младших претендентов. Между копытом и поселенцами ощущалось явное недоверие, но лучше было проявить грубость, чем глупость.

Блажка пробралась сквозь толпу. Большинство ее не замечало: чары предвкушения были нерушимы. Только когда она встала перед котлом, закрыв многим обзор, люди нехотя оторвали взгляды.

– Вождь скажет слово! – объявил Хорек.

Блажка подняла голос, чтобы захватить внимание тех, кто все еще пытался разглядеть мясо сквозь нее.

– Я знаю, у вас урчат животы. Знаю, у вас текут слюнки. Скоро вы все насытитесь, спасибо нашей скакунье, которая увлекла Абрила и увела его на полпути до холма Батайят. Теперь она готовится в котле, а чуть погодя окажется у вас в желудках. Но позвольте мне выразиться четко. Первые порции уйдут туда. – Блажка, не поворачиваясь, вытянула руку и указала на дверь приюта. – Потом – вашим детям. И только после этого – вам. Вот как все будет. Нет нужды делать так, чтобы мне пришлось объясняться жестче.

Блажка дала последней фразе на мгновение повиснуть в воздухе.

– А теперь постройте своих малышей. От младших к старшим, всех в один ряд.

Родители быстро повиновались, проводили детей словами и направили руками. Когда поселенцы зашевелились, оказалось легко выявить самых жадных и мелочных взрослых: крупного мужчину, который пристроился среди детей; пожилую женщину, которая, прикрываясь своей немощностью, сделала вид, будто никого не замечает. Блажка пыталась не обращать на них внимания, но обнаружила, что все равно подмечает лица.

– У нас готово, вождь, – услышал она голос Сенса.

Год назад Блажка не могла с уверенностью назвать по имени ни одного сопляка. Это было одной из традиций копыта – держаться от претендентов на расстоянии всегда, кроме тренировок, а когда им все же требовалось уделить внимание – делать это намеренно грубо. Но за последние месяцы многое изменилось. Вождь Реальных ублюдков не только знала каждого сопляка по имени, но и могла узнать их по голосу, не поворачивая голову.

– Отнесите сиротам их долю, – приказала Блажка, не сводя глаз с поселенцев.

По движению за спиной она поняла, что сопляки бросились выполнять задачу. Когда же они вернулись, Блажка отступила в сторону и жестом подозвала детей. За ними последовали взрослые, и те, что стояли в конце очереди, по мере того, как затягивалось ожидание, беспокоились все сильнее. Дети уже присели на корточки в считаных шагах от костра и прихлебывали подливу с мясом, еще слишком горячую, но пустые желудки не позволяли обращать внимание на обожженные языки. Блажка приказала готовить здесь в надежде, что шанс получить дополнительную порцию не даст поселенцам уйти есть дома. Идея, кажется, сработала, и Блажка понемногу расслабилась: по крайней мере, ей не нужно было опасаться, что родители отберут еду у собственных детей. Возможно, это была и недостойная мысль. Жители Отрадной никогда не давали повода считать, что способны на подобное, но трудные времена всегда пробуждали худшие из инстинктов.

Мрачные мысли Блажки оборвал крик из сторожки.

– Ездоки! – голос Меда.

– Присмотри за ними, – бросила Блажка Хорьку и побежала по главной улице. Она послала темнеющему небу пожелание, чтобы это были братья из Шквала бивней.

Когда она подоспела, Уйдал и Бекир уже открывали ворота. Надежды на свежие припасы разрушились, когда в проеме появился Колпак. За ним въехал мелкий полукровка, который был Блажке хорошо знаком. Она посмотрела на Колпака с укором.

Тот пожал бледными, изрезанными шрамами плечами.

– Ты сказала, мне можно его не убивать.

– Но это не значит, что его не убью я, – сказала Блажка, сверкнув глазами на Щербу, прежде чем дать Колпаку знак спешиться и пройти за ней. Он не шевельнулся. Его мертвые глаза уставились на нее, слегка мерцая, встревоженные теми же признаками в ней, которые заметила Колючка. Но в отличие от кормилицы он знал, в чем было дело.

Блажка предостерегающе посмотрела на него, стараясь не отводить глаз. Не отрывая своего охотничьего взгляда, который ничего не упускал, Колпак спешился и, плотно сжав бесцветные губы, достал из седельной сумы внушительного размера мешок. Они отошли от сторожки и от нервно ухмыляющегося кочевника – чтобы их не подслушали. Затем Блажка выжидающе посмотрела на мертвенно-бледное лицо вернувшегося брата.

– Тяжаков не видно, – доложил Колпак голосом, который всякий раз напоминал Блажке лезвие, прорезающее кожу. – От нашего удела до Кальбарки. Ничего.

Его рука дернулась, и мешок пересек небольшое расстояние между ними. Блажка поймала его, сомкнув пальцы вокруг холстины, распухшей от монет внутри. Она стиснула зубы, стремясь сдержать вопрос, но тот все равно вырвался.

– Как он?

Ответ оказался так прост, что она почувствовала себя глупо от того, что его задала.

– Как Овес.

Блажка кивнула, пристально взглянув на мешок с монетами.

– В следующий раз сама поеду. – Лживое обещание, как и всегда. Она подняла глаза, сменив тему. – А дичь?

– Кролики. За последний день ни одного.

– Лошаки?

Колпак покачал лысой головой.

– Это опять случилось, – проговорил он.

Блажка с отвращением простонала. Она надеялась, он не станет обращать внимания. Но он, напротив, надавил.

– Ты была здесь?

– Случилось и случилось. – Блажка покачала головой.

– Я тебя свожу.

– Не могу позволить себе уехать на пять дней, Колпак.

– Если умрешь, потеряешь больше.

– Но ты знаешь, что делать, если до этого дойдет, – отрезала она, не повышая голоса.

Колпак ответил немигающим взглядом, выражавшим у него неодобрение.

– Я поеду, – заверила она его. – Завтра. Поеду.

– А смесь?

– Мне она уже несколько месяцев как не нужна.

Снова подчеркнутое молчание. Блажке пришлось отвести глаза. Смертную маску, замещавшую Колпаку лицо, вынести было сложнее, чем полуденное солнце.

– У меня немного осталось, – призналась она. – Вот и выпью.

Колпак выразил удовлетворение, моргнув один раз.

Горя желанием взять ситуацию под контроль и вернуться к насущному, Блажка обошла его и вернулась к воротам. Незваный гость уже слез со свина.

– Тебе сказали сюда не возвращаться, – заявила Блажка ему прямо в лицо.

Щерба отпрянул от нее, но не так сильно, как обычно. Подобно многим хилячным, он был меньше других полуорков и сейчас отшатнулся от нее, превосходящей его ростом, примирительно выставив руки.

– Знаю, вождь…

– Не называй меня так.

Щерба поежился.

– Прошу прощения. Хотел проявить уважение.

– Не пытайся меня очаровать, кочевник. Даже если проявишь уважение, это ничего не даст тебе. Уж точно не здесь. А теперь садись в седло и проваливай.

– Я мог бы оказаться полезным, если дадите мне хотя бы маленький шансик, – проскулил он.

– Маленький шансик? – Блажка только рассмеялась. – Он был у тебя в последнюю Предательскую. Но я слышала, ты решил показать свиную задницу вместо того, чтобы встретить тавров. Еще один был, когда пришли орки и Ублюдки поскакали их встречать. Но ты и тогда предпочел бежать. Если ты хотел ездить с этим копытом, стоило начать тогда.

Возражениям кочевника не было конца. И все они были до боли знакомы.

– Это я заметил первый ул’усуун, который шел через удел Скабрезов. Я вернулся, чтобы рассказать. И помог вашим людям спокойно добраться до Пучины, когда их приняли к себе в Шквале бивней. Это же должно чего-то стоить!

– Быть дозорным или сопровождающим не стоит ни хрена, если ты не готов драться, Щерба. Реальные ублюдки родились в тот день, когда встретили язык орков. Мы узнали себя тогда, окруженные тяжаками. Узнали, кто чего стоит и кому можно доверять. Дуболом стал одним из наших. Хват пал нашим братом. Это твои товарищи-кочевники, Щерба. А тебя где нахрен носило?

У него не было ответа, но она и не дала времени его придумать.

– Ты упустил свой шанс. Показал, кто ты такой. И что ты не один из нас. Ты бродячий пес. А я не стану отнимать пищу у своих людей, чтобы кормить бродячего пса.

Щерба снова обрел голос – высокий и отчаянный.

– Ты знаешь, что они делают с кочевыми?

Блажка знала. Но, отвернувшись, крикнула Уйдалу и Бекиру:

– Открыть ворота! Он уезжает. – И вернулась к Колпаку. – Проверь, чтобы он покинул наш удел.

Змеиные глаза, глубоко посаженные в череп Колпака, вопросительно сощурились.

– Живым, – добавила Блажка.

Колпак безо всякого выражения проскользнул мимо нее, чтобы выполнить приказ.

Мед, встревоженный, подошел на место, где только что стоял Колпак.

– Ты уверена? – Он посмотрел вслед уезжающим свинам. – Щерба ездок бывалый.

– Он переменчивый, как долбаный флюгер, – ответила Блажка. – Мне нужны только такие полукровки, которые будут не просто ездить с копытом, но и смогут за него постоять. А от тех, кто следует за попутным ветром, здесь ни черта нет толку. В наше время попутные ветры в сторону Ублюдков не дуют, Мед. Мне не нужно это тебе объяснять.

– Не нужно, вождь.

Они проследили, как ворота снова закрылись.

– Утром я уеду к Ресии, – сказала Блажка. – Нужно найти новую кормилицу.

– Я могу.

– Нет. Ты нужен здесь.

– Тебе не стоит ехать одной.

– Выбора нет. Дуболом укрощает свинов. Змею придется взять на себя мою часть патрулей. А с Хорьком поехать я не могу, сам знаешь.

– Тогда дождись, пока вернется Колпак, или хотя бы возьми кого-нибудь из старших сопляков.

– Я не собираюсь терять никого из наших претендентов оттого, что им где-нибудь повеет щелкой, Мед. – Замечание о Колпаке она проигнорировала, надеясь, что он на это не укажет. Глупая была надежда.

– Колпак вернется…

– Колпак вернется не раньше меня, – сказала она и больше ничего не добавила. Мед сдвинул брови сильнее, но был достаточно умен, чтобы не расспрашивать вождя о заданиях, которые она поручала Колпаку. Это было единственное, что Блажка унаследовала от Ваятеля.

Желая поскорее закончить спор и добраться до кровати, она двинулась прочь.

Своей светлицей Блажка сделала дом главного садовника. Когда она вошла, ее приветствовал запах оливкового масла. Потоку ароматов, который сопровождал каждого ездока, казалось, не за что было зацепиться в этих комнатах. Седельная кожа, пот, оружейное масло – ничто из этого не могло устоять против укоренившихся запахов, оставшихся после занятий давно покинувшего дом садовника. Не потрудившись даже зажечь лампу, Блажка на ощупь пробралась наверх. Прежний жилец построил на втором этаже галерею, так чтобы та выдавалась из его спальни. Когда-то оттуда открывался приятный вид на оливковые рощи, которые росли в Отрадной. Теперь же их загораживал частокол, но Блажка все равно находила это место удобным для наблюдения за поселком, который сама этой оградой и обнесла.

Бросив пояс с мечом и тренчало на кровать и туда же мешок монет, она вышла на балкон. Костер уже угасал – за ним смотрели только трое сопляков, которые задержались, чтобы все убрать. Несколько поселенцев слонялись неподалеку, лелея надежду, что им вот-вот откроется какой-нибудь тайник с едой. По другую сторону главной улицы Хорек с Дуболомом сидели на крыше бондарской лавки. Раньше они могли бы передавать друг другу бутылку, но теперь винные запасы истощились и были строго нормированы. Блажку саму тянуло выпить, но держать личный тайник она отказывалась. На улицу вышла вдова кожевника и, недолго переговорив с ездоками, улизнула вместе с Хорьком – явно чтобы трахнуться. От этой мысли Блажка на миг почувствовала шевеление внутри, но его быстро заглушила усталость, боль и хрип в глубине легких.

Она ненавидела лгать Меду. Но он, конечно, был прав. Это было безрассудством – ехать в Уделье в одиночку, но ей не оставалось выбора.

Она подошла к комоду в изножье кровати и, порывшись в нем, нашла паршиво вылепленную керамическую бутылку. Встряхнула ее – почувствовала, что остатки густого содержимого плещутся на дне. Вытащила пробку, скорчила гримасу и сделала добрый глоток. Вылившаяся гадость попыталась вернуться обратно, но Блажка подавила это восстание. Ей казалось, что даже свиное семя должно быть вкуснее этой мерзости. Хотя по консистенции они были похожи. Заткнув бутылку обратно и прогнав запах смеси, Блажка опустилась на кровать и легла рядом с брошенным оружием.

Она застонала. Ботинки остались на ней.

Глава 3

Достигнув Отрадного брода, Блажка провела Щелкочеса до его середины и остановилась.

– Дальше вы не едете, – сообщила она сопровождающим.

Мед настоял, чтобы вождя довели до границы удела. Он сам, разумеется, плюс трое самых опытных сопляков – Тоуро, Абрил и Петро. Лицо каждого по-своему выражало разочарование.

– Возвращайтесь. Только осторожно.

Она толкнула свина, но, услышав всплески воды, снова остановилась. Повернувшись в седле, увидела, что Абрил следует за ней.

– Ты куда это собрался, сопляк, мать твою?

Абрил резко вскинул брови, одновременно разинув рот.

– Ой! Вы имели в виду нас всех? Я подумал, вы обращались только к ним. – Он указал на остальных большим пальцем – те сердито глядели на него. Абрил привстал в стременах и склонился над рожком седла, после чего перешел на шепот, который был все равно слышен поверх журчания воды. – Помните, вождь? Вы сказали, что раз я завалил того оленя, вы отведете меня к Ресии и заплатите за мое первое влажное сношение.

– Никогда я этого не говорила, Абрил.

Молодой полуорк с сомнением покосился на нее.

– Вы уверены?

– Так же уверена, как в том, что, если ты не уберешься сейчас же с глаз моих, я всажу в тебя стрелу и ты сможешь еще раз накормить весь город.

Абрил на мгновение задумался, а потом медленно дважды кивнул и присоединился к остальным. Когда вся группа повернула свинов на юг, Мед последним отвел глаза от Блажки. Она проследила за тем, как они удалились, дождалась, пока их окутает расплывающееся на горизонте марево, а затем завершила переход и, выбравшись из седла, встала на ослабевшие ноги.

Дрожащими руками она обхватила колени, мышцы живота задвигались от сильных спазмов, ее начало рвать. Месиво мучительно вышло наружу безвольной нитью. Когда оно свалилось с губ, Блажка с отвращением отшатнулась. Затем, все так же дрожа, залезла в седельную суму, нашла бутылочку и допила смесь – та обожгла ей горло, скользнув внутрь.

Тот гнев, что вызывала у нее собственная слабость, она использовала, чтобы снова залезть на свина. Терять время больше было нельзя. Если бы она решила ждать, пока почувствует себя достаточно хорошо, чтобы ехать верхом, то осталась бы здесь навсегда. Блажка толкнула Щелка. Она не собиралась умирать до того, как достигнет цели.

Отправься она сразу к Ресии, как полагало копыто, ее кратчайший путь пролегал бы по узкой полосе земли Короны, что тянулась почти строго на север между уделом Рогов с востока и Амфорскими горами с запада. Но на самом деле Блажка держала путь именно к этим горам. Это был невысокий хребет, который пока еще не вторгался в горизонт перед ней. Сверху в полуденном небе нависало солнце. Ехала Блажка с трудом, но ей все же удалось достичь предгорья к вечеру. Южным склонам хоть и было далеко до большинства внушительных гор Уделья, они представлялись, однако, весьма неумолимыми. Чтобы взойти на хребет, Блажке следовало сперва пересечь его по одному знакомому перевалу, а затем одолеть более-менее проходимый склон на севере. Но это уже было задачей на следующий день.

Повернувшись к темнеющим вершинам спиной, Блажка отдалялась от них, пока не наткнулась на ручей. Затем спешилась и, позволив Щелку напиться, отошла в миндальную рощу. Там, энергично встряхнув нижние ветки, она вызвала настоящий град орешков, и свин, возбужденно сопя, примчался на шум. Блажка сняла со зверя седло, пока тот не отрывал рыла от миндаля, и разбила лагерь. Затем села, собрала горстку миндаля, но поняла, что есть ей не хочется.

Сон являлся ей будто с опаской, его то и дело прогонял дикий кашель.

На исходе ночи неподалеку уже стоял Колпак – на его жилистое тело падали лучи восходящего солнца.

Здешняя местность была известна тем, что тут обитали волки, поэтому Блажка держала под рукой заряженный арбалет. Вторгнуться в ее лагерь, не получив стрелу, было под силу только Колпаку.

– Стремный ты говнюк, – поздоровалась она, раздраженно сощурившись, чтобы его разглядеть.

Когда она села, ей на колени упала связка вишен.

– Не голодна.

– Неважно. Ешь.

Гневно схватив вишню, Блажка запихнула ее в рот и поднялась на ноги.

– Пора идти.

Они отправились к тенистому перевалу и, пока солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы снова их достать, успели по нему пройти. Затем, очутившись на другой стороне, ехали уже медленнее и осторожнее. Эти земли принадлежали Короне и лежали в непосредственной близости от кастили, которая находилась чуть западнее. Их занимало море оливковых деревьев, которые во множестве росли над Амфорскими горами. Плантации императоров старины были очень обширны и давали урожай до сих пор. Виллы стояли давно разрушенными – их когда-то строили рабы для почти забытых предков Гиспарты – имперских хозяев, которые теперь, несмотря на кучу статуй, воздвигнутых из тщеславия, были известны разве что разлагающимся грамотеям. А вот оливы остались до сих пор – и, по мнению Блажки, они стоили куда больше любых памятников. Потому что мрамором не наешься.

Блажка следовала за Колпаком по долинам, покрытым лигами оливковых рощ, и ей было горько от того, что эти деревья остались нетронуты той бедой, которая уничтожила оливы в Отрадной. Но даже у щедрот старого Империума имелись свои границы. К тому времени, когда они достигли уязвимой северной стороны Амфор, оливы оказались вытеснены удушливыми олеандровыми лесами. Лишь в таком суровом краю, как Уль-вундулас, подобное буйство красок могло быть исполнено яда. Тонкие искривленные стволы опасных растений тянулись вверх и переплетались друг с другом, словно пальцы заговорщика. Продвигаясь по извилистым проходам, Блажка пригибала голову и следила за Щелкочесом, чтобы тот не пытался поживиться олеандром. Полуорки называли это растение свиной отравой не просто так. Зато здесь им, по крайней мере, не грозило наткнуться на патруль кавалеро. Хиляки не заходили за оливы – здесь им делать было нечего. Это был дикий край терновника и ползучего можжевельника.

Солнце нещадно жарило, пока они поднимались по голым склонам Амфор. Колпак натянул на свою лысую, льняного цвета голову капюшон. Поднимались они весь день. Угрюмый ездок прокладывал путь пологими тропами, чтобы не утомлять свинов. Когда воздух остыл, на них подул бодрящий ветер.

Наконец они вышли на вершину длинного гребня и двинулись по нему на запад. Чем дальше они продвигались, тем больше осколков камней попадалось под ногами, и вскоре ехать уже пришлось буквально по сплошной сыпучке. И впереди, сколько хватало зрения, тянулась все она же. Этот рубец на теле гор был образован не медленным течением времени, но страдальческим трудом множества рук. Как и оливковые рощи, это был след Империума. Каменоломня, которая разрабатывалась на протяжении столетий и еще дольше стояла заброшенной. Но в отличие от олив камень больше не плодоносил и остался не более чем затвердевшей раной.

Блажка и Колпак спешились и повели свинов по сыпучке, чтобы проследовать по склону складки к относительно ровному участку. Блажка уже однажды приходила сюда, с этим же проводником, и тогда ее поразила эта блеклая, будто бы бесконечная полоса разрухи. Сейчас все выглядело так же, как в прошлый раз. Однако первое посещение ничуть не помогало ей здесь ориентироваться. Зато Колпак знал дорогу, что тогда, что сейчас, и пробирался по камням, нигде не задерживаясь.

Наконец они заметили среди серых борозд хоть какое-то разнообразие.

Впереди над скалами торчал деревянный шест в полтора человеческих роста, его основание было присыпано камнями. Сверху крепилось колесо – из тех, что использовались в повозках, но здесь, в этом месте, выглядело оно до ужаса странно. На колесе, медленно вращаясь от ветра, сидела фигура. Назвать ее человеческой было бы крайне обходительно. Болезненно худая и обнаженная, с кожей, одновременно иссушенной солнцем и побелевшей от каменной пыли. Волосы и борода, грубо спутанные, ломкие и сухие, развевались на ветру. Камни, насыпанные под колесом, усеивали мелкие высохшие экскременты – отходы тела, из которого, казалось, уже нечего было выжать. С насеста доносился глухой, надтреснутый голос – он бормотал что-то неразборчивое, свидетельствующее о жажде, слабости и безумии.

В рыхлом склоне позади живого чучела-тотема зиял проход. Низкая узкая перемычка, сложенная из камня, держалась только благодаря искусно достигнутому равновесию. Или чокнутой, на хрен, вере.

Колесо скрипнуло, когда Блажка и Колпак прошагали под ним. Сидевший на нем псих продолжал бормотать свой гортанный бред. Когда они оказались на расстоянии детского броска от перемычки, оттуда вынырнул Костолыб.

Блажка видела его второй раз в жизни и второй раз почувствовала уверенность, что он – хиляк, приходившийся отцом Колпаку. Пергаментная кожа туго обтягивала лысый череп с глубоко запавшими глазницами, а скулами, казалось, можно порезаться. Высокий и худой, он двигался плавно, будто хищник. Он был старше, хотя определить его возраст представлялось сложной задачей, потому что он был проворен и обладал зоркими глазами и ясным взглядом. Не слишком мускулистый, он все же был человеком – а люди, даже самые грозные, часто слабели после среднего возраста. Тем не менее было легко представить, как он охмуряет женщину-полукровку, и тогда перед мысленным взором является Колпак. Несмотря на то что Костолыб обладал тем, что на лице Колпака не проявлялось никогда.

Костолыб улыбнулся. Зрелище это было отвратительное.

Зубы у него были вставные и чересчур крупные. Когда они показывались из-за натянутых губ, весь рот превращался в леденящую душу пасть. Из каких бы костей их ни вырезали, те, должно быть, имели разный возраст, потому что, все разных цветов, они образовывали мешанину из тонов от белого до черного, в которой преобладали отвратительные бурые оттенки. При их лошадином размере, вся система была плохо подогнана и, когда он говорил, зубы скользили друг по дружке. Ему приходилось чрезмерно шевелить губами, чтобы усмирить неприглядный щелкающий ряд зубов, бесконечно при этом прихлебывая и подсасывая.

– Вождь Реальных… хлюп… ублюдков. Вернулась… ссик.

Сзади человек на колесе издал протяжный стон.

Костолыб занес руку за перемычку, и оттуда послышался звук плещущейся воды. Затем рука вернулась с тонким стержнем, к концу которого была прикреплена влажная тряпка. Он прошел мимо Блажки и Колпака, остановился в нескольких шагах от шеста и вытянул стержень, поднеся тряпку к лицу убогого. Тот ее проигнорировал, но Костолыб терпеливо простоял несколько мгновений, двигая стержень таким образом, чтобы при движении колеса тряпка оставалась у безумца перед губами. Но пить он не стал.

Наконец Костолыб опустил руки.

– Может, потом.

Обернувшись к гостям, он оглядел их.

– Жалобы те же?.. Ссст.

Блажка сперва задумалась. Затем кивнула.

– Врешь. Стало… фшк… хуже. – Он снова прошел мимо них. – Заходите… шлюп… Оружие оставить на улице.

И, нырнув в нору, исчез. Сделав глубокий вдох, Блажка отстегнула тренчало, сняла пояс с мечом и передала их Колпаку. Тот указал на ее ботинок. Она, покачав головой, вынула оттуда кинжал и также передала ему. Она попыталась скрыть мандраж, но не сумела и молча проследовала за мужчиной в темноту прохода.

Грот был так же тесен и неприветлив, как и в прошлый раз. Даже хуже – потому что больше не таил для нее загадок. В центре возвышался высокий древний стол из дерева, по бокам стояли обветшалые шкафы. Свет проникал снаружи только через вход, но Костолыб уже подносил фитиль к многочисленным сальным свечам, расставленным по всему помещению. В теплом пламени показался низенький табурет и целое изобилие трав и инструментов, летучими мышами свисающих с низкого гнетущего потолка.

Блажка встала перед столом, стараясь не попадаться мужчине под ноги, пока тот передвигался вдоль всего периметра. Он достал из шкафа стеклянный сосуд с широким горлышком и, не останавливаясь, протянул его Блажке. В прошлый раз это вызвало некоторое замешательство, а затем, когда последовало пояснение, и немалое количество ругани. Сейчас она больше не была так несведуща, но смущения от этого не убавилось.

Одной рукой расшнуровав штаны, она спустила их ниже колен, слегка присела и подставила сосуд. Костолыб занимался своими приготовлениями, ни игнорируя писающую Блажку, ни наблюдая за ней. Закончив, она поставила сосуд на стол, и едва он коснулся поверхности, его снова подхватили. Костолыб лавировал в пространстве между столом и шкафами. Блажка принялась натягивать штаны.

– Оставь так.

Блажка застыла, чувствуя себя дурой с голой задницей. Она избегала смотреть в сторону занятого делом Костолыба, помня об отвращении, которое испытала в прошлый раз, когда он попробовал ее мочу на вкус.

Пока он занимался своими делами, Блажка слышала булькающее шипение, несомненно, вызванное посыпанием ее мочи каким-нибудь из его многочисленных порошков.

– На стол… хихххт…

Она запрыгнула на столешницу, с болтающимися у лодыжек штанами, и стиснула зубы, когда он вскрыл ей вену на руке маленьким лезвием. Затем он сосредоточенно проследил за тем, как ее кровь стекает в неглубокий оловянный тазик, – его лицо находилось к нему так близко, что казалось, он вот-вот ткнется в кровь носом. Вручив Блажке льняную повязку, чтобы остановить кровотечение, он вернулся к шкафам.

Наконец он повернулся к ней и уставился куда-то между краем стола и полом.

– Расскажи мне, как это началось… фляп.

– Я уже расск…

– Расскажи! – Костолыб предупреждающе выставил руку. – Еще раз.

Блажка набрала воздуха в грудь, пытаясь таким образом набраться терпения.

– На наше копыто напал Меситель. Ему нужна была я, потому что во мне течет эльфийская кровь. Он собирался принести меня в жертву и исцелить Топи Старой девы или вроде того. Он был… неудержимым, мать его.

Блажка поймала себя на том, что пялится на свой шрам на внутренней стороне предплечья. Еще один был на плече, но его разглядеть было трудно, так что она протянула руку и провела пальцами по его бугорку. Оба достались ей от руки Штукаря. Еще три украшали бедро – их она видела и сейчас. Ими она была обязана себе самой. Это были далеко не единственные шрамы на ее теле, но только они остались от ран, которым надлежало ее защитить.

– С нами был чародей. Он сказал, что моя кровь защитит меня от прикосновений Месителя.

– Сссп… Его прикосновений?

– Месиво, – сказала Блажка. – От него теряешь сознание.

– Оно усыпляет. – Костолыб хмыкнул. – Продолжай.

– Штукарь… чародей, оказался прав. Он меня порезал. Я вошла в месиво, вытащила оттуда долбаного болотника, бросила его в печь, и теперь он мертв. Не знаю, что еще рассказывать.

В повисшей тишине Костолыб задумался. Он осмотрел шрамы у нее на бедре, проворно исследовал их пальцами.

– Раны позволили месиву просочиться внутрь. Пустить… хлоп… корни. Сколько уже прошло? Точно?

Блажка задумалась.

– Около шестнадцати месяцев.

– А когда… шляк… заболела?

– Четыре месяца назад… кажется.

– Кажется?

– Тогда был первый приступ. Первый раз, как я выхаркала это дерьмо.

– Ссск… Но слабость чувствовала и раньше?

Блажка кивнула, ненавидя признавать, что это так.

– Какими другими путями оно изгонялось?

– Чего?

– Кхлот… Ты его высирала? Выссывала? Высмаркивала через нос?

Блажка почувствовала укол паники.

– Нет, нахрен! А что, такое возможно?

Костолыб не ответил, только поднес длинные пальцы к своему напряженному лбу, чтобы его потереть.

– А что насчет крови из твоей утробы? В прошлый… хлюп… раз, как ты была здесь, у тебя не было крови после атаки.

Это было правдой, но тревоги не вызывало. В отличие от мужчин, женщины-полуорки не были бесплодны, но и не были слишком плодовиты. У Блажки кровь могла не идти годами, а потом появиться несколько месяцев кряду. Берил сказала им с Нежкой, что это так и будет происходить неожиданно, пока не перестанет совсем.

– С тех пор, как была здесь, кровь у меня была один раз, – сообщила она. – Два месяца назад. Там ничего не было.

Мужчина задумчиво кивнул.

– Оно выходит у тебя из легких. Живота… хляп… Но сейчас стало хуже. Что именно?

– Я… не могу дышать. Чувствую, как оно шевелится, переливается. И всегда грозит выйти. А когда выходит – будто душит. Мне кажется, я вот-вот умру, а потом оно выдавливается наружу.

– Очень хорошо. Ложись на спину.

Костолыб скрупулезно осмотрел Блажку, уделив особое внимание ее глазам и суставам. Она, как и прежде, перенесла все неудобства от его прощупываний – и ни разу его не ударила. Когда Костолыб закончил, то вернулся к своим шкафам. Она оперлась на край стола, вторгшись в тесное пространство аптекаря-затворника. Он посмотрел на нее, на его исхудалом лице не читалось никаких чувств.

– Когда я сделал тебе ту смесь, я будто бросил кости. Я удивлен… сыпп… что ты еще жива.

Блажке оставалось лишь мрачно усмехнуться.

– Я хотела то же сказать о твоем дружке снаружи.

Мужчина улыбнулся, заставив ее пожалеть о собственном остроумии.

– Он был здесь задолго до меня. Я лишь жилец в этом ските, а он вечно сторонится убежища… хлют… Он иногда падает. Но он как птица. Весит так мало, что падение едва ли причинит ему вред. Кости такие тонкие, что он чуть не парит. Хотя когда-нибудь это случится. И перелом шеи или трещина в черепе завершит поиск той истины, что он ищет… Сссслк.

– А что насчет моего поиска? Есть лекарство?

Костолыб посмотрел на нее с сожалением.

– Я не чародей. Может быть, тот, кто тебя порезал, сумеет помочь.

– Нет. Не может.

– Тогда в Страву. Говорят, верховный жрец Белико…

– Нет! – Она буквально выплюнула отказ. Она видела, что влекли за собой сделки с Зирко и его богом, и не хотела заключать ничего подобного. – Неужели твои лекарства больше ничего не могут?

Лекарь поджал выпяченные губы. Он задумался, и на нем отразилась тревога.

– Есть кое-что, – поняла Блажка.

Костолыб медленно, степенно подошел к шкафам. Достал из самой глубины одного из них глиняную бутылочку. Та была не крупнее его большого пальца, окрашенная в бледный нездорово-красный цвет. Когда Блажка была маленькой, в Серых ублюдках был ездок по имени Хмырь. Иногда, бывая в Отрадной, он развлекал сирот тем, что находил пару скорпионов и натравливал их друг на друга. Видя сейчас, как Костолыб держал эту бутылочку, она вспомнила, как Хмырь обращался со скорпионами. Легко, но осторожно.

– Киноварь, – произнес он, будто обращаясь к самой бутылочке, да так, словно выругался. – В гиспартских шахтах люди гибли пачками, пытаясь выкопать это вещество из земли. В Империуме его ценили выше жизни – и только потому, что жены императоров красили им лица… Сссслк… А в очищенном виде, как ртуть, он ценится всеми алхимиками отсюда до Тиркании – они верят, что если сплавить его с бесценными металлами, то получится золото. Золото… Шлюк… Опять же, ценнее человеческой жизни. Но в моем ремесле из него готовят зелья, порошки, соли, считая… хлюп… что он продлевает жизнь.

Едва он начал протягивать руку с бутылочкой, как Блажка поспешила ее ухватить, но Костолыб придержал ее.

– Послушай меня. Сссслт… Это яд. И больше ничего. Он только убивает все, что рискнет с ним соприкоснуться. Пойми, приняв его, ты попытаешься убить гадость внутри тебя. Орочья кровь сильнее человечьей. Это, наверное… ссслт… сработает. Но пойми: вливание киновари, вероятно, убьет и тебя. Даже скорее, чем инородная жидкость.

Он снова протянул бутылочку.

Блажка сперва спросила:

– Так… месиво меня убивает?

– Да. Полагаю, что так.

Она взяла пузырек.

По осунувшемуся лицу Костолыба пробежала рябь разочарования.

– Одну каплю под язык. Только одну.

– Каждый день?

– Если сможешь.

Блажка оглядела сосуд.

– Надолго не хватит.

– Не хватит, – последовал мрачный ответ. – Так или иначе… Ссслт… Не хватит.

Глава 4

Выйдя из грота, Блажка обнаружила, что, помимо Колпака, ее ждали двое кочевников. Как стало ясно, они пришли, пока она лежала на столе Костолыба, – тогда же она услышала топот и фырканье свинов и короткие приветствия. Но, лежа без штанов, Блажка не придала особого значения, понимая, что если это и сулит какие-либо неприятности, то ее бледный ездок со всем разберется. Когда Блажка показалась снаружи, старший из двоих ей кивнул. Все орки были полностью лишены растительности, поэтому если у полукровки оказывалась борода или волосы, то благодарить за это им следовало их человеческую половину. У этого же были соломенного – редкого для полукровки – цвета бакенбарды. Начиная куститься над его ушами, они тянулись к подбородку и вступали в резкий контраст с темной кожей. Блажка прикинула, что он был лет на пятнадцать старше ее, а может, и того больше. Поперек спины у него висел арбалет, что тоже было странно. Обычно кочевым недоставало ресурсов, чтобы поддерживать тренчало в пристойном виде. Молодой же вольный едва заметил ее присутствие: он был слишком занят беспокойным наблюдением за отшельником, сидевшим на шесте.

Поначалу не обращая на них внимания, Блажка забрала у Колпака свое оружие. Когда она застегивала пояс с мечом, появился Костолыб.

– Ах, Мозжок… Клюк… Тебя что привело?

– Не болезнь, Костолыб, – ответил старший кочевник и указал на своего спутника. – Просто показываю новенькому, где ты обитаешь. Вероятно, скоро ты ему понадобишься. Если, конечно, он выживет.

Мозжок подтолкнул спутника, оторвав его от созерцания безумца.

Лекарь выступил вперед и улыбнулся.

– Ссслт… Я к твоим услугам. Хотя и молю, чтобы они никогда тебе не пригодились.

Молодой кочевник пришел в ужас от его страшной ухмылки. Затем сам улыбнулся в ответ, куда более приятно, и протянул руку.

– Меня зовут Лодырь, – представился он, и его улыбка стала шире, когда Костолыб сжал его запястье. В Уделье такое приветствие встречалось редко.

Блажка присмотрелась к этому добродушному полукровке. Он не был худым, как большинство недоедающих кочевников, но даже с учетом этого его имя казалось ей диковинным. Его мускулистая фигура никак не отождествлялась с леностью. Напротив, в Лодыре было что-то от леопарда: его тело даже в покое, казалось, было готово совершить внезапный прыжок. Волосы Лодыря, в отличие от растительности его спутника, росли на макушке и завивались в мелкие кудри. Татуировок на руках у него не оказалось, и, заметив это, Блажка еще сильнее сдвинула брови. Когда ездока исключали из копыта, его братья вымарывали его татуировки лезвиями топоров, помечая как изгоя и стирая его связь с братством. У Мозжка с Колпаком до сих пор имелись такие шрамы, но на синевато-серой коже Лодыря никаких повреждений не было – ни старых, ни новых. Черт, казалось, у него вообще никогда не было татуировок.

Блажка оставила их отсутствие без замечания. Она не могла поступить иначе. Кодекс копыта предписывал не расспрашивать вольных ездоков об их прошлом.

На нем были ездовые штаны, но в отличие от Мозжковых они не выгорели на солнце и не пропитались потом. Только выветрились, конечно, но ничуть не прогнили. В руке он держал крепкий лук, изготовленный на уньярский манер. Свины обоих кочевников выглядели шустрыми, крепкими, лишь у пятнистой свиноматки Мозжка Блажка заметила повреждение ноги.

Костолыб тоже его заметил.

– У Мертвой Невесты… ссслк… задняя левая нога припухла. – Он подошел, чтобы сесть перед свиньей на корточки. Пока они с Мозжком переговаривались, Лодырь заметил Блажкин взгляд.

И подмигнул.

– Даже твой немногословный друг представился, – проговорил он игриво. – Надеюсь, услышу твое имя, пока ты не ускакала. Если, конечно, ты здесь не за лекарством от немоты – иначе позор мне!

Мозжок, нахмурившись, мотнул на него головой.

– Позор тебе, потому что это – главарь Реальных ублюдков, невежда!

Это привело Лодыря в ужас. Он посмотрел на вход в грот, словно надеялся, что оттуда выйдет кто-то еще.

– Я думал…

– Что я выше? – закончила за него Блажка. – Не переживай, член у меня такой же большой, как тебе говорили.

– Простите его, вождь, – сказал Мозжок. – Он совсем пустой, одно только семя да глупость.

– Да, простите его, – Лодырь быстро оправился и вернул ухмылку на лицо, – и скажите ему свое имя.

Затягивая ремень, обхватывавший туловище Щелка, она бросила ему через плечо:

– Ублажка.

– А я думал, копытные имена не бывают такими буквальными, – отозвался Лодырь с благоговением.

Блажка не знала точно, что он имел в виду, но, судя по его тону, оскорблением это не было.

Колпак подошел к ней, остановившись по другую сторону седла Щелка.

– Мне нужно остаться. День-другой поохочусь для Костолыба.

Блажка кивнула. В прошлый раз уговор был ровно такой же. Аптекарю требовалось отплатить, но она задерживаться не могла. Она и так уже долго отсутствовала в Отрадной.

– Я в бордель, потом домой.

Колпак едва заметно нахмурил лоб.

– Если не согласен, Колпак, скажи что-нибудь.

Когда он ответил, его губы лишь слегка шевельнулись, а голос прозвучал так тихо, что Блажка его еле расслышала.

– Тебе следует подождать.

Блажка украдкой оглянулась, удостоверяясь, что Лодырь ушел за пределы слышимости.

– Не могу.

– Ты больна.

– Я в курсе, нахрен.

– Ты вождь.

Блажка дернула за стременной ремень.

– Еще раз: в курсе.

– Тебе нельзя ехать одной.

Она опустила крыло седла так, что Щелкочесу пришлось, хрюкнув, переступить с ноги на ногу. Затем, ухватив его за гриву, призвала борова к спокойствию и, глянув поверх его спины, сердито зыркнула на Колпака.

– Нельзя?

Сопляк от такого взгляда промочил бы штаны, но Колпак оставался тверд, как надгробный камень. И еще он был прав. Она больна. Она умирает, черт возьми. Весть об этом могла бы ее испугать, если бы не звучала так разумно. Если бы не ощущалась так же.

Хотя год назад все обстояло бы иначе. По правде сказать, вся ее жизнь была непостижима. Здесь, конечно, речь о смерти, но есть и другое. Столкнуться с тяжаками в бою, сидя на свине, – это смерть. Знакомая, ожидаемая. Которой можно противиться до последнего захлебывающегося крика, последнего издыхания. Она никогда не чувствовала себя слабой, сражаясь со смертью. Однако борьба с умиранием, казалось ей, шла в тисках бессилия. Блажка никогда не понимала жалоб старых и немощных. Седые волосы и морщины представлялись ей жалким оправданием для замедленных рефлексов и помутненного рассудка. По ее мнению, не стоило потакать старческим недугам, нужно было отказаться их признавать. Слабость следовало игнорировать. Вот как она считала.

Но сейчас Блажка понимала неизбежную истину: тело тоже могло предавать. Приступы кашля невозможно подавить одной отвагой. Она не могла быть сильной лишь из-за простого, неприятного факта – что она ослабла. Бросать вызов смерти легко, лишь когда не умираешь.

А она умирала, нахрен.

Но пока не умерла. И до тех пор…

– У меня есть обязанности, Колпак. Как у вождя. Найденышам нужна кормилица. И вряд ли я ее найду, если буду сидеть здесь рядом с этим полоумным стервятником на колесе. Мне нужно к Ресии. Там, где ты точно не пригодишься, и мы оба это знаем.

Настал ее черед быть правой. Колпак приводил шлюх в ужас – и отнюдь не из-за бледной, испещренной шрамами кожи и безжизненных глаз. Эти женщины постоянно имели дело со страшными мужчинами, но тот, кто никогда не ложился с ними в постель, был для них зловещей загадкой с неведомыми желаниями. А обуздать полуорка, у которого нет очевидных желаний, было невозможно. По крайней мере, для шлюхи.

– Ты остаешься здесь, – сказала Блажка. – Удостоверишься, что мы с Костолыбом в расчете, потом увидимся в Отрадной. А я поеду сама…

Она повернулась и увидела, как Лодырь украдкой тянет руку, чтобы крутануть колесо отшельника, а Мозжок с Костолыбом его за этим не застали.

– Думаю, я могу взглянуть на этих двоих.

– Ты их не знаешь, – сказал Колпак.

– Мне и не нужно их знать, – ответила Блажка. – Они тебя знают. Твоя репутация среди кочевых… черт, они тебя боятся, нахрен. И не без основания. Если попытаются что-нибудь со мной выкинуть – окажутся в дураках. К тому же они не вызывают у меня отвращения. Если Ресия сочтет их нормальными, я, может, и приглашу их в Отрадную.

– Это лишние рты.

– Знаю. – Она вздохнула. Но у нас и так всего семь ездоков. Раз стена отнимает столько времени, нам понадобится больше силы. Да, это лишние рты, но и лишние свины, клинки и луки. Пока у нас нет сильной крепости, лучше, чтобы были сильные руки.

– Шесть.

– Что?

– У нас шесть братьев, а не семь.

– Мать твою, – прошептала Блажка, покачав головой. Она посчитала Овса.

– Еще кое-что.

– Черт, ты как рот откроешь, так потом не заткнешься, – подколола его Блажка.

Пауза.

– Ты так можешь собрать полное копыто головорезов.

Блажка перестала возиться с седлом и задумалась. Вольные ездоки были изгоями своих копыт, их братья по той или иной причине проголосовали за их исключение. Уделье же было неумолимым краем, а значит не знало пощады к тем, кто осмеливался здесь жить. Каждому ездоку приходилось быть суровым и действительно готовым сделать все, что потребуется во благо копыта. Эта необходимость и породила убийц и грабителей. Но какое вождю было дело до того, что его банда состоит из худших полукровок на свете, если они ему преданы? Вот только кочевники по определению такими не были. Впрочем, иногда им давали второй шанс, и риск оправдывался.

Блажка посмотрела в бездонные глаза Колпака.

– Но тебя же мы приручили, так?

– Нет, – ответил он бесстрастно. – Я шпионил для Певчего.

– Чтобы свергнуть Ваятеля, – добавила Блажка.

– Чтобы свергнуть вождя. – Голос Колпака вдруг обрел выразительность, и его внезапный прилив чувств возымел пробуждающее, отрезвляющее действие.

– Я тебя услышала, – ответила Блажка. – Но они пока не сидят за нашим столом.

– Им не обязательно быть посвященными братьями, чтобы знать, где они тебя встретили.

Блажка оглядела каменоломню, и ее взгляд упал на обитель Костолыба. Если Ублюдки узнают, что она была здесь, у них, несомненно, возникнут вопросы, особенно у Меда. И тогда она встанет перед выбором: солгать или рассказать о болезни. А какой вождь по своей воле признает слабость? Это противоречило всем принципам управления копытом. Блажка не сомневалась, что сам Ваятель скрыл бы свой недуг, будь это возможно, но это оказалось единственным, чего он скрыть не сумел. Блажка могла сказать Колпаку, что не будет такой и не станет таить секретов, но это было бы ложью. И не единственной.

– Костолыб, – позвала она, возвращая внимание лекаря. – Я надеюсь, ты продолжишь изучать причины нашего неурожая.

Мужчина плавно включился в представление.

– Конечно… хлют… Я возлагаю надежды на то, что черенки, которые ты принесла, раскроют источник болезни.

– Хорошо. – Блажка переключилась на Мозжка. – Вы с новеньким не хотите немного проехать со мной?

Лодырь аж отпрыгнул от шеста пустынника.

– Да!

– Куда проехать? – Мозжок оторвал взгляд от копыта своей свиньи, но с куда меньшим воодушевлением.

– К Ресии. – Блажка посмотрела на Лодыря. – Бывал уже там?

– Нет, – ответил он, а потом снова улыбнулся той же улыбкой. – Но я нахожу эту перспективу бесспорно заманчивой.

Блажка отвернулась от его убогого флирта и снова взглянула на Мозжка.

– Не хочу посягать на дело Костолыба, но я уверена, он тебе скажет, что никакая припарка не излечит ногу твоей свинье так, как кров и покой да добрый корм. В хлеву Ублюдков она восстановится быстрее всего. Идем со мной в бордель, а потом сможешь пожить немного у нас в Отрадной.

– Готов спорить, и это название подходящее, – заметил Лодырь.

– Шлюп… Она права, – вставил Костолыб. – Я могу дать кое-что, чтобы выиграть время, но если копыто останется в движении, то может… шшшипт… сгнить.

Мозжок не сводил глаз с Блажки.

– Ты предлагаешь мне место в своем копыте?

– Я предлагаю тебе шанс заработать право на голосование. Если захочешь.

Кочевник стиснул зубы и прищурился, посмотрев в небо.

– Прежде чем ответишь, – сказала Блажка, – тебе нужно знать две вещи. Первая – что Отрадной еще нужно преодолеть сотни фарлонгов, чтобы процветать. И ложиться спать тебе чаще всего придется на голодный желудок.

Мозжок покачал головой.

– Мне не привыкать. А вторая что?

– От своих ездоков я многого требую.

– Хм-м-м. – Мозжок погладил седые бакенбарды. – Никогда еще я не получал приказов от женщины.

– Получал, я уверена, – сказала Блажка, затягивая напоследок подпругу своего седла. – Как минимум от той, что кричала тебе не останавливаться.

Лодырь простодушно рассмеялся.

Мозжок мешкал всего мгновение.

– Отлично.

Блажка отвела Колпака в сторону, пока Костолыб скрылся в своем жилище, чтобы найти лекарство.

– Я буду осторожна с этими двумя. Пока доберемся домой, узнаю все, что нужно.

Колпак посмотрел поверх ее головы.

– Будь начеку.

– Буду.

Уль-вундулас обжигало заходящее солнце. Спустившись с Амфор, Блажка повела Мозжка с Лодырем в быстром темпе, и их свины взметали пыль, пока не достигли реки Кавалеро – притока Гуадаль-кабира, – названной так потому, что по ней проходила восточная граница удела кастили. Вместо того чтобы перейти ее вброд, она остановила Щелкочеса и все спешились, позволив варварам напиться с берега. Когда Мозжок сел на корточки, чтобы зачерпнуть воды в рот, Блажка заметила топор, засунутый за пояс за его спиной. Оружие выглядело подозрительно похожим на метательные топоры, которые в копытах традиционно использовались для голосований против решений вождя. Ублюдки все свои топоры потеряли, когда разрушилось Горнило, и никто не спешил искать им замену.

– Говорят, он его поймал.

Блажка не слышала, как Лодырь подошел к ней, и чуть не вздрогнула от его внезапного, но спокойного заявления. Она обернулась и увидела, что ухмыляющийся кочевник стоит у нее прямо за правым плечом.

– Что поймал? – переспросила она.

– Топор, – ответил Лодырь, понизив голос до заговорщицкого шепота. – Пытался получить место вождя Сеятелей черепов и проиграл голосование. Мозжок встал перед пнем, чтобы получить приговор, но когда его вождь метнул топор, наш угрюмый друг что сделал? Да, поймал топор на лету. И вышел из Борозды с ним в руке, срезая с себя татуировки по пути.

Блажка недоверчиво посмотрела на него.

– Думаю, ты ему поверил и когда он рассказывал, что у него член больше кентаврового.

– Да он ни слова не сказал, – ответил Лодырь без всякого притворства. – Так и понимаешь, что история правдива – когда герой не хвастает сам.

– Это что, кочевничья мудрость?

– Мне нравится думать, что это предположение чистой интуиции.

– Опять красивые словечки, – сказала Блажка с притворным благоговением. Затем окинула его оценивающим взглядом, снова обратив внимание на отсутствие татуировок копыта и шрамов, как у всех изгоев. Все полуорки были крепко сложены, но в мускулистом теле Лодыря ощущалось что-то необычное. Он был слишком… изысканный. Как безголовая имперская статуя из тех, что сохранились на руинах Кальбарки. Когда все мелкие черты слились в четкий образ, Блажка с заметным презрением озвучила свою догадку:

– Ты из Гиспарты.

– Из Магерита. – Лодырь лучезарно улыбнулся.

– Из траханого города короля?

– Королевы, да.

– Ну и ну, нахрен! Ты никогда не был в копыте, мать твою. – Самодовольное лицо Лодыря слегка поникло под ее хмурым взглядом. – А какого черта делаешь в Уделье?

– Он тертый.

Мозжок поднялся с берега на возвышение, ведя своего варвара за свинодерг.

– Кто? – переспросила Блажка.

– Это… – Лодырь поднял палец.

– Тертый, – повторил Мозжок. – Полукровки из королевства приходят в Уль-вундулас, чтобы подсыпать песка себе в задницу, вкусить кочевой жизни, да, может, получить пару шрамов. Юные отпрыски думают, что Уделье сделает из них суровых мужчин. Большинство быстро гибнут. Остальные обоссываются после первой встречи с тяжаком или тавром и в мокрых штанишках убегают домой. – Затем Мозжок указал пальцем на Лодыря. – Этот здесь, чтобы потом вернуться в плотский дом, сойти там за кровавого убийцу орков и поднять цену, которую голубокровки будут платить за его стручок.

Блажка повернулась к Лодырю.

– Это правда?

Разоблаченный тертый дерзко пожал плечами.

– Вельможным женщинам хочется немного опасности, немного распутства. Мне надоело кататься на карнавалы и выковыривать монеты из грязи. Если вынесу пустоши, я смогу назначить высокую цену за ублажение щелок самых модных дам в Магерите. Комфорт. Роскошь. Вот что наполнит мою жизнь.

– А твое тело и язык – наполнят щелки хилячек, – пробормотал Мозжок, осматривая распухшее копыто своей свиньи.

Изумленную Блажку охватила досада.

– То есть ты пришел сюда, чтобы вернуться туда и быть… шлюханом.

– Котрехо[1], – поправил Лодырь.

– Нет-нет-нет-нет, – возразила Блажка, начиная смеяться. – Ты сказал, что собираешься трахать богатых женщин за монеты. Я не знаю, кто назвал тебя Лодырем, но поскольку ты, очевидно, придумал это сам и никогда не был в копыте, Лодырь не может быть твоим копытным именем. Отныне ты будешь Шлюханом, если хочешь ездить со мной.

– Я…

– Залезай в седло, Шлюхан, – приказала Блажка, забираясь на свина. Мозжок у нее за спиной издал горловой звук, который вполне мог сойти за смешок. – И сколько ты пробыл в Уделье? Честно.

Лодырь поднял голову.

– Около полугода. И я еще не мертв.

– А он умеет драться? – спросила Блажка, обращаясь к Мозжку. – Умеет стрелять?

Кочевник почесал густой бакенбард и безразлично пожал плечами.

Лодырь возмущенно стиснул зубы.

– Ты думаешь, полукровкам тяжело приходится только в Уделье? Думаешь, если рождаешься помесью в Гиспарте, то тебя никто не презирает? Да каждый дерзкий хиляк, которому захочется что-нибудь доказать, видит в тебе вызов. И качает права, чтобы подмять полуорка. А если ты его одолеешь, то это не значит, что на тебе не отыграются его друзья. Я умею драться. И еще умею читать. Как думаешь, меня кто-нибудь хотел этому научить? И я говорю по-орочьи. Попробуй найти того, кто этому научит в самом оплоте культуры. Вот вы смеетесь надо мной из-за того, что приехал в Уль-вундулас, за то, что хочу проверить, смогу ли здесь выжить. Так скажите мне, вы оба, вы пытались когда-нибудь пожить в Гиспарте? Пытались преуспеть в этой бездушной, порочной цивилизации? Ездить верхом я научился на карнавалах, потому что только так возможно избежать арены. Потому что, к счастью, у вельмож считаются модными драматические постановки Великого нашествия орков. А после представлений купеческие жены приходили ко мне с монетами, чтобы получить удовольствие. Но придворным дамам нужны только настоящие жители пустоши. Поэтому я здесь.

Блажка захотелось поддеть его еще немного.

– Я только спросила, умеешь ли ты стрелять.

Лодырь выхватил стрелу из колчана, вставил в лук, поднял и выпустил. Стрела пронеслась над головами и воткнулась точно в мшистую скалу, торчавшую из бегущей реки.

Оценив расстояние, Блажка медленно кивнула, выразив одобрение.

– А из тренчала?

– Арбалеты запрещены для граждан Гиспарты, – ответил Лодырь. – Мне разрешали иметь только поддельный на выступлении в честь дня рождения королевы Мадре, где я играл Ваяльщика.

Блажка не сразу поняла, что он только что сказал.

– Ты имеешь в виду… Ваятеля?

– Вождя Серых ублюдков. Ваяльщика. – Лодырь сдвинул брови.

Мозжок громко рассмеялся.

– Про него… бывают спектакли? – Блажка почувствовала, как ее желудок пытается вытолкать что-то наверх. Месиво это или просто отвращение – она точно не знала, но подавила позыв.

– Драматические постановки, – уточнил Лодырь. – Да, он довольно романтический образ среди…

– Черти чертовские, Шлюхан, заткнись!

Приказ соблюдать молчание продержался до конца дня. Они гнали свинов в ночь столько, сколько это имело смысл: ведь даже у рожденных в Уделье варваров был предел выносливости. Луна и звезды варились в мутном бульоне облаков, отчего ночная езда становилась безрассудством. Они разбили лагерь на равнине. Это было рискованно, но они не стали тратить время на поиск более подходящего места: его можно было просто не найти. Блажка позволила развести огонь. Ужин составили только несколько глотков воды из бурдюка. Никто из кочевников не пожаловался.

– Вы двое спите, – сказала им Блажка. – Я буду бдеть. Нам нужно дать свинам хорошо отдохнуть, но если после полуночи небо прояснится, мы поедем дальше.

Кочевники ответили согласным бормотанием. Лодырь улегся, расположившись на брюхе своей свиноматки. В копытах полукровок такая поза называлась «сосунком», и не каждый варвар позволял ездокам так спать, особенно самцы. Очажок позволял Шакалу, и это было одной из многих черт, которые делали его свина особенным. От мысли о нем Блажке стало горько, и она прогнала ее. Щелкочес всхрапнул на краю освещенного костром круга. Этот свин ни за что не дал бы сделать из себя подушку. Из свинов, которых дали Клыки, точно никто бы этого не позволил, даже самки.

С другой стороны от костра Мозжок усердно чистил арбалет.

– Тебе нужно спать, – сказала Блажка.

– Это тренчало сдохнет, если я не буду о нем заботиться.

– Сколько ты уже с ним? Большинство вольных не могут содержать тренчала.

Мозжок на мгновение остановился, задумавшись.

– Этот – лет пять.

Последовало долгое молчание. Блажка решила оставить его в покое, но он заговорил сам.

– Первое я потерял. Я старался счищать ржавчину со станка, натирал воском тетиву. И не заметил, что кожа на ремешке стерлась. Как-то переходил весной Гуадаль-кабир, когда было самое полноводье. Течение тогда чуть не унесло и меня, и моего свина. Но перейти нам все-таки удалось, только тренчало ушло. Остаток сезона я просидел в Кальбарке, упражняясь с долбаным луком. Это совсем не то.

– Не то, – согласилась Блажка.

Внимание Мозжка на мгновение переключилось куда-то между Блажкой и арбалетом, и он явно задумался, стоит ли ей о чем-то сообщить.

– В чем дело? – спросила она.

– Некоторые кочевые треплют языками, что у вас в копыте есть один здоровый троекровный. И он как твоя правая рука. Но у Костолыба я такого не видел. Только Колпака.

Блажка почувствовала укол беспокойства.

– А почему спрашиваешь про троекровного?

Мозжок пожал плечами, все еще сосредоточенный на арбалете.

– Я дрался вместе с троекровным из Серых ублюдков как-то в Предательскую. Много лет назад. Его тогда еще только недавно приняли посвященным. Просто интересно, тот же это полукровка или нет.

– Овес, – сказала Блажка.

– Да, он. Он мертв? Мне такое трудно представить, знаешь, но я помню, вашему копыту несладко пришлось той весной, когда пришли тяжаки.

– Мне пришлось его отослать. Из-за недостатка продовольствия.

– Чудище слишком много ело, да? – Мозжок безрадостно усмехнулся. – Ну это же трикрат, я понимаю.

– Наоборот, – сказала Блажка. – Он ел мало. Или вообще не ел, чаще всего. Думал, сможет перенести голод лучше остальных. Такая глупость!

– И ты его прогнала?

Мозжка, казалось, больше занимал спусковой крючок его тренчала, чем ответ, но Блажка все равно сказала:

– Нет. Он по-прежнему служит копыту. Только в другом месте, где не заморит себя голодом.

– Повезло ему, значит. Вдали от лишений и от опасности.

– Он в Яме Почета.

Мозжок вскинул голову. Пристально посмотрел на Блажку, забыв об арбалете. Затем, осознав, что она не шутит, тяжело выпустил воздух из-под заросших щек.

– Давно? – спросил он.

– Дольше, чем наш шлюханенок пробыл в Уделье. – Блажка кивнула на спящего Лодыря.

Мозжок изумленно хмыкнул и с двойным усердием продолжил возиться с арбалетом.

– Вот почему в Уделье не видно богов. Они все смотрят за твоим другом.

– Значит, они знают, на кого им ставить.

Больше они не говорили. Вскоре Мозжок отставил тренчало в сторону и устроился на тонкой скатке. И, под треск костра, полуорки захрапели вместе со своими свинами.

Блажка удостоверилась, что оба кочевника всецело предались снам, и достала яд, который дал ей Костолыб. Сперва она минуту приглядывалась к пузырьку, затем вытащила пробку. Осторожно наклонила его над открытым ртом, пока не почувствовала, как капля упала ей под язык. Яд обжег мягкую плоть, сделав ее шероховатой. Во рту появился неприятный металлический привкус. Блажка поводила языком, сплюнула, но едкое ощущение проникло сквозь зубы и отказалось уходить.

Облака так и не рассеялись. Блажка провела ночь, дрожа и потея, лихорадочно истекая слезами, кусая себя за руки, чтобы не поднять вой, и надеясь, что ее спутники не проснутся.

Глава 5

– ШПИОНЫ КОРМЯТ МУХ, – критическим тоном прочитал Лодырь слова, вырезанные на теле трупа. – Я думал, они умнее этого.

– Лжи не нужно быть умной. – Мозжок плюнул в землю.

Блажка ничего не ответила, предоставив озвучить свое согласие насекомым, которые с жужжанием пировали над несчастным полукровкой, пригвожденным к дереву. Его голое тело распухло от жары. Старые шрамы, выдававшие в нем кочевника, тянулись поверх татуировок копыта, почти неразличимых из-за пурпурных пятен гнили. В нескольких милях отсюда был виден его свин – зверя клевало полдюжины стервятников. Кавалеро, должно быть, находили удовольствие в самой погоне, раз позволили бедолаге проделать такой путь пешком.

– Уверен, что это ложь? – Лодырь почесал загривок. – Я слышал, орки в том году чуть не дошли до Гиспарты. Народ говорит, они бы так далеко не продвинулись, если бы им не помогли.

Мозжок сурово взглянул на тертого.

– Вольные ездоки не шпионят для тяжаков, малец. Усек? Никогда. Это тебе истина, которую можешь рассказать у себя на севере.

– Орки обошлись бы с любым полукровкой куда хуже, если бы его поймали, – добавила Блажка.

– Хуже? – Лодырь уставился на жуткую тушу.

– Вот тебе еще истина, – согласился Мозжок.

– Зачем тогда врать? – спросил Лодырь. – Хилякам, насколько я знаю, никогда не требовались причины, чтобы убивать полукровок. Зачем тогда нести эту чушь про шпионов?

– Капитан кастили поехал умом, – ответил Мозжок. – Потерял ногу и тронулся. Ему теперь всюду враги мерещатся.

Блажка снова промолчала. Бермудо в самом деле лишился ноги, а может, и разума, но из всех кочевников он охотился только за одним. За полуорком, который, Блажка знала, был теперь далеко от Уделья.

Мозжок снова плюнул в землю.

– Давайте его снимем.

– Оставь.

Слова Блажки заставили кочевника застыть в седле.

– Черта с два я его оставлю!

– Оставишь, иначе другие кочевники пострадают так же, как он. – Блажка кивнула на дерево и то, что его украшало. – Потому что это лучшее предостережение для других вольных, что здесь ездят кавалеро. Если мы положим его в землю, то предостережения они не получат.

Мозжок задумался над ее словами с недовольством, но возразить против здравого смысла не сумел.

– До борделя уже недалеко, – сказал он. – Есть приличный шанс, что хиляки, которые это сделали, сейчас там.

Блажка уже подумала о том же.

– Ты ищешь расплаты? Или причину не ехать?

Мозжок указал на вспаханную землю вокруг дерева.

– Здесь было десятка два лошадей. А то и больше.

– Я видела. – Блажка кивнула.

– Если найдем их, будет семеро на одного, – заметил Лодырь.

– Шлюхан прав, – заметила Блажка Мозжку.

Кочевник недовольно хмыкнул.

– С такими шансами не поквитаешься.

– И еще нам придется убить их всех. Потому что если хоть один останется – донесет в кастиль.

– Допустим, удастся. Но ничто не помешает девкам Ресии рассказать, кто это сделал. Или ты думаешь их тоже перебить в придачу?

– Не думаю, – сказала Блажка.

– Тогда что?

– Это самое трудное. – Блажка обвела обоих полукровок значительным взглядом. – Оставим их в покое.

Это понравилось Мозжку еще меньше, чем идея оставить убитого полукровку непогребенным. Он выпятил челюсть.

– Если не сможешь, лучше уезжай сейчас, – сказала ему Блажка. – У меня есть дело к Ресии. Я не могу допустить, чтобы пролилась кровь и ему помешала.

Мозжок сердито посмотрел на висевшее на дереве тело.

– А если они не смогут этого оставить? Когда эти уроды-хиляки увидят двух вольных и женщину-полукровку и решат напасть? Что тогда?

Блажка чувствовала, что Лодырь смотрит на нее, ожидая ответа.

– Это риск, – признала она. – Для тебя необязательный. Езжай дальше. Я ни хрена не подумаю о тебе плохо. Ведь ты кочевник, Мозжок. Ты рискуешь закончить свои дни пригвожденным к дереву или закопанным по шею в землю. Может, тебе и повезет никогда не пересечься с кавалеро. Но если ты все же их встретишь, ты предпочтешь быть один, как этот несчастный? Или лучше тебе быть с вождем Реальных ублюдков и претендовать на посвящение в копыто? Люди Бермудо убивают кочевников, но ради этого им приходится лгать. То есть кое-чего они все-таки боятся. Короны? Сомневаюсь, нахрен. Скорее всего – нас, копыт полукровок. Когда двадцать человек гонятся за одним, это говорит об их трусости. Я готова поспорить, что, когда они будут без лошадей, а мы встанем перед ними, им не хватит мужества даже посмотреть нам в глаза.

– А если ты ошибаешься? – спросил Лодырь, больше из любопытства, чем с тревогой.

Блажка пожала плечами.

– Мы погибнем прежде, чем сядет солнце. Обычное дело для Уделья. Зато ты, по крайней мере, умрешь в борделе. Почти как в твоих мечтах, Шлюхан.

Молодой полукровка ухмыльнулся.

– Мне подходит. Я с тобой. Ты что скажешь, Мозжок?

– Скажу, что у меня есть пара серебряных мараведи[2] и кучка задних хиляков не удержит меня от того, чтобы потратить их у Ресии.

Блажка хмыкнула.

– Щелки – источник всей отваги у полуорков.

– К черту щелок, – заявил Мозжок. – Я хочу горячей закуски. Лучше заплатить за полный живот, чем за пустые яйца.

– Здесь лежит Мозжок, – провозгласил Лодырь тем же тоном, каким читал ту надпись, выведенную ножом. – Он погиб за похлебку.

Блажка ухмыльнулась и повернула свина, оставив дерево с двумя гнездами личинок смотреть ей вслед.

У Санчо.

Это место легко называть иначе, находясь вдали от него, но видя кучу низеньких построек, обосновавшихся на уродливой равнине, что дают передышку от пустошей и изобилуют неприятными воспоминаниями, Блажка не могла не думать о нем никак, кроме как о том, чем оно было на самом деле.

С вольными ездоками по бокам она въехала за ограду пыльного двора. Вокруг не было никого, кроме одинокой фигуры у колодца. Женщина-полукровка, наполнявшая ведра. Блажка подвела ездоков к конюшне. У Санчо там работал парнишка, Оливар, – он ухаживал за животными, на которых приезжали посетители, но, как и многие слуги жирного зануды, сбежал после того, как хозяин заведения был убит. Теперь позаботиться о свинах им предложил сутулый мужчина средних лет.

Блажка отмахнулась от него и, одновременно с Мозжком, спешилась. Лодырь остался в седле, чтобы нести дозор, как они условились. Оставив Щелка и Мертвую Невесту с Мозжком, Блажка прошла мимо встревоженного конюха. Очутившись среди зловонных стойл, она быстро провела подсчет.

Брови Мозжка сдвинулись сильнее прежнего, когда он увидел лицо Блажки, вышедшей обратно во двор.

– Они здесь.

– Семь лошадей, – подтвердила Блажка. – Все из кастильской кавалерии.

– Всего лишь семь, – хмыкнул Лодырь. – Даже повезло.

Блажке не нравилась ухмылка, появившаяся у Мозжка между бакенбардами. Она метнула взгляд на конюха.

– Почему на них до сих пор седла?

Горбун провел языком по пухлой, недавно рассеченной нижней губе.

– Кавалеро настояли.

– Как и на том, чтобы наш брат болтался на том дереве, – заметил Мозжок.

– Там еще варвар, – сообщила Блажка, желая его отвлечь. – Кочевничий свин.

– Знаешь его? – спросил Мозжок.

– Знаю. – Блажка кивнула.

Она перекинула ногу через свина и толкнула его, чтобы пересечь двор. Женщина-полукровка у колодца взглянула на нее, когда Блажка проезжала мимо. Лицо женщины было испещрено множеством пересекающихся шрамов. Неудивительно, что она была одета как простая работница – в жалкую тунику и штаны, выгоревшие на солнце. Откровенные шелка на ней только зря бы перевелись. Черт, Санчо в свое время даже не позволил бы ей находиться здесь с таким лицом. Ресия, управлявшая борделем теперь, очевидно, была куда более терпима.

Снаружи главного строения у коновязи никаких лошадей не было. Спрыгнув из седла, Блажка начала привязывать свина, жестами показывая Лодырю и Мозжку привязать своих у противоположного конца, оставив Щелкочесу место для проявления ужасного норова, коим тот обладал. Когда она затянула последний узел, тень изувеченной женщины с ведром вытянулась на земле рядом со столбом коновязи.

– Вы…

– Не медлю, – закончила Блажка и толкнула дверь.

Находившиеся в жалкой бордельной харчевне встрепенулись при ее появлении. Один мужчина вскочил на ноги, с грохотом повалив табурет. Его спутник стукнулся о стол, спешно пытаясь встать, и опрокинул чаши. На пол плеснулось вино, когда оба мужчины прищурились от яркого света, который Блажка впустила за собой. Свет тут же померк, когда проем заслонили Мозжок и Лодырь. Шагнув внутрь, они вернули в комнату мрак: тот появился на встревоженных лицах присутствовавших здесь мужчин.

Блажка насчитала троих кавалеро. Двое вскочили, третий остался сидеть – отдельно за столом в темной глубине помещения. Все на мгновение замерли, держа руки на рукоятях мечей, но сталь никто не обнажал. Ситуацию разрядила женщина, прибывшая с новыми чашами на стол, за которым сидели двое. С хмурыми лицами они уселись обратно на места. Одиночка молча следил за вошедшими, но женщина быстро преградила его пристальный взгляд, когда, маневрируя между столами, подошла к Блажке.

– Добро пожаловать, мастер копыта, – проговорила она с гиспартским акцентом, в котором чувствовался анвильский оттенок. Она предложила им три оставшиеся чашки на подносе. – Для меня большая честь, что вы решили отдохнуть у нас.

Блажка лишь смутно припоминала эту распутницу с молочной кожей и темными локонами. Та как-то сидела у Шакала на коленях, играя роль идеальной скромной юной забавы, которую они делили с Делией. Блажка вспомнила, как ждала, что старшая шлюха заревнует и прогонит Ресию, но этого не случилось. Новая девка знала свое дело и соблазняла Шака, не вытесняя Делию. Соблюдала хрупкий баланс. Блажку это одновременно отталкивало и впечатляло. Теперь эта миловидная девушка с мастерски надутыми губками управляла борделем, который частенько посещали кавалеро и полуорки. Блажка надеялась, что умение Ресии соблюдать баланс впечатлит ее и сейчас.

– Где остальные четверо? – спросила она тихо, принимая чашу.

Ресия, продолжая уверенно улыбаться, многозначительно глянула в сторону кавалеро.

– Трое в комнатах, проводят время в компании женщин. Еще один в бане.

Блажка поднесла вино к лицу, прикрыв чашей губы.

– А Щерба где прячется?

– На крыше бани, – ответила Ресия невозмутимо.

Блажке захотелось выругаться, но она сдержалась.

– Нам нужна комната. И не вздумай спрашивать с меня монет.

Ресия запросто выдержала ее грубость и жестом пригласила следовать за собой.

Они прошли по тесному мрачному коридору, что тянулся от задней части харчевни. Одна из дверей открылась как раз в тот момент, когда Блажка проходила мимо, и оттуда вывалился мужчина, чтобы обнаружить, что проход заблокирован. Блажка резко остановилась, но не из-за раскрасневшегося кавалеро, все еще поправлявшего на себе влажную рубашку – а потому, что на кровати за его спиной находилась голая полукровка. В нелепой позе, она прощалась с ним, побуждая к скорому возращению. Глаза Нежки широко распахнулись, когда встретились с Блажкиным взглядом, но удивление и стыд быстро переросли в вызов и негодование.

– Сюда, – указала Ресия.

Блажка двинулась дальше.

В конце коридора Ресия открыла дверь, которая ничем не отличалась от остальных. Шагнув внутрь, Блажка увидела ветхую мебель, почувствовала затхлый запах и вспомнила те ночи, что проводила в этом проклятом месте. Лодырь и Мозжок ввалились следом, отчего в этом пространстве, и так довольно тесном, стало совсем не развернуться. Ресия также вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

– Выведи того хиляка из бани, – сказала ей Блажка.

– Его уже склоняют к выходу, – ответила шлюшья госпожа.

– Кавалеро спрашивали про свина?

– Спрашивали. Я сказала им, он пришел без ездока.

– И они поверили?

– Конечно.

– Они отделились от большого отряда?

Ресия покачала головой.

– Похоже, что они часть основной группы, – заметил Мозжок, усаживаясь на край кровати. – А те уже должны были дойти до кастили. Этим повезло остаться здесь на страже. Везучие гады.

– Нервные такие, – сказал Лодырь. – Заметили?

– Трусы всегда такие, – ответил Мозжок, фыркнув.

Блажка предостерегающе зыркнула на него.

– Давай обойдемся без фантазий. Я сказала, мы оставим их в покое.

– Это было, когда их было двадцать, – сказал кочевник.

– Это было, когда я сказала, мать твою! – Блажка почувствовала холодное щекотание в горле, переходящее в кашель. Затем, содрогнувшись, сглотнула, заставив его уйти вниз. – Мои приказы не меняются в зависимости от количества. Они меняются, когда я говорю, что они меняются.

– Ну и отлично. Только кажется, зря это. – Мозжок пошарил у себя в бриганте. Вынув монету, вручил ее Ресии. – Еды. Столько, сколько можно. Надеюсь, это будет что-то сытное.

Женщина опустила подбородок и посмотрела на Блажку.

– А вы? Зачем пришли?

– У тебя есть девки с детьми? Или кормящие? Найденышам в копыте нужна кормилица.

На лице Ресии не проявилось никаких чувств.

– И не смей со мной лукавить, – предостерегла Блажка. – Я, если придется, сама опрошу каждую.

Ресия глубоко вдохнула через нос.

– У Хильде скоро срок. Я спрошу ее.

– Я сама спрошу. Пришли ее сюда.

– Она гуабка и плохо говорит по-гиспартски. Лучше будет, если я…

– Я говорю по-гуабски, – заявил Лодырь.

На старательно контролируемом лице Ресии отразилось негодование.

Блажка улыбнулась ей.

– Давай. Мой Шлюхан поговорит с твоей. Шли ее сюда.

Вернув самообладание, Ресия выскользнула из комнаты.

Мозжок принялся заряжать арбалет – Блажка с Лодырем вопросительно уставились на него. Старший кочевник указал подбородком на дверь.

– Она скорее навлечет на нас кавалеро, чем согласится потерять щелку для монет, а я бы хотел встретить их не только оскорбленными чувствами.

– Справедливо, – сказала Блажка и вставила стрелу в тренчало.

Лодырь, оглядевшись по сторонам, понял, что натягивать тетиву здесь негде, и с встревоженным видом вынул нож.

Когда дверь снова открылась, в проеме оказались не кавалеро и не беременная хилячка из Гуабии. Это была Нежка с подносом, на котором лежал хлеб, полкруга сыра, баранья нога и миска с чем-то дымящимся. От аромата желудок Блажки превратился в разъяренного пса. Мозжок отставил арбалет в сторону, встал с кровати и со вздохом глубокого удовлетворения принял поднос.

Блажка не видела Нежку с полгода и не слишком-то хотела лицезреть ее сейчас. Кокетливая девка с пышным задом, она умела возбуждать мужчин одним взглядом – по крайней мере, так говорили братья в копыте. Ей никогда не хотелось становиться никем иным, кроме как койкогрелкой, чтобы жить в Горниле. Она мечтала об этом еще малой сиротой под опекой Берил. Блажка до сих пор помнила эти признания, высказанные шепотом, вперемежку с хихиканьем, и все Нежкины расспросы с придыханием, о том, кто из Ублюдков ей нравился. От этого Блажку тошнило даже тогда, несмотря на то, что она много лет оставалась Нежкиной поверенной.

Довольный Мозжок шумно набросился на еду. Нежка замешкалась. Блажка попыталась прогнать ее взглядом, но получила настойчивое приглашение подойти. Выругавшись про себя, Блажка вышла в коридор. Когда дверь плотно закрылась, Нежка решительно посмотрела на нее.

– Хильде не придет, – сообщила она. – Ни в эту комнату, ни в Отрадную.

– Если эта анвильская потаскушка думает, что может удержать ее от меня…

Блажка повернулась, чтобы двинуться по коридору, но Нежка схватила ее за руку.

– Не из-за Ресии.

Развернувшись и высвобождая руку одним движением, Блажка вскипела.

– Я не собираюсь тут играться. Объясни, нахрен.

– Из-за меня, – заявила Нежка, отвергая страх. – Я сказала Хильде не идти. Сказала ей, что ее ждет, если она пойдет к Ублюдкам.

– Отказ от немытых членов, которые она берет за монеты?

– И от питания чаще чем раз в три дня!

– Она ела бы чаще, чем…

– Каким образом? – спросила Нежка, ее голос начинал дрожать. – Колючка ела не чаще! Поэтому ты сюда пришла? Она умерла? Вы наконец-то высосали ее всю? Черт, я молила ее уйти со мной и…

– Стать шлюхой не выход…

– А теперь ты убила ее, нахрен. Скольких еще ты приведешь к смерти, прежде чем…

– Она жива…

– Откажешься от этой дурацкой затеи быть вождем?

Блажке едва удалось сдержаться, чтобы не схватить мелкую проститутку за горло. Но все же она инстинктивно подалась вперед, оскалив зубы.

– Осторожно, Нежка, – прорычала она, оказавшись с уступавшей ей в росте женщиной почти нос к носу, но агрессия только подпитывала непокорность той.

– С чего? Ты здесь не главная. И не можешь мне приказывать. Это не твой надел. Не твое копыто. Ты не распоряжаешься ничем, что есть в этих стенах, Изабет.

Легкие Блажки угрожающе захрустели, но она скрыла недомогание и ярость за усмешкой.

– Тебе стоит знать, – почти шепотом проговорила она, – с того дня, как ты ушла, Хорек умолял меня отпустить его, чтобы приехать к тебе. Я отказала. Не знаю, намерен ли он положить тебя на рожок седла и увезти назад в Отрадную… или содрать шкуру за то, что его бросила. Мне не хотелось жить ни с одним из этих исходов, если говорить честно. Но попробуй еще раз ответить мне с неуважением, тупая ты щелка, и я позволю ему приехать, и тогда посмотрим, что будет.

Нежка распахнула глаза, затаив дыхание.

Блажка посмотрела вдоль коридора.

– Можешь вернуться к своему делу.

Как только шлюха убежала, Блажка толкнула дверь и обнаружила, что Мозжок уже обмакивает в миске кусок хлеба, а Лодырь с досадой наблюдает за ним.

– Ты уже со всем управился?

– Я быстро ем.

– Очень быстро, – подтвердил потрясенный Лодырь.

Блажка наклонила голову в сторону коридора.

– Мы уезжаем.

Мозжок запихал хлеб в уже и так набитый рот и встал, взяв тренчало. Не сделали они и трех шагов, как за тонкими стенами борделя поднялся переполох. Раздались мужские голоса, скрежет и звуки борьбы. Все они доносились со стороны бани.

Блажка замерла.

Щерба.

Черт.

Оставить в покое. Вот как она решила поступить. Они могли пойти сразу к своим свинам, должны были сразу идти к ним. Но оставить труп на дереве и его убийц безнаказанными – это одно. А позволить тем же людям убить еще одного полуорка, каким бы никчемным трусом тот ни был, – совсем другое.

Блажка побежала к противоположному концу коридора, Мозжок и Лодырь – за ней следом. Двери в баню не было – только арочный проем в огороженный двор, соединявший ванны и их обветшалый навес с борделем. Ввалившись в эту арку, Блажка увидела Щербу – тот с ножом в руке не подпускал к себе двух кавалеро. У одного, обнаженного и мокрого, вдоль ребер зиял порез, и из него струилась кровь. Другим был тот, что пил один в харчевне, полностью одетый в кольчугу, – он тыкал в Щербу мечом, стоя по другую сторону ванны от него. Ванн было четыре – больших и дубовых, каждая могла с легкостью вместить трех человек. Щерба пританцовывал вокруг одной из них, не давая кавалеро приблизиться вплотную. Стоявший подле Блажки Мозжок вскинул тренчало, но она опустила его оружие.

– Мы здесь не за этим, – заявила она всем, кто был в помещении, и в этот момент в арку вбежали еще трое кавалеро. Лодырю пришлось убраться с их пути, опрокинув лавку – и чуть не споткнувшись о нее, – чтобы поскорее оказаться подальше от их клинков. Блажка не успела помешать Мозжку развернуться и нацелить арбалет на прибывших, но увидев прямо перед собой острия заряженных оружий, одобрила их сдерживание. Это была та пугливая парочка из харчевни и вместе с ними мужчина, который трахал Нежку.

Ресия появилась в арке вслед за всеми.

– Я этого не допущу! – крикнула она во двор. – Сложите оружие!

Обнаженный кавалеро, держась за окровавленный бок и косясь на Щербу, заорал в ответ.

– Ты солгала нам, Ресия!

– Я сказала правду! Этот полукровка, наверное, прокрался, чтобы забрать свое животное. Я не знала, что он здесь!

Мелкий кочевник не оценил сообразительности хозяйки.

– Дьяволица ты с раздвоенным языком!

– Заткнись, нахрен, Щерба! – рявкнула Блажка.

Обнаженный мужчина указал на нее пальцем.

– Она его знает!

– Знаю. Он не…

– Это шпион! – Обвинение донеслось из-за Блажкиной спины, от одного из троих кавалеро, что стояли в проеме. – Они пришли за нами!

– Не за вами! – возразила Блажка. – Мы пришли по делам копыта, и все!

На лице обнаженного мужчины отразился безумный взгляд. Он быстро, по-птичьи завертел головой, пытаясь обратиться к товарищам, не упуская из виду Щербу.

– Мы не можем этому поверить! Вы, ребята, что, хотите, чтобы полукровки за нами следили? Мы никогда не дойдем до Плавок…

– Заткни свой рот, чтоб тебя, Сино! – прорычал ближайший к нему мужчина с мечом сквозь стиснутые зубы, стукнув голого товарища по плечу. Его взгляд метнулся к Блажке, но она не дрогнула лицом, притворившись, будто не слышала… И все же по ее телу побежали мурашки, когда ее осенило. Оседланные лошади. Подозрительная нервозность. Разговоры о горах. Они не были кавалеро. Больше не были. А это грозило куда большей опасностью. Она слышала. И догадалась. Если эти хиляки поймут, что она догадалась…

Блажка указала пальцем на Щербу.

– Я пришла за ним. Этот долбаный плут недавно укрывался у нас. И отплатил за доброту тем, что изнасиловал одну из койкогрелок и сбежал с мешком бобов.

Лицо Щербы аж перекосило от неверия.

– Хрена с два я это делал!

Блажка словно его и не слышала – ее взгляд оставался прикован к голому хиляку. Он был ранен и уязвим. Если ей удастся его убедить, то, возможно, все ограничится тем порезом, что у него уже есть.

– Я серьезно намерена забрать его в Отрадную, чтобы женщина, которую он обидел, оскопила его, а потом мои сопляки сделают из него мишень. Но… – Блажка перевела взгляд на мужчину с окровавленным боком, – поскольку он тебя порезал, мне будет достаточно, если вы захотите сами отвести его в кастиль. Знаю, ваш капитан проследит за тем, чтобы правосудие было совершено.

Простая уловка – все равно что бросить змею в полную людей комнату, – но она возымела желаемое действие. Теперь, перед лицом того, чего они сильнее всего страшились, эти мужчины сосредоточились только на том, чтобы убраться подальше.

– Нет, – отрезал мечник, наклоняясь ближе к истекающему кровью Сино. – Пусть забирает, да? Пусть грязнокожие сами разбираются со своими.

– Он же порезал меня, нахрен. – Сино выпятил челюсть.

Щерба пригрозил ему лезвием.

– Я тебе показал, как стягивать меня с крыши, ты и поплатился, хиляк дурной!

Мечник хихикнул.

– Это было неразумно, Сино, чтоб тебя.

Блажка вклинилась в паузу, пока напряжение не усилилось.

– Нужно быть смелым мужчиной, чтобы сражаться со стручком, развевающимся на ветру. Готова спорить, такого мужчину девушки Ресии должны быть счастливы обслужить.

– Весьма счастливы, – поддержала бордельщица.

Остальные три кавалеро, до этого хмурившие брови, смягчились.

Блажка снова посмотрела на одинокого мечника.

– Что скажете, если мы, полукровки, уедем, чтобы вы, люди, смогли остаться в лучшей компании?

Когда он слушал ее, было видно, что ему нравится даже, как звучат ее слова. Он посмотрел за ее спину и опустил руку с мечом.

– Скажу, что мы уберем сталь, парни. Это не…

Щерба вдруг обогнул ванну и воткнул нож мужчине в ухо. Тот мгновенно оцепенел, а потом забился в конвульсиях.

И баня будто взорвалась.

Блажка услышала, как трое кавалеро выругались, затем щелкнул арбалет. Мотнув головой, увидела, что стрела Мозжка насквозь вошла в горло одного из мужчин и вонзилась в арку, осыпав штукатурку перед бросившейся наутек Ресией. Когда кавалеро, стоявший посередине, пал замертво, его товарищи ринулись в бой. Один обрушился на Лодыря, но его меч задел нижнюю балку крыши бани и застрял. Лодырь покрыл расстояние до него и вонзил нож в открывшийся ему живот. Удар вышел неумелым – точно в кольчугу кавалеро, – однако сила полуорка оказалась такова, что лезвие пронзило ее и вспороло кишки. Пораженный мужчина захрипел, и из-за его стиснутых зубов показалась кровь.

Второй, управлявшийся с мечом в тесноте проема, оказался более смышленым. Мозжок отскочил в сторону, выхватил топор у нападчика из-за пояса и всадил ему в череп.

Блажке хотелось крикнуть, чтобы они остановились, но было слишком поздно. Теперь оставалось только довершить бойню.

Она уже была прямо перед Сино. Это был храбрец, который дрался голышом. Он боролся со Щербой, стремясь заполучить контроль над ножом. И эта борьба закончилась, когда кочевник заехал ему коленом по яйцам, стукнул головой о край ванны и перерезал горло.

Все стихло. Ванна окрасилась кровью. Блажка стояла, ошеломленная картиной резни, со все еще заряженным тренчалом. Ее взгляд скользил по пятерым мертвецам, растянувшимся на влажных досках.

Еще двое. Должно быть еще двое. Они не могли не услышать. Что это за мужчины, которые не пришли на помощь товарищам?

У Блажки закипел мозг.

– Конюшня! Последние двое! Они уходят!

Лодырь выскочил под арку и исчез в проеме, прежде чем Мозжок успел среагировать.

У Блажки на уме был другой путь. Подпрыгнув, она одной рукой ухватилась за край крыши бани и подтянулась. Два быстрых шага и прыжок – и она очутилась на крыше борделя. Затем пронеслась по плоской кровле и достигла переднего края точно в тот момент, когда в другой части двора из теней конюшни показались двое кавалеро. Они яростно пришпоривали лошадей. Блажка не могла их отпустить. Эти трусы не имели отношения к кастили. Это были убийцы. Хиляки!

Блажка прижала арбалет к плечу и спустила крючок. Избранный ею мужчина мчался навстречу своей смерти, не ведая того. Стрела попала ему в грудь, и он повалился назад, под карниз конюшни.

Другой кавалеро поскакал дальше. Блажка выругалась и выпустила еще стрелу. А в следующий миг почувствовала стеснение в груди, поняла, что сейчас вот-вот начнется приступ кашля, постаралась сдержать его еще несколько мгновений. Легкие жалобно затрепетали, руки затряслись от напряжения, когда она на ощупь перезарядила оружие, но затем наружу вырвалась мокрота и стрела с шумом упала на крышу.

Последний кавалеро миновал низкую стену борделя, и его лошадь перешла в полный галоп. Блажка поддалась приступу, понимая, что бороться с ним бессмысленно. Затем она заметила какое-то движение внизу. Лодырь, отвязав своего борова, прыгнул в седло и, с луком в руке, бросился в погоню. Но ему нечего было и надеяться догнать кавалеро. Лошади скакали быстрее варваров. Но ему не нужно было ловить наездника. Только сократить расстояние.

Не сбавляя скорости, Лодырь встал в стременах. Он дернул рукой и трижды, раз за разом, потянулся к луку. Стрелы на таком отдалении были неразличимы, но Блажка видела, что после первого пуска наездник выпал из седла. Следующими двумя тертый повалил лошадь.

Если бы Блажка могла дышать, то выдохнула бы с облегчением.

Ко тому времени, как Лодырь вернулся во двор, приступ успел пройти. Блажка пересекла крышу и вернулась к бане. Спрыгнув вниз, она обнаружила, что Мозжок ушел, а Щерба обшаривает мертвецов.

Увидев Блажку, он выпрямился и скривил лицо.

– Ни одной монеты.

– А ты думал, у дезертиров будут набитые кошельки?

Хилячный, крякнув, отмахнулся и, изобразив ухмылку, обвел баню руками.

– Ну как, это стоит того, чтобы примкнуть к Ублюдкам, а?

Блажка заехала ему ботинком в живот, повалив на пол.

– Пес ты бешеный, нахрен!

Щерба по-крабьи отполз от нее по влажному полу. Затем отчаянно указал рукой на кучу свежих трупов. – Я же помог! Я дрался!

– Хочешь награду? – рявкнула Блажка, вынимая тальвар.

При виде обнаженного меча Щерба, спотыкаясь, вскочил на ноги, в панике расплескивая окровавленную воду. Стена бани внезапно треснула его по спине. Щерба двинулся влево, но Блажка бросилась на него, вонзив изогнутое лезвие в деревянный настил рядом с его головой. Сталь рассекла дерево, войдя так глубоко, что вокруг разлетелись щепки. Хилячный тревожно вскрикнул и устремился в противоположную сторону. Блажка не дала ему уйти, схватив за перед намокшего бриганта. Затем, прижав вторую руку к его щеке, толкнула его головой навстречу тальвару, все еще дрожащему в стене. Она заставила его прижаться лицом к голомени клинка.

– Думаешь, я сбрендила? – прошипела Блажка. – Думаешь, я дура?

– Д-думал, ты хотела их… ай! Хотела их убить!

Одной рукой она продолжила давить на голову Щербы, а второй крепко держалась за рукоятку тальвара. Затем медленно нажала на лезвие, опустив его к ключице кочевника.

– Ты понятия не имеешь, чего я хочу. Ты просто вошь, которая пытается прицепиться к свиной спине.

Ребро тальвара скользнуло вниз. Щерба попробовал вырваться, но Блажка держала его крепко. Руки хилячного были свободны, а за поясом у него, без сомнения, находился кинжал. Но Блажка его не опасалась. Черт, она сама нарывалась. Пусть этот трус только рискнет воткнуть сталь ей в живот, даст ей повод с ним покончить. Пытаясь избежать надвигающегося лезвия, Щерба расслабил колени, но Блажка подцепила его большим пальцем за челюсть, не позволив опуститься ниже. Дерево хрустнуло, когда торчащий в нем меч провернулся, приближаясь к плоти и костям.

– Почему мы, Щерба? Ты опять хочешь стать посвященным братом, но почему не в любом другом копыте? Я тебе скажу. Ты их боишься. А Реальных ублюдков – нет. Меня – нет! Думаешь, у меня сыграет какой-нибудь материнский инстинкт от твоего жалкого вида? Нет уж, Щерба, нет у меня такого инстинкта. Что мне еще сделать, чтобы ты это понял? Что мне сделать, чтобы ты начал меня бояться?

Тальвар прорезал истлевшую кожу и вкусил плоть под ней. Щерба застонал от боли, а потом его голос перешел на более высокий регистр, когда им овладел страх.

Блажка перестала давить на меч.

– Я сказала: тебе нет места в моем копыте. Я кричала, угрожала, выпинывала тебя ногами. И все равно ты пытаешься затуманить мне голову своим нытьем и упрашиваниями. И своим вероломством! Не заставляй меня всаживать в тебя стрелу, Щерба. Но знай: если я еще раз тебя увижу – так и поступлю.

Отпустив трясущегося всем телом хилячного, Блажка дала ему сползти на пол, после чего вытащила меч из стены и отошла. В проеме стояли Мозжок и Лодырь. Лицо старшего кочевника было искажено гримасой.

– Что-то не нравится? – спросила Блажка.

– Попробуй со мной так, – сказал он, кивая носом в сторону Щербы. – Узнаешь, каково это, когда мне что-то не нравится.

– С чего это мне с тобой так? Ты сделал что-то, что могло меня разозлить?

– Вроде как для этого достаточно убить кавалеро.

– Не дури из-за своей кочевничьей гордости, Мозжок. – Блажка указала на Щербу мечом. – Этот никчемный говнюк подверг всех нас лишней опасности.

Мозжок пожал плечами.

– Он хилячный. В нем больше человечьей крови, чем орочьей. Чего от него ожидать?

Блажка шагнула к кочевнику.

– Чего ожидать? Да за нашими найденышами смотрит человеческая женщина, которая стоит десятка лучших ездоков Уделья. И в ней ни капли орочьей крови. Она каждый день мне показывает, чего от нее ожидать, и это немало. Из-за нее я и приехала в это проклятое место. Хочешь проповедовать всякую чушь про орочью кровь – иди к Мараным орками. Но на трикрата ты не похож, значит, тебя не возьмут. Может, в Клыки наших отцов? Как у тебя с орочьим?

И отступив от вольных, она вышла из бани.

Ресия сидела в харчевне, ее лицо усеивали мелкие царапины. Несколько шлюх, включая Нежку, собрались рядом и ухаживали за своей хозяйкой. Когда Блажка вошла в помещение, они перестали перешептываться. Блажка потянулась в их гущу и схватила Ресию за руку.

– Остальным – никуда не уходить, – приказала она и вытащила женщину во двор, почти волоком доставив к колодцу, откуда их никто бы не услышал. Когда Блажка заглянула Ресии в лицо, та злобно зыркнула в ответ. – У них не было денег. Это были дезертиры, которые ехали в Плавленые горы. Не знаю, что они собирались делать после того, как ты бы обнаружила, что они не могут расплатиться.

– Поколотили бы нас. Посмеялись и ушли. Ты думаешь, такого никогда не случалось?

У Блажки не было нужды на это отвечать.

– Пошли своего конюха в кастиль с донесением. Если Бермудо понадобится, чтобы я поручилась за то, что произошло, пусть шлет гонца в Отрадную. Поняла?

– Да.

Блажка подошла к коновязи. Мозжок и Лодырь уже сидели на свинах.

– Его орочий ужасен, – сообщил Лодырь.

Блажка только хмыкнула.

Когда она забиралась в седло, дверь борделя распахнулась. Из проема наружу выбежала стройная человеческая женщина с платком на голове, ее свежее милое личико выглядело полной противоположностью покрытой шрамами женщины-полуорка, которая вышла вместе с ней – той же самой, что Блажка видела ранее у колодца. Полукровка остановилась, когда хорошенькая хилячка приблизилась к ней.

– Прошу, мастер копыта, – сказала она с нарочитой почтительностью и легким акцентом, который Блажка не могла определить. – Мы хотели бы попросить у вас разрешения пойти с вами. И предложить службу Реальным ублюдкам.

Блажка посмотрела на нее.

– Среди вас есть кормилицы?

– Нет, но…

– Тогда у меня не найдется вам места.

Блажка ткнула свина пяткой и двинулась прочь, поклявшись себе, что это был ее последний визит к Санчо.

Глава 6

– Шквал уже прибыл? – спросила Блажка, еще не успев выбраться из седла.

Мед подманил сопляка, чтобы тот увел Щелкочеса, и покачал головой.

– Черт… – Она вернулась без кормилицы, надеясь, что хотя бы обнаружит здесь свежие припасы.

– Но вот что прибыло.

Мед вынул небольшую полую кость и вручил ей.

– Чья птица? – спросила Блажка, извлекая оттуда крошечный свиток пергамента.

– Из Стравы.

Блажка почувствовала, как у нее сжалось сердце при мысли о Предательской луне и опасности, которую та представляла. И о полуорке, которому придется вернуться. Ее пальцы вдруг стали неуклюжими, но ей все же удалось развернуть пергамент и увидеть написанное аккуратными закорючками послание:

Зирко, Герой-Отец, Верховный жрец Белико, призывает вождей копыт полукровок в Страву на Нумению Горперетос.

Сдвинув брови, она перечитала еще раз.

– Сколько у нас времени? – спросил Мед.

– Это не… кажется, это не Предательская. Зирко хочет устроить собрание вождей. Созывает нас, нахрен. – Она швырнула свиток обратно Меду. – Когда оно будет? Никогда не понимала чертов гиспартский календарь.

Мед быстро пробежался глазами по пергаменту, его ум заработал еще быстрее.

– Это последнее новолуние лета. У тебя… меньше двух недель.

Мед вручил пергамент обратно ей, и Блажка, зарычав, скомкала его. Ее народ умирал с голоду, а ее звали ехать в земли полуросликов из-за загадочного каприза какого-то жреца, который полез не в свое дело.

Мозжок и Лодырь слезли со свинов, кочевник неохотно передал своего ожидающим его соплякам, тогда как тертый с довольной улыбкой принял помощь. Колпак, должно быть, сообщил копыту, что вождь может привести с собой вольных ездоков, поэтому новоприбывших встретили без всякой неприязни.

Блажка же оставалась с ними строга.

– Вы двое заслужили сегодня ночлег. А с утра вам придется начать убеждать меня, что ваше место здесь.

Мозжок нахмурился, глядя на накрытое сумерками поселение.

– А ужин мы тоже заслужили?

– Хотите стать Ублюдками – ешьте то, что едим мы, – ответила Блажка.

– И что же?

– Сегодня? Ничего. – Блажка подозвала сопляков, чтобы отвели кочевников к хлевам. Когда юные полукровки принялись исполнять приказ, Блажка схватила Абрила за руку. – Что это у тебя с головой, сопляк?

Вся правая половина его головы была выбрита.

– Орки же лысые, – только и ответил он.

Блажка уставилась на него.

– А я полуорк, – пояснил Абрил. И сперва указав на волосы, провел пальцем по выбритому боку. – Полу-орк.

– Черти чертовские. Ты только что провозгласил себя королем всех дебилов.

– Что? – Абрил поднял подбородок на Меда. – Он же носит прическу Рогов! Думает, это сделает его бессмертным, как они.

Мед испустил смешок.

– Это все сказки. Эльфы умирают так же, как мы или хиляки.

– Просто присмотри за свинами, сопляк, – сказала Блажка, отпустив Абрила с легким толчком.

Когда они отошли, стало слышно, как он бубнит Сенсу:

– Полуорк. Чего это дебил? Это же кто мы и есть. А он же не эльф…

Последовав за претендентами, Лодырь сверкнул Блажке улыбкой, когда проходил мимо.

– Сразу вспоминаются карнавалы. Мне здесь уже по душе!

Мозжок молча нахмурился.

Как только они оказались за пределами слышимости, Блажка повернулась к Меду.

– Расположи их с копытом. Пусть ребята оценят.

– Присмотрю за ними, – сказал Мед, глядя им вслед. – Особенно за угрюмым.

– Здесь насчет другого стоит задуматься. Его Лодырем зовут. Если полукровка так много улыбается, значит, за ним нужно хорошенько приглядывать.

– Шакал постоянно улыбался, – заметил Мед.

– Вот именно, – ответила Блажка, уходя.

– Вождь… ты куда?

– В светлицу, – ответила она. – Нужно отдохнуть, нахрен.

– А что с посланием Зирко?

– К черту Зирко!

Блажке нужно было заглянуть в приют, но без новой кормилицы перспектива встретиться с Колючкой не казалась радужной. К тому же она сказала Меду правду. Она устала. Все из-за снадобья Костолыба. Даже одну каплю было тяжело вынести. Он явно не ошибся, назвав ее ядом. Она чувствовала себя неуверенно, голова и суставы болели, язык пересох.

Оказавшись в светлице, она приняла дозу, легла на кровать и принялась ждать, когда пройдет дрожь. От яда она не могла спокойно спать, но это было лучше, чем потом весь день страдать от последствий. Она задремала. А когда проснулась, ее балкон уже окутывала темнота. В проеме стоял мужчина. С заячьей губой и злыми глазами. Вернее, глазом. Из второго торчала стрела. Кавалеро Гарсия. Блажка убила его в борделе. Не сегодня. Сегодня стрела мужчине попала в грудь, и она не успела как следует рассмотреть его лицо. Возможно, это значило, что встретиться с ним ей уже не доведется.

Блажка выругалась себе под нос. Костолыб предупреждал, что снадобье может привести к подобному. И почему видение не могло быть каким-нибудь более приятным? Например, голова Шакала у нее между ног. Она снова откинулась на спину.

Лишенную снов пустоту, в которую она погрузилась, прорезал крик, донесшийся со стены.

Блажка вскочила и схватила арбалет. Было еще темно, в комнате стояла прохлада. Чутье подсказывало, что она проспала бо́льшую часть ночи.

Раздался еще один крик, за ним другой – вопрос и ответ. Блажка закинула на плечо арбалет и схватила пояс с мечом. Затем спустилась по ступенькам, перескакивая через одну и по пути пристегивая тальвар. Снаружи сопляки и Ублюдки направлялись к воротам, где часовые продолжали кричать, отчаянно указывая на что-то по ту сторону стены.

– Тоуро! – позвала Блажка ближайшего полуорка, который также бежал к воротам. Старший сопляк резко затормозил. – Возьми двоих и пройдитесь по частоколу. Убедитесь, что на нас не нападают со всех сторон.

Тоуро утвердительно кивнул и помчался собирать помощников.

Блажка ринулась к воротам, опередив Дуболома и нескольких сопляков. Хорек уже забрался на стену и присоединился к часовым, поднявшим тревогу.

– Что там у нас? Тяжаки? – спросила Блажка, запрыгивая сразу на третью ступеньку лестницы.

– Это… кто-то бежит, вождь, – ответил Хорек, устремив взор за заостренные бревна частокола.

Вскарабкавшись на мостик, Блажка выпрямилась и, подойдя к остальным, проследила за их неуверенными взглядами на окутанный ночной мглой удел.

В свете луны и звезд, благодаря диким чувствам своей орочьей половины, Блажка увидела пару фигур, которые спешили к крепости пешком со всех ног. Одна была заметно крупнее другой и несла что-то на плечах. Чье-то тело.

– Открыть ворота! – крикнула Блажка.

И спрыгнула с мостика, чтобы помочь. Деревянные ворота, затрещав, приоткрылись наполовину. Когда расстояние между створками стало достаточно широким, фигуры вбежали в Отрадную. У той, что поменьше, тотчас подкосились ноги, и она упала ничком. Вторая еле втиснулась в щель. Это была женщина-полукровка, судя по размерам, явно троекровная. У трикратов редко росли волосы, но у этой лицо обрамлял черный покров, сухой и грубый, как свиная щетина. В отличие от своей спутницы она осталась на ногах, когда оказалась внутри и опустила обмякшее тело с широких плеч.

– Закрывайте ворота! – приказала Блажка, подходя к распростертому телу. Сев на корточки, она поняла, что первой бегуньей была женщина-полуорк со шрамами из борделя Ресии. – Какого черта? Кто за вами гонится? Орки?

Полукровка покачала головой, попыталась ответить, но мешал сухой язык и вздымающиеся ребра.

– Вождь! – прогремел Хорек сверху. – Там ездок!

– Щ-щ-щерба, – выдавила полукровка.

Блажка стиснула зубы.

– Он, что преследовал вас, нахрен?

– Н-нет. Сдерживал… их. От… нас.

– От кого?

– От тварей, – вмешалась троекровная.

Блажка подскочила на ноги.

– Всем тренчалам – на стену! Сюда идут кентавры!

Она побежала к лестнице, но когда оказалась рядом с трикратом, тело, переброшенное у женщины через плечо, ухватило Блажку за руку. Это была та миловидная хилячка, которая обратилась к ней в борделе. Она едва пребывала в сознании, голос звучал еле слышно, почти как дыхание.

– Они не… естественные.

Глаза девушки пьяно закатились, рука упала.

Блажка взобралась по лестнице. Хорек и Облезлый Змей освободили ей место на краю частокола. Выглянув за стену, она увидела варвара – еще дальше, чем женщины до этого. Походка у него была тяжелая, усталая. Щуплый ездок, несомненно Щерба, повернулся в седле и пускал стрелы назад. Его прицел сбивала паника, стрелы летели слишком слабо и не достигали преследователей.

– Какого хрена? – выдохнула Блажка, наклоняясь вперед и щурясь на скачущие фигуры, терзающие убегающую свиноматку.

– Это… не тавры, – подтвердил ее замешательство Облезлый Змей.

Он был прав. Блажка насчитала десятка два существ. Издалека казалось, что это могли быть волки, но с каждым их шагом становилось очевидно, что приближается нечто другое. Нечто, чего Блажка еще никогда не видела.

Они были крупнее волков. Ни по длине, ни по высоте, но более крепкие, особенно в груди и плечах. С плотными, длинными шеями, которые выступали из горбатых холок и оканчивались широкими головами с приплюснутыми мордами и круглыми ушами.

Действуя единой стаей, они по очереди атаковали свинью Щербы: четверо старались укусить ее за бока, остальные бежали широкой дугой, преграждая ей пути отхода.

– Целься! – крикнула Блажка, поднося свое оружие к лицу.

Щерба пытался доскакать до ворот, но странные твари гнали его к заброшенным виноградникам, где начинался склон и было не пройти из-за увядших лоз.

Чем бы эти звери ни были, в охоте они смыслили.

Щерба выпустил свою последнюю бесполезную стрелу. Затем повернулся вперед и попробовал сменить курс. Свинья воспротивилась ему, не желая приближаться к щелкающим клыкам тварей. Кочевнику пришлось бросить лук и ухватиться за свинодерги, чтобы отвести животное от склона. Стая наказывала свинью за ее непокорность, стараясь прокусить сухожилия. Варвар завизжал.

Твари… рассмеялись.

Это был необыкновенный, пульсирующий гогот, высокий хор леденящих кровь смешков, перемежающихся с возбужденными возгласами. От этих звуков у Блажки волосы встали дыбом и по коже побежали мурашки. Братья на стене, почувствовала она, беспокойно зашевелились, бросая косые взгляды, проверяя, каково остальным. Ответить на этот смех Блажка решила, надавив на спусковой крючок своего арбалета.

Тетива щелкнула, и стрела вылетела точно в цель. Одну из тварей ранило чуть выше передней лапы, между грудью и плечом. В самое сердце. Сила удара сбила животное с ног, и оно, по инерции на мгновение зависнув в воздухе, тяжело рухнуло на землю, кувыркнувшись и заскользив, после чего обмякло безвольной тушей.

– Валите этих псов! – крикнула Блажка, оттягивая тетиву, пока та не зафиксировалась, а потом сразу потянулась к колчану за следующей стрелой. Копыто принялось за обстрел, тренчала слились в единый хор. Участок погони будто взорвался. Щерба вздрогнул и пригнулся, защищаясь от плотного залпа, но уверенные стрелки оставляли его невредимым. Однако при этом приходилось щадить и большинство ближайших пускающих слюни тварей. Они шатались и хромали под натиском тренчал, но отказывались оставить свою добычу.

Еще четверо упало. Никак не достаточно.

Свинья Щербы теперь едва рысила, за ней тянулись следы крови, в ней же перепачкались пасти нападавших. Сквозь ужасный волнообразный смех прорвался крик кочевника:

– Откройте ворота! Прошу!

Блажка почувствовала, что все копыто смотрит на нее. Она молчала. Нельзя было рисковать, нельзя впускать этих хихикающих зверей за ворота.

Голос Щербы переполнял страх.

– ОТКРОЙТЕ! ПРОШУ!

– Вождь? – позвал ее Змей.

Словно не слыша его, Блажка перезарядила тренчало и навела прицел. Она сказала Щербе, что если он вернется, то умрет. И лучше от ее руки, чем от зубов этих ужасных псов.

Вдруг неожиданная идея заставила Блажку убрать палец со спускового крючка.

– Щерба! – крикнула она, указывая ему направо. – Ров! Скачи в ров!

На миг показалось, будто кочевник ее не понял, но в последний момент он резко потянул свинью за левый свинодерг, заставив ее повернуть голову в сторону сухого рва. Варвар скатился в него, взметнув пыль. Твари последовали за ним, но теперь им мешала теснота неровной траншеи и одновременно до свиньи могла дотянуться всего пара животных.

– Вперед! – приказала Блажка и бросилась влево, толкая Облезлого Змея и давая остальным знак расступиться. Она побежала по частоколу в противоположном от Щербы направлении. – Веревку! Бросьте мне кто-нибудь чертову веревку!

– Вождь! – крикнули ей снизу из двора, бросая моток. Она поймала его на ходу, закинула на плечо арбалет и принялась вязать петлю на одном конце веревки. Стуча ботинками по доскам мостика, Блажка не отрывала взгляда от стены, глядя вниз и вперед, ожидая, когда там появится Щерба. Ров оставался еще не завершен, поэтому ей следовало встретиться с кочевником прежде, чем он достигнет его конца.

Смех стаи не стих и, казалось, накрыл Отрадную кровожадными переливами. Впереди на мостике Блажка заметила Тоуро и пару младших сопляков, которым она приказала проверить периметр.

– Приближаются?! – спросила она отчаянно.

Тоуро, несмотря на замешательство, сообразил быстро и, перегнувшись через стену, посмотрел на траншею.

– Да!

Не сбавляя скорости, Блажка набросила петлю на один из кольев частокола, второй конец веревки обернула вокруг левого запястья и спрыгнула со стены. Чувствуя, как все внутри переворачивается, Блажка летела вниз, пока веревка не остановила ее падение страшным рывком, болью отдавшимся в плечо. Теперь она висела всего в считаных ладонях над местом, где основание стены упиралось в земляной вал. Поставив ноги на доски, Блажка нагнулась надо рвом и вытянула обе руки, насколько могла, одной держась за веревку, а вторую занеся в ожидании.

Щерба появился спустя мгновение, его свинья выскочила из-за поворота. Две твари бежали вдоль наружного края рва, со свиньей наравне, вынуждая ездока пригибаться к шее животного, чтобы избежать их щелкающих челюстей.

Блажка резко свистнула сквозь зубы. Свист прорезался сквозь хихиканье стаи, и Щерба вскинул голову и увидел протянутую Блажкой руку. Стая, должно быть, тоже ее увидела, потому что смеяться животные перестали. И от этой вдруг наступившей тишины стало только хуже. Щерба толкнул варвара каблуками, и тот, как все хорошие свиньи, немного прибавил ходу. Свиноматка рванулась вперед, отрываясь от стаи, позволяя Щербе дотянуться до Блажкиной руки. Как только он встал в седле, тоже вытянув руку, Блажка оттолкнулась ногой от стены. Кочевник обхватил ее за запястье, и от его инерции Блажку качнуло назад. Когда на веревку пришелся дополнительный вес, она крепче обтянула Блажкину руку и впилась в плоть.

– Крепче держись, урод костлявый! – процедила Блажка сквозь зубы.

Снова качнувшись вперед, она изогнула туловище так, что опять коснулась ботинками стены. Используя кочевника как маятник, она побежала по частоколу. Стая уже была внизу, твари наскакивали друг на друга, пытаясь маневрировать в тесном рву. Щерба закричал, брыкаясь от скачущих животных, алчно щелкающих челюстями. Благодаря силе собственных ног и качающемуся весу хилячного Блажка нарастила длину дуги до предела. А когда наступил момент невесомости, Блажка быстро повернула запястье, намотав на него еще немного веревки. Как только они с Щербой снова качнулись вниз, от верхушки частокола их отделяла всего ладонь.

Кочевник издал бессловесный крик, когда его ноги опять стали наживкой для тварей. Те рычали и завывали, пытаясь использовать насыпь, чтобы добраться до добычи.

Наверху появился Тоуро – он высунулся, чтобы ухватить за качающуюся веревку.

– Брось! – крикнула Блажка, и сопляк подчинился. Он не смог бы вытянуть их в одиночку, а двое претендентов, находившихся с ним, были почти совсем мальчишками. Все, чего они могли добиться, это не дать веревке раскачиваться, и будь Блажка проклята, если повиснет без движения. Ей требовалось только избегать клыков, пока ее не вытянут члены копыта.

У стаи же был другой замысел.

Глянув вниз на осклабившиеся морды, Блажка поняла, что раненую свинью уже никто не преследовал. Она вспомнила о двух тварях, покинувших траншею, слишком поздно.

Блажка подняла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как первая из них спрыгнула в ров, чтобы врезаться в Щербу. Когда вес животного еще сильнее натянул веревку, та уже грозила разорвать Блажке запястье. Щерба взвыл, когда зверь сомкнул челюсти у него на предплечье. Не имея возможности ни отпустить Блажку, ни как-либо сопротивляться, щуплый кочевник ничего не мог поделать, пока зверь причинял ему боль, повиснув на одних зубах и яростно тряся головой и телом, чтобы сорвать плоть и мышцы. Затем демон-пес упал в ров с окровавленным куском Щербы, зажатым в зубах. С губ хилячного срывались истошные вопли. Держаться истерзанной рукой он больше не мог. Теперь, только одной рукой, Щерба скользил навстречу траншее и алчным тварям в ней.

Крики сверху сообщили о прибытии копыта. Блажка в тот же момент почувствовала, как ее перестало раскачивать, и веревку потянули наверх. Щербой полностью завладели боль и страх, он попытался сопротивляться. Отчаянно задергавшись, он стал вырываться, и Блажка почувствовала, как он выскальзывает.

– Щерба! Перестань! Мы тебя держим! – крикнула она.

Он услышал ее и затих, почувствовав, что веревку уже тянут вверх. Затем поднял глаза, и на его лице отразилось облегчение.

Еще бы мгновение – и они окажутся достаточно высоко, где тварь их не достанет. Но дьявольский зверь прыгнул, разинув пасть, и сомкнул челюсти на лодыжке кочевника. Блажка стиснула пальцы вокруг руки Щербы, но тот ускользнул от нее, как песок сквозь пальцы. Кочевник упал к ожидающим его пастям. Он исчез под клубящейся массой грязного пятнистого меха, и тогда остались слышны только его вопли, пока и их не заглушили.

Сильные руки помогли Блажке подняться над частоколом, и не успели еще ее ноги коснуться досок, как братья издали дюжину возгласов облегчения. Она была будто глуха к их беспокойству и слышала только пирующую стаю, а когда чавканье стихло – раздался издевательский смех, который вскоре тоже исчез вместе с кучкой влажных костей.

Глава 7

Оставшуюся часть ночи все копыто провело в дозоре. Наряду с посвященными бдели и сопляки, и кочевники: каждое копье, дротик и тренчальная стрела из оружейных складов были вынесены к стене. Блажка размеренно патрулировала периметр, не останавливаясь и избегая вопросов, на которые не могла ответить. Что это, черт возьми, были за псы? И что, если они вернутся? У Блажки не было ответов – кто бы об этом ни спрашивал: ее братья или собственный разум.

Рассвет застал сопляков за дежурством у стены, а Реальных ублюдков – в патруле снаружи и в полном вооружении. Ездоков у них было всего шесть, и Блажку подмывало взять с собой Мозжка и Лодыря. Но это было не их проблемой, поэтому Блажка дала им отдых. И скудную пищу.

Ворота с треском открылись. Блажка выехала во главе колонны, Мед с Дуболомом по левую сторону от нее, Хорек и Облезлый Змей – справа. Колпак был в арьергарде. Они объехали вокруг Отрадной, удостоверились, что стая действительно ушла. Ничего не увидели, ничего не услышали. А вернувшись к воротам, отправились посмотреть на тварей, убитых ранее.

И ничего не нашли.

– Я положил одного прямо здесь! – воскликнул Хорек, подводя своего свина к краю заброшенного виноградника. – Вот прямо здесь, мать его! – Он яростно ткнул пальцем на пустое место.

– Всем рассредоточиться, – приказала Блажка, встречая гнев Хорька спокойствием. – Посмотрим, успели ли они улизнуть перед смертью.

Она понимала, что искать тщетно. Она сама свалила из арбалета двоих – первому воткнула стрелу в сердце, второму в глаз. С такими ранениями ни одно существо не могло уйти.

Копыто вернулось лишь с несколькими подобранными стрелами.

– Возможно, они вернулись за мертвецами, – допустил Мед. – Готовая добыча.

– А кто-нибудь видел, как они возвращаются? – спросил Змей. – У нас же люди на стенах.

Ответом послужили качающие головы.

Щелкочес, на котором сидела Блажка, топнул копытами и фыркнул, выражая недовольство, которое сама она не высказывала. Она посмотрела на Колпака.

– Есть какие-нибудь следы? Что их тащили? Или кровь?

– Нет.

– Тогда нужно искать дальше.

Место в траншее, где погиб Щерба, искать было жутко, но несложно: его выдавало обилие крови.

– Есть след, вождь, – сообщил Облезлый Змей.

На земле надо рвом виднелись отпечатки лап и следы волочения, которые вели от Отрадной. Свинья Щербы тоже была рядом: ее тело лежало в конце траншеи, где еще предстояло копать. Блажка собиралась уже увести копыто отсюда и пойти по следу стаи, когда Дуболом нарушил построение, толкнув своего свина и подойдя к жалкой туше Щербиного варвара. Огромный полуорк спешился и наполовину слез, наполовину соскользнул по пыльному склону в траншею. Когда Блажка и остальные подоспели к нему, Дуболом сидел на корточках перед свиным телом, ощупывая и осматривая животное.

– Дуб? – позвала Блажка.

Немой полуорк поднял глаза и, поднеся кулак к груди, несколько раз растопырил и сжал пальцы.

Блажка изумилась.

– Она еще жива?

Дуболом кивнул.

– Можешь ее спасти?

Пауза. Еще кивок, на этот раз менее уверенный, но на лице здоровяка отразилась надежда.

Сопляки наблюдали за ними со стены. Блажка приказала, чтобы пятеро спустились и помогли.

– Занесите ее внутрь, если сможете, – сказала Блажка Дуболому. – Но если она еще будет здесь на закате, придется с ней покончить.

Тот еще раз кивнул, теперь мрачно.

Блажка дала знак Колпаку, и тот повел остальных ездоков по следам стаи. Отпечатки лап сначала следовали от стен по прямой, после чего начинали петлять, а еще через полмили уходили в полосу кустарника. Скудной растительности было недостаточно, даже чтобы скрыть одного демона-пса, не говоря уже о целой стае. Ублюдки медленно проехали сквозь колючие кусты и бледную траву в поисках следов тварей. Когда они не принесли успеха, Блажка снова приказала рассредоточиться. Каждый из полуорков вернулся ни с чем.

След пропал.

– Что за долбаный бред! – Хорек был в гневе.

– Держи-ка это в себе, – сказала ему Блажка. – Так ты не поможешь.

Он успокоился и кивнул, присоединившись к безмолвию братьев и предоставив вождю возможность подумать.

Осмотреть группой весь удел до наступления ночи было невозможно, но делить копыто Блажке не хотелось. Стая показала, что способна погубить ездока, если тот останется один. Поэтому не было иного выхода, кроме как исследовать больше труднодоступных мест – мириады щелевых каньонов, оврагов и усеянных валунами холмов, где стая вероятнее всего могла затаиться. Блажка отдала приказ, и Реальные ублюдки взялись за неустанный поиск.

Уходящий день оставил одну улику на своем смертном одре – ее обнаружили по кружащим на западе стервятникам. Копыто заметило их, пробираясь чуть к югу от реки Алундры по болотистым низинам, разливавшимся от ее слияния с Люси. Когда ездоки подоспели, падальщики скакали по обожженной солнцем насыпи из растрескавшейся грязи.

Блажка ожидала найти там останки Щербы. Но на деле все оказалось гораздо хуже.

Зловоние достигло их раньше, чем они увидели, что там. Это был удушающий, безошибочно узнаваемый запах, который появлялся всегда, когда зной Уль-вундуласа воздействовал на мертвую плоть. Ездокам пришлось завязать носовой платок над нижней частью лица. Всем, кроме Колпака. На выгоревшей земле лежало пять мертвых свинов и перевернутая повозка. Рядом валялись разбитые бочки и ящики, и их содержимое гнило на жаре вместе с полукровками, которым было поручено их доставить. Тел должно было быть шесть, но теперь представлялось трудным разделить даже самые сохранившиеся грудные клетки и внутренности. Шесть ездоков-полуорков теперь напоминали объедки со стола.

– Вот черт, мать твою, – простонал Хорек сквозь платок.

Мед смотрел немигающим взглядом.

– Это наши припасы. От Шквала бивней.

В любой другой день за столь очевидное замечание кто-нибудь стукнул бы его по затылку, но это несчастье Ублюдков следовало озвучить, чтобы до конца поверить, что это правда.

– Посмотрим, можно ли что-то отсюда забрать, – сказала Блажка.

Прогнав стервятников, они спешились, чтобы разобрать обломки. Но все было тщетно: они не нашли ничего, кроме трупных мух.

– Ни одной стрелы не пустили, – заметил Колпак, возвращаясь с осмотра округи. Его штаны промокли до бедер – очевидно, что он обыскал и болота.

– Их колчаны опустели задолго до того, как они доехали сюда, – согласилась Блажка. – Это было последнее противостояние после долгой погони. Их сюда загнали.

Хорек присел на корточки перед повозкой.

– Один свин сломал упряжку, поэтому они и перевернулись. – Он указал на тело самого дальнего варвара, лежавшего наполовину в болотной воде. – Докатились сюда, а потом их опрокинуло. Троих полукровок, которые управляли повозкой, по-видимому, разорвали раньше, чем они успели встать.

– А которые были в патруле, еще отбивались, – закончил Мед, поднимая упавший тальвар. – Но у них было только рукопашное оружие.

Вся поверхность была изборождена, но на грязи-таки отпечаталось несколько следов лап. Которые, опять же, уводили в никуда.

Колпак взобрался в седло, его бледные глаза коротко обратились к темнеющему небу, и он заметил Блажке:

– Нам нужно идти.

Ей оставалось только согласно кивнуть и повернуть голову свина в сторону дома.

Ко времени, когда они вернулись в Отрадную, солнце уже наполовину скрыло свой лик за горизонтом. Блажка выбралась из седла и послала сопляка, чтобы нашел Дуболома и передал ему идти на общий сбор братьев. А до тех пор ей нужно было поговорить еще кое с кем.

Вместе с Медом она направилась в дом башмачника. Ни сам ремесленник, ни его жена давно здесь не жили – они присоединились к Шквалу бивней, когда пало Горнило, – зато перед домом сохранился старый плетеный навес. И теперь в месте, где башмачник когда-то шил обувь, их ждала троица непрошеных гостей, охраняемых Абрилом и Петро. Женщина со шрамами вполне пришла в себя и теперь стояла уверенно, скрестив жилистые руки на груди, словно оскорбленная присутствием вооруженных сопляков. Она была не меньше чем на дюжину лет старше Блажки, хотя, возможно, возраста ей прибавляли шрамы. Человеческая женщина сидела, все еще слабая, но в сознании. На ее голове снова был платок из некрашеного льна. Между полукровкой и хиляком стояла троекровная – прислонившись к дверному косяку, чтобы не задевать головой навес.

– Что можете мне рассказать? – спросила Блажка, подходя к ним.

– Я Дача, – представилась та, что со шрамами, выступая на заходящее солнце. – Мы пришли с намерением…

– Мне плевать, как вас зовут и какие у вас намерения. Твари. Расскажите мне про чертовых псов! Откуда они за вами гнались?

Изможденная полукровка никак не отреагировала на Блажкину резкость.

– Мы их не видели чуть ли не до тех пор, пока не заметили эти стены. Но слышали много раньше.

– Тот смех?

Кивок.

Блажка обошла ее, вступила под навес и наклонилась к лицу человеческой женщины.

– Ты сказала, они не естественные.

Эта тоже не дрогнула перед Блажкиным гневом. И неудивительно: шлюхи были приучены к жестокому обращению. Однако воспоминания превратили и без того широко распахнутые глаза в переливающиеся, встревоженные океаны.

– Они не умирали. Щерба попадал в них стрелами, но они вставали. И гнались дальше.

Блажка глянула через плечо на Меда. Тот побледнел.

– У меня на родине есть похожие звери, – словно в оцепенении, заявила хилячка. – Только они меньше. Мы называем их «диба». Они просто животные. Мерзкие падальщики, но просто животные.

– Диба? – повторил Мед. Его способность к языкам позволила передать акцент, с которым говорила женщина.

Она повернулась к нему, сосредоточила на Меде взгляд.

– На вашем языке они известны под названием, которое им дали в старом Империуме. Гиены. Но существа, которые напали на нас, были крупнее любой гиены, что я видела. Это были джинны, я уверена. Дьяволы в зверином обличье.

Блажка не обладала талантами Меда, но когда при ней заходила речь о каких-нибудь тюрбанах, она это понимала. И то, как это звучало, ей не нравилось.

– Откуда ты родом? – спросила она.

– Из Сардиза.

Блажка утвердительно хмыкнула и сощурила глаза.

– Это в Тиркании.

– Империя, может, и захватила мой город, – ответила хилячка, сверкнув глазами, – но это не значит, что я должна ее принять.

Блажка безразлично выпрямилась и вышла, уводя Меда за собой.

– Пора поговорить с братьями.

– А как же мы? – окликнула их полукровка со шрамами.

– А как вы? – ответила Блажка, повернувшись только наполовину.

– У нас есть намерение.

– Лучше бы вам пригодиться там, где вы были. Когда будет безопасно, мои ездоки сопроводят вас обратно в бордель. – И снова повернулась уходить.

– Мы не шлюхи.

Терпение Блажки совсем иссякло еще в начале дня, и она не имела никакого желания выискивать сейчас неиспользованные его капли.

– Нет, полагаю, что нет, – ответила она, повернувшись. – Вы прибирались. А трикратка ваша что, проламывала черепа мужчинам, когда они позволяли лишнее? Или Ресия выставила ее, когда она даже не показалась тем дезертирам на глаза? А то я что-то не помню, чтобы ее видела. – Блажка махнула в сторону сидящей миниатюрной женщины. – А хилячка, такая свежая на вид, я готова спорить, она просто потеряла самообладание. Уверена, Ресия быстро ей с этим поможет. Здесь для вас ничего нет, ни для одной, поверьте мне. Вы пришли зря.

Полукровка со шрамами смотрела на нее, не отводя глаз.

– Мы пришли, чтобы стать ездоками.

Блажке потребовалось мгновение, чтобы осознать услышанное. Но даже осознав, она замешкалась.

– Вы хотите вступить в копыто?

Еще кивок.

– Хотим.

Блажка метнула острый взгляд на Меда, и ее гнев привел его в замешательство. Черт, да она сама не знала, почему так сердится. Она снова посмотрела на незнакомку.

– Как там тебя, говоришь?

– Дача, – ответила полукровка. Затем махнула рукой на навес. – Большую зовут Инкус, а малую…

– В копыте полукровок не может быть хиляков, – отрезала Блажка.

Дача натянуто улыбнулась.

– Выйди-ка, Аламра. Дай вождю получше тебя рассмотреть.

Стройная женщина плавно выскользнула из-под навеса. Как и Дача, она была в штанах и рубашке, только куда менее поношенных. Она опустила шарф, показав золотистые локоны, спадавшие чуть ниже ушей, – совсем не те черные волосы, что были у большинства жителей Востока. Она вышла, не поднимая подбородок, а когда оказалась прямо перед Блажкой – вскинула на нее ясные глаза. Медовая кожа Аламры была под стать волосам, только ее золотой оттенок отливал безупречным оливковым румянцем. И этот еле заметный тон говорил об орочьей крови, пусть ее было и мало: у девушки не виднелось и намека на нижние клыки. Если саму Блажку считали красивой и она по жизни удостаивалась похотливых взглядов мужчин, то существо перед ней вовсе не имело себе равных.

– Моя бабушка была хилячной, – сообщила она в ответ на подозрительный прищур Блажки скромным, но не кротким тоном.

– Это копыто полуорков, жердина, – ответила ей Блажка. – Мой тальвар весит больше тебя.

– Пусть эта возместит разницу, – сказала Дача и дала троекровной знак выступить вперед.

Из тени показалась кожа стального цвета, обтягивающая грубые мышцы и набухшие вены на неприкрытой коже рук трикратки. Поставить бы рядом с ней Овса – они были бы одного роста.

– И тебя зовут Инкус? – спросила Блажка.

– Да.

Голос, раздавшийся где-то в черной гриве, был звучным и низким.

– Она слабоумная? – спросила Блажка у Дачи.

– Нет, – ответила Инкус. – Но я глухая.

Блажка наградила ее шутку смешком и, раскаиваясь, подняла руку к лицу.

– Прекрасно. Прошу прощения, что была сукой.

– Она говорит правду, – сказала Дача. – Инкус не слышит, даже когда гремит гром.

У Блажки отвисла челюсть.

– Как глухая, нахрен? А как отвечает мне?

– По губам понимаю слова, – последовал гулкий ответ.

– Дуболом немой, вождь, – заметил Мед.

– Вот и веди себя, как он! – рявкнула Блажка. Затем посмотрела на троекровную. – Ты не можешь быть в копыте, если не слышишь.

Дача почесала макушку под коротко остриженными волосами.

– Насколько я понимаю, когда свины бегут, это очень громко. Стук копыт и все такое. Поэтому в копытах и используются жесты.

– От жестов мало толку, когда стоишь в дозоре на стене, – сказала Блажка. – Нужно слышать, если кто крикнет, что приближаются тяжаки или кентавры.

– Тогда надеюсь, вашему немому полукровке не придется поднимать этот крик, – парировала Дача.

Блажка ударила женщину кулаком по умному порезанному лицу, сбив ее с ног.

Она ожидала, что Инкус попытается отомстить, но трикратка стояла без движения. Аламра только опустила глаза. Дача приподнялась на локте и сплюнула кровью. Блажка походила перед ними, стиснув кулаки и негодуя от предвкушаемого неповиновения. Но когда никто не вызвался ей ответить, она крикнула через плечо Меду:

– Выведите этих троих за мои стены.

– Вождь?

– Ты слышал, нахрен!

Дача вскочила на ноги, от замешательства и тревоги сжав разбитую губу.

– Это шутка? Такое испытание?

– Нет. – Блажка покачала головой. – Вам нет места в моем копыте. Ни одной из вас.

– А зачем выгонять? – спросила Аламра. – Мы вас обидели?

– У меня свои причины. А обидели тем, что делаете вид, будто не знаете. Бегите отсюда и скажите своему хозяину, что ничего не вышло.

– У меня нет хозяина, – сказала Инкус будто бы равнодушным тоном, но Блажка учуяла в нем обиду.

Дача испытующе посмотрела на своих спутниц. Они плохо знали друг друга, поняла она теперь.

– Похоже, у вас есть враги, – сказала Дача. – Мы не они. Мы не служим никому, кроме самих себя. И вас, если вы нам позволите.

– Я не могу так рисковать, – ответила Блажка. – Три полукровки, которых я не знаю и которых привел тот, кто мне не слишком нравился, и за которыми гнались какие-то странные твари. – Она сделала шаг к Аламре и наклонилась над ней. – И у одной из вас имя вроде того, что у них. Имя, которое чертовски тяжело произнести. Как, ты говоришь, тебя зовут?

Девушка вдохнула, чтобы ответить, но Блажка перебила ее.

– Ухад Уль-Бадир Тарук Ультани.

– Вы принимаете меня за кого-то, кем я не являюсь. – Это не произвело на Аламру никакого впечатления. – Это имя мне неизвестно.

Блажка усмехнулась.

– Подозреваю, это имя у него не единственное.

– Я никому не служу.

– Ага, а у меня две письки! – Блажка отступила. – Мед, посторонних нужно вывести из поселения. Сейчас же.

– Прошу. Я могу себя проявить. Могу быть полезной, если дать шанс…

Девушка осеклась, когда увидела, что Блажка снимает с плеча арбалет.

– Никаких шансов, тирканианка. – Блажка вставила стрелу. – Но есть выбор.

– Вождь, – предостерег Мед.

Отказываясь его слушать, Блажка направила оружие. Аламра вздрогнула и отступила от тренчала, нацеленного ей в грудь.

– И вот какой, – продолжила Блажка. – Покинуть мои стены и жить. Или остаться. Но я всажу эту стрелу в тебя здесь и сейчас. А твои спутницы смогут сделать выбор позже, когда увидят, что я не шучу.

Дача выступила вперед, встав между Аламрой и тренчалом.

– Я не думаю, что вы шутите, – сказала она. – Но я начинаю думать, что вы, нахрен, сумасшедшая.

– И, как бы то ни было, тебе это ничего хорошего не предвещает, да?

– Да. Это значит, что я скорее всего сегодня умру. Или вы меня убьете, или те смеющиеся псы, которые рыщут снаружи. И еще это значит, что мне не стоило приходить. Не стоило покидать Гиспарту, ждать в том траханом борделе, пока прибудет ездок и отведет нас сюда. И он прибыл. Не какой-нибудь кочевник, а Ублажка, сама вождь. Та, кого мы втроем хотели здесь найти, каждая своим путем. Но она приняла нас за шлюх и отказалась слушать, оставив стоять как стояли. Тогда у нас тоже был выбор. Сдаться или пойти дальше, нахрен! И… – Дача горько пожала плечами. – Щербе в борделе больше не были рады, поэтому мы предложили оставшиеся у Инкус монеты, а потом только выковыривали пыль из зубов, пока она не осела. Он должен был подвести нас поближе и ускакать, потому что думал, вы его убьете, так же, как я думаю, что вы убьете нас сейчас. Но потом на нас напали псы, и тогда пришла его очередь сделать выбор. Он мог бросить нас. Но не бросил. Если бы можно было спросить его сейчас, думаю, он сказал бы, что выбор был неверный. Таким же мне кажется сейчас мой, если сказать честно. Так что жмите на крючок, вождь, если думаете, что я лгу. Я поклялась, уходя в Уделье, что буду ездить с Ублюдками или умру на пути к этой цели. Так что, если у меня есть выбор, то я лучше приму быструю стрелу, чем дам чудовищам разорвать себя на куски.

– Ободряющая речь, – сказала Блажка. – Но у Ублюдков уже есть опыт со странными полукровками, которые появляются откуда ни возьмись. И у которых тоже язык подвешен. И тех, кто помыкают своими приспешниками, делая вид, что они в опасности, тогда как это просто такая манера вершить свои дела. Ваша история ничего не меняет.

– Тогда делайте, что должны, – сказала Аламра. Медленным, грациозным движением она обошла стоявшую в защитной позе Дачу и опустилась на колени. – Я не служу тому, кого вы назвали. А если бы служила, то не боялась бы джинна в образе дибы. А я боюсь. Поэтому я умру здесь, сразу и быстро, и, поскольку вы не примете меня, свободной от чьих угодно приказов.

Дача тяжело сглотнула комок в горле и опустилась на колени рядом с ней.

Лицо трикратки было скрыто за волосами, но и она преклонилась на пыльную землю.

– Довольно этого дерьма, – сказала Блажка. – Поднимайтесь все, нахрен.

Никто не двинулся с места.

– Я сказала, поднимайтесь, нахрен, соплячки! Глухие, жердины, со шрамами – это не значит, что я должна повторять! Встать!

Дача поняла первой и вскочила. На распухших губах у нее расцветала улыбка. Инкус поднялась следом, спружинив слева от полуорка. Затем наконец – Аламра, все так же глядя в землю.

Блажка подманила Петро и Абрила.

– Устройте их в казарме для сопляков.

– Да, вождь. – Петро дал женщинам знак идти за ним.

Абрил выбежал перед Инкус, чтобы пойти спиной вперед.

– Повезло тебе, что не слышишь. Большинство ребят храпят. Я Абрил. Помогу тебе занять нижнюю полку. Или, может, верхнюю, если над Уйдалом. Он храпит громче всех. В таком случае даже если ты сломаешь койку и упадешь, то раздавишь его, и нам всем станет легче спать… как только уснем после падения…

Блажка ухватила Аламру за руку, когда та проходила мимо, притянула к себе и прошипела:

– Поймаю тебя, если будешь трахаться с парнями за услуги или послабления, – вернешься в пустоши, и неважно, будут там демоны-псы или нет. Поняла?

– Поняла.

– Надо отвечать: «Да, вождь».

– Да, вождь.

Отпустив ее, Блажка подавила нарастающий кашель.

Мед встал рядом.

– Я на минуту подумал, ты всех троих убьешь. Крутой прием, вождь.

– Никакой не прием. Я бы и убила, но…

– Нутро подсказало, что не надо.

Блажка кивнула.

– Они либо говорят правду, либо чертовски хорошо фиглярят. Надо, наверное, попросить Лодыря оценить их выступление.

– А ему ты уже, значит, доверяешь?

Он попытался это скрыть, но Блажка уловила в его голосе упрек. Это заставило ее задуматься.

– Доверю ли я ему свою жизнь? Нет. Этого достойны только посвященные братья. Но я не думаю, что он желает нам зла. Он не появился с набухшим стручком на наше копыто. Думаю, такое будет вызывать у меня подозрения до самой смерти.

Мед медленно кивнул, соглашаясь. По тому, как его взгляд дрогнул и сжался рот, было видно: он что-то замалчивает.

– Что?

– Ну… – Мед провел рукой по своему эльфийскому гребню. – Он появился с набухшим стручком не на копыто.

Блажка пожалела, что подстегнула его, и заставила его пожалеть, что подстегнула, одним своим взглядом.

– У меня опять непреодолимое желание всадить в кого-нибудь стрелу.

Мед начал пятиться в сторону.

– Пойду-ка лучше соберу ребят.

– Что-то ты очень умный стал, нахрен.

Ублюдки собрались в заброшенной лавке бондаря – там же, где когда-то проголосовали за то, чтобы сделать Блажку вождем. С тех пор это место стало у них новым залом собраний. Мед сидел за старым бондарским верстаком, Хорек с Облезлым Змеем – по бокам от него. Дуболом взгромоздил свое грузное тело на стопку досок за ними. Колпак стоял на своем обычном месте, прислонившись к стене возле недоколоченных гробов. Никто не говорил ни слова. Не было больше той привычной веселости и подколов, с которых собрания копыта начинались даже в самые трудные времена.

Блажка обычно проводила их стоя, но сейчас позволила себе перенести тяжесть прошлой ночи и этого дня на край старой бочки и, пробежав рукой по туго заплетенным локонам, развязать кожаный ремешок, что удерживал их вместе. Затем раздраженно стряхнула с волос пыль и посмотрела на Дуболома.

– Как свинья?

Дуболом вытащил из своего деревянного сиденья торчащий гвоздь и поднял перед собой.

Блажка ухмыльнулась.

– Сильно. Молодец. Надеюсь, она выкарабкается. Кто-нибудь помнит, как Щерба ее звал?

После непродолжительной паузы раздался тонкий голос Колпака:

– Сиротка.

Блажка увидела, как у Хорька просияли глаза и приподнялись уголки рта.

– Не надо, – отрезала она, как только он набрал воздуха, чтобы пошутить.

Хорек щелкнул зубами.

– Хорошо, – сказал Мед, протяжно выдохнув. – Теперь мы знаем, почему сейчас голодаем. Эти… гиены вычистили наш удел. Сначала перебили всю дичь, а сейчас перехватили нашу повозку.

– Ты же не считаешь так на самом деле, – сказал Облезлый Змей. – Ни одна стая не может вести себя так продуманно.

Змей пытался убедить в этом сам себя, искал другие объяснения. Но он видел то же, что видели остальные: тварей, от которых не оставалось трупов. Тварей, загнавших матерых ездоков в непроходимую местность, чтобы забить там, куда редко доходят патрули.

– Штукарь может.

Все уставились на Блажку. На ее лице, должно быть, застыла такая уверенность, что никто не решился ей возразить. И она действительно была уверена в своем мнении. Она просто чуяла этого пузатого тюрбана в открывшейся им чертовщине.

– Тогда, – медленно проговорил Мед, – это означает, что Шакал его не нашел.

– Или, наоборот, нашел, – добавил Колпак.

– Так… – вступил Хорек, – если Штукарь снова в Уделье, это значит, что Шакал…

– Я не знаю, – оборвала его Блажка, постаравшись, чтобы слова не прозвучали слишком резко, но ей не удалось. – Я знаю только, что первые месяцы мы как-то держались. Потом кончилось вино, деревья погрызли вредители, а теперь, когда мы ослабли от голода, появляются хихикающие демоны, и от всего этого несет жирным тирканианским тюрбаном!

И подскочив, Блажка пнула бочку, стоявшую позади нее, и пробила клепку.

Наступила тишина. Затем Мед прочистил горло.

– Нам нужно сообщить в Шквал бивней.

Блажка об этом уже подумала.

– Я пошлю птицу.

– Мы уверены, что она долетит? Если Штукарь пытается нас отрезать, он не пропустит…

– Знаю. Но я не могу рисковать, посылая туда кого-то из вас. Твари явно нацелены на маршрут между нами и Пучиной. Если они намерены нас отрезать, ни один ездок, ни из нашего копыта, ни из их, не одолеет этот путь. Если шесть полуорков не смогли, то что говорить об одном? Мы не можем туда ехать. И сейчас меня больше волнует, как нам прокормить людей. Сколько мы сможем продержаться с тем, что у нас осталось?

– При текущих нормах? – Мед вздохнул. – Недели две. Но еле-еле. После этого будем есть то, чем сейчас кормим свинов. Потом…

Ублюдки позволили воцариться тишине.

Забить варвара ради мяса было почти немыслимо. Копыта, которые к такому прибегают, с тем же успехом могли бы просто умереть с голода. Но эти идеалы не будут иметь смысла для поселенцев, когда умирать начнут их дети.

– Нас еще и прибавилось. Появилось пять новых ртов, которые нужно кормить. Двое кочевников и три соплячки. Завтра посмотрим, чего они стоят. Но пока эти женщины имеют статус соплячек, с ними и обращаться нужно как с соплячками. То есть спать с ними нельзя.

Хорек ухмыльнулся и толкнул Меда локтем.

– Черт, а я, знаете ли, присовывал соплякам в зад разок-другой. Иногда им это даже нравилось.

– Надеюсь, ты шутишь, Хорек. – Блажка вздохнула. – Беда в том, что я не пойму, так это или нет.

– А ты спроси нашего юнца. – Хорек подмигнул через стол Облезлому Змею.

Раздался треск ломающейся древесины.

– Сделаешь что-то с теми женщинами, Хорек, и сам останешься без стручка! И надеюсь, он у тебя правда такой большой, как ты рассказываешь, потому что это будет единственное, чем ты будешь питаться целый месяц, нахрен!

Блажка обнаружила, что краешек одной из досок стола отломился, когда она стукнула по нему правой рукой. Затем она почувствовала, как ее легкие онемели, и не смогла сдержать приступ кашля. Когда она пришла в себя, все копыто сидело неподвижно и пристально смотрело на нее. Большинство глаз широко распахнуто, только Колпак сдвинул брови.

– Долбаные опилки, – сказала Блажка, прочищая забившееся горло. Сморгнув выступившие слезы, она снова села на место и оглядела братьев. – Вольным ездокам нужно уделить больше внимания, чем новым соплячкам. Сосредоточьтесь на них.

За столом раздались невнятные бормотания, последовали сдержанные кивки.

– Следует убить псов, – прошипел Колпак, отводя внимание от задыхающейся Блажки.

Дуболом постучал костяшками пальцев по столу, привлекая внимание. Затем покачал головой, провел пальцем по горлу, еще раз покачал головой и закрыл ладонью глаза.

– Ты прав, – сказала Блажка. – Мы не можем убить тех, кого не можем найти.

Облезлый Змей раздраженно цокнул языком.

– И что? Будем ждать, когда они опять нападут?

– А кто говорит, что они нападут? – спросил Хорек. – Если чародей попытается заморить нас голодом, ему больше ничего и не нужно. Только ждать.

– Тогда зачем было нападать на Щербу и тех женщин? – возразил Облезлый Змей.

– Может, он хотел, чтобы мы увидели, что это его рук дело, – сказал Мед. – Запугать нас. Страх убивает не хуже голода. Штукарь это хорошо понимает.

– И псы – не единственная его уловка, – заметил Колпак.

Блажка услышала в его спокойном тоне намек. Имел ли Штукарь отношение к ее болезни? Вполне вероятно.

Штукарь тогда сказал, что ее эльфийская кровь защитит ее от прикосновения Месителя. Чародей оказался прав, и Меситель, одно из немногих существ, которых, очевидно, боялся Штукарь, погиб. Но что, если чародей погубил этим не только этого своего противника? Добился ли он ее отравления своими манипуляциями? Ведь та же кровь, которая помогла победить Месителя, была неподвластна и чарам самого Штукаря. Блажка до сих пор помнила потрясение на его пухлой роже, когда порошок, что развеял Штукарь, не смог остановить ее на подмостках в Горниле.

Блажка встала – и от настигшего откровения ее движения стали резкими и дергаными. Она сделала маленький круг, хрустнула костяшками пальцев, а потом снова повернулась к своему копыту.

– Он боится меня, – заявила она. – Нас! Он больше не может взять нас хитростью, поэтому решил устроить осаду, задушить нашу способность к выживанию. Его псы убили шестерых Бивней. Что мешало ему сделать то же самое сегодня с нами?

Хорек почесал подбородок.

– Может, Колпак? По крайней мере, точно не Облезлый Змей. Если только эти псы не испугались его страшных шрамов от ожогов.

Несколько братьев ответили улыбками.

Мед сохранял задумчивый вид.

– Если твоя эльфийская кровь удерживает его от прямого нападения, то нам, наверное, стоит обратиться к Псовому ущелью. Рога могут знать, как с ним бороться.

– Любого, кто войдет в Псово ущелье без приглашения, эти самые Рога возьмут в плен. И никто его больше не увидит. – Блажка покачала головой. – Нет. Если бы нам в тех горах были рады, Певчий уже послал бы весть. К тому же ты сам слышал, как я говорю по-эльфийски.

Мед вскинул брови, соглашаясь.

– Ты развяжешь войну.

Блажка бросила на него испепеляющий взгляд.

– Мы не знаем пределов возможностей Штукаря, но они у него есть, и нам нужно, чтобы он перестал искать их у нас. Если бы он хотел нас убить, то спустил бы псов на патрульных, убивая нас по одному. Но нет, он хочет, чтобы мы ослабели, а не избавиться от нас.

– Зачем ему нас ослаблять? – спросил Хорек, встревожившись от этой мысли.

Блажка промолчала, тем самым признавая: она не знает.

Глава 8

Копыто выслеживало псов целыми днями. Когда результатов это не дало, решили выбираться и по ночам. Они охотились отрядом по одиннадцать ездоков: все посвященные братья плюс двое кочевников и три старших сопляка, и у каждого седло щетинилось полными колчанами и связками дротиков. Такое количество ездоков воодушевляло Блажку, но все равно в Отрадную они каждый раз возвращались ни с чем. Если бы не раздражение братьев из-за неуловимости тварей, Блажка сочла бы, что стая была лишь одним из смутных видений, которые являлись ей из-за снадобья Костолыба.

С упрямой целеустремленностью они продолжали поиски примерно неделю, ни разу не встретив ни одного зверя и с каждым днем сокращая норму питания.

Жизнь внутри стен, несмотря на активное патрулирование, по-прежнему состояла из череды утомительных хлопот. Блажке приходилось осматривать сады и огороды, за которыми ухаживали поселенцы, и слушать их все более тревожные предсказания.

– Мои широкие бобовые грядки пока хороши, но боюсь, перед сбором их поест грибок.

– Этих остатков мушмулы мне едва хватит, чтобы прокормить детей.

– Кто-то ворует мою айву. Вы должны положить этому конец!

Она отвечала на все пустыми обещаниями и ничем не подкрепленными словами ободрения.

Но обучая сопляков, она не могла призвать даже этого скудного великодушия.

– Вы, никчемные! Мне что, поджечь эти чучела, чтобы вы смогли в них попасть?

Ублюдки вернулись с пятой ночной охоты, и Блажка, отказавшись отдыхать, приказала претендентам встать до рассвета и начать занятия с арбалетом. Соломенные мишени, расставленные под западным изгибом стены, одерживали верх.

– Будь это тяжаки, из вас бы уже сделали фарш! – Она шлепнула одного сопляка по затылку. – Я ожидаю от тебя лучшего, Гравиль. А ты, Тоуро, что, ослеп?

– Нет, вождь.

– Простите, вождь.

Трем женщинам она приказала также выйти на занятие. Обычно новеньким соплякам арбалетов не давали, но эта троица была старше остальных претендентов, и Блажке нужно было увидеть, на что они способны. И проверить, достойны ли они того, чтобы их кормить.

Блажка оказалась недовольна.

– Ты выстрелила три раза, Дача. И нормально попала всего один?

– Да, вождь. Один раз, – ответила полукровка, не отрывая глаз от мишени.

– Куда?

– По центру. Невысоко от земли.

– Если он не болтал членом со слоновий хобот, эта стрела прошла бы между его ног. Это промах. Он бы даже не затормозил. И ты первая бы умерла.

Инкус попала в центр двумя стрелами, но третья улетела неизвестно куда.

– Это ты их пустила?

Глухая троекровная кивнула. Затем убрала густые волосы со своего широкого лица, обнажив выступающие скулы и единственный клык, торчащий над массивной нижней губой.

– Ты стреляешь уверенно, – похвалила ее Блажка, – но чертовски долго целишься. Кто угодно попадет в центр, если будет тратить столько времени. Давай быстрее.

– Есть.

Дойдя до Аламры, Блажка недовольно зашипела. Эта недополукровка не выпустила ни одной стрелы и до сих пор пыталась оттянуть тетиву.

– Хватит, – сказала Блажка, выхватив арбалет из ее дрожащих рук. – Силенок у тебя мало. Черт, даже не знаю, смогла бы ты натянуть ее с рычагом, как делают чертовы хиляки. Дача бы погибла, а ты? Ты бы осталась жива. Будешь просто валяться в грязи, и улюд сделает с тобой все, что ему вздумается. А это шесть орков с набухшими членами. Надеюсь, они не переусердствуют и быстро тебя убьют. А если нет – принесешь в этот мир больше тяжачьей крови, чем течет в тебе.

Аламра снесла пророчество, как обычно, с опущенным подбородком.

Блажка мотнула жердине головой.

– Иди найди Дуболома в хлевах. Скажи ему, что будешь разгребать свиное дерьмо, пока не наберешься достаточно силы, чтобы натянуть тетиву. – Юркая полукровка поспешила прочь, ничуть не потеряв своего изящества после Блажкиного приказа. – Остальным – еще залп! Кто промахнется на этот раз – пойдет углублять сортир. Готова спорить, Дача окажется по локоть в моем говне раньше, чем утром высохнет роса. Интересно, кто к ней присоединится? Готовьсь! Цельсь… ПЛИ!

К тому времени, как Колпак пришел учить сопляков кулачному бою, предсказание Блажки сбылось. Дачу отправили с занятий вместе с Лопо и Гравилем. Оба претендента показали, что хорошо целятся, но стрельба у них не задавалась. Причиной тому было недоедание. И найти решение этой проблемы было так же трудно, как разобраться со смеющимися псами.

– Убрать арбалеты к стене и встать в круг! – приказала Блажка. – Кто сегодня хочет испытать себя против Колпака?

Претенденты утомились, большинство повесило нос.

– Я хочу, – послышался бесцветный голос.

Инкус стояла скрестив руки на груди, и два пальца ее правой руки были подняты.

Кольцо сопляков оживилось.

Колпак уже снимал пояс с мечом, выдергивал отовсюду ножи и бросал их остриями в землю. Когда он выступил вперед, его движения вдруг напомнили Блажке о плавном изяществе Аламры. Инкус же вышла с видом упрямого быка. Медленно сняла с головы кожаный ремешок, позволив волосам снова скрыть лицо. Блажка не представляла, как трикратка могла что-то видеть сквозь их плотную вуаль.

Ее первый удар вышел таким резким, таким сильным, что можно было услышать, как кулак рассек воздух. Быстрее его оказался только Колпак. Извернувшись, он уклонился и отпрыгнул назад, подальше от противницы. Блажка уловила, что у него была возможность наказать Инкус ударом по ребрам, но он ее проигнорировал. Инкус тоже это заметила: ее волосы всколыхнулись от неровного дыхания, и она не стала наступать дальше. Вместо этого она опустила руки, вышла из своей позиции и просто стояла на месте.

Выжидая.

Колпак расхаживал вокруг нее. Сопляки расступились, расширив круг с таким видом, словно дерущиеся плевались змеиным ядом. Каждому из них уже приходилось драться с Колпаком. И никто не смог нанести даже удара.

Колпак метнулся, будто гадюка о четырех конечностях, так быстро, что зашел к Инкус сбоку, при том, что она не переставала поворачиваться, следя за ним. Первый его кулак целился ей в почку, но она согнулась, подставив ему локоть. Несколько сопляков поморщились, услышав звук удара. Но у Колпака не было времени реагировать на боль. Второй кулак был нацелен Инкус в лицо, но она от него увернулась, вызвав одобрительные возгласы. Затем раздался еще один глухой удар, когда трикратка боднула руку Колпака, согнув ему запястье. Кость не треснула только каким-то чудом. Блажке показалось, будто губа Колпака задралась в гримасе. В этот раз он не отступил и попытался пнуть Инкус коленом в живот. Она выставила блок и ответила резким ударом локтя. Колпак, отказываясь сбавлять темп, пригнулся. Они наносили удары и преграждали их, уворачивались и парировали, и ни один не мог превзойти другого. Это было упоительное зрелище: большая угрюмая скала против бледного змея.

Сопляки подняли такой шум, что пол-Отрадной собралось посмотреть, в чем дело. В считаные мгновения еще десятка два голосов, восторженных неожиданным развлечением, достигли такого накала, что Блажке оказалось трудно сосредоточиться только на бое. Это, очевидно, смутило и Колпака, потому что его удары становились все более небрежными, а безупречные сети, в которые он обычно загонял своих противников, будто бы изнашивались. Инкус, напротив, оставалась непоколебимой, как крепостная стена. Стена, которая могла ударить в ответ.

– Может, вытащишь оттуда своего альбиноса?

Посмотрев направо, Блажка увидела ухмылку Лодыря. Она так внимательно следила за поединком, что не заметила, как он подошел. Он застиг ее врасплох уже второй раз. Выходит, навыки ослабли не только у сопляков.

– Это всего лишь тренировка, – ответила она.

Тертый небрежно пожал плечами.

– И тем не менее. Ты можешь потерять брата, если Анвильская Невеста выйдет из себя.

– Анвильская кто? Ты про Инкус?

– Видел ее как-то в бою в Магерите, – сообщил Лодырь, переводя глаза на поединок. – У нее тогда была бритая голова, но по бою я точно вижу, это она.

Пока круг зрителей разрастался, Колпак и Инкус продолжали колотить друг друга. Удары теперь достигали цели, хотя большинство сочных шлепков раздавалось после удачно поставленных блоков. Оба бойца, будто по сговору, перестали уклоняться.

Блажка нахмурилась.

– Так она что, какая-то известная кулачница из Гиспарты?

– Пользовалась славой в Тредрии, – ответил Лодырь, перекрикивая толпу. – Поборола всех, кто хоть что-то из себя представлял на том узком полуострове, и пришла на наш, который покрупнее. Дралась при дворе для развлечения короля и королевы, пока хозяин не взял ее в тур по всем большим городам. На одном карнавале, где я участвовал, она была главной забавой. В тот вечер я и увидел, как Анвильская Невеста завалила восьмерых самых знаменитых кулачников Магерита.

– Я думала, ты видел ее в бою только раз?

– Так и есть. – Лодырь скосил взгляд и подмигнул Блажке. – Она дралась против восьмерых сразу.

Взрыв радостных возгласов вернул их внимание к рингу. Колпак ухватил Инкус за левую руку, очевидно, воспользовавшись преимуществом после ее слишком сильного выпада. Зажав ее руку между своими, он крутанулся, всадил локоть Инкус в спину и надавил на сгиб колена, согнув ногу. А затем, приложившись второй ногой, повалил ее на землю.

Толпа взорвалась.

Колпак не стал радоваться победе, а сразу направился к Блажке. Наклонившись к ней, он шепнул ей на ухо:

– Она поддается. – В его голосе звучал тон, которого Блажка еще никогда не слышала. Колпак был… заинтригован.

– Да ну?

Блажка сняла пояс с мечом, швырнула не ожидавшему этого Лодырю, и вышла на ринг.

Инкус уже была на ногах, не обращая внимания на пыль, которая обелила ей волосы. Блажка подошла к ней так близко, что носки их ботинок почти соприкоснулись, и обратилась к скрытому лицу трикратки. Толпа затихла, поэтому она проговорила одними губами:

– Теперь будешь драться со мной. И попробуешь сдержать силу – вылетишь отсюда. Поняла?

Волосы кивнули.

В следующее мгновение Блажке пришлось пригнуться, чтобы не остаться без головы. Потеряв равновесие, она позволила себе упасть, а как только коснулась задом земли, оттолкнулась и осталась сидеть на корточках. Когда Инкус продолжила наступление, Блажка ринулась на нее. Трикратка напрягла руку, готовя удар. Блажка, подскочив, поставила ногу на вздымающееся колено Инкус, чтобы таким образом прыгнуть выше. Затем поймала ее руку, использовала силу инерции, чтобы преградить удар, и повисла у трикратки на плечах. Одной ногой зацепилась за ее шею, другой – за подмышку. Блажка схватила Инкус за челюсть и потянула ее вперед. От этого маневра они должны были вместе завалиться, но трикратка отставила ногу, найдя опору, и развернулась, схватив Блажку за запястье и отбросив ее. Блажка угодила в толпу, сопляки тревожно вскрикнули. Высвободившись, она бросилась в нарушенный круг. Она не дала Инкус возможности для удара, а сразу прыгнула на нее, выставив ногу, как только позволило расстояние. Трикратка с небольшим усилием отвела ее ногу и обрушила град ударов. Блажке пришлось постараться, чтобы отступить подальше.

Вот черт, какая быстрая!

Быстрее Овса, уж точно, и такая же сильная. Одна ошибка, и Блажке придется выплевывать зубы. Или кусочки черепа.

Слишком сосредоточившись на смертоносных кулаках, Блажка совсем не заметила ноги Инкус. Грубым движением трикратка скорее топнула, чем пнула, Блажке в грудь. Заваливаясь на спину, Блажка выпустила весь воздух из легких. А когда оказалась на земле – уже задыхалась. Это всегда было неприятно, но с присутствием месива вовсе пугало. Корчась, пытаясь вдохнуть и боясь, что ее вырвет, Блажка подумала, что сейчас умрет – прямо в тренировочном бою. Если бы она могла издавать что-либо помимо хрипов, то рассмеялась бы. Судорожно вцепившись пальцами в землю, она ожидала, что следующий вздох станет для нее последним.

Огромная рука схватила ее за загривок, подняла, усадила и так нажала на голову, что она почти поцеловала землю у себя между ног. Так прошло несколько мучительных мгновений. Ее туловище бурно вздымалось, рука на шее удерживала ее на месте. Ее зрение восстановилось раньше, чем легкие, но она видела только землю перед собой и собственную промежность. Толпа застыла в мертвой тишине. Блажка не слышала ничего, кроме своего тягостного дыхания. Рука отпустила ее шею, и к Блажке подошли спереди. Подняв голову, она увидела, что перед ней села на колени Инкус. Раздвинув мощной рукой волосы, она явила раскаявшееся и решительное лицо. Последовал вопрос, лишенный всякой интонации:

– Я могу остаться?

Блажка протянула руку и коснулась рукой трикраткиной щеки. Ее голос еще не вернулся, но разве это было важно?

«Будешь еще поддаваться?»

Голова покачалась из стороны в сторону.

– Нет, вождь.

«Хорошо. Можешь остаться».

Инкус помогла Блажке подняться на ноги, и зрители дружно выдохнули. Было ли это облегчение или разочарование – Блажка различить не могла. Встав, она старалась не шаркать ботинками, пока направлялась к Колпаку.

– Дай ей меч, – прохрипела она ему. – И не ставь ее против других сопляков. Дерись с ней только сам.

Колпак кивнул, Блажка забрала у Лодыря свои вещи.

– Моя рука весьма хороша для опоры, если тебе нужно, – предложил тертый.

– Не нужно, – просипела Блажка и ушла сама.

В ту ночь она дала копыту необходимый отдых и рано ушла в свою светлицу. Сон манил ее. А потом отступил. Она кашляла в подушки, потела на простынях. Ночь, постель стали ей тюрьмой, держа ее на грани сна и никак не отпуская. Лихорадочно дрожа, со стучащими в голове молотами, она не могла обрести ни спокойный сон, ни сил, чтобы подняться. Жгучая тяжесть ползла от ее груди к горлу, невзирая на мучительный кашель. Терзания казались живым существом, неотступным и достаточно коварным, чтобы являться только когда она оставалась одна, делая ее слабость чем-то сокровенным и личным.

Но этой ночью к ней вторгся кое-кто еще.

Сонливость отступила, зверская головная боль прекратилась, кашель затих. Все знакомые боли ушли, точно обидевшись, что она позволила наблюдать за их воздействием постороннему. Блажка еле заставила себя выпрямиться и оказалась на табурете, прислонив спину к стене.

– Штукарь.

Он сверкнул улыбкой в слабом свете, золотые зубы тускло блеснули под луной.

– Я знала, ты пришел, чтобы затрахать нас до смерти, – прорычала она.

Чародей лениво почесал огромный живот.

– По правде сказать, сперва я планировал не это. Я бы предпочел, чтобы вы все стали моими союзниками.

– Прибереги свое вранье. Я тебя слушать не буду.

– Жаль. Потому что, боюсь, если ты не будешь меня слушать, твое копыто обречено.

Подувший с балкона ветерок охладил пот, что выступил у Блажки на коже, и ей стало даже более зябко, чем можно было ожидать. Штукарь едва шевелился. Он являл собой почти безликий сгусток тени, заполнявшей угол комнаты, и его фигуру венчали очертания тюрбана. Больше всего в нем пугала эта неподвижность – словно он намеренно себя сдерживал. Блажка попыталась вспомнить, куда положила тальвар, но это знание легко ускользнуло из ее разума, будто извивающийся угорь из пальцев. У нее оставались только голые руки. Обхватить его шею и сжать. Сейчас было самое время для выпада. Сейчас! Но она не сумела двинуться с места. Ее охватил очередной приступ кашля.

– Я тебя убью, – прохрипела она.

Чародей рассмеялся.

– Ты можешь пойти по этому пути. Хотя я полагаю, ты на нем оступишься. Я не жажду ничьей смерти, но не стану и мешкать, если мне придется убить всех твоих братьев, если ты заставишь меня это сделать. Раз таков будет твой выбор.

– Выбор? Я не стану играть в твои игры!

– Ты должна проголосовать против Шакала.

– Проголосовать? Что ты… против Шакала? Ты чокнулся.

– Нет. – На пальцах Штукаря сверкнули кольца, когда он поднял руку, чтобы почесать нос. – Напротив, это единственное верное решение. Ты выступишь против него, но не станешь предупреждать о своем предательстве. И это положит конец его амбициям.

Осознание не столько поразило Блажку, сколько польстило ей – как рука, давно ее касавшаяся, но которую она заметила только теперь, с нежным поглаживанием по большому пальцу.

И эта приводящая в бешенство лесть уже свершилась.

– Мне больно это делать, – продолжил Штукарь, и она словно знала наперед, что он скажет дальше. – Он очень мне нравится. Честно. Но сейчас не время Шакалу становиться вождем, я полагаю.

У Блажки зашевелились челюсти, и она услышала собственные слова, которые сказала в тот день. Теперь они эхом разнеслись по ее темной спальне.

– Он сядет на место вождя, тирканианец. Я помогу ему это сделать, и мы вместе вышвырнем отсюда твою жирную задницу.

Штукарь устало вздохнул.

– У нас нет времени на эти препирательства. Шакал уже бросил вызов. Вскоре вы все соберетесь и побросаете свои топорики. И твой будет брошен в поддержку Ваятеля. Сделаешь по-другому – и я уничтожу Серых ублюдков. Ездоков, молодь, которая еще учится, свинов. Я переверну эту крепость вверх дном. – Чародей лениво покрутил пальцем в воздухе. В отличие от настоящего, они были в Горниле. И сейчас, так же, как и тогда, Штукарь возник без приглашения. – И на этом я не остановлюсь. Ваша чудная Отрадная тоже сгорит. Твое копыто, твой удел – все погибнет зазря. Почему? Из-за твоей верности. Или из-за любви? Мне интересно, Ублажка, что ты больше любишь? Этого полукровку? Или Ублюдков?

Тогда она замешкала. Надо было вскрыть ему живот.

Штукарь склонился к ней, в его голосе послышалось сочувствие.

– Шакал не пострадает. Ваятель понимает, что его смерть… испортит положение дел в братстве. Даю тебе свое слово, как сам вождь дал его мне. Шакалу позволят стать вольным ездоком. Предай его – и он будет спасен. Все будут спасены. Выбор за тобой. Но я должен попросить тебя сделать его сейчас.

Она так и поступила: метнула топор в поддержку Ваятеля. Голосование, однако, закончилось вничью и требовало боя между избранными чемпионами. Тогда Штукарь снова нашелся с ответом. И она снова ему подчинилась. Овес дрался за Шака, она – за вождя, и она повергла обоих полукровок, которые были ей дороже всего на свете.

Всего, кроме самого копыта.

– Ты не знал… – сказала Блажка, вдребезги разбивая воспоминания. – Кто я такая. Ты не знал. Я не знала. Иначе сожрала бы твою плоть!

Она вскочила с кровати, ударилась коленом об изножье и врезалась в стену, опрокинув стул.

– Покажись!

Она хотела, чтобы приказ прозвучал криком в ночи, но ее ярость заглушил тяжелый, чуть не до рвоты кашель.

Страшась безумного ада в постели, она отказалась туда возвращаться и провела ночь лежа на полу, размышляя о мертвых днях, ожидая, когда они вновь явятся из теней.

Глава 9

– Аль-Унанский огонь!

Блажка с торжествующим видом прошествовала в переднюю дома каменщика. Это было одно из многих брошенных строений в Отрадной, и Мед использовал его для работы над укреплением деревни. Она не ожидала увидеть здесь Лодыря, но, войдя в проем, не выдала удивления и не сбавила шаг.

– Чтобы убить собак, – продолжила Блажка. – Используем Аль-Унанский огонь.

От этих слов Мед, казалось, застыл над чертежом, лежащим перед ним на столе, хотя его прежняя сосредоточенность явно была потеряна. Он медленно перевел глаза на Блажку и ответил:

– Вождь, это не…

– Шлюхан, уйди. – Блажка указала пальцем за дверь.

Лодырь встал, прочистив горло, и вышел.

– Огонь их убьет, – заявила Блажка Меду, когда они остались наедине. – Сами они уже не исчезнут, нахрен.

– Сперва они должны опять появиться.

– Появятся. А потом мы будем готовы дать им то, от чего они не оживут.

– Ты не знаешь наверняка.

– Он убил Месителя, он кого угодно убьет.

– Да. И еще разрушил каменную крепость. А мы живем за деревянной стеной, Блажка.

В последнее время братья редко называли ее по имени. Эта фамильярность одновременно успокаивала ее и приводила в бешенство. Она подавила обе реакции.

– А ты знаешь другой способ? Я тебя слушаю.

Она выдержала паузу. Мед перевел взгляд обратно на стол.

– Вот и я не знаю, – сказала Блажка. – Никто не знает. Это мерзкое демонское семя – наш единственный шанс.

– Нет. У нас вообще нет шанса.

– Он до сих пор горит в Горниле. И мы его оттуда достанем.

Мед рассмеялся. Горько.

– Нет. С ним можно обращаться, только когда он в инертном состоянии. Как только он загорается… Блажка…

Она ударила ладонью по столу.

– Вождь! – рявкнула она.

Это заставило его осечься. Он сделал вдох.

– Вождь. Его нельзя сдержать после того, как ему дали волю. И поэтому он так опасен.

– Не объясняй мне, будто я чертова соплячка, Мед. Я это понимаю! Но если кто и может найти способ, это ты.

Лавка отлетела назад и с шумом опрокинулась, когда молодой полуорк вскочил на ноги. Он выставил свой обрубок перед Блажкиным лицом, дрожа от ярости.

– И сколько еще частей тела мне нужно потерять ради этого чуда?! Я не чародей, Ублажка! Штукарь был чародеем, и он сам им управлял, а не я!

Блажка дала ему выплеснуть гнев, выждала, пока тот не утихнет, – и его задуло, как пламя свечи. Мед опустил руку, выпрямился и провел здоровой рукой по своей эльфийской прическе. Затем покачал головой, глядя в потолок, и проговорил, словно выпуская слова из убежища горьких воспоминаний:

– Ваятель заставлял меня заниматься этим безумием почти с того момента, как я впервые надел бригант. Я не знаю, где он этот огонь взял, ине знаю, как бы он с ним управился, не спалив все Горнило. И к чему это привело?

Блажка молча смотрела на Меда, пока он говорил, будто завороженный. Затем он наконец отступил на шаг и встретил ее взгляд.

– Старый полуорк хотел найти способ защитить Горнило, не расходуя дерево. Нам уже тогда его не хватало. Ты знала, что он работал над ним сам? Я несколько раз заставал его, поздно ночью… он просто пялился на печь, а внутри горел крошечный зеленый огонек. Я все надеялся, он разберется. Или поймет, что это невозможно, и сдастся. Но он не отказывался от идеи. И меня принуждал. Заставлял привлекать сопляков. Я уговорил Салика… уговорил Облезлого Змея мне помочь. Думал, он быстрее выйдет на голосование, если нам удастся разгадать загадку. И ему чертовски повезло в тот день. Всем нам повезло.

– Я помню, – сказала Блажка.

Именно после раннего эксперимента с неестественным огнем, когда Змей был еще сопляком, у него появились ожоги. Ему повезло сохранить руку, но пока она заживала, от нее отвалилась плоть. Мелочник потом лечил его – этот скупой старый хрен даже сохранил один ошметок в отдельной склянке.

«У этого сопляка рука теперь, как кожа у облезлого змея», – заметил тогда злобный квартирмейстер, тем самым нечаянно дав Салику будущее копытное имя.

Мелочник погиб в тот же день, когда разрушилось Горнило, а с ним и Ваятель, и Серые ублюдки. Поэтому казалось уместным, что, когда Салик вырос до вступления в братство, последний вклад в это оказался за Мелочником. Это была идея Меда. Только сейчас Мед смотрел на нее чуть ли не с отвращением.

– Ты помнишь последствия, но сама этого не видела. Ты была в патруле с Овсом и Шакалом. Как всегда. Я был единственным из посвященных в топочной камере, когда сопляки возились с этим дерьмом. Я видел, как огонь вынес дверцу печи и вылез наружу, будто живой и голодный. Он едва коснулся Салика, и его плоть сразу воспламенилась.

Воспоминания терзали Меда. Он смотрел на Блажку, но видел что-то другое.

– И как ты его погасил? – спросила она, стыдясь, что не знает ответа. Как он отметил, она этого не видела – только слышала доклад на собрании копыта, где все сидели вокруг гробоподобного стола, а сама Блажка изо всех сил старалась не издавать шума и не привлекать внимания.

Немигающий взгляд Меда снова сфокусировался. На мгновение он растерялся, будто не мог вспомнить. Затем коротко вздохнул и безрадостно усмехнулся.

– Мочой. Я где-то читал, что несвежая моча должна его гасить. У меня была моча сопляков в ведрах еще с первого дня – я их специально держал. Хотя даже не знал, поможет ли, но вылил одно на Змея. Проверять я боялся – вдруг стало бы еще хуже? Но в тот момент…

– Терять было нечего.

Мед кивнул, его быстрый ум сразу ухватился за тот факт, что он упустил собственный довод. С печальной усмешкой он поставил скамейку и уселся на нее. Блажка присоединилась и положила руку ему на плечи, не думая о том, как он мог на это ответить.

Мед только вздохнул.

– Думаю, мне стоит сказать ребятам, чтобы начали собирать свою мочу в ведра.

– Я бы сама сказала, – усмехнулась Блажка, – но не буду.

Оба рассмеялись. Блажка убрала руку и привстала со скамьи, постучав пальцем по схемам укреплений на столе.

– Мы не можем оградить весь удел. Нам нужно не только знать, как защищаться, но и как нападать.

– Я знаю. Но… вождь. Змей этого не перенесет. Если мы решимся, нужно быть готовыми его потерять. Он скорее уйдет кочевать, чем опять рискнет связаться с огнем.

Блажка встала.

– Я понимаю. Пока у нас нет необходимости говорить ему о чем-либо. Как и все необходимое для жизни копыта, эта штука не в нашей власти. Я надеялась, что ты знаешь, откуда этот огонь взялся.

Мед опустил взгляд, сдерживая смешок.

– Что тут смешного?

– Ну… он же называется Аль-Унанским.

Блажка, шутя, замахнулась на ухмыляющегося ездока.

– Надо же, какой умник! Давай продолжай работать над своими долбаными чертежами, а я позанимаюсь еще тысячью и одним чудом. – Затем, вспомнив, указала на дверь. – А какого хрена тут делал Шлюхан?

– Помогал мне, – ответил Мед, встревоженный ее вопросом. – Лодырь всю жизнь провел в городах, которые были окружены стеной. Знает пару вещей. Даже предложил когда-нибудь построить акведук.

– Ак-ве-что?

– Это чтобы в городе была вода.

– Это называется колодец, Мед.

– Нет, это будет вода прямо из Алундры… – Он уже воодушевился, но Блажка пресекла его сомнительной усмешкой. – Ладно, забудь.

Чувство вины заставило ее сделать глубокий вдох, чтобы побудить его к дальнейшим пояснениям.

Но в следующий момент оба вздрогнули, когда дверь распахнулась и в проем ворвалась громадная фигура Дуболома, уничтожив все шансы на рассказ об акведуке. Здоровяк весь покрылся потом и задыхался, челюсть его отвисла.

Блажка вскочила со скамьи.

– В чем дело?

Дуболом сложил увесистые руки вместе и растопырил их веером.

Теперь встал и Мед.

– Ворота, – понял он.

– Псы? – спросила Блажка, обходя стол.

Два вытянутых пальца на одной руке, выше них – один палец на другой.

Хуже.

Когда Блажка вышла, весь частокол закрывали спины. Когда она начала подниматься по лестнице, никто не обернулся. Мед взбирался за ней, дыша в зад, отсутствие руки совсем его не замедляло.

– Разойдитесь! – приказала Блажка.

Пара спин сдвинулась, и она выглянула поверх кольев, выставив перед собой тренчало.

Под утренним солнцем выстроилась шеренга всадников.

Кавалеро.

Наверное, с сотню. Или как минимум четыре двадцатки. Слишком много.

Один стоял впереди всех, менее чем в броске камня от ворот. Через мгновение после того, как Блажка добралась до стены, он задрал голову и громко объявил:

– Мастер копыта Серых ублюдков, я кавалеро Рамон. Согласно приказу капитана Бермудо вам необходимо явиться в кастиль.

– Мы Реальные ублюдки, хиляк ты, конелюб! – крикнул Хорек.

Рамон проигнорировал смех, распространившийся вдоль частокола. Его лицо осталось таким же бесстрастным, как у самой Блажки.

Она продолжала держать арбалет наведенным, ее глаза метались из стороны в сторону. Солнце тускло отражалось от стальных шлемов, чешуек кольчуг, головок копий и ободков щитов. Сотни крошечных отблесков сопровождались редкими стуками копыт и звяканьем упряжей, когда лошади переминались, стоя на месте. Теперь она видела: их точно сотня. Порядка семидесяти кавалеро и еще тридцать разведчиков, одетых в парусиновые куртки и шляпы с полями, и у каждого – заряженный арбалет.

Она снова посмотрела на Рамона.

Оба понимали, что перед ней стоял выбор.

– Я спускаюсь! – Напряжение, повисшее над полукровками, которые выстроились вдоль частокола, стало почти осязаемым. – Ублюдки со мной.

Братья собрались рядом с ней у подножия стены. Блажка, не сбавляя шага, направилась к хлевам, ведя остальных за собой. Ездоки, в отличие от сопляков, решились высказать свою тревогу.

– Ты же не пойдешь на самом деле? – спросил Облезлый Змей.

– Пойду. Ты подумай, что может случиться.

– Вождь. – Мед, судя по голосу, едва не умолял ее. – Там до сих пор остались псы.

– Полагаю, что так.

– И что, если они нападут на тебя?

– Не напали же, когда нас было одиннадцать. Так что вряд ли рискнут против сотни человек.

– Сотня хиляков не стоит одиннадцати нас, вождь, – заметил Хорек.

– Не стоит. Зато Штукаревы псы могут сожрать их всех до одного, прежде чем доберутся до меня. Это будет самый толковый расход кавалеро за всю историю Уль-вундуласа.

– И все равно не стоит тебе ехать одной, – сказал Мед, ускоряясь, чтобы выйти вперед.

– И куда это ты собрался? – спросила Блажка с вызовом.

– Седлать своего свина!

– Стой на месте, чтоб тебя!

Ярость в ее голосе заставила Меда замереть.

Блажка остановилась – другие вслед за ней. Она медленно повернулась кругом, призывая их прислушаться к ее словам.

– Этот приказ дерьма не стоит. Нужно успокоить Бермудо, убедить, что его люди в самом деле могли дезертировать. Этот говнюк больше не может сидеть на лошади, вот и посылает за мной.

Хорек согласно хмыкнул.

– Так давай покажем ему, что это была ошибка.

Блажка позволила его предложению на миг повиснуть в воздухе, но затем затрясла головой с тихим едким смешком.

– Ты этого хочешь? Драться? Устроить долбаное сражение? Это можно сделать. Нашпигуем стрелами несколько хиляков, смочим клинки кровью кавалеро. – Обводя всех взглядом, она остановилась на Хорьке. – Мы могли бы открыть ворота, выехать всем копытом и ударить их бивневой атакой, к которой они будут не готовы. С сопляками на стенах у нас есть шанс перебить их всех до последнего. Сегодня. Но что в следующий раз? Они уже спросят не одну меня. Черт, они и слова не скажут. Они сровняют Отрадную с землей и предадут мечу каждого за этой стеной. Каждого. Мне объявить голосование, чтобы проверить, кто этого хочет?

– Мы не можем выдать нашего вождя просто по зову кастили, – сказал Хорек. – Кем мы будем после этого? Кем ты будешь после этого?

– Вы будете верны моему приказу, – сказала Блажка братьям. – А я – менее гордой, чем Бермудо, и более разумной, чем Ваятель. Ребята, мы больше не Серые ублюдки. У нас больше нет Горнила, которое нас защитит, и нет капитана Игнасио, который придет к нам на помощь. И нет того старого мешка с дерьмом на месте вождя, который мог погубить нас всех вместе с собой.

– Ты не он, – проговорил Мед хрипло. – И никогда не была. Ты одна из нас.

Блажке захотелось его обнять за эти слова, обнять их всех за их гордые взгляды, выражавшие согласие. Но она лишь ткнула пальцем в ворота.

– Возвращайтесь на стену и скажите тем задним хилякам, что ваш вождь сейчас к ним присоединится.

Простившись с ней уверенными кивками, они сделали что было велено.

Все, кроме одного.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Колпак.

– Они меня не заметят. И ты не заметишь.

Блажка шагнула навстречу, приблизившись к его змеиному лицу.

– Нет. Ты не станешь нашей тенью. Это тебе приказывает вождь. Не станешь. Ты нужен здесь.

– Тебе становится хуже.

Блажка не сводила глаз с покрытого шрамами, лысого полукровки с восковой кожей и мертвыми глазами.

– Да. И даже ты ничего не можешь с этим поделать.

Она выехала за ворота Отрадной в полном снаряжении, одна под противоречивыми взглядами копыта. Кавалеро Рамон повернул коня, когда она к нему приблизилась, и поскакал рядом мимо ожидающей кавалерии. Он был мужчиной с массивной, плохо выбритой челюстью. Его отряд выстроился вокруг них и задал быстрый темп. Хотя они именовали себя кавалеро, по их лошадям и оружию было очевидно, что все здесь, кроме Рамона, произошли из низов. Ни вымпела, ни знамени при них не было. Каждый был вооружен коротким копьем, однако меч на поясе виднелся лишь у немногих. Топоры и палицы – подешевле в изготовлении и попроще в обслуживании – заметно превосходили числом хорошие клинки. Ни один шлем, ни один доспех не был начищен до блеска. Блажка не придавала особого значения так называемому качеству крови, какое придавали хиляки, но большинство этих людей были в малом шаге от того, чтобы переодеться в бриганты, и если судьба бросит им вызов, скорее всего, они уйдут в дезертиры.

– Бермудо, наверное, изо всех сил борется с бездельем в войсках, – заметила Блажка, не желая оставлять этот фарс незамеченным. – Такой избыток людей, чтобы сопроводить всего одну полукровку. Пусть даже мастера копыта.

Рамон не ответил.

У Отрадного брода степень фарса возросла. Даже удвоилась. За рекой поджидало ровно столько же кавалеро. Еще сотня всадников, экипированных так же, как остальные. Рамон изобразил ухмылку короля всех злорадствующих говноедов. У Блажки заскрежетали зубы. Она ошибалась. Если бы Ублюдки решили дать отпор, у них не было бы шанса на победу. Охотничий рог, висевший у Рамона и по меньшей мере у дюжины других воинов, призвал бы резервы. А приведи они сразу всех к воротам, это подавило бы любую мысль о неповиновении.

– Сволочи, – прошипела Блажка.

Жирный ухмыляющийся разведчик отделился от резерва и пересек брод.

– Блас, – буркнул Рамон мерзкому всаднику, – ты отвечаешь за полукровку и ее… безопасность.

– Есть, кавалеро. – Блас сунул большой и указательный пальцы в рот, издав впечатляюще громкий свист, и его товарищи поскакали к нему.

Блажка направила Щелка им навстречу. Тридцать человек вскинули арбалеты к плечам. У их оружий были стойки с шестернями, с помощью которых хиляки их перезаряжали, что только замедляло процесс. Но с такого расстояния стрелять второй раз им бы не пришлось. Даже если половина этих уродов промажет, из Блажки все равно останется торчать больше перьев, чем из гуся. Она скрыла свое смятение и тревогу, просто зевнув. Это было нечто большее, чем презрительное недоверие, с каким хиляки всегда относились к полуоркам. Они боялись ее. Две сотни против нее одной, и все равно они ее боялись.

Щелкочес раздраженно фыркнул, когда всадники принялись его окружать. Этот Блас был идиотом, раз решил окружить варвара. Свин легко мог проскочить через ряд лошадей, покалечив их и убив, – стоило только Блажке рискнуть прорваться. Эта мысль, очевидно, отразилась у нее на лице, потому что Блас, посмотрев на нее, забеспокоился.

– Если твои полукровничьи мозги в какой-то момент скажут тебе ослушаться, – главный разведчик постарался угрожающе улыбнуться, – я буду только рад.

Блажка показала ему собственные зубы.

– Ты уверен? Потому что если я ослушаюсь, ты умрешь первым.

Блас попытался это скрыть, но его уверенность заметно ослабла. Он позвал Рамона.

– Предлагаю заковать потаскуху и закинуть на лошадь, кавалеро!

– Цепей ты на меня не наденешь, – заявила Блажка Рамону, когда тот миновал ряды разведчиков. Его взгляд метнулся к ее руке, которая лежала на рукояти тальвара. Язык мужчины скользнул по плотно сжатым губам, выпятив кожу вокруг рта. Он размышлял.

– Оставь так, Блас, – проговорил он наконец и толкнул лошадь.

Разведчик заерзал в седле.

– А если она взбунтует?

Рамон ответил, не сбавив темп и не обернувшись:

– Пусть твои люди убьют ее свина. Пока она в окружении, они уж точно не промахнутся.

Блас, скривившись, мотнул головой и еще раз свистнул – дал приказ трогаться в путь. Блажка позволила повести себя через брод. Здесь ей мало что оставалось. Даже если бы она вырвалась из окружения разведчиков, оставались еще кавалеро, которые ехали и спереди, и сзади. Число людей, не говоря уже об их поведении, указывало на то, что Бермудо хотел от нее чего-то большего, чем рассказа о мертвых дезертирах.

Перед колонной раскинулась пустошь, обожженная солнцем, бесконечная, прерываемая только кустами и редкими взгорьями да помутненная маревом. На ужин у Блажки была пыль, злобные взгляды и темные подозрения относительно истинных целей Бермудо, растянувшиеся на многие лиги. К концу дня у нее пересохло в горле, возобновилась ненависть к хилякам на лошаках и никакого понимания замыслов капитана.

Небо, вступив в схватку с сумерками, стало пурпурным, так что дым оставался скрыт, пока не достиг Блажкиных ноздрей. Колонна сбавила ритм. Люди Бласа рассредоточились, и ей предстал Рамон: перед ним дымились почерневшие останки того, что прежде было борделем Ресии.

– Теперь, думаю, стоит надеть кандалы, – сказал кавалеро.

Блажка покачала головой.

– Я этого не делала.

– Капитану расскажешь, – ответил Рамон безразлично.

Когда Блас направился к ней с цепями, Блажка подумала, не стоит ли ей сдержать слово и всадить в него стрелу. Что бы за этим последовало? Небольшой шанс сбежать у нее был, но если удача и не поцелует ее в зад, Рамон непременно прикажет своим людям скакать в Отрадную. Даже если она уйдет кочевать и никогда больше не покажется в копыте, братья заплатят за ее мятеж.

Поэтому она даже не шевельнулась, когда кандалы сомкнулись вокруг ее запястий.

Глава 10

Блажка избивала главного конюха до тех пор, пока костяшки ее пальцев не раздробились о его сломанные зубы. Каждый удар смазывала кровавая слюна. Нос мужчины был разбит, как и челюсть. Только когда она поняла, что он теряет чувствительность и становится невосприимчив к боли, она ткнула большим пальцем мужчине в глаз и выковыряла его из глазницы. Последовавший за этим крик агонии пронзил Блажкин слух.

– Ай.

Голос Бласа вырвал ее из темного забытья.

Она сощурилась, почти ничего не видя из-за яркого солнца. В нескольких шагах, в тени конюшни, мужчина все еще стоял на ногах, по-прежнему целый, и отвешивал ленивые тумаки слабоумному мальчишке, приговаривая ему всякие резкости. Грубость конюха была отработанной и привычной, равно как и реакция Муро. Мальчишка ничего не отвечал, только продолжал сидеть на своем стульчике, пытаясь совладать с подковой, но его неуклюжие усилия становились все более тщетными из-за нескончаемого дождя пощечин и оскорблений. Жонглируя молотком, подковой и деревянной моделью копыта, он прижимал голову пониже, скрывая лицо, чтобы легче было выносить нападки конюха.

Блажка двинулась было вперед, чувствуя, как ее воображаемая жажда мести воплощается в явь.

Но путь ей преградил меч: лезвие плашмя ударило ее по животу.

– Ай!

Кипя от негодования, она остановилась. Блас убрал клинок, но не сводил с нее бдительного взгляда. Блажка чувствовала его у себя на виске. Стиснув зубы, она наблюдала за жестоким действом, пока конюха не позвали заняться чем-то другим, оставив Муро дальше сидеть над своей задачей. Но мальчик бросил ее, как только хозяин скрылся из виду, и подобрался к Блажке.

– Серый блюдень? – спросил Муро, указывая на нее пальцем.

– Да, – ответила ему Блажка. – Ублюдок.

– Как Опес. Медеди и горы!

Блажка улыбнулась.

– Как Овес.

– Он здесь?

– Нет. Прости, но я скажу ему, что ты…

– А ну за дело, придурок! – крикнул Блас, грозно занося руку.

Муро дернулся, хотя ни его уму, ни телу не хватило бы скорости, чтобы избежать кулака. Но Блас его не ударил. Вместо этого хорошенько толкнул.

– Живо!

Удрученный, Муро повернулся и направился обратно к своему стулу.

Блажка с отвращением глянула на Бласа. Будь здесь Овес, он превратил бы этого злобного негодяя в кашу. А может, и нет – ведь конюх к этому времени был бы уже переломлен пополам, а увидев это, никто не посмел бы больше прикоснуться к Муро. Овес уже давно хотел забрать мальчика из кастили. Но горькая правда заключалась в том, что если не считать грубого обращения, здесь Муро было лучше. Кастиль окружали прочные стены, и здесь хватало еды. Отрадная не обладала ни первым, ни вторым.

Глянув через плечо, Блажка с удовольствием отметила, что ее стражи щурились от солнца и истекали потом от удушающего зноя, который стоял во дворе. Их лошадей уже давно увели в конюшни, но для них подобное укрытие было недоступно: они следили за Блажкой, а мысль предоставить полукровке хоть какие-нибудь удобства не могла даже прийти хиляку в голову. Но полукровки могли находиться на солнце часами. Они ведь жили в пустошах.

Пока они стояли, выжидая и обжигаясь солнцем, вся кастиль суетилась вокруг. Конюхи сновали в конюшню и обратно, одни вели лошадей, другие – носили корм или воду. Гарнизонные патрули регулярно проходили мимо, и глаза каждого из мужчин смотрели на Блажку со смесью любопытства и презрения. Мальчишки-пажи и девочки-служанки тоже бегали по двору, стараясь не замечать полукровки.

Рамон и его люди объявились у ворот еще до рассвета. Кавалеро поспешили скрыться в казармах, предоставив пленницу Бласу и его разведчикам. Теперь же солнце было в зените, а ей никто даже не предложил воды. Это могло бы привести в бешенство, не будь столь очевидным. Бермудо пытался смягчить ее голодом и жаждой. Но в этом не было необходимости. Она позволила им отобрать оружие, стерпела кандалы, которые надели ей на руки. Свина увели неведомо куда, хотя тот и сопротивлялся – повалил троих с ног, одному сломал запястье.

Один из разведчиков у нее за спиной раздраженно ругнулся на жару. Блас предостерегающе зыркнул на него, но подавить недовольство не мог.

– Когда эту щелку уведут и нам не нужно будет за ней смотреть?

Вслед за этим раздались возгласы одобрения, но Блас сохранял молчание.

Ответ прибыл вместе с кавалеро, который подошел к ним пешком. Кривоногий и бородатый, он остановился перед разведчиками и, оглядев их, рассмеялся, потешаясь над какой-то понятной только ему самому шуткой. Вид он имел неотесанный, что было характерно для кавалеро, населявших теперь кастиль. Но что не было характерно – это кистень, заткнутый у него за пояс. Это оружие обычно не использовалось королевской кавалерией, потому что требовало сочетания грубой силы и холодного мастерства. Оценив мужчину, Блажка решила, что он вполне отвечал своему выбору оружия.

Сняв шлем, кавалеро демонстративно пригладил взмокшие волосы, после чего растянул губы в широкой улыбке и низко поклонился – последнее вышло неловко из-за ржавого нагрудника. У него не было одного из передних зубов, и зиявшая на его месте черная брешь вступала в резкий контраст с жемчужной белизной его уцелевших собратьев.

– Я кавалеро Мането, – объявил он задорно. – Капитан велел мне привести тебя к нему.

Опустив шлем на сгиб руки, он с нарочитым изяществом указал на путь, откуда только что явился.

Звякнув цепями у колен, Блажка прошагала мимо кавалеро и его вытянутой руки. Мането двинулся за ней, поравнявшись слева и надев шлем. Несмотря на кривизну ног, он был равного с Блажкой роста, чем большинство мужчин похвастаться не могли. Отклонившись немного на ходу, он с ухмылкой уставился на ее зад.

– Магритта благословенная, а ты не из этих наглых полукровок! – воскликнул он с уважением. Вся напускная аристократичность исчезла из его голоса, сменившись влажной улыбкой. – Я бы огласил тебя самой хорошенькой грязнокожей сучкой в королевстве, но тогда я оказался бы вруном, ведь ты не грязная полукровка, так ведь? Нет, клянусь липким бельем всех целомудренных жрецов Галицы, эта спелая плоть зелена, как старая мята, однако готов поспорить, она не отвечает своему виду и пряна на вкус.

– Вообще-то она ядовита, – ответила Блажка. – Типа змеиной. Люди, которые ее трогают, потом долго не живут.

Мането искренне хихикнул. Затем, подмигнув, указал пальцем на ее рот.

– Вот смотри! Даже нижние клыки еле видны. Я бы сказал, что папка твой был человеком, но ни один хилячный еще не порождал такого серо-зеленого оттенка, уж нет! И ты не чертова троекровная. Те-то обычно чернее негра. Дай признаюсь, девка. Я бы отдал свое жалованье за четверть года на службе у короля, чтобы ты у меня отсосала. Полукровки мне этого никогда не делали, я слишком боюсь зубов.

– Страх – полезная штука в Уделье. Особенно когда имеешь дело с полукровками.

Он снова захихикал.

– Точно, я тут не первый срок служу, далеко не первый. Но поставлю все содержимое своего кошелька – весь остаток после того, как заплачу за твой ротик, – что он будет последний.

– Я бы сказала, это верняк. – Блажка ухмыльнулась. – Я как раз подумала, что ты скоро умрешь.

Мането хохотнул – радостнее, чем следовало бы. Он высмеивал угрозу, воспринимая все в шутку.

– Тогда за полгода.

Блажка огляделась вокруг. Мането просиял, снова явив щербатую улыбку.

К похотливым мужчинам она привыкла уже давно. Черт, она прожила среди них всю жизнь. Она знала, что у них на уме, и считала, что даже понимает их. Но этот был другим. Пошлый злодей был лишь очередной маской, как тот учтивец, которого он изображал парой мгновений ранее. И как в случае с тем обличьем, Мането хотел, чтобы она видела его насквозь. Предлагая заплатить, когда знал, что она в цепях, он дразнил ее – как оскорблениями, так и неприкрытостью своего лицедейства.

Глядя в его ухмыляющееся лицо, она видела не мужчину, желавшего его трахнуть, но мужчину, который хотел причинить ей вред. Не только ей – вообще всему. Его член не напрягался, когда он думал о задах или щелках, – его тянуло сеять хаос. Людей такого типа она знала куда меньше. Блажка не сводила глаз с Мането, но ее мысли вернулись к кистеню на его поясе.

Грубый. Непредсказуемый. Оружие, которое всегда должно быть в движении, чтобы сохранять угрозу.

– Я запомню ваше предложение, кавалеро.

Не обращая больше внимания на его порочную веселость, Блажка повернулась к цитадели, но Мането защелкал языком, заставив ее остановиться.

– Мы идем на стену, милашка.

Она с сомнением покосилась на него.

– И капитан Бермудо тоже там?

Кавалеро подмигнул.

– Сегодня там появились кое-какие штучки, которых еще вчера не было.

Сказав это, он повернулся к ней спиной и неторопливо двинулся по узкому проходу между двумя складами, не проверяя, последует ли она за ним.

То, что ее проигнорировали и оставили без надзора, вызывало странное беспокойство. Еще один акт лицедейства. Блажка подобрала цепи и двинулась вслед за Мането.

По переулку эхом разносились звуки усердного труда, становясь все громче по мере их приближения. Выйдя из-за восточного изгиба стены, Блажка обнаружила огромные подмости на месте разрушенной башни. Люди и мулы тянули за веревки, намотанные на блоки и снасти, медленно подтягивая к стене отлитые из бронзы колонны. Тяжести эти были разных размеров, но чаще всего – чуть выше среднего человеческого роста. У каждой на конце находилось отверстие, достаточно большое, чтобы человек мог просунуть туда руку.

– Красавицы, – оценил Мането, стараясь перекричать рабочих. Он направился к подмостям и юркнул в тени под ними. Шагнув в тот же проем между балками, Блажка обнаружила кавалеро ругающимся на двух рабочих, которые были заняты погрузкой тяжелых черных шаров на небольшую платформу, установленную внутри узкой шахты, ограниченной досками.

– А ну, потняки, отвалите отсюда. Членовождь копыта полукровок хочет подняться вслед за капитаном.

Рабочие оставили свое занятие, и Мането жестом велел Блажке ступить на платформу. Она пригнула голову и вошла в шахту. Из-за кучки свинцовых шаров там оставалось мало места для ее ног, а решетчатый потолок не позволял встать во весь рост, отчего она чувствовала себя так, словно сидела на корточках в вертикальном гробу. Затем ей стало еще неуютнее, когда Мането протиснулся к ней, очутившись так близко, что она почувствовала запах ржавчины его доспехов.

– Или мне, может, стоило сказать: «щелковождь», а?

Ухмыльнувшись, он вытянул руку и дважды дернул за веревку, свисавшую с перекладин. Спустя мгновение платформа качнулась и начала подниматься. Сквозь тонкие доски, служившие стенками шахты, Блажка услышала стоны и скрежет веревки.

Когда они поднялись, Мането уставился на нее немигающим взглядом, и Блажка на мгновение уловила его истинный лик. Зловещий. Бесчувственный. Бездна в людском обличье. Даже в Колпаке не было такой пустоты.

Когда их ящик пополз навстречу солнцу, тень внутри начал рассеивать свет. За спиной Мането в поле зрения появились стены крепости. Пригнувшись, он сделал шаг назад, открыв Блажке путь наружу из этого дрянного шкафа. Вновь сойдя на подмости, они двинулись по стене. Мането, с привычной легкостью обходя рабочих, направился к квадратной башне, что возвышалась над стеной. Вдоль всего их маршрута трудящиеся в бригадах тянули руки, чтобы принять медные цилиндры, которые поднимались со двора. Впереди Блажка увидела, что эти цилиндры затем крепились к деревянным люлькам на колесах.

Она остановилась у первой свободной люльки и, с растущим чувством тревоги, присмотрелась к ней. Открытый конец цилиндра был просунут между зубцами стены. Слегка приподнятый, он дерзко указывал на окружающие пустоши Уль-вундуласа.

– В первый раз пушки видишь, да, девка? – спросил Мането. – Даже, наверное, не знаешь толком, что это такое, но воин с первого взгляда понимает, что перед ним оружие, да?

– Пушки, – повторила Блажка, не находя ничего приятного в звучании слова. – Звучит будто по-орочьи.

Мането плюнул со стены.

– Не-а. Называй их бомбардами, если так тебе больше нравится. Я слышал, их тюрбаны изобрели, как и порошок, с которым они плюются смертью. Идем уже, капитан не любит долго ждать.

– Как и щелковожди.

Мането почесал бороду.

– Вот сейчас встретитесь, и забава начнется.

Они продолжали идти, пока не достигли башни. Внутрь мрачного строения вел арочный проем, но Мането пренебрег им, предпочтя каменные ступени с наружной стороны стены, которые вели на ее вершину. Блажка последовала за ним, быстроногим, но притормозила, заметив кровавые капли на ступенях и разводы на нижней части стены.

На вершине башни вольно резвился горячий ветер.

Кастиль была построена на уступе, так что ее грозные стены придавали внушительности естественной скале, открывая отсюда беспрепятственный до самого горизонта вид во все стороны. По голубому небу плыли пушистые облака, и у Блажки на мгновение закружилась голова. Опустив взгляд, она подождала, пока это чувство пройдет.

Группы по полдюжины мужчин суетились вокруг двух орудий, установленных на вершине башни. Эти пушки были крупнее остальных – по меньшей мере вдвое шире и в полтора раза длиннее. Они располагались в юго-восточном и юго-западном углах. У стены между ними стояла одинокая фигура, которая, не обращая внимания на пушки, взирала на серые земли. Когда Мането подвел Блажку, в его слова вернулась прежняя учтивость.

– Ублажка, вождь Реальных ублюдков, как вы и просили, капитан Бермудо.

– Спасибо, кавалеро.

– Это честь и удовольствие для меня, милорд. – Затем, рьяно поклонившись, Мането развернулся на каблуках и отошел на несколько шагов.

Бермудо, слегка качнувшись, повернулся к пришедшим. Раздался глухой стук, когда он оперся о камни длинным костылем, который упирался ему в правую подмышку. Его некогда здоровое лицо приобрело землистый оттенок, острые черты притупились за год непрерывной боли. Он блестел от пота – упрямая влага выступала от жара и не сохла даже на ветру. Доспехов он не носил: его истощенные мышцы и оставшаяся нога не выдержали бы такого веса. Блажка знала, что Бермудо повел свою кавалерию против наступающего ул’усууна – передового отряда тяжаков-захватчиков, когда те пытались устроить новое Нашествие. Он одержал победу, но потерял почти все свое войско – более трехсот кавалеро благородных кровей, порубленных ятаганами. Одно из лезвий отсекло ему ногу пониже колена, и от того же удара, если верить слухам, погибла его лошадь. Животное упало на него сверху, раздавив бедро другой ноги. И хотя он выжил, его муки этим не ограничились. То, что осталось от ноги, не заживало из-за инфекции. Цирюльникам пришлось подрезать ее дважды, отняв в том числе колено.

Блажка увидела, что заколотая штанина, обдуваемая ветром, темна от пятен.

Это объясняло кровь на лестнице. А также ее долгое ожидание на солнце. Без сомнения, покалеченному капитану потребовалось несколько часов, чтобы взобраться на башню – место, где он хотел принять свою пленницу. Она могла только надеяться, что эти глупые потуги наконец сведут высокомерного говнюка в могилу.

– Во дворе пара повозок, – проговорил капитан. Он стоял к ней лицом, но не удостаивал взглядом в глаза. Вместо этого косился в сторону, на пушки и людей возле нее. – Одна загружена чем?

– Пшеном, бобами, вяленым мясом, капитан! – отчеканил Мането.

Бермудо не впечатлился.

– Едой. А вторая – тесаным камнем. Они – часть каравана, прибывающего из Гиспарты каждые сколько?

– Шесть недель, капитан!

– Камень предназначен для ремонта кастили. Еда предназначена… была предназначена для грязного заведения Санчо. Мой кастелян доложил мне, что наши стены тверды и камень следует сохранить на потом. А что до еды? Что ж…

Блажка уже теряла терпение и не заботилась о том, чтобы это скрыть.

– Почему я здесь, Бермудо?

Капитан не удостоил ее ответом, но поднял голову и повернул влево, на своих людей.

– Вы готовы? – крикнул он.

Один из мужчин ответил утвердительно.

Бермудо поднял руку над головой, едва не нарушив свое равновесие, и резко ее опустил.

По башне прокатился гром.

Блажка дернулась от резкого взрывного шума. Невидимый кулак врезался ей в грудь, вызвав резкое давление, от которого у нее заколотилось сердце. Из жерла юго-восточной пушки выплеснулся поток дыма, и все орудие от собственной мощи откатилось назад на своей колесной подставке. Верхушка башни ненадолго затерялась в дыму, прежде чем ветер унес с собой послед этого агрессивного заявления.

От неожиданности Блажка инстинктивно пригнулась, а как только начала выпрямляться, грянул второй выстрел. У нее звенело в ушах, но она все же слышала отдаленные раскаты грома, доносившиеся с других башен кастили. Закашлявшись от обжигающего воздуха, чувствуя, что месиво внутри нее оживилось, Блажка отмахнулась от дыма и взглянула на фонтаны пыли, беспорядочно извергшиеся вдали пустоши.

Когда сердитое эхо стихло и земля вокруг кастили перестала трястись, Бермудо посмотрел на нее с нездоровым злорадством.

– Теперь, когда нет Горнила, эта крепость – бесспорно, самая сильная в Уделье. И я намерен устроить, чтобы так было и впредь. Однако твоему копыту не обязательно дальше жить за деревянным забором.

Блажка стиснула зубы, не понимая, куда рысил этот свин.

– С одной повозкой крепость не построить, – продолжил Бермудо. – Можно, наверное, только начать выкладывать сторожку, но при регулярном пополнении запасов новый оплот Ублюдков будет лишь вопросом времени. – Костыль с глухим стуком двинулся к ней. – Я предлагаю сделку. Ты можешь уехать вместе с повозками камней и бобов, как только скажешь мне, где он.

Блажка сжала свои цепи. Вот оно в чем дело.

Бермудо ее молчание не понравилось.

– Я хочу знать, где ты его прячешь! Где Шакал?!

– Не знаю. Не в Уделье. Он больше не посвященный моего копыта.

Три ответа. И только последний был ложным.

Не поверив ей, Бермудо презрительно усмехнулся.

– Приготовиться! – крикнул он через плечо орудийщикам.

Перепачканные сажей люди бросились исполнять приказ. Блажка, наблюдавшая за процессом перезарядки, начала мысленно считать мгновения.

Бермудо продолжил выгребать дерьмо, которым был набит его рот.

– Вот видишь, Мането? Я пытался быть милосердным, но эти полукровки, как всегда, слишком упрямы. Так что придется использовать кнут. Преступления в борделе достаточно, чтобы тебя осудить, полукровка. Я мог бы казнить тебя здесь и сейчас. И я так и поступлю. Помяни мое слово! Но лучше бы мне получить Шакала. Я бы лучше вернул тебя править пепломазыми и заковал в эти цепи его. Куда лучше было бы отправить его в Гиспарту, чтобы он ответил за куда более тяжкие деяния, чем казнить тебя здесь за него, еще и безо всякой выгоды.

– Я не совершала преступлений.

Бермудо наморщил нос.

– Ты убила кавалеро, состоявшего на службе у короля, и вступила в сговор, чтобы это скрыть.

– Это был долбаный дезертир! И я ничего не скрывала. Когда я толкнула свина, бордель еще стоял на месте.

– Ну конечно стоял, – сказал Бермудо, говоря с ней, будто с недалекой простушкой. – Я сам приказал стереть это мерзкое логово с лица земли.

Он застал Блажку врасплох.

– Черти чертовские, – выругалась она. – Да ты совсем в бред ударился.

Глаза капитана сверкнули.

– Бредом было позволить ему простоять столько времени. Это был приют для разбойников и изгоев, только и всего. Убежище дезертиров и кочевников. Уль-вундулас больше не будет терпеть подобных мест.

– Ресия не знала, что они были дезертирами, урод.

– Да. Так она и говорила. И все шлюхи тоже… вплоть до того, как их обиталище было предано огню. А потом они рассказали гораздо больше, правда, Мането?

– Словно хор несдержанных птиц, милорд.

Бермудо поджал губы.

– Да. И вот ты объявляешься здесь, в связи с убийством кавалеро.

– Они могут лгать, – сказала Блажка. – И ты со своим щербатым евнухом можешь лгать. Ложь не станет правдой от количества болтающихся языков.

– И все же достаточно всего одного языка, чтобы ее развеять. – Бермудо победоносно выставил всего один палец. – Одной шлюхи, которая в отчаянии рассказала, что ты – убийца кавалеро Гарсии.

Блажка внезапно ощутила на губах вкус несвежей мочи.

Ну нахрен.

Бермудо насмешливо наклонился вперед, словно она что-то ответила, а он не расслышал.

– Что? Даже не скажешь, что это сделал Шакал? Не дашь такую отговорку? Его ведь здесь нет. Он остается на свободе, и его не поймать. Почему бы не возложить на него вину, которая и так покоилась на нем пару лет? Но ты молчишь. Потому что гордость не позволит тебе приписать ему убийство, которое совершила ты. Я вижу это по твоему лицу! Одно дело – позволить мне верить, что это сделал Шакал, но назвать его убийцей ты не сможешь. Нет! Это было бы трусостью. Более того, это отрицало бы то, чем ты гордишься!

– Ты чертовски прав.

И он действительно был прав. Блажка никогда не хотела прикрываться Шакалом, когда речь шла об убийстве юнца с заячьей губой. Она пробыла в присутствии того кавалеро всего мгновений десять, но их оказалось более чем достаточно, чтобы наверняка знать: она оказала Уделью милость, всадив стрелу ему в мозг.

Ее признание отразилось на лице капитана уродливой смесью триумфа и отвращения. Капелька пота, устроившаяся в углублении под носом, затряслась. Его затаенное дыхание стало слышимым.

– Маркиза Пунела долго ждала, когда свершится правосудие над полукровкой, убившей ее сына.

– Осторожно, Бермудо. Не похоже, чтобы в тебе хватило крови на набухший стручок.

Но он был так захвачен мыслью о правосудии, что оскорбление его не смутило.

– Повозки или смерть. Выбирай.

– О чем ты говоришь, нахрен?

– Мое милосердие в силе. Ты можешь уйти, свободной и с припасами для своего копыта. Только отдай мне Шакала.

Блажка только изумилась ему.

– Тебе не нужно погибать за свое преступление! – надавил Бермудо.

Блажка почесала нос сцепленными руками.

– Не тебе рассказывать мне о преступлениях, хиляк. Не тебе, кто отдал приказ выслеживать вольных едоков и вешать на самом ближнем дереве, что их выдержит.

Глаза Бермудо широко раскрылись поверх темных нездоровых кругов, лицо исполнилось гнева.

– Защищать королевство Гиспарты – не преступление, это долг, который я поклялся исполнять.

– Защищать? Убивая кочевников? Заковывая мастеров копыт в цепи? Твоя ненависть ослабляет весь Уль-вундулас!

– Ослабляет? Нам не нужен ваш род. – Бермудо фыркнул. – Вы бесполезные свиноезды, которые не смогли сдержать тяжаков на нашей границе. Не более того! – Калека так разошелся, что чуть не упал, когда в пылу указал рукой за спину. – Благодаря этим пушкам орки никогда больше не запятнают цивилизованную землю.

– И чего ты, думаешь, этим добился? – спросила Блажка с вызовом. – Орки не нападут на это место, потому что просто обойдут его! Чтобы их сдержать, нужно видеть, что они приближаются, а для этого нужно следить за каждым кустом, проверять каждый овраг. А значит, нужны животные и воины в седле. Ты же кавалеро, сам это знаешь! Земля лошадей и свинов, она огромна, и только сильные копыта могут ее пересечь. Только сильные копыта могут ее защитить!

Бермудо ощетинился.

– Копыта больше не нужны! Вы теперь просто дозорные. И ваше время подходит к концу.

Теперь был Блажкин черед шагнуть вперед. Краем зрения она заметила, как Мането напрягся, но все равно, не смутившись, приблизилась к капитану, и они оказались нос к носу.

– Дозорные? Мы ездили по пустошам, Бермудо. Мы ездили! Мы истекали кровью и погибали, чтобы остановить новое Нашествие, так же, как вы. И сделаем это опять. А ты отплачиваешь нам травлей. Отстань от кочевников, брось свою ненормальную охоту на Шакала. Возьмись уже за ум, нахрен!

Бермудо выглядел оскорбленным и сбитым с толку.

– Ты думаешь, это мне он так сильно нужен? Думаешь, я сам не хочу заняться чем-то более важным? Его требует Корона. Сама королева! Она была очень огорчена, когда я написал ей о негодяе-полуорке, который был изгнан из своего копыта и ушел бродить, где ему вздумается. О том, как он сговорился с другим изгоем и попал в нашу тюрьму, а потом сбежал с помощью Игнасио, чтобы найти чародея, который должен был защищать эту кастиль, и убить его. Поначалу я был слеп и не понимал, зачем он это сделал. И только после того, как пережил орочий налет, я лежал на койке хирурга и понял. Он помогал им. Оркам! Абзул был грязным немощным стариком, но его колдовство оставалось при нем, и орки правильно его боялись. А когда его башня взорвалась дымом и огнем, погубив чародея, этого страха не стало. И виноват во всем Шакал! Полуорк на побегушках у орков! На что еще пойдет этот пес, чтобы помочь своим новым хозяевам? Не он ли устроил разрушение Горнила, своего бывшего дома, чтобы внести еще больший раздор и облегчить оркам Нашествие?

У Блажки заболел живот. Бермудо не знал правды – пока, – но чуял ее, будто кусок гнилого мяса, лежащий между ними, пока они кружат вокруг него на этой башне. Она опасалась того, что случится с Ублюдками, если Бермудо узнает о роли Ваятеля в плане Штукаря захватить трон.

Должно быть, ее опасение проявилось у нее на лице и было истолковано неверно: капитан расплылся в широкой ухмылке.

– Совершил бы Шакал такое предательство, не будь он изгнан? Я заявил Ее Величеству, что изгои из таких диких сообществ, как копыта полукровок, способны принести лишь пущую опасность. Были ли мы так мудры, что позволили им такую свободу? Достаточно трудно убедить верных подданных поселиться здесь, не опасаясь обиженных кочевников. Хотя я думаю, королеву окончательно убедило то, что эти самые кочевники шпионят для орков. Я был совершенно убежден в том, что прошлогоднее вторжение ни за что бы не состоялось, если бы тяжакам не указал путь Шакал и прочие вольные ездоки, жаждущие мести.

«Мелкий лживый урод!»

Слова застряли у Блажки в горле, но так и не прозвучали, потому что она увидела: Бермудо не лгал. Он действительно верил во все, что сказал. Но вера ослепляла людей. Если Шакал предал Ублюдков, с чего ей было его покрывать? С чего ей было за него умирать? И снова она ничего не сказала. Пытаясь вправить ему мозги, она лишь побудила бы его сильнее задуматься, а этим копыто не спасти. Лучше уж дать ему дальше плавать в собственных иллюзиях и надеяться, что в них его ослабший разум и утонет.

Бермудо теперь был явно доволен собой.

– И Ее Величество решило действовать. Все земли Короны в Уль-вундуласе принадлежат ей по праву, они передались ей от отца. Ее муж, хоть он и король Гиспарты, на Уделье не претендует, но только он связан условиями хартий, благодаря которым оно было образовано. По сути, копыта не обязаны признавать верховенство короля, но никак не могут оспорить, что земли, где вы живете, – часть наследства, полученного королевой. – Бермудо довольно хмыкнул. – Прости, я забыл, что полукровке все это совершенно невозможно понять.

– Но я понимаю, когда вижу бесполезную жестокость, – сказала Блажка. – Это ничего не меняет. Вы, хиляки, с самого начала издевались над нами безо всяких причин.

– Да, но это было незаконно. И противно. Подобное удавалось капитану Игнасио, этому преступнику, лучше всего. Теперь, когда его нет – чему я очень рад, – у меня не осталось никого с такой низкой репутацией. Я не мараю своих рук.

Блажка кивнула в сторону Мането.

– А этот редкой породы, не сомневаюсь.

Бермудо скривился.

– О, оставшиеся у меня кавалеро низки по рождению. Злодеи, грабители, насильники – все до единого. Именно по этой причине их следует держать в строгости. Игнасио имел звание, но не титул. Держал своих кавалеро хорошо обеспеченными и сам был из того же племени. Я не очернен простолюдинством, и я не могу скакать с ними на равных, но я заставляю их выполнять приказы старших. Вместо того чтобы пытаться обуздать очередную банду убийц в Уделье, я предпринял шаги, чтобы удостовериться, что все их действия подпадают под королевское дозволение. Вот и вся разница между диким псом и тем, которому хозяин разрешает показывать зубы. Угроза кнута по-прежнему рядом и не дает верить в свою самостоятельность. В этом мы и допустили ошибку в отношении вас, полукровок, – дали посчитать, что вами больше не управляют.

– Нами не управляют, – объявила Блажка сквозь стиснутые зубы.

Капитан улыбнулся.

– Скоро ты поймешь, что ошибаешься. Если, конечно, выберешь жизнь.

– Я не наведу тебя на Шакала, хиляк. Хватит тратить силы. Давай суди меня, отправляй к своей шлюхе-маркизе. Я лучше потрачу последний вздох, чтобы сказать ей, каким удовольствием мне было превратить этот испорченный фрукт, что она из себя вытолкнула, в прогорклое мясо.

Бермудо искренне улыбнулся.

– Ты думаешь, я отправлю тебя на север? Я не такой дурак, чтобы признавать свою ошибку перед маркизой. Особенно когда правда настолько отвратительна. Она рассчитывает превратить казнь убийцы Гарсии в зрелище для народа. Мането, ты можешь представить, каков будет позор этой дамы, если она выставит перед всеми какую-то полукровную потаскушку и скажет, что это она оборвала ее знатный род?

– Невыносимый позор, милорд.

Бермудо наклонился к Блажке и проговорил почти шепотом:

– Ты умрешь здесь. Сегодня. А охота на Шакала продолжится. И все вольные ездоки будут объявлены врагами короля, независимо от того, где их найдут, – даже убежище других копыт не даст им защиты. Шакал, может, и действительно покинул Уделье, но если он когда-либо вернется, он больше нигде не будет в безопасности. Я достану его, и он умрет на эшафоте в Гиспарте перед орущей толпой. Твой же выбор… Ублажка… в том, встретишь ли ты его в том грязном аду, что уготовлен для полукровок.

– Ублюдки будут искать твоей крови, – сказала Блажка. Это не было пустой угрозой, как бы ей того ни хотелось. В жажде мести ее братья могли найти только смерть.

Бермудо тоже это понимал, потому что его лицо после ее слов просияло.

Блажка высказала еще одну истину.

– Ты настроишь против себя все копыта, Бермудо. Вожди полукровок не оставят такое без ответа.

Капитан отступил, стукнув костылем. Глаза заблестели, губы вытянулись в ухмылке.

– Пусть отвечают. Голоса этих пушек будут моими посланниками. Они защитят кастиль. Все, что упадет в пределах их дальности, это Гиспарта. Не Уделье и даже не земля Короны, а Гиспарта. Воспрявшая! Только близорукий скажет, что у нее есть пределы. Посмотри туда, куда не долетит ядро, полукровка, если можешь, и увидишь, что там не конец этих пределов, а их начало.

Напыщенно набрав воздух в грудь, Бермудо поморщился, повернулся на своем костыле и выглянул за стену. Затем, подняв голос, чтобы пересилить ветер, продолжил:

– Даю тебе последний шанс сказать, где он.

– Не знаю. Вешай меня, нахрен.

Он опять неприятно хмыкнул.

– О нет, вешать тебя я не стану.

Глава 11

Маленький Муро лежал на боку рядом с опрокинутым табуретом и прижимал руки к ушам. Он раскачивался на полу, издавая монотонные стоны, – его немощный разум был ошеломлен ревом пушек. Поверх мук мальчика Блажка даже не слышала хихиканья Мането – только видела его щербатую улыбку. Они стояли во дворе, дожидаясь, пока приготовят лошадей. Здесь звуки взрывов отражались от каменных построек и казались еще громче. Залпы стихли к тому времени, когда кавалеро Рамон с отрядом из десяти человек уже были верхом в полном снаряжении. Мането тоже привели лошадь, и здоровяк забрался в седло.

Затем сделал один из своих вежливых жестов, прибавив:

– После вас, вождь Дырка.

Блажка двинулась с места. Подковы застучали по брусчатке у нее за спиной. Ее вели к воротам. В тени сторожки собралось двадцать человек из гарнизона – вооруженные алебардами, они держали в окружении группу пленных.

Блажка узнавала лица окруженных, и ее удивило, что они были еще живы.

Ева и Рыжая Инес. Виоланте и Черная Инес. Ресия и сутулый помощник конюха.

Нежка.

Всего перепуганных выходцев из борделя здесь было две дюжины, и Блажку включили в их хнычущую и дрожащую компанию. Все были грязными, потрепанными. Времени на разговоры им не дали: всех толкнули к воротам, не оставив иного выбора, кроме как идти по жаре.

Пушки тем временем стихли.

Когда их накрыла тень тоннеля, Блажка подавила дрожь, подняв глаза на огромную бойницу в своде над собой. Если ее не собирались вешать, это не значило, что из этой хитрой ловушки не прольется кипящая смола. Однако они прошли тоннель невредимыми. Выйдя из барбакана, достигли выжженной солнцем тропы и, следуя настойчивым указанием конвоиров, принялись спускаться с уступа. Тропа петляла и извивалась, отчего путь вышел долгим.

Нервы ее спутниц, чувствовала Блажка, гудели почти так же громко, как если бы у ее ушей кружили пчелы. У нее самой сжималась грудь, внутри все холодело. В Уделье никогда не было принято сознаваться в страхе, но она обнаружила в себе желание, чтобы это был только растущий страх перед приближающейся смертью. Если месиво сейчас вызовет у нее приступ – она умрет слабой и беспомощной. Не сможет выполнить клятву – встретить ад на ногах.

Они достигли подножия.

Впереди над равниной поднимались тонкие струйки дыма – словно взошли цветы, посаженные пушечными ядрами.

– Идите дальше! – раздался крик.

Алебардщики продолжили их подталкивать, но Мането, Рамон и остальные всадники натянули поводья, едва спустившись с уступа. Их зверский замысел был очевиден. Вывести пленных подальше на равнину, заставить разбежаться, а потом устроить охоту.

Суки.

Блажка не сбавляла шага, ступая впереди шаркающей толпы обреченных. Быстрое движение и тяжелое дыхание возвестило ее о том, что ее догоняют.

– Это была не я, – сказала Нежка. – Я ничего им не сказала. Это Хильде ляпнула.

Блажка не смогла сдержать смешка, короткого и горького.

– Выходит, она-таки говорит по-гиспартски.

Нежка была менее снисходительна.

– Гуабка бесхребетная.

Блажка не стала утруждать себя ответом. Беременным было что терять. Хильде спасла не только себя, раз Бермудо и его люди ее отпустили. Хотя это далеко не факт. Мането, похоже, был просто ужасным уродом, если находил удовольствие в охоте на столь уязвимых.

Нежку по-прежнему грызло бесполезное сожаление.

– Если бы она просто ушла с тобой… если бы я ее не отвадила.

– Хватит мнить о себе, Нежка. Нас бы здесь не было, если бы Щерба не убил того кавалеро. Не было бы, если бы те люди не дезертировали. Или дезертировали и просто ушли в горы. В этой цепочке куча звеньев, и ты далеко не самое слабое из них.

– Ты прощаешь меня, потому что мы сейчас умрем, Изабет?

– Боюсь, что так.

Далее они шли молча.

Вскоре Блажка заметила почерневшую, изрытую ямами границу, отмечавшую пределы дальности кастильских пушек. Когда у нее под ногами оказалась широкая полоса взрытой земли, конвой приказал остановиться.

Осознание происходящего принесло странное спокойствие.

Блажка повернулась, увидела, как других, кто не желал сделать еще шаг, толкали вперед. С последними тычками алебардами и грозными криками конвоиры принялись отходить, спиной вперед, требуя, чтобы пленные оставались на месте. Кавалеро в начале тропы на расстоянии стали невидимы. Когда удалились и алебардщики, одна из шлюх заговорила сдавленным от волнения и смущения, но не лишенным надежды голосом:

– Нас отпускают?

– Нет, – ответила Блажка твердо. – Не отпускают. – Ноздри наполнил резкий запах дыма, она посмотрела вниз, пнула вспаханную землю. Три залпа, но довольно широкие участки все же остались нетронутыми. Каковы были шансы? Пушки стреляли не так уж точно и поражали не всю область, а оставляли промежутки. Блажка принялась хвататься за шлюх, призывая их сбиться в кучу, в единый островок.

– Вам захочется бежать, – сказала она. – Не бегите. Стойте уверенно. На месте. Не смотрите на страх, просто не двигайтесь.

Нежка по-прежнему стояла рядом.

Блажка протянула руку и ухватила ее за запястье.

– Что произойдет, если ты побежишь через рой шершней?

– Они ужалят. – Нежка изогнула бровь.

– А если останешься на месте?

– Могут… не тронуть.

Блажка кивнула.

– Не беги. Никто не бегите! Что бы ни случилось. Пока я не скажу.

Нежка вывернула руку, освободившись от Блажкиной хватки. А потом взялась за нее, сплетя пальцы.

Блажка подняла взгляд к кастили и посмотрела на башню, где, она знала, стоял Бермудо. Она не видела его, но чувствовала его мерзкую улыбку.

Стены прогремели.

Пленные ахнули и вздрогнули. Одно биение сердца. Истошный глухой вопль.

И земля словно превратилась к живого, разъяренного зверя.

Незримые гигантские кулаки врезали по равнине, сотрясли ее, устроив оглушительный ад. С ревом и трепетом целые волны земли вздымались перед округлившимися от ужаса Блажкиными глазами, обрушиваясь на нее и ослепляя, жалили и не давали дышать. Промежутки между грохотами заполнили крики. Яростно посыпались комья земли. Удар пришелся слева от Блажки. Скорчившуюся женщину на краю их группы разорвало: туловище и голова дернулись назад, рука взметнулась в воздух. Ошметок чьего-то тела прилетел Блажке в плечо, затем в лицо. Тяжелый, мясистый, он едва не сбил ее с ног, больно шлепнув и измазав в крови. Теперь пушки не заглушали крики: женщин разрывало на куски. Горстка пленных начала распадаться.

Кто-то побежал. Потом еще.

В этой гуще Блажка увидела убегающего конюха: ужас придавал скорость его скрюченному телу. Ядро упало на землю в полете стрелы от них, перед этим замедлившись достаточно, чтобы его можно было разглядеть, затем запрыгало по поверхности, будто камешек по воде. Попав в конюха, сбило его с ног, и бедолага покатился, закрутившись, будто ветряная мельница. При этом ему оторвало по колено ногу.

Смутные фигуры разбегались во все стороны, многие изменяли курс, когда ярость пушек преграждала им путь.

Блажку тянуло присоединиться к ним – и собственный инстинкт, и Нежка. Но она подавила один и притянула к себе другую, так что они обе остались на месте посреди раскуроченной земли, дыма и ошметков тех, кому не повезло. Ее уши превратились в пустые пещеры, куда было больно впускать звук. Она еле понимала, когда прекратился шквал, еле слышала собственный рвущий легкие крик.

– Сейчас!

Они с Нежкой бросились прочь от кастили, их продвижение затруднял дым, разбитая земля, разбитые тела. Они петляли меж опаленной поросли и расколотых булыжников, перепрыгивали через обугленные впадины, спотыкались и поднимались на ноги.

Кавалерия должна была скоро прибыть.

Преодолев дымовую завесу, они вышли на нетронутую равнину. Земля вокруг кастили была покрыта рябью малых сородичей большого уступа, на котором стояла сама крепость. Блажка со всех ног устремилась к ближайшему, но все еще издевательски далекому гребню. Она не могла убежать от лошадей, но если успеть достичь пересеченной местности, та послужит препятствием для кавалеро, и положение Блажки станет куда лучше. Она могла убить Мането, прежде чем ее увели. И Рамона тоже. Черт, она могла попробовать перебить их всех.

Нежка, бежавшая за ней, отстала. Блажка вернулась назад, схватила мелкую полукровку за руку и потащила быстрее за собой.

Достигнув гребня, они нашли в его основании вымоину – там когда-то был ручей.

Выбор. Вверх по склону или в расщелину?

Предпочитая тесноту и ложе из опасных камней, Блажка поспешила вниз. Насыпь поглотила их с Нежкой очень быстро. Скрывшись из виду, они пробирались через овраг, пока склоны не начали понижаться и впадина не сошла на нет. Гребень теперь вздымался справа от них. Слева выступ окаймляли валуны вперемежку с кустарником. Блажка вскарабкалась наверх, используя прикрытие, чтобы оглядеть то место, откуда они пришли.

– Черт, – прошипела она, нырнув обратно почти сразу, как выглянула.

На гребне вверху было шесть кавалеро. Преследуя их, всадники, очевидно, встали перед тем же выбором и решили разделиться. Остальные либо рискнули пустить лошадей по оврагу, либо скакали вдоль него. Блажка решила, что они предпочли последнее.

Соскользнув по насыпи обратно к Нежке, она указала ей назад в овраг, шепнув:

– Иди обратно. Если натолкнешься на лошадей, беги сюда, но из оврага не выходи. Если кавалеро будут сверху, остановись и сдайся. И пусть они не сводят с тебя глаз.

Испуганная, по полная решимости, Нежка кивнула.

– Давай.

Блажка подождала, пока изгиб оврага скроет Нежку из виду, а потом начала собственную игру. Выбралась на противоположную сторону хребта и стала пробираться через кустарник. Кавалеро, преследовавшие их поверху, рано или поздно ее бы заметили, но склон над этим краем оврага был слишком крут, и они не могли спуститься вниз. Поэтому им пришлось бы вернуться назад. А ей необходимо было действовать быстро.

И немного удачи.

Спереди донеслись мужские голоса. Нижний отряд заметил Нежку, и, судя по всему, они были не внизу, а сверху, со стороны Блажки.

Вот и удача.

Крики с гребня. Ее саму заметили.

Настала пора действовать быстро.

Подобрав на бегу цепи, Блажка ринулась сквозь терник. Обогнув изгиб, она достигла кавалеро. Они, очевидно, ехали гуськом, но затем повернулись боком и все сосредоточили внимание на молящей о пощаде Нежке.

Ведущий кавалеро подкравшейся Блажки не заметил.

Подскочив к нему, она схватила его за щит и выдернула мужчину из седла. Тот с визгом рухнул на камни, и шлем слетел с его головы. Он попытался встать, но Блажка ударила его по лицу носком ботинка, и кавалеро разбил затылок о камень. Брызнула кровь.

Первый.

Его лошадь, возбужденно заржав, шарахнулась и затопала копытами, но не испугалась. Она была окружена с трех сторон: слева путь преграждала Блажка, спереди – овраг, справа – следующий кавалеро. Встревоженный суматохой мужчина повернулся и выругался, увидев пустое седло и сразу за ним – сбежавшую полукровку. Блажка пригнулась, попыталась схватить оружие, но копье воина, которому она размозжила голову, выскользнуло в обрыв. И прежде, чем она успела стащить с его пояса меч, второй кавалеро успел обойти мешкающую перед ним лошадь.

Блажка хлестнула наступающее животное цепью по морде, заставив встать на дыбы от боли и сбросить всадника в кусты. Остальные кавалеро, придя в гнев и замешательство, закричали. Уязвленная лошадь продолжала брыкаться, грозно размахивая передними копытами. Блажка отпрянула подальше и снова попыталась вытянуть меч – сталь наконец осталась у нее в руках. Выпавший из седла кавалеро цеплялся за кусты, не в силах найти, за что ухватиться, чтобы встать. Запутавшийся в своем плаще, он смог лишь вскрикнуть, когда Блажка подбежала к нему и воткнула лезвие в открытый рот. Клинок вошел по самую рукоять, гардой выбило зубы.

Второй.

Теперь ее видели все. Оставшиеся трое кавалеро развернули лошадей и выстраивались веером вдоль оврага, готовя наступление. Блажка бросила меч, выхватила копье из мертвой руки второго и запрыгнула на лошадь первого, очутившись задом в седле. Оно показалось ей слишком высоким и ненадежным, а несговорчивое животное между ногами – мощным, но неуклюжим. У нее не было никакого шанса поставить ноги в стремена, а цепь на запястьях не позволяла ни держать копье, ни взяться за поводья.

Кавалеро пришпорили лошадей.

– Ну нахрен.

Блажка уперлась рукой в рожок седла, подпрыгнула и встала ботинками на седло. Затем соскочила со спины животного, устремившись навстречу наступающим мужчинам. Держа копье двумя руками, обрушила его на кавалеро, находившегося по центру, прямо в грудь. Острый продолговатый кончик копья пронзил его броню и нашел сердце.

Третий.

Она еще держалась за копье, когда мужчина свалился с лошади. Когда он взметнул спиной пыль, копье вошло глубже и Блажка приземлилась на ноги, оседлав пронзенного сверху. Затем она повернулась и увидела последних кавалеро: они отступали, чтобы развернуться и зайти с новой атакой.

– Иза!

Блажка обернулась на Нежкин голос – как раз вовремя, чтобы увидеть Мането, который приближался к ней, размахивая кистенем. Вскинув руки перед лицом, Блажка ухватилась скованными запястьями за било. От силы удара железные наручники врезались ей в нос. Отшатнувшись, она нащупала всаженное в третьего копье. Яркий свет возвестил о том, что кистень попал ей по затылку. Блажка онемела, ею овладела невесомость.

Когда зрение начало возвращаться, все поплыло перед глазами. Блажка лежала на камнях, Мането и Рамон возвышались над ней, сидя верхом. Нежка сидела перед ней на коленях, сжимая копье. Но она была… на дне оврага. Как и Блажка.

Мането что-то сказал – слова звучали смутно и неразборчиво, когда вплывали сквозь пульсирующий, отдающий болью Блажкин череп.

– …лучше так, чем спускаться за ними туда.

– Так только язычники убивают. – Рамон. Недовольный.

– Потом сможешь вырядиться во власяницу, – подколол его Мането. – Собирайте уже эти булыжники! Убьем грязнокожих и закопаем.

Издав стон, Блажка приподнялась, ухватившись за копье, которое Нежка держала в руках. Широко раскрыв глаза, женщина отпустила оружие. Упершись древком в сухое ложе оврага, Блажка стала подниматься на ноги. При первом же усилии ее вырвало на собственные ботинки – к удовольствию Мането.

– Ого! Посмотрите сюда! Эта у нас просто отрицает смерть, парни! Мадре-мученица, а то, может, это боевой дух, который отличает вождя от обычного полукровки. Узрите это, ребята, и оцените, на что вы оказались способны!

Блажка все-таки выпрямилась. Количество Мането у нее перед глазами колебалось от одного нахала до четырех и обратно.

Он перегнулся через рожок седла, чтобы лучше ее разглядеть.

– Что вы рассчитываете предпринять, вождь Дырка, когда у вас проломлен череп, вы еле стоите, и то одной ногой в могиле?

– Рассчитываю… записать еще… одного урода-кавалеро на свой счет, – проговорила Блажка, с трудом шевеля губами. – Я обещала, что ты скоро умрешь, хиляк.

Мането только гоготнул в ответ.

Блажке было больно улыбаться, но она все-таки растянула губы.

Мането повернулся к Рамону.

– Убедись, что…

Блажка метнула копье. Это было бы чертовски неловко со скованными руками, но Мането сломал ее цепь своим кистенем. Она скрывала это до самого броска. Ее разбитая голова потребовала немедленного возмездия за приложенное усилие, ответив болью достаточно сильной, чтобы она растянулась на камнях.

Рамон сыпал проклятия, его лошадь ржала. Стук камней и скрип сапог возвестили о том, что кавалеро, выбравшиеся из седел, бросили собирать горку камней, чтобы посмотреть, что случилось.

Блажка заставила себя сощуриться и посмотреть наверх. Рамон, сидя в седле, пытался схватить под уздцы разъяренную лошадь Мането. В ее седле никого не было.

– Четвертый.

Она посмотрела на Нежку – с сожалением, что не сможет перебить их всех.

А потом они услышали хихиканье.

Оно стало громче, когда в поле зрения появился Мането – весь в пыли, без шлема, держащийся сбоку за голову. Все еще посмеиваясь, он убрал руку и растопырил окровавленную ладонь.

– Запиши себе на счет ухо, щель. Запиши ухо! – Мането разразился новым взрывом хохота. Затем, забравшись на лошадь, приказал: – Камнями ее, парни!

И с этим, не переставая забавляться, отдалился.

Рамон проследил за ним. Его люди вернулись к камням, сложенным на краю оврага, и каждый наклонился, чтобы поднять один.

Нежка встала рядом с Блажкой, мужчины тем временем занесли камни над головой.

– Стойте! – раздался приказ Рамона. Кавалеро остановились.

Рамон слез с лошади и дал мужчинам знак разойтись. Те положили камни и скрылись из виду. Рамон что-то им говорил, и его голос хоть и доносился до оврага, но слишком тихо, чтобы его можно было разобрать.

Блажка встретила вопросительный взгляд Нежки и увидела в ней неуверенность, в которой рождался новый страх.

Они ждали.

Кавалеро вернулись, чтобы встать вдоль обрыва и уставиться на них, но никто не говорил ни слова. Камней они с собой не взяли. Рамон продолжал смотреть в ту сторону, куда ушел Мането. После этого долго ничего не происходило.

За это время Блажка отказалась от глупых попыток устоять на ногах. Пока, наконец, звуки приближающихся лошадей не заставили ее снова подняться.

Это оказался не Мането, а все тот же мерзкий Блас – с дюжиной своих людей.

– Поднимайтесь оттуда, – приказал Рамон Блажке с Нежкой, как только арбалеты разведчиков уставились на них. Начав взбираться по склону, Блажка почувствовала, что ее снова затошнило, но все же достигла вершины.

Но Блас и его отряд были не единственными, кто к ним присоединился. С ними прибыло еще пять новых кавалеро и вереница мулов.

И Щелкочес.

Блажка удивилась, увидев своего свина живым и оседланным. Еще и с полной связкой дротиков, арбалетом и тальваром на упряжи.

Но все надежды на невероятное освобождение рухнули, когда Блас принес новые цепи.

Блажка оглядела мужчин: их было двадцать шесть. И вытянула руки перед собой.

– Что происходит? – спросила она у Рамона.

– Мы отведем тебя в Валлисолет, – ответили ей коротко.

Гиспарта. Блажка посмотрела на Рамона максимально жестко, как только могла при своем проломленным черепе. Он был сердит и встревожен.

– Вы дезертируете, – заключила Блажка.

Рамон скорчил гримасу.

– Мы отводим убийцу Гарсии к маркизе. Бермудо, может, и готов упустить шанс выбраться отсюда. Но мы нет.

Этот ответ, поняла Блажка, предназначался не ей. Рамон пытался поддержать решимость в своих товарищах по сговору.

Когда Блас зафиксировал цепи, Рамон вперил в Блажку каменный взгляд.

– Путешествие будет долгое. Тебе захочется сбежать. За каждое неповиновение, каждый раз, когда нанесешь или попытаешься нанести вред кому-то из моих людей, когда попытаешься бежать – я накажу ее. – Он сурово посмотрел на Нежку, которую тоже заковывали в цепи. – Посади их на мула, Блас. А будут волочить ноги – резани шлюхе ухо.

Блажка направилась к мулу, стараясь идти насколько могла ровно. За время, что они прождали в овраге, тошнота прошла, но боль только укоренилась. Когда мул проделал первые шаги, это показалось ей настоящим адом. Но уже вскоре от грубой езды из трещины в черепе вернулось недомогание, прежде ускользнувшее туда, чтобы немного поспать. Она не знала расположения своих похитителей, не представляла, в какую сторону их везут, хотя и подозревала, что на север. Они ехали под пронзающими лучами солнца, от которых ей становилось только хуже, и дорога казалась едва выносимой.

Она не представляла, в какой части королевства находится Валлисолет. Но это и не имело значения. Она знала, что Рамон хотел доставить ее туда живой. Иначе траханая маркиза почувствует себя уязвленной. Бермудо сказал, что ее месть должна была свершиться публично. Так думали эти знатные сволочи. Лодырь и Инкус это только подтверждали. Карнавалы. Арены. Полуорки считались тем еще зрелищем. Их боялись. Их желали. Ими помыкали. Вот почему Блас взял Блажкиного свина. Просто женщина-полукровка не произвела бы большого впечатления на виселице. Собравшиеся хиляки оказались бы недовольны, посчитали бы себя обманутыми. Нет, нужен был дикий свин, настоящее орудие. Атрибут, необходимый, чтобы довершить образ кровожадной, покрытой татуировками грязной дикарки, убившей их голубокровного вельможу.

«Ваше время подходит к концу».

Слова Бермудо продолжали блуждать в путаной трясине Блажкиного сознания.

Это было больше, чем просто преследование кочевников. Даже если капитану на обед подадут голову Шакала, он все равно продолжит поливать пустоши кровью. Черт, он сам прямо заявил об этом. Гиспарта намеревалась вновь подчинить Уль-вундулас.

«Ваше время подходит к концу».

Но еще не подошло, черта с два.

Нужно было сказать другим вождям, предупредить их.

К черту Рамоновы угрозы. Блажке с Нежкой необходимо бежать. Единственный их шанс – ночь, когда хилякам помешает их хреновое зрение в темноте. Чтобы спасти Ублюдков, спасти Уделье от безумия Бермудо, необходимо бежать.

И сделать это нужно прежде, чем они пересекут границу.

Глава 12

Когда стемнело, Рамон приказал остановиться. Весь день они скакали в яростном темпе, явно намереваясь отдалиться от кастили, насколько это возможно. Для разбивки лагеря была избрана подветренная сторона скалистого холма, где кавалеро развели костер, поместив пленниц близ скалы. Вокруг не было ничего, кроме пары миндальных деревьев, которые росли на некотором расстоянии от возвышения. Кавалеро стреножили лошадей и согнали их к скалам. Разведчики держали своих животных отдельно – вероятно, потому, что на них ложилась обязанность нести дозор. Щелкочеса привязали к ближайшему миндалю, где он сразу принялся рыть землю. И это было не к добру. Удовлетворенного свина, сосредоточенного на поиске пищи, увести труднее.

Кавалеро Рамон был умен и осторожен. Будь у Блажки выбор, она предпочла бы, чтобы он оказался пьяным и безрассудным боягузом. Сидя рядом с Нежкой, она пристально наблюдала за ним и его людьми в ожидании, когда появится преимущество. Не помогало ей и то, что с Нежки сняли кандалы и закрепили на Блажкиных лодыжках.

Мужчины потратили время сумерек на то, чтобы обустроиться у костра. Вскоре они принялись кидать кости, и Блажка уже ждала, что они достанут выпивку, но та не появлялась до тех пор, пока кавалеро не поужинали соленым мясом с сухарями. Блажке с Нежкой не дали ничего.

– Как это вежливо с их стороны – не кормить женщин, – пробормотала Блажка по-орочьи.

– Еще повезло, – ответила Нежка. – Я помню, какой ты становишься, когда голодна. Сможешь теперь цепи прокусить.

Блажка хмыкнула разбитым носом, голова загудела болью.

– Жопа свиная.

Наступила пауза, после которой Нежка сообщила:

– Сегодня ночью будет наш шанс. Они снимут цепи, когда придут нас насиловать.

Леденящая душу правдивость этого заявления только усугублялась тусклой уверенностью в ее голосе. Отрицать не было смысла. Двадцать мешков с дерьмом, считающих, что имеют власть над двумя женщинами. Их действия были так же предсказуемы, как восход солнца. Но Нежка была права и относительно их шанса. Мужчины никогда не становились так уязвимы, и разумом, и телом, как когда у них набухали стручки.

– Я сделаю их дурачками. А ты – трупами.

Блажка кивнула.

Это случилось, когда им надоело играть в кости.

Двое самых смелых неторопливо подошли к ним с одной бутылкой на двоих. Несколько мгновений они просто стояли, ничего не говоря, их лица были погружены в темноту – костер горел у них за спиной. За это время подтянулись еще трое – из тех, кто боялся положить начало злу сам, но с радостью был готов в нем участвовать, когда все начнется.

– Уйдите, – пробубнил Рамон со своей лежанки и костра, но его слова ничего не значили. Люди неглупые понимали, когда приказ лишен смысла. Блажка удивилась, что Рамон вообще не промолчал. Стоявшие перед ней кавалеро его словно и не слышали.

– Что думаете? – спросил один у остальных. – Вчетвером удержим Ублюдочку?

– С ума сошел? Нужно минимум вдвое больше. Эта полукровка дикая, как рысь.

– Но не после того, как ее долбанул Мането.

– Займись-ка лучше смирной, Альваро, – предостерег другой.

– Я ее уже имел.

Злобный смех.

– Мы все ее имели.

– А я нет.

– Врешь ты все, Луйс.

– Нет! Не имел я.

– Он врет, Нежка? – спросил Альваро обыденно.

– Врет, – ответила она добродушно.

– Я не помню, – сказал Луйс, приструненный. – Пьян был, видать.

– Тогда возьмешь ее. Я хочу этой копытной плоти. – Альваро обернулся к костру, показывая Блажке свое усатое, румяное от вина лицо. – Эй, кто-нибудь, дурачье, помогите нам тут!

– Иди нахер, Варо! – донесся ответ от кого-то, скрытого за огнем. – Я тебе не прислуга.

– Вот что ты за задний говнюк, раз боишься щелки, Гильен! – Альваро повернулся обратно и пробормотал себе под нос: – Педераст мужеложный.

– И отойдите куда-нибудь, – рявкнул Рамон, теперь поживее, чем прежде. – Я не горю желанием смотреть на ваши голые зады.

Это было хорошо. Своим чудовищным аппетитам потворствовало меньше половины людей Рамона. Блажка могла убить пятерых с ходу. Нужно было только беспрепятственно добраться до Щелка, и тогда можно сбежать.

Альваро сделал еще глоток и шлепнул одного из мужчин тыльной стороной ладони по груди.

– Приведи кого-нибудь из Бласовых ребят. Они помогут.

Мужчина с отвращением фыркнул, принимая бутылку.

– Тогда придется с ними делиться. У этих грязных педиков и так с концов капает.

– Они будут последними либо не будут вовсе, – заявил Альваро. – Иди.

Черт. В дозоре было восемь разведчиков. Остальные четверо спали после смены. Если они встанут ради траха, противостоять придется девятерым. Это будет совсем не то.

– Стойте, – промурчала Нежка, и все пять силуэтов замерли перед ними.

– Вы все делаете неправильно, – заявила она им тихонько. – Вы хотите, чтобы нас в первую же ночь попортили их мерзкие члены? Не зовите их, и я покажу вам кое-что, чего не делала у Ресии.

– И что же это? – спросил Луйс, заинтригованный, но с явным подозрением.

Нежка вздохнула с таким видом, будто ответ был слишком очевиден, чтобы его произносить.

– Это вождь Ублюдков. Вы, мальчики, правы. Она будет драться. Скорее умрет, чем даст себя обесчестить. Но тогда вы не сможете сдать ее той вельможе, и ваши новые жизни закончатся, не успев начаться. Но эта, – Нежка посмотрела на Блажку, – любит щелки больше, чем вы все, вместе взятые. Думаю, она предпочла бы, чтобы я обслужила ее у вас на глазах, чем стала бы драться с вами. Что скажете, вождь?

И прежде чем Блажка успела ответить, мужчины хрюкающим смехом одобрили идею.

Нежка продолжила плести свою паутину.

– А потом я хорошо позабочусь о вас, буду послушна, как ягненок. Вы получите что хотите. – Предвкушение заиграло у мужчин в глазах. Их силуэты будто бы ощетинились.

С погруженного в темноту голоса Альваро сполз его голос:

– Так тому и быть.

– Отведем их за скалу, – предложил Луйс высоким, как у мальчишки, голоском. – Как Рамон сказал.

И уже направился туда.

– Погоди, – сказал Альваро. Блажка чувствовала его пристальный взгляд на себе. – Возьмите арбалет этой сучки-полукровки.

– Что? – проскулил Луйс. – Зачем?

– А ты хочешь разбудить паршивцев-дозорных? Мне нужно иметь возможность всадить в эту сучку стрелу, если она решит распалиться. И ножики свои принеси. Слышала, полукровка?

– Слышала, – отозвалась Блажка с деланым равнодушием. – Нежка же сказала. Я лучше кончу, чем умру.

Луйс отковылял прочь, чтобы затем вернуться с Блажкиным тренчалом, колчаном и свежей бутылкой. Окруженных пьяным скотом, Блажку с Нежкой заставили пройти вдоль всего подножия гребня, пока наконец не обогнули его.

– Черт, – пожаловался один из мужчин, споткнувшись. – Не видать ни черта.

– Иди тогда принеси факел, – приказал ему Альваро.

– Только ничего пока с ними не делайте! – крикнул мужчина, убегая.

Луйс обливался потом, пытаясь натянуть тетиву тяжелого арбалета. Только когда ему помог другой кавалеро, оружие удалось зафиксировать.

– И чего мы послали за факелом Гаспара? – проворчал Альваро, допивая первую бутылку и швыряя ее прочь. – Медлительнее него никого нет.

Он не ошибся. Прошло еще немало времени, прежде чем Гаспар вернулся с факелом в руках. И Бласом за спиной.

Черт. Теперь шестерых нужно убить. И этот причем трезвый.

Кавалеро, на чьих лицах теперь рябил свет, были рады видеть главного разведчика не больше, чем сама Блажка. Каждый либо выругался, либо застонал, когда тот явился.

– Гаспар, ты тупой говнюк, – заявил один курносый.

Блас к их презрению был равнодушен. Он только ухмылялся во все свои кривые зубы.

– Выглядит забавно. Да.

– Но не для тебя, – сказал Альваро. – Вали отсюда.

Блас снял грязную шляпу, явив блестящую от пота лысину.

– Нет-нет. Кавалеро Рамон приказал мне проследить. Удостовериться, что вы не убьете кого-то из пленниц.

Альваро грозно шагнул к уступавшему ему в росте разведчику.

– Отделать бы тебя по самое не могу!

– Оставь его, – сказал Луйс. Ему было непросто держать одновременно бутылку и арбалет, но он не желал сдаваться. – Давайте уже за дело.

Нежка подстегнула их нетерпение. Взяв Блажку за руки, она уложила ее на землю. Каждое ее движение стало плавным, но при этом пылким и вызывающим. Повернувшись к мужчинам спиной, Нежка уселась перед Блажкой и поползла к ее коленям. Это было бы смешно, если бы не завораживало хиляков, будто они впали в транс. Изогнув спину дугой, Нежка задрала юбку выше бедер. Кавалеро пялились, разинув глаза.

Она глянула на Блажку, будто говоря ей приготовиться, после чего обернулась через плечо.

– Кажется, я не смогу снять с нее штаны, пока она в этих кандалах.

Альваро на миг вознегодовал.

– У меня нет…

Его перебил лязг металла. Блас с ухмылкой потряс ключами.

– Теперь рад, что я здесь?

Он швырнул связку коренастому мужчине, который стоял рядом, но олух, не готовый к этому, их не поймал.

– Черт, возьми их и освободи, – сказал Альваро. – И держи арбалет, Луйс, или передай кому-нибудь!

Луйс передал бутылку Альваро и указал тренчалом на Блажку, кончик стрелы дрожал перед ней.

– Можно мне? – спросила Нежка, протягивая руку к бутылке.

Альваро посмотрел на нее и не двинулся с места.

– Что ты за неблагодарный говнюк, Варо? – Она надулась, и в тот же момент ее юбка упала, прикрыв зад обратно.

Коренастый подобрал ключ, а когда выпрямился, Альваро ткнул в него бутылкой, указав на Нежку. Мужчина подошел к ней и сел на корточки. Затем вручил Нежке бутылку и подвинулся, чтобы освободить Блажкины лодыжки. Как только замки раскрылись, он подобрал цепи и поднялся.

Блажка схватила провисшие цепи и потянула на себя. Коренастому стоило их отпустить, но инстинкт мужчины оказался сильнее, и он попытался потянуть обратно. Однако противопоставить полукровке он ничего не мог. Вскочив на ноги, Блажка рывком подтащила его к себе, схватила за куртку и, сломав нос ударом лба, крутанула кавалеро в воздухе.

Затем услышала щелк тренчала. Коренастый издал булькающий звук, когда Блажка почувствовала, что ей ужалило ребра. Стрела прошла сквозь ее умирающий щит, пронзила бригант и впилась в плоть. Но это ее не замедлило.

Пошарив рукой, она выхватила кинжал с пояса Коренастого и пнула его в более легковесного Альваро. Они повалились на землю беспокойной массой. Стоявший рядом Блас поднес руку к губам, чтобы свистнуть, подняв тревогу. Нежка прыгнула к нему, разбив бутылку о череп, и воткнула острым стеклом в шею. Разведчик пошатнулся, отступил на несколько шагов, кровь брызнула фонтаном, залив ему щеку. Он рухнул на колени и упал ничком. Луйс пытался перезарядить арбалет, но Курносый бросил его одного и ринулся к Нежке с кинжалом наперевес. Блажка перехватила его, вонзив ему в ухо клинок. Используя нож, всаженный ему в череп, как рычаг, она повернула мужчину и выдернула кинжал из его дергающейся руки, швырнув оружие Нежке. Та ловко поймала его, наклонилась за ключом и быстро освободила Блажкины руки.

Гаспар бросился бежать – свет факела побежал вместе с ним.

Луйс все еще боролся с арбалетом, высоко стеная с каждой безуспешной попыткой натянуть тетиву. Блажка устремилась к нему и забрала у него тренчало. Мужчина испуганно заскулил, но ничего не сделал, чтобы помешать ей вынуть стрелу из колчана на его поясе. Только стоял и дрожал. Быстро зарядив тренчало, она подняла его и спустила крючок. Гаспар дернулся, когда стрела вошла ему в спину, не дав скрыться за скалой. Блажка постаралась проткнуть ему легкое, чтобы он не успел вскрикнуть. Его тело упало на факел и загасило пламя.

В нескольких шагах Альваро высвободился из-под трупа Коренастого и встал, но внезапная темнота оставила его слепым. Блажка же его хорошо видела: он сидел на корточках и, размахивая ножом, пытался разглядеть очертания в темноте. Идиот мог позвать на помощь, но, по-видимому, не хотел раскрывать своего местоположения, ошибочно считая, что не виден в темноте. Блажка сделала три шага и ударила снизу по рукояти кинжала Альваро, заставив мужчину всадить собственное лезвие себе под челюсть. Булькая и захлебываясь кровью, он снова упал, на этот раз на своего мертвого товарища сверху. К тому времени, как Блажка повернулась обратно, Нежка уже положила конец стенаниям Луйса, перерезав ему горло. Затем сняла с его пояса колчан и предложила ей.

– Нужно идти, – прошипела Блажка, принимая стрелы. – Обойдем часовых и подкрадемся к свину из темноты. Если повезет, большинство будет уже спать.

Лагерь осматривали восемь разведчиков. Они не патрулировали – просто сидели на лошадях, отвернувшись от гребня, и вглядывались в ночь. Блажка с Нежкой затаились в кустах, ближайших к крайнему всаднику. Миндаль, к которому был привязан Щелк, находился в броске камня от него. Костер уже почти потух, но дерево еще подсвечивал. Если кто-то из разведчиков обернется, пока Блажка с Нежкой будут отвязывать свина, их точно увидят. Бросив взгляд на лагерь, они увидели развалившихся вокруг костра мужчин, еще несколько лежали, прислонившись к скале. Было трудно сказать, оставался ли кто-то из них бодрствовать. Если хоть один откроет глаза, полукровок тотчас раскроют.

Чутье подсказывало Блажке, что сейчас нужный момент, – и она решила им воспользоваться. Она выскочила пригнувшись, Нежка – следом. Они проскочили мимо крайнего разведчика и спешно направились к дереву. Щелкочес фыркнул и топнул копытом, когда Блажка к нему приблизилась. Она выругалась про себя на норовистого негодяя. Затем присела и замерла, так чтобы свин скрыл ее от лагеря, будто щит. Вытянула шею, чтобы посмотреть, не обернулся ли разведчик.

Тот, похоже, ничего не замечал.

Нежка опустилась на колени рядом с деревом и принялась возиться с веревкой, пока Блажка прикрывала разведчика тренчалом, готовая пустить в него стрелу, едва возникнет такая необходимость. Тут она услышала резкий вдох Нежки.

Блас, пошатываясь, вышел на свет, прижатая к горлу рука была вся в крови. Он прислонился к скале, едва в силах удержаться на ногах. Он двигал челюстями, тщетно пытаясь выдавить из разинутого рта хоть какой-нибудь звук. Блажка встала и подняла арбалет к плечу, но жизнь покинула Бласа прежде, чем он успел принять стрелу. Он упал на одного из спящих. Тот с криком проснулся.

Лагерь ожил.

Блажка резко развернулась и выпустила стрелу в часового. Тот выпал из седла, его лошадь заржала. Мужчины тотчас посбрасывали одеяла, схватились за оружие и ринулись к своим лошадям.

– Вы трое, обойдите гребень! – выкрикнул приказ Рамон. – Найти их!

– Вон там! Свин…

Блажка уже перезарядилась и уложила наблюдательного кавалеро. Но недостаточно быстро.

– Садись в седло! – крикнула Блажка, выпустив еще стрелу, чтобы кавалеро не высовывался из-за щитов.

Нежка забралась на свина. Блажка тронулась с места, чтобы присоединиться к ней. Щелкочес завизжал: похоже, ему в бок вошла стрела. Он крутанулся и врезался в Блажку. Мелькание света, боль. Она ударилась обо что-то раненой головой. О дерево? Она не поняла, попыталась встать, но у нее все поплыло перед глазами. Она почувствовала, как ее потянули за бригант, увидела над собой неясные очертания Нежки. Стук копыт и свиной визг. Ржание лошадей и крики людей. Все слилось в боль в Блажкином черепе, теперь она ощущалась еще глубже. Затем вскрикнула Нежка, и тянуть ее перестали.

Зато стали бить. Ногами, кулаками, древками копий. Ее колотили, пока боль в голове не распространилась на живот, грудь, спину, руки и ноги. Потом ее опять потянули. Теперь сильнее. Волокли по земле. Она пускала кровавые слюни, пока рот не забился землей. Руки отпустили ее и бросили, неподвижную. Приложились чем-то твердым и грубым по лицу. Она пошарила руками, почувствовала кору. Опять то же дерево? Нет. Другое. Подальше от света.

– Принесите веревку, мать вашу!

– Пф-ф. Ее легче копьем проткнуть, и дело с концом.

– Я сказал, повесить.

– Дерево слишком низкое, Рамон.

– Будет нормальное, когда отрежем ей ноги.

Блажка попыталась перекатиться.

Мужчины стояли над ней, обступив со всех сторон. За ними были всадники, один перезаряжал арбалет.

– Долбаные хиляки, – пробормотала она, плюясь в них кровью.

Она попыталась осмотреться, но ее свесившаяся с дерева голова едва слушалась. Нежки она не видела. Блажка оттолкнулась и скользнула назад. Рамон наступил ей на грудь – дерево впилось в позвоночник. И прислонившись к стволу, она стала ждать, когда появится веревка.

И веревка появилась – у Нежки на шее.

– Иза?

– Нет! – Блажка снова попыталась встать.

Рамон пнул ее раз, потом еще.

– Я тебя предупреждал! – взревел он, хрипя от напряжения. – Предупреждал, что так будет!

– Изабет! – Девушка была в панике. – БЛАЖ…

Лошадь пустилась вперед, веревка обтянула ветку, и крик оказался подавлен.

– А дерева все-таки хватило. – Кавалеро хмыкнул.

– Нет… – Слово каплей слетело с распухших Блажкиных губ, слабое и тщетное, но сдержать его она не могла. – Нет… нет…

На расстоянии вытянутой руки от нее Нежка болталась в воздухе, брыкаясь ногами в ладони от земли.

У Блажки внутри закипела ярость, которая могла поставить ее на ноги и заставить выносить тупые удары, пока кавалеро не придется использовать острую сталь. Она позволила ей разрастись. Но ее ждало предательство. Ее стало душить месиво – своей влажной тяжестью оно подавило ее дыхание. Рамон счел ее приступ уловкой и снова пнул. Умереть сейчас, рядом с Нежкой, для нее было бы благом. Но месиво пощады не знало. Блажка не умирала. Она могла только смотреть Нежке в глаза до самого конца, пока у той не закатились зрачки. Девушка, которую она знала с детства, умерла задолго до того, как перестала болтать ногами в воздухе.

Блажка пыталась осыпать хиляков проклятиями, пообещать им, что убьет своими руками, но не сумела извергнуть ничего, кроме мучительного кашля.

– Обмотать ее цепями! – закричал Рамон. – И никто к ней не прикоснется, пока не забросим ее на мула! Ты и ты, возьмите Бласа и остальных и оттащите их от лагеря. Я не хочу завтракать на рассвете вместе со стервятниками.

– Мы их не похороним?

Рамон недовольно зарычал.

– Безмозглым насильникам – гнить на солнце!

– А шлюху?

– Ее тоже оттащи.

Труп Нежки едва издал звук, рухнув на землю. Обмякшее тело преодолело расстояние между ними, и Блажка положила руку ей на голову, быстро проведя по волосам, которые бесчисленное количество раз заплетала, когда они еще жили в приюте. В следующий миг Нежка выскользнула из-под пальцев – ее утащили кавалеро. Только пыль взметнулась.

– Это все из-за тебя, – сказал Рамон.

И сразу отвернулся: ночь разорвал хор криков, который привлек его внимание.

Блажка услышала взволнованных лошадей – и это были крики животных в запредельном ужасе, – животных, у которых помутился рассудок. Кавалеро все как один повернулись к веревочному загону, который устроили рядом с лагерем. Лошади вставали на дыбы и брыкались, напуганные настолько, что вырывались из своих пут.

– Смотрите за ней! – приказал Рамон разведчикам, а сам повел остальных своих людей к обезумевшим животным.

Они были так поглощены своими попытками усмирить ржущих лошадей, что не заметили своры псов, которые выстроились на вершине гребня. А когда в ночи разнеслось мерзкое гоготанье, все взгляды устремились наверх.

Блажка присоединилась к гиеньему смеху. Все-таки ей удалось перебить всех кавалеро.

«Иди возьми меня, Штукарь, урод мордатый».

На гребне возникла фигура и вышла к краю гребня среди псов. Но это оказался не жирный чародей в тюрбане.

Это была высокая, грузная тень с длинными руками и ногами, широкими плечами, освещенная луной и излучавшая угрозу. Гребень был выше его роста раз в десять, но фигура сошла с него, будто с маленькой скамеечки. Массивная фигура эффектно приземлилась, подогнув жилистые ноги. Выпрямившийся в дрожащем свете костра, это оказался орк – самый крупный из всех, что доводилось видеть Блажке, и характерными чертами настоящего дикаря. Свирепость и жажда крови словно пульсировали на его аспидно-черной плоти, даже когда он просто стоял без движения. Без оружия, голый, в одних только украшениях из костей и бивней, продетых сквозь кожу, особенно поперек груди и вдоль рук.

Первыми на него отреагировали разведчики: каждый выпустил по стреле. Но только две попали в огромного орка посреди лагеря. Одна вонзилась в грудь, другая – в мясистое бедро. И обе отскочили от пронизанной костьми плоти.

Кавалеро бросились за щитами и копьями, которые оставили, чтобы заняться лошадьми. Орк медленно повернул лысую голову и зыркнул на них.

Тогда они обратились в бегство.

По крайней мере, попытались.

Орк ринулся с такой скоростью, что Блажка своим затуманенным взором не могла за ним уследить. В одно мгновение настигнув их, он стал хватать ноги и разбивать головы о камни, разбрызгивая кровь и мозги. Рамон крутанулся, попытался принять мужественную стойку. Выставил щит, ударил копьем. Сталь встретила плоть. И согнулась. Ужасный тяжак отшвырнул его щит в сторону и раздавил череп Рамона, хлопнув ладонями. Хруст был слышен даже поверх ржания лошадей.

Самым быстрым из кавалеро удалось немного оторваться: дрожащие ноги унесли их от места бойни насколько могли далеко. Орк, не став их преследовать, выпрямился перед обезумевшими лошадьми. Животные больше не могли выносить его присутствия. Веревки лопнули, и лошади сорвались с места, но орк успел схватить одну, впившись пальцами ей в шею и живот. Бугай поднял брыкающееся животное над головой и запулил в убегающих мужчин. Визжащее тело врезалось в них, раздавив и сбив с ног. Звук трескающихся костей – а потом последний жуткий глухой удар. Лошадиная туша застыла, прижав пораженных людей к земле.

Разведчики, рассыпав проклятия, повернули своих животных и пришпорили их, чтобы убраться прочь. Орк лишь слегка поднял голову. Псы ушли с гребня, их смех стал громче, когда они начали спускаться по склонам с обеих сторон.

Всадникам было не уйти.

Орк переключил внимание.

Прошелся по лагерю в сторону миндаля. В сторону Блажки.

Она попыталась встать. Чтобы сбежать. Для этого нужно было вдохнуть. Чего она сделать не могла. Она вдыхала, но воздух будто встречал стену. И она оставалась на земле. Ее легкие забились так, что, казалось, лишь в начале дыхательного пути было чуть-чуть свободы. Блажка использовала эту свободу, чувствуя, как она сжимается с каждым ее вымученным вдохом. Босая нога скользнула под нее и перевернула на спину. Затем орк, наклонившись, схватил ее за шею и одной рукой поднял в воздух. Она заболталась, как болталась недавно Нежка. Стала задыхаться, как задыхалась Нежка. Ее душило месиво – жесткими пальцами тяжака. Он поднес ее к своим глазам. Янтарные радужки сверкали в свете костра, с презрением изучая ее лицо.

Сквозь пляшущие черные точки Блажка увидела, что орк раскрыл рот, а потом его теплый влажный язык, почувствовала она, скользнул по ее щеке.

– Ул улма’хуук.

Голос прозвучал далеким громом, прокатившимся из глубин Дар’геста.

Черные точки слились в беспросветную тьму, и Блажка умерла с этими словами.

«Ты слаба на вкус».

Глава 13

В аду было жарко. И светло, как днем.

Блажка продрала глаза и тут же поплатилась за свою дерзость. Она крепко зажмурилась, но веки мало защищали ее от пробивающегося света. Испуганная и ослепленная, она почувствовала рыхлую землю щекой и между пальцами. Еще был звук. Влажный. Неравномерный, но резкий. Зазубренные камни, скользящие в промокшем мешке. Это было ее дыхание, затрудненное и мучительное, едва способное пробиться к сухой земле, к которой она прижималась грудью. Не раскрывая глаз, она оттолкнулась. Слишком рано. Содрогнувшись и почувствовав головокружение, она снова уткнулась в землю, шлепнувшись скулой на плотно утрамбованные камешки. Наказанная таким образом уже дважды, она решила подождать. Подождать, пока не привыкнет к слепящему свету, пока не прочистятся ее легкие, пока не обретут уверенность руки и ноги. Пересилить свет и унять дрожь этой выдержкой она могла, но дыхание ее оставалось прерывистым и неглубоким. И все же она предприняла вторую, более медленную попытку сесть, и на этот раз ей удалось.

Блажка приоткрыла глаза и вспомнила то, что однажды сказала ей Колючка:

«Мне кажется, самый худший ад – это тот, что похож на жизнь».

Осмотревшись вокруг, Блажка распознала гребень. На его вершине уже не было псов, но у подножия валялись мертвецы. Беспорядочно разбросанные и совершенно неподвижные. От костра осталось одно черное пятно, вступавшее в резкий контраст с красными пятнами вокруг. Рядом на равнине пировали стервятники – над тушами, прежде бывшими лошадьми.

Блажка встала, подобрав ноги, и зашипела от внезапной боли в ребрах. Она осмотрела ее источник и увидела грозную на вид колотую рану. Осторожно ее ощупав, она вспомнила стрелу из собственного тренчала, проткнувшую кавалеро. Она коснулась затылка. Волосы слиплись, грязь и кровь было не разделить, но боль в черепе и рубец от кистеня Мането утаиться не могли.

Блажка снова осмотрелась: ранения заставили ее хорошенько задуматься.

Неужели она все еще жива?

Она неуверенно подошла поближе к гребню. Изучила трупы – одними глазами, потому что чувствовала себя слишком слабой и одеревенелой. Смерть и ее атрибуты практически лишили кавалеро всяких различий. Лишь у немногих были видны раны, нарушавшие эту дивную грань между сном и смертью. Только мелкие, отвратительные детали их выдавали. Позы, какие может принимать лишь труп. Полуприкрытые невидящие глаза. Плюс уль-вундуласские мухи, которые никогда не знали покоя. Оглядывая убитых, Блажка задумалась, почему ее туша не портится сейчас вместе с ними. Огромный орк, невосприимчивый к стали, спрыгнул с гребня, с его смертельной высоты, и… разбил всех этих мужчин. Одной своей неприкрытой, дикой свирепостью. И он управлял псами, натравил их на охоту. Мерцающие в мареве стаи ястребов, ужинающих на равнине, служили свидетельством того, что псы настигли добычу.

Она сошла с ума. Ее рассудок не выдержал скорби и боли, вот в нем и родились видения. Она умерла, и ее ад состоял из иллюзий ее предсмертного часа.

Да… она знала, что псы реальны. Ее братья их видели. Их следы были налицо. Ее братья их тоже видели. Равно как и следы орка. Блажка прошла по ним назад к тому месту, где лежала, где орк схватил ее и назвал слабой. Осуждение. Обличение. Почему он позволил ей жить? Орков таких размеров и силы никто не знал. Орков, способных пощадить полукровку, не могло существовать.

Блажка прошаркала по следам в поиске ответов. И первой нашла Нежку.

Кавалеро оттащили ее от дерева всего на несколько шагов, прежде чем появился орк. Ее бросили, на растянутой и лишенной цвета шее все еще висела петля. У Блажки чуть не подкосились колени. Она все же позволила им согнуться, но лишь для того, чтобы просунуть руки под Нежку. Затем, прижав ее к себе, Блажка снова поднялась. Она не собиралась ни оставлять Нежку стервятникам, ни хоронить здесь вместе с ее убийцами. Нет. Она собиралась унести ее отсюда. Если это был ее ад, значит, ей самой было решать, как страдать.

Она двинулась с места.

Солнце било яростным молотком. Нежкина спина принимала его зной сверху. Свет и жар, отраженные от выжженной земли, приходилось переносить Блажке – как и тяжесть ее мертвой спутницы. Она остановилась всего раз, чтобы снять бригант и немного сдвинуть Нежку на плечах. Освободившись от веса одежды, она двинулась дальше, стараясь держаться юго-запада, но полностью взошедшее солнце не помогало ее затуманенному взору твердо следовать по заданному курсу. Юго-запад. В то место, где можно найти убежище. Кастиль была ближе, но она сулила только смерть.

Тело Нежки давило на нее мертвым грузом. Блажка все хотела остановиться, положить ее на землю и собрать тур из камней. Но продолжала двигаться вперед.

Она не представляла, сколько прошла. Обычно расстояние в пустошах она оценивала, сидя на свиной спине, и измеряла в шагах стандартных свиных походок. Пешком по Уль-вундуласу ходили и оставались в живых только орки. Все остальные становились добычей для стервятников.

Потея, испытывая боль, Блажка сощурилась и пригляделась. Нужно было взобраться на холм, посмотреть сверху. Тащить Нежку по каменистому склону было бы утомительно, но и бросить ее она не могла.

Не имея выбора, она начала подъем.

Первые несколько шагов придали Блажке уверенности. Но скользкая рыхлая земля и коварные камни быстро свели ее на нет. После четверти пути по склону ее бедра уже горели, а плечи сводило от попыток ровно удержать Нежку. Каждый выдох звучал с тихим напряжением. Каждый шаг вперед смачивался сотней капель с носа и подбородка. На половине пути она уже думала положить Нежку на минуту, чтобы дать отдохнуть спине. Но мысль о том, что ее придется поднимать обратно, отпустила эту идею, и ее унес до боли слабый ветерок. Наконец, она достигла вершины гребня.

Уль-вундулас наградил ее усилия видом на пустоши во все стороны.

«Ну нахрен».

Она принялась спускаться.

Вторую половину дня она провела в поисках ровной дороги. Идти по прямой она никак не могла. Сухие ущелья, рыхлые камни, холмы – все вынуждало Блажку петлять. В ее сознании жила надежда найти лимон или грушу, которые будут расти за следующим поворотом, – что-нибудь, что позволит ей смочить рот и внесет хоть какое-то разнообразие в окружающую местность. Но пустоши лишь насмехались над подобными надеждами. Они предлагали только жару и трудности. Солнце опустилось ниже, дразня ее тайнами запада, но направление больше не имело значения. Она стала рабой ровной поверхности.

В какой-то момент валуны и хребты перестали преграждать ей путь и сосредоточились вдоль него. Получившаяся тень вызвала вздох облегчения. Вперед, только вперед. Блажка убедила себя, что углубляется в ящикообразный каньон и сможет из него выйти. Думая иначе, она бы точно зашла в тупик. Она стала замечать дубы. Будь Блажка в седле, упавшие желуди порадовали бы сейчас ее варвара. Но ее сухой язык они ничем не привлекали. Когда деревья стали собираться в настоящую рощу, она принялась следить, нет ли поблизости воды.

Но сперва она нашла капище.

Шагая под сенью дубов, она наткнулась на него неожиданно. Это была сломанная колонна из резного мрамора, с зазубренной верхушкой на уровне груди. Белизна камня была запятнана накопившейся за долгие годы грязью, его захватывали в объятия лозы, как увядшие, так и цветущие. Округлый, весь в бороздках, камень имел квадратное основание и достигал ширины с дождевую бочку. Под ним лежал забитый козел, чьи обнаженные розовые внутренности усеивали черные точки мух. Вокруг козла валялись десятки мертвых змей – одни свежеубитые, другие иссохшие; большинство сгнили, превратившись в хрупкие скелетики – с тонкими ребрами, все еще держащимися на позвоночниках, и клыкастыми черепами. Воздух наполнял тошнотворно-сладкий запах разложения.

Блажка выругалась про себя. Она хоть и не видела никогда подобных капищ, но знала, что это предвещало.

Последние блуждания привели ее на землю кентавров.

Отступив от колонны, словно та была столь же опасна, как принесенные в жертву животные при жизни, Блажка развернулась и спешно направилась обратно. Когда она почти добралась до края рощи, голоса и топот копыт возвестили о крахе ее надежды выжить. Здесь были деревья, чтобы укрыться, но она не могла сделать это быстро и бесшумно. Мысль вступить в бой казалась нелепой и утомительной. Это была ее ошибка, и спорить было бессмысленно.

Блажка встала на месте, ожидая приближения кентавров.

Их было трое – две женского пола и один мужского. Они скакали беспечно и так же общались между собой. Даже смеялись. А почему бы и нет? Дура-полукровка забрела в их рощу слабая, усталая, без свина и без оружия. Здесь было над чем посмеяться. Но их голоса затихли, когда они заметили Блажку, и резко остановились. Она ожидала безжалостных ухмылок в предвкушении кровопролития. Но увидела только раскрытые от удивления глаза. Самки сжимали в руках корзины, у самца была только лопата с длинной ручкой. Оружия при себе у них не оказалось. Троица неуверенно переглянулась, тревожно переминаясь с одного переднего копыта на другое.

Они не знали, что она здесь. Ее присутствие стало для них такой же неожиданностью, как для нее – их капище.

Самка в центре, не сводя глаз с Блажки, заговорила со спутниками напряженным шепотом. Самец тихо ей ответил. О чем они говорили – было для Блажки загадкой. Другая самка указала то ли на нее, то ли на Нежку, и проговорила что-то с явной тревогой. Они немного настороженно посовещались между собой. Вероятнее всего, спорили, кому поскакать за воинами, чтобы те пронзили незваную гостью копьями. Блажка прикинула, насколько быстро это произойдет. Скорее всего, не очень.

Когда решение было принято, самки передали свои корзины самцу. Затем они подняли руки, выставив перед Блажкой ладони. Старшая заговорила с ней – слов было не разобрать. Самки, не опуская рук, медленно приблизились. Их жест призывал к спокойствию и миру, при этом предостерегая Блажку: они опасались, что она выстрелит и нападет на них. Черт, Блажка сама точно так же подходила бы к возбужденному свину.

Она оставалась на месте и наблюдала за самцом, когда самки начали немного расходиться в стороны, отдаляясь друг от друга. Старшая продолжала свой поток слов, главным образом успокаивающих, но приправленных испугом. Они остановились на расстоянии плевка. Старшая несколько раз повторила одну и ту же фразу. И еще медленнее, чем прежде, они приблизились и потянулись…

К Нежке!

Блажка дернулась, попыталась отстраниться, но внезапное движение заставило ее споткнуться, лишившись той немногой устойчивости, что у нее оставалась. Она начала падать.

Кентавры метнулись вперед, схватили Нежку за ноги и плечи, поймав ее. Лишившись ее веса, Блажка почувствовала головокружение и позволила земле приветствовать свой зад. Самка, подогнув передние ноги, положила Нежку себе на спину.

Блажка села, и гордая мысль о смерти стоя больше не казалась ей такой важной. Она останется сидеть здесь на заднице, когда полетят копья, и это не ухудшит ее мнения о себе. Старшая самка что-то сказала, затем резко защелкала языком, отправив младшую, чтобы та забрала корзины и поскакала в рощу. Послала привести убийц. Самец тоже получил какое-то указание, но его лицо от услышанного помрачнело, и он будто бы захотел возразить. Самки ответили уже строже и изобразили жесты, не допускавшие никакого неповиновения. Он отправился прочь.

Оставшаяся самка-кентавр осторожно подогнула ноги, приопустив свое большое лошадиное тело. Затем указала на Нежку и со скорбным лицом произнесла несколько слов. Черт, она думает…

– Я знаю, что она мертва, – прохрипела Блажка. – Я не сошла с ума.

Не сошла с ума. Не умерла.

Самка протянула руку и медленно, очень медленно приподняла Блажкину рубашку. Та не попыталась ей помешать. Теперь, сидя на земле, она могла только оцепенело смотреть перед собой.

Самка зашипела, увидев ее колотую рану, и отпустила рубашку.

Затем вернулся самец – с собой он принес немного дров. Затем, присев так же, как самка, принялся разводить костер. Когда дрова были выложены, он снял с плеча висевший у него рожок и извлек оттуда что-то слабо дымящееся. Высыпав это на ладони и сложив их лодочкой, он тихонько дунул, и тлеющий сверток разгорелся. Кентавр осторожно подложил его под дрова. Вскоре огонь набрал силу, и самец стал подкладывать больше дров, раздувая его сильнее. Затем вернулась младшая самка, ее корзина теперь была полна желудей, которые она высыпала перед старшей, прежде чем ускакать снова. Старшая, взяв плоский и острый камни, принялась разбивать их кожуру и перемалывать плоды.

Наблюдая за всем этим, Блажка стала понемногу соображать своим ослабленным умом. Они помогали ей.

Очередная шутка ее ада. Иначе быть не могло. Лошаки были кровожадными убийцами, рыщущими в своих разрозненных, обходимых стороной землях, пока Предательская луна не звала их сеять смерть и насилие.

Не сошла с ума. Не умерла.

Очевидно, солнце нагрело ее мозг и ее обуяла жажда так, что она впала в бред. Поняв, о чем она думает, мираж младшей самки вернулся с бурдюком воды и дрожащей рукой предложил ей.

Блажка схватила его, заставив кобылку, вздрогнув, отскочить от нее, перевернув бурдюк, она жадно направила воду себе в рот. Вода была теплой, илистой и восхитительной. Она ожидала, что вода превратится в пыль, задушит ее, что сам бурдюк растворится в воздухе. Но жидкость все лилась ей на язык, а она алчно ее глотала. Наконец, оторвав губы от бурдюка, она упала рядом с Нежкой, предавшись блаженному миражу.

Открыв глаза, она увидела звезды и услышала стрекот сверчков. На дубах вокруг играл свет костра. Сев, она ощутила пульсацию в голове и поняла, что все еще находится в роще. Нежка была еще рядом, еще мертвой, но теперь покоилась на ладно сложенном незажженном погребальном костре. Ее тело было очищено. Блажка поднялась и почувствовала под рубашкой что-то липкое. Осмотрев себя, обнаружила, что ее рану покрыли некой блестящей мазью.

Если кентавры ей привиделись, это значит, что Блажка сейчас спала, а они забрались в ее сон. Теперь их было семеро, они собрались у самой кромки рощи. Там горел другой костер, более крупный, и они стояли вокруг, каждый держал в руках по кольцу из плетеного тростника. Распевая песни на своем странном языке, кентавры держали эти кольца у себя над головой. Блажка проследила за их устремленными вверх взглядами, и ее охватило дурное предчувствие, когда она увидела луну. Она светила только четвертью и казалась вполне нормальной, но глаза лошаков все равно были обращены к ней. Блажка погрузилась в отчаяние, ожидая, что луна сейчас растворится у нее на глазах и ее спасители обратятся в хищных зверей. Но луна оставалась прежней.

Опустив тростниковые кольца, кентавры поднесли их к огню. Как только те зажглись, они снова потянули кольца к небесам и держали до тех пор, пока пламя не стало обжигать им руки. Тогда каждый кентавр подбросил свое кольцо вверх так, чтобы оно закрутилось в воздухе, потом поймал и подбросил снова. Они касались горящих венков ровно настолько, чтобы подбросить их снова, и повторяли это действие, пока те не развалились и тлеющие стебли не улетели в ночь. Пение прекратилось, и кентавры на миг замерли. Затем они разошлись с мрачными лицами – все, кроме самки, которая первая села на колени и колола желуди. Она повернулась, увидела, что Блажка наблюдала за ней, и подошла к ней с головешкой из костра. Заговорив, она указала на корзину, стоявшую рядом и накрытую куском шкуры. Блажка заглянула внутрь и обнаружила там хурму, козлятину, инжир и ощутила всю силу собственного голода. Самка сняла с себя еще один бурдюк и передала ей.

– Спасибо, – сказала ей Блажка.

Самка сдвинула брови, словно пыталась вспомнить ответ на загадку. Затем, без всяких слов и жестов, передала головешку Блажке, а потом повернулась и убежала в глубь рощи, куда уже не проникал свет костра.

Блажка положила головешку в маленький костер.

И начала есть.

Трудно было не проглотить все содержимое корзины сразу, несмотря даже на то, что пищи в ней оказалось немало. Но она все же немного оставила – на следующий день. За нынешней ночью последует день – в этом она была все более уверена по мере того, как наедалась. Это был не сон, не видение, не ад. Ужасы, загадки – все это было реальным. Блажка не сошла с ума, хотя еще недавно в пустошах ей и казалось, что она теряет рассудок. Иначе почему она взгромоздила на себя мертвое тело, а не еду и оружие?

Почему…

Взяв бурдюк, Блажка подошла к погребальному костру. Кентавры смыли с Нежкиного лица кровь и грязь, но стереть след от петли было невозможно. Блажка смочила водой губы мертвой полукровки. Она и раньше так делала – когда они были детьми.

Тогда в приюте бушевала болезнь. Их с Овсом она не тронула, а вот Шакал слег. Как и Нежка. Им тогда было лет по семь-восемь. Одна из малышек умерла, помнила Блажка, хилячная девочка. Она боялась, вдруг то же ждет и Шака с Нежкой, и не хотела от них отходить. Берил показала ей, что надо делать, как сбить жар. В ту ночь она не спала и ждала, пока ее друзья окажутся вне опасности. Сегодня, однако, никакое бдение не поможет.

Блажка вернулась к огню и взяла головешку.

– Найди покой, сестра, – прошептала она.

И не сводя взгляда с Нежкиного лица, она подожгла костер.

Утром ее вырвал из сна звук приближающихся копыт. Полная сил после отдыха и еды, Блажка вскочила на ноги и увидела вернувшегося кентавра-самца.

– Да ну нахрен…

Она, не веря своим глазам, увидела, как кентавр вел Щелкочеса. Когда свин приблизился, сосредоточенный на чем-то прикрепленном к шесту, который держал кентавр, у Блажки отвисла челюсть. На ее варваре все еще было седло, хотя тальвар пропал. Она подошла к варвару с радостным вздохом. Щелкочесу до нее не было дела. Его занимало то, что использовалось как приманка. Кентавр снял с кончика шеста черный комок и бросил Блажке. Это оказался бесформенный черный, едко пахнущий гриб.

– Чертов трюфель, – проговорила она, бросая его Щелку, чтобы тот с наслаждением шумно его сожрал.

Это была редкость, которой в копыте свинов никогда не кормили, но после того, как Щелкочес так нанюхался его запаха, отказать ему в этом удовольствии было бы жестоко. Пока он жевал, Блажка осмотрела зверя. Тренчальную стрелу из бока ему вынули и замазали рану той же мазью, что и рану самой Блажки. Теперь напрягать его было не слишком разумно, но ехать на свине верхом она определенно уже могла.

Кентавра Блажкины рассуждения не интересовали. Он взвалил шест на плечо и, кивнув на свина, что-то проговорил, а потом указал на путь из рощи.

– Похоже, мы исчерпали все гостеприимство, – заметила Блажка Щелку.

Варвар все еще не отошел от трюфеля – хотя того давно и след простыл – и только неблагодарно хрюкнул в ответ. Воспользовавшись его смятением, Блажка сложила остатки еды, что дали ей кентавры, в седельную сумку. Больше брать было нечего. От погребального костра остался только пепел.

Блажка запрыгнула в седло и толкнула Щелкочеса, чтобы тот повез их подальше от следящего за ними кентавра, этих деревьев и ущелья необъяснимой благотворительности. Она направилась в единственное место, что могло ей теперь помочь. Единственное, куда она хотела попасть.

На юго-запад.

Глава 14

Часто говорилось, что в Уль-вундуласе богов нет. Однако это было далеко от правды.

Хиляки поклонялись кучке бессмертных похотливых пьянчуг и властных девственниц, поэтому редкий поселенец не приносил какую-нибудь иконку из Гиспарты и не зажигал свечи по ночам, шепча мольбы о защите. Блажка этих глупостей не соблюдала, как и почти все полуорки. Никого еще из тех, кто молится статуэткам, это не спасло от орочьего ятагана.

Но был в Уль-вундуласе один бог, чью силу было трудно отрицать, потому что она видела ее собственными глазами. Один бог, который был здесь до того, как Гиспарта отдала эту землю дерзким полукровкам.

Белико, Хозяин-Раб.

Через два дня после выхода из ущелья кентавров Блажка ступила на его территорию.

Вера в древнего воителя, бывшего сперва человеком и затем ставшего богом, была основой жизни для полуросликов, равно как и уньяр – племени хиляков, потомков солдат Белико, присягнувших защищать его храм в Страве. Хотя Страва являет собой древнюю башню, примостившуюся на вершине отвратительного рукотворного холма, истинное ее святилище находится под землей. Однажды, когда они лежали в постели, Шакал пытался описать Блажке лабиринт низких тоннелей, соединявших подземные гробницы Белико и его войска, и воспоминания явно его взволновали. Они с Блажкой решили, что лучше еще раз трахнуться, чем обсуждать это дальше.

Блажка не бывала здесь с тех пор, как они с Овсом, Шакалом и Штукарем приходили сюда с девкой из Рогов, которую спасли от Месителя. Шакал получил тяжелое ранение, сражаясь с болотником, и искал помощи Верховного жреца Белико. Тогда еще об этом никто не знал, но тот случай изменил все. Шакал был излечен, но Зирко заставил его дать клятву, которая впоследствии оказалась нерушимой. Ритуал также придал Шакалу жизненную силу, которую можно было описать лишь как неестественную. Без этого странного дара он, возможно, никогда бы не смог спасти Ублюдков от Штукаря и Ваятеля. Без этого дара он, возможно, не ушел бы из Уделья и не охотился на чародея, ожидая, пока его дернут за веревочки, как марионетку, бог и его земной слуга-коротыш.

Уньярские всадники встретили Блажку прежде, чем она увидела холм и башню. Их извечная настороженность была ей не в новинку, но на этот раз все обстояло как-то иначе. Раскосые глаза всадников смотрели на нее пристально и с подозрением, а мощные изогнутые луки у них в руках уже были заряжены стрелами. Даже движения их крепких скакунов казались беспокойнее обычного.

– Я Блажка, вождь Реальных ублюдков, – представилась она. – Мне нужно поговорить с Героем-Отцом.

Один из уньяр едва заметно кивнул, но вслух ничего не сказал.

Сопровождение доставило ее в Страву, в молельную деревню. Уньяры были как всегда трудолюбивы. В поездке мимо их жилищ открывалось целое действо, состоящее из выпаса скота, оперения стрел, ткачества и стряпни. Всадники уверенно вели ее через дебри, пока наконец не натянули поводья перед хижиной, которая ничем не отличалась от сотен других, что они проехали до этого. Снаружи стояла пара уньярских стариков, мелких и сморщенных, будто иссохшие фрукты. Было ясно, что Блажке пора спешиваться, и она вылезла из седла.

Едва ее ботинки коснулись земли, всадники развернули свои лошадей.

– Мне нужно поговорить с Зирко! – крикнула Блажка им вслед. Но единственным ответом ей была пыль, что взметнули копыта удаляющихся животных.

– Тебе придется подождать, как и нам, женщина.

Низкий голос донесся из хижины напротив. Дюжий полуорк вынырнул из-под шкуры, прикрывавшей вход в хижину. Его размеры и отсутствие волос и бороды выдавали в нем троекровие, а поверх мускулов у него был слой упитанной плоти. Пара полукровок, вышедших за ним вслед, тоже были трикратами. Копытные татуировки говорили, что все они были посвященными Мараных орками. Первый трикрат оглядел Блажку с головы до ног и, презрительно ухмыльнувшись, направился в сторону, противоположную той, куда поскакали уньяры, и его братья – хвостиком за ним.

Застигнутая появлением полуорков врасплох, Блажка ничего не ответила, но спустя мгновение двинулась за ними вслед, поведя Щелкочеса и не обращая внимания на непонятные слова пожилых уньяр, которые все еще стояли перед хижиной. Она хотела догнать троицу Мараных и потребовать ответа, что тот бугай имел, нахрен, в виду, но по пути заметила других полукровок и затормозила. Те слонялись у хижин, некоторые при этом попивали из глиняных кувшинов. Другие, увидела она, пасли свинов в веревочных загонах, расположенных поодаль от жилищ. Это были братья из Дребезгов, Казанного братства и Сыновей разрухи. Блажка схватилась за голову.

Кентавры все-таки призвали ее.

Предательскую луну.

– Блажка?

Голос был знакомым. В нем чувствовалось потрясение. И облегчение.

Она обернулась и притянула к себе Меда, чтобы заключить его в объятия. Глаза Меда встревоженно округлились, когда он заметил ее потрепанный вид.

– Где?.. Вождь, мы думали…

– Знаю. Слушай, Мед, мне нужно поговорить с Зирко. Пока тавры не пришли. Это не может ждать.

Мед изогнул бровь.

– Это не Предательская.

– Что? Тогда какого хрена здесь делают все эти полукровки?

– Нумения Горперетос.

Теперь недоумение охватило уже Блажку.

– Зирко всех созвал, – пояснил Мед. – Он просил приехать всех вождей.

– Черт. – Блажка вздохнула. Она забыла об этом. Черт, да и ей было плевать. – А в чем причина?

– Мы не знаем. Шквал, Сеятели и Клыки еще не прибыли. Опаздывают. Нумения была еще вчера, так что чего бы Зирко ни хотел, это не связано с конкретным днем. Я думаю, он просто хотел дать нам время, чтобы все собрались вместе. Но никому не дали с ним увидеться, хотя все и спрашивали о нем, кто громче, кто тише.

Блажка глянула на улицу вдоль хижин, где бурлящая деревенская жизнь поглощала троекровных.

– Кажется, я только что видела вождя Мараных орками.

– Шишак. – Мед кивнул.

– Наверняка этот тупой громила громче всех ворчал.

– Он и Кашеух в основном. Хотя Заруб уже тоже устал ждать.

– Заруб – это мастер копыта Дребезгов?

– Ага. А Кашеух – Казанного братства.

Блажка знала некоторых вождей по имени или по репутации, но никого не видела. Общение между копытами не было хорошо налажено. Черт, Ваятель вообще не встречался с другими мастерами на Блажкиной памяти.

Она усмехнулась Меду.

– А вождь Ублюдков что говорит?

– Думал, кто-то должен был приехать, – ответил он смущенно. – Но голосования не было.

Блажка с грубой признательностью потрепала его по плечу.

– Ты правильно сделал. Кого из братьев взял с собой?

– Никого. Только Лодыря с Мозжком. – Мед поднял культю. – Чтобы, если Зирко захочет нас убить, копыто потеряло только однорукого ездока и пару кочевников. К тому же после этого мы собирались ехать в кастиль. За тобой.

Блажка хотела сказать ему, насколько он ценен для копыта, что Ублюдки наверняка загнулись бы без него, но любые слова показались ей недостаточными. Поэтому она только улыбнулась, взъерошила его эльфийский гребень и обозвала Меда дурачиной.

Он вынес ее игривые оскорбления с улыбкой, но когда она закончила, его лицо стало серьезным.

– Вождь, что с тобой случилось?

Блажка набрала в грудь воздух.

– Тебя разместили вместе с кочевниками?

– Да.

– Тогда идем сюда. У меня, кажется, хижина с двумя уньярами, твердыми как орехи.

Они заговорили, сидя на полу рядом с кострищем. Старики, муж и жена, суетились рядом, подавали чай и миски с творогом, а Блажка рассказывала Меду о том, что случилось с ней после того, как она покинула Отрадную. О Бермудо и пушках, об уничтожении борделя и казни всех, кто в нем был, о попытке отвезти Блажку в Гиспарту, об убийстве Нежки. Она рассказала и о кентаврах, но по-настоящему Мед удивился, когда услышал об огромном орке.

Мед почесал затылок.

– Он спас тебя от кавалеро и оставил в живых? Не слышал, чтобы тяжаки так поступали, не говоря уже о гиенах.

Блажка ответила молчаливым согласием. Мед последовательно стучал пальцами – сначала большим, потом указательным, потом средним и так далее, а затем обратно. Он делал так, только когда его разум ухватывался за какую-то идею и пытался ее обуздать.

– Что? – спросила она.

– Насчет той ночи, когда мы видели псов. Они же убили Щербу. Но не… – Мед замялся в нерешительности. Блажка склонилась к нему, настаивая, чтобы он продолжил. – Не тронули женщин. Щерба защищал их, но стая была большая и вполне могла разделиться. Но почему она не тронула их? Почему не загрызла тебя?

«Ты слаба на вкус».

– Думаешь, этот урод посчитал, что женщины не стоят того, чтобы их убивать?

Мед покачал головой.

– Я не знаю. Может быть, ты стоишь того… что можешь дать, пока жива.

Блажка увидела страх, что ему пришлось пересилить, чтобы высказать эту догадку.

– Он не насиловал меня, Мед.

Его облегчение сменилось еще большим замешательством.

– Так это еще меньше похоже на орка.

Он не шутил, но Блажка не смогла сдержать смеха.

– Кстати о женщинах. Как наши три новые соплячки?

– Инкус и Дача быстро учатся. А Аламра… – Мед скривил губы.

Блажка с пониманием подняла брови.

– Так и думала.

Мед не дал воцариться тишине.

– Так что будем делать, вождь? Со всем этим?

– Мне нужно поговорить с Зирко. Он единственный, кто может хоть что-то знать об этом долбаном тяжаке. Я не хочу начинать войну со Стравой, чтобы его увидеть, но они не дают мне особого выбора. Ты говоришь по-уньярски?

– Очень плохо. Мозжок, кажется, может.

– Приведи его.

Мед вскочил на ноги и вышел из хижины.

Уньяр поставил Блажке на колени миску с клецками. Когда она ела уже вторую порцию, Мед вернулся без Мозжка. Вид у него был встревоженный.

– Что-то случилось? – Блажка разом проглотила клецку.

– Он уезжает.

– Ну уж нет, нахрен!

Блажка последовала за Медом, когда он вышел в проулок. Пробираясь мимо людей, он повел ее к одному из свиных загонов. Мозжок был там, уже заканчивал готовиться к отъезду. Увидев приближение Блажки, он взглянул на нее поверх седла, но не остановился.

– Прости, вождь, – сказал он, привязывая сумку к седлу. – Рад видеть, что вы еще дышите, но остаться не могу.

– Мне нужно знать причину.

– Только что приехали Сеятели.

– Ты не должен бояться бывших братьев, – ответила Блажка.

Мозжок хмыкнул. Он то и дело поглядывал на вход, словно ожидая, что его старое копыто ворвется в загон в любой момент.

– Есть вражда. Между мной и Гробом. Вражда.

– Страва – нейтральная земля, – сказала ему Блажка. – Здесь он тебе ничего не сделает.

Белокурые бакенбарды Мозжка выгнулись, когда он мрачно усмехнулся.

– Ты не знаешь Гроба. Лютее полукровки нет и не было. – Он стрельнул глазами на Меда. – Знал бы я, что здесь будет за встреча, хрен бы поехал. Я и так продержался здесь сколько мог.

– Ты не похож на труса, Мозжок.

Он ощетинился.

– Меня так еще никто не называл.

– И хорошо. Потому что ты нужен мне здесь. Ты говоришь по-уньярски?

– А как, ты думаешь, я узнал, кто едет? У меня все раскосые глаза на стреме.

Мозжок отвел глаза и напряг руки, готовый запрыгнуть в седло, когда в загон въехала троица полукровок. Увидев, что это не Сеятели черепов, он расслабился. Но не намного.

– Мне нужно к Зирко, – надавила Блажка. – Уньяры думают, я пришла на его зов и просто воплю, как все эти нетерпеливые полукровки, но я здесь по другой причине. Зирко сам захочет меня выслушать. Мозжок, мне нужен кто-то, кто сможет с ними поговорить и объяснить это. Ты хотел шанса остаться с Ублюдками, и пока ты кажешься мне достойным ездоком. Но если ты сбежишь сейчас от своего старого копыта, ты потеряешь и шанс попасть в новое. Места, куда может пойти кочевник, исчезают. Тебе нужен дом, а Ублюдкам нужны полукровки. Нахрен этого Гроба! Нахрен Сеятелей. Покажи им, покажи мне, что ты Реальный ублюдок.

Мозжок стиснул заросшие челюсти. Задумался на минуту, а потом встретил ее взгляд.

– Хорошо. Я постараюсь устроить тебе встречу с полуросликом. – Он указал на Меда. – А ты расседлаешь Мертвую Невесту.

– И, Мозжок… – сказала Блажка, когда он двинулся вокруг свина. – Давай быстрее.

Кочевник, улыбнувшись, вышел.

Мед принялся снимать седло с Мертвой Невесты.

– Как справишься, можешь посмотреть Щелкочеса? – спросила Блажка. – Его ранили стрелой, и я не хочу, чтобы рана загнила.

– Конечно, вождь. – Через мгновение взгляд Меда прояснился. Он попытался это скрыть, но она заметила.

– Что?

– Хорек должен мне месячную порцию вина. – Мед позволил себе улыбнуться. – Мы поспорили, что ты знаешь, как мы зовем твоего свина.

– Смешные вы стручки, каждый из вас, – сказала Блажка. – Вернусь-ка я пока в хижину и объемся там насмерть.

Троица всадников занялась своими варварами. Подойдя ближе, Блажка узнала Красного Когтя – старого полукровку, который помог Шакалу и сопроводил поселенцев из Отрадной в Пучину.

Блажке словно бросили в живот холодный камень.

Это означало, что трое ездоков были посвященными Шквала бивней.

Красный Коготь увидел, что она идет, и сказал что-то полукровке, еще более седому, чем он сам.

– Блажка, – сказал мастер Шквала, обходя своего варвара. – Наконец мы встретились. Я Свиная Губа.

Почему его так звали – было видно сразу. Его нижние клыки сильно выпячивались, чтобы потом загнуться поближе к носу. Такими зубами обладали большинство полукровок, но никогда еще Блажка не видела, чтобы у кого-то они были настолько огромными.

Блажка сжала протянутую руку.

– Сожалею о ездоках, которых вы потеряли, когда пытались нам помочь.

Он принял ее слова с твердостью опытного вождя.

– Они были хорошими братьями. Я желал бы только, чтобы вы вернули их останки, чтобы мы в Пучине могли их оплакать.

Блажка с сожалением кивнула.

– Мне жаль. Я также хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для Реальных ублюдков.

– В этом нет большой нужды, – ответил Свиная Губа. – Вы дорого за это заплатили.

– Вы приняли наш народ, когда пало Горнило, безо всяких обещаний платы и оберегали их, пока мы восстанавливались. Ублюдки в долгу перед Шквалом. И мы его вернем.

– Ты его вернешь, если расскажешь, зачем этот сосущий у бога коротыш заставил нас всех сюда приехать. – Блажка открыла было рот, чтобы ответить, но поняла, что Свиная Губа просто выражал свое недовольство. Он сделал глубокий вдох. – Тебе следует услышать это от меня. Я сожалею, но вынужден отозвать нашу помощь. В Шквале осталось всего семнадцать посвященных братьев. Я не могу позволить себе потерять еще ради проблем другого копыта.

Он не хотел терять еще ради пропащих, вот что он имел в виду. Ради копыта, чей вождь сошел с ума и которое потеряло свою крепость. Ради копыта, против которого был чародей и чья численность упала настолько, что они едва могли патрулировать свой удел. Свиная Губа не хотел больше терять ездоков ради копыта, чей вождь-побирушка стоял перед ним без тренчала и без бриганта.

И все же от этого его решения у нее вскипел мозг. Ей хотелось прокричать, что и он, и все его копыто – трусы и негодяи, что с семнадцатью ездоками им нечего бояться. Будь у Ублюдков семнадцать ездоков, они захватили бы целый мир! В этом же огне бушевало пламя иного толка – пламя, побуждавшее ее просить у Шквала прощения за гибель их ребят и за то, что им вообще пришлось помогать Ублюдкам. Самому же Свиной Губе едва удавалось скрывать жалость, которая подпитывала оба этих пламени.

Они не могли ее в чем-либо винить – это был бред. Но они винили, и правильно делали. Ведь она была вождем. Еще бо́льшим бредом было винить саму себя. Но самым бредовым было то, что она винила Шакала. Она часто задумывались, что он сделал бы на ее месте. Не любопытства ради, а серьезно спрашивала себя, со злобой. Что бы ты сделал, Шакаленок? Ты же так этого хотел. Хотя на самом деле нет, не этого. Не строить стены и учить сопляков, не кормить хиляков, побираясь у других копыт. Ты хотел не этого. От этого ты отказался!

Блажка ответила Свиной Губе единственное, что могла:

– Я понимаю.

Блажка напилась.

Она этого не планировала, но киноварь все еще лежала в ее седельной сумке, и Блажка приняла первую дозу за несколько дней. Сразу после этого, тогда было уже темно, Мозжок вернулся, качая головой. Уньяры не поддавались. Зирко не желал встречаться ни с кем из вождей-полукровок прежде, чем они соберутся все. Вынужденная остаться без дела, как бы это ее ни бесило, она удостоверилась, что Мед присмотрит за кочевником и не даст ему наткнуться на Сеятелей черепов, а сама спряталась в своей хижине, чтобы съесть все, что предложит ей пожилая пара. Если уж ей все равно здесь сидеть, то лучше было использовать это время, чтобы набраться сил. После тушеной баранины с хлебом пришел час перебродившего кобыльего молока. Блажка чуть не подавилась первым глотком, но кислый напиток притупил боль от лекарства Костолыба. А после второго блюдца ей стало совсем легко.

Каким бы мерзким на вкус ни было молоко, оно оказалось средством от растущего чувства вины за тот пир, что она себе устроила, пока ее народ голодал. Не помня, когда в последний раз у нее было столько вина, чтобы впасть в забытье, она быстро обнаружила себя плывущей в мутном потоке.

Кобылье молоко плескалось у нее в животе.

Она бродила по уньярской деревне, всюду нося с собой кувшин. Местные распевали песни под луной и плясали, даруя себе награду за очередной прожитый день. Дети перебегали дорогу перед шатающейся Блажкой, смеясь и крича друг другу. Каждая кучка людей, проходя мимо, приветствовала ее. Она не разбирала слов, но смысл их был ясен. Ее приглашали плясать, петь, отведать мяса с вертела и выпить еще кобыльего молока. Приглашали к себе. Уньяры были замкнутым народом, но их понятие о чести предполагало гостеприимство. Их широкие загорелые лица с узкими глазами, дружелюбно глядящими на нее, искренне улыбались Блажке, но она все шла дальше, оправдывая свою отрешенность опьянением. Она притворялась, будто не замечает еды, напитков и доброжелательных приглашений. Притворялась, будто не слышит имени Аттукхан, вновь и вновь звучащего в неясных ей речах.

Шакала здесь любили. Он, по верованиям уньяр, служил сосудом одного из их славных предков. И верование это зиждилось не на простом суеверии, а на действиях самого Шакала. Он сражался с кентаврами в одну из самых тяжелых Предательских лун в истории и спас Страву от падения. Что уж там, его здесь просто обожали. Поэтому ли они так улыбались и ей? Знали ли они, что она тоже его любила, даже больше, чем они? Знали, что она с ним трахалась? А был у них какое-то высокий титул для нее?

– Щелка Руки Аттукхана. Щелка Аттукхана. Аттущелка.

Она хихикнула. Даже пьяная, она понимала, что говорит, и осознавала, что зыркает глазами на каждого, кто обращается к ней. Мать их. Ей хотелось нарваться на драку. Здравомыслие пока ее не покинуло, но оно походило на ездока, который вцепился в спину разъяренного свина и мог лишь истошно вопить, наблюдая за происходящим. Блажка почувствовала острую необходимость врезать по первому улыбающемуся лицу, что ей попадется.

Когда она приблизилась к границе деревни, такое ей попалось. Здесь празднества проходили более шумно. Детей было меньше, а клановое устройство теряло свое значение. Здесь было где проявить себя холостым мужчинам, обесчещенным женщинам, пьяницам и гханозависимым. Лица здесь были далеко не так приветливы и больше готовы скалить зубы и бросаться оскорблениями. Больше заслуживали, чтобы им врезать.

Вокруг двух дерущихся мужчин образовалось кольцо восторженных зрителей. Было ли это организованным состязанием или противостоянием рьяных нравов – Блажка не знала, да ее это и не волновало. Она пробралась вперед толпы, вызвав жалобы тех, кого растолкала локтями, но остановить ее никто не попытался. Оказалось, это была всего лишь драка двух пьяных, и Блажке быстро наскучили их небрежные удары и вялые захваты. Она почти уже ринулась на них, чтобы стать третьей в их пьяной драке и оказаться там более эффективной, но ее вдруг остановило лицо, которое она заметила по ту сторону кольца.

Лицо, которое смотрело не на драку, а на саму Блажку, будто маска нарочитого спокойствия в потоке кипучего забвения. Оно было похоже на лица окружающих его уньяр, и все же мелкие различия нельзя было не заметить и с расстояния.

Похожие на миндалины глаза, только более широкие и ясные. Загорелая кожа, но без резкой смуглости, скорее с ровным каштановым румянцем.

И эльфийские черты, как у Рогов. Дело было не только в смуглом оттенке.

– Синица?

Блажка пробормотала это имя невнятно, понимая, что звучит, как очумелая дура. И так же выглядит – когда стала протискиваться в круг, чтобы добраться до эльфийки. Что-то вдруг заехало ей в бок. Она чуть не упала и выронила кувшин – тот разбился, ударившись о землю. Теперь она рассердилась и сломала нос драчуну, чьи действия это вызвали. Мужчина лишился чувств. Его противник, увидев падение, изменил предпочтения с такой быстротой вялого мышления, на какую способен только по-настоящему пьяный человек. Выкрикнув проклятия по-уньярски, он ринулся на Блажку. Она отступила в сторону, пусть получилось и неловко, и ухватилась за его затылок, повернула его и толкнула так, чтобы он упал. Это лишило его остатков равновесия, и мужчина повалился лицом в землю. Зрители вокруг зашумели, и Блажка не была уверена, что они выражали – одобрение или насмешку. Но павший пьянчуга явно не был доволен. С яростным кряхтением он попытался встать. Блажка пнула его в лицо. Он снова встретился с землей, но теперь остался тих и неподвижен.

Блажка подняла руку и указала ею на собственную голову.

– Ва гара Аттущелка!

Она оказалась единственной, кого это развеселило. Лица вокруг нахмурились, и ей стало трудно снова отыскать Синицу. Но та была на месте, все продолжала наблюдать. Блажка двинулась ей навстречу и уже почти добралась до толпы, когда эльфийка отвернулась. Она была в уньярской одежде, но мешковатые штаны, объемная рубаха и фуфайка из овчины не могли скрыть ее выпуклого живота. Она была на приличной стадии беременности, однако это не помешало ей быстро затеряться в толпе.

Сдвинув брови в замешательстве, Блажка неуклюже пустилась в погоню. Хмурые зрители расступились, открывая ей дорогу, но эльфийки как не бывало.

Неужели она пробыла в Страве еще с самых тех пор? Ведь они сами привели ее сюда – Блажка, Шакал, Овес и Штукарь, – привели со Старой девы. Нет, она покидала это место – память начинала возвращаться к Блажке, – потом она была в Горниле. Черт, она даже спала в Блажкиной комнате!

В последний раз, когда она ее видела, эльфийка была… у Очажка на спине, в тот день, когда Шакала изгнали из Серых ублюдков. Блажка следила за тем, как он выезжает за стену, стараясь, чтобы ее не заметили.

Остальное она слышала по рассказам – от Шакала и Певчего. Синицу когда-то изнасиловал орк, после чего она попала в плен к Месителю, беременная полукровкой. И натравила Месителя на Блажку, сказав ему, что в ней эльфийская кровь. И не только ему – всем. Лишь бы спасти дитя у себя во чреве от безумного болотника, которому было нужно принести в жертву Деве помесь эльфа и орка. Шакал поспешил в Горнило, чтобы предупредить ее, и больше никогда не видел Синицу. Певчий отвел ее к границе земли Рогов, где, как он сказал, она убедила остроухих прийти Ублюдкам на помощь, когда тяжаки устроили вторжение. После этого никто о ней не слышал. И Блажке уже точно было на нее плевать.

Тогда почему она сейчас носилась среди уньярских шатров, пытаясь ее найти?

Блажка покачала головой, рыгнула, затем снова покачала головой, подавляя тошноту. Ей нужно было присесть. И она села. Прямо там, где была. Из-за натянутой из рваных шкур стенки шатра было отчетливо слышно, что там трахались. Действо сопровождалось репликами на чужом языке, но похотливые стоны были одинаковы для всех. В основном стоны были мужскими. Обычно это означало, что здесь работает шлюха. Или жена.

Теперь, когда она остановилась, опустошение нахлынуло приливом в Блажкин череп, затопив берег ее решимости. Не в силах встать, не в силах и сидеть дальше, она откинулась на спину, издав стон поражения. Прижав щеку к земле, она обнаружила, что видит то, что происходит под краем шатра. Уньяр сношал женщину, стоявшую на четвереньках. Ее голова была опущена, как и волосы, груди и беременный живот.

Синица. Блажка проморгалась, и женщина превратилась в усталую уньярку.

Блажка перестала на них смотреть и обратила бушующую голову вверх, чтобы увидеть звезды.

Черт. Долбаное кобылье молоко. Долбаное ядовитое лекарство.

Синица не могла быть беременной. Едва ли уже прошло достаточно времени, чтобы ей носить сейчас второго. Затем в затуманенном Блажином сознании мелькнула мысль: что эльфийка сделала со своим ребенком? Бросила на какое-нибудь копыто? Глупое предположение. Синица ни за что не захотела бы снова иметь дело с полуорками. Убила его? Вариантов судьбы для новорожденных полукровок было немного. Неужели она это сделала?

Эта мысль отрезвляла, не давая забыться, как бы ни хотелось. Блажка влажно выдохнула сквозь губы. Черт.

Затем перекатилась, приподнялась.

И улеглась обратно.

Глава 15

Она проснулась от того, что ей долбили кирками по черепу. Кто-то тряс ее рукой.

В центре пульсирующего мира она увидела лицо Меда.

– Пора, вождь. Клыки только что приехали. Зирко позвал нас на холм.

Блажка лежала на овечьих шкурах в стариковской хижине без всякого понятия о том, как там очутилась.

– Хорошо, – прохрипела она.

Увидев, что она встает, Мед вышел. Блажка чуть было не уснула снова, но затем увидела морщинистые лица своих хозяев. Оба ободряюще улыбались, у старика в руках был чай, у старухи – миска с чем-то горячим.

Она сумела оторвать голову от своего ложа.

– Это клецки?

Снаружи лучи солнца впивались ей в глазницы адскими членами. Мед уже сидел на Нихапсани. Лодырь стоял рядом, держа своего варвара за свинодерг.

– Давай вставай, – сказал он.

– Где мой свин?

– За ним присматривает уньяр, – сообщил Мед. – И ему это тяжело дается.

Лодырь беззаботно ухмыльнулся.

– Этот свин довольно ретивый даже когда не ранен. Поэтому на собрание мастеров копыт возьми моего. Если, конечно, не хочешь быть там единственным мастером ботинка.

От дурацкой шутки Блажка поморщилась; тертый понимал, что она дурацкая, и все равно пошутил – это вызвало у нее улыбку.

– А ты на чем поедешь?

– Думаю, будет лучше, если тебя сопроводит только посвященный ездок, вождь, – сказал Мед.

С благодарностью сжав Лодырю плечо, Блажка забралась в седло. Но ее добрый настрой пропал в момент, когда они двинулись с места и ее голова превратилась в барабан, по которому застучали копыта.

Путь на холм сопровождался болезненным миражом утреннего солнца.

Все вожди уже ждали. Каждый привел с собой свиту из разного числа посвященных. Кого-то охраняло больше ездоков, чем у Реальных ублюдков было во всем копыте. Это было самое большое собрание полуорков, что Блажка когда-либо видела. Все еще борясь с двоящимся изображением, она даже не пыталась их сосчитать.

Тем не менее присутствующие здесь уньярские воины явно превосходили их числом.

Когда проревел рог, Блажка вздрогнула.

– Долбаное молоко, – пробормотала она.

Местные выстроились вокруг свинов и дали знак ехать вперед.

– Ты Зирко видел? – спросила Блажка у Меда.

– Нет.

Не имея иного выбора, полуорки тронулись в окружении уньяр на северо-восток и стали медленно продвигаться по деревне.

Блажка заметила, что пара глаз следит за ней.

Глянув влево, увидела безволосого полукровку, который ехал рядом, наблюдая за ней волчьими глазами. На нем не было ничего, кроме костяных фетишей и дикарской ухмылки.

– Ул’шуум ташруук, т’хуруук.

– Кул’хуун? – узнала Блажка. Черт, от того молока она впрямь стала туго соображать. Даже не заметила знакомого Клыка – полукровку, с которым сражалась плечом к плечу против орочьего ул’усууна. Благодаря этому дикарю, когда Ублюдки потеряли почти всех свинов в той битве, им подарили новых варваров.

– Сильное питье у этих хиляков, – заметил ей Кул’хуун по-орочьи. Его ухмылка явно была ответом на ее недомогание.

Блажка, в знак уважения веры Клыков наших отцов в то, что людская речь делает их слабее, ответила на его языке:

– Выпьешь лошадиного молока – чувствуешь себя так, будто она тебя лягнула… после того, как ты ее родил.

Кул’хуун сунул руку в кожаный мешок, что свисал с его седла, и достал оттуда черный, скрученный кусок чего-то иссохшего. И предложил ей.

– На вид как дерьмо, – заметила Блажка любезно, принимая нечто.

Кул’хуун оттянул нижнюю губу и жестом указал на место между нею и зубами.

Последовав совету, Блажка сунула предмет себе в рот. Соки, которые он выделял в слюну, были еще хуже, чем молоко. Она скривила губы.

– Прекрасно… не только на вид. – Однако она почувствовала, что пульсация в черепе стихла, а живот перестало крутить. – Вот черт возьми!

Кул’хуун выглядел довольным.

– Наши отцы сильны. Как и их лекарство.

У тяжаков не было слов для выражения благодарности, поэтому Блажка просто ему кивнула.

– Как у Клыков дела?

– Мы продолжаем мериться силой с полнокровными, – ответил Кул’хуун. – Они погибают. Мы погибаем. Их погибает больше.

Блажка никогда не была в уделе Клыков наших отцов. Но судя по тому, что она слышала, смотреть там было особо не на что. Из всех копыт, их земли лежали дальше всех к югу, то есть совсем рядом с Кишкой – узкой полосой, отделявшей Уль-вундулас от Дар’геста. Так близко от орков, которым нужно было лишь пересечь Затопленное море, что Клыки сочли благоразумным не строить ни крепости, ни постоянного поселения. Вместо этого они разъезжали в вечном патруле, спали где придется и ели только то, что добывали на охоте. Нужно было быть наполовину безумным, чтобы согласиться на такую жизнь, даже более суровую, чем та, что ведут вольные ездоки. Хотя сказать по правде, быть безумным наполовину было недостаточно, ведь Клыки также придерживались убеждений, которые большинство полукровок считали неприемлемыми. Они чтили орков, подражали им во внешнем виде и в манерах, сбривали все волосы и использовали только их гортанную речь. Ходили также слухи, что они знали и кое-какую кровную магию тяжаков. И жуя теперь неприятное на вкус, но эффективное средство Кул’хууна, Блажка все меньше сомневалась, что это так.

Но спрашивать напрямую сейчас было не время. Они вышли на ровную поверхность, и уньяры ускорили шаг.

В окружении лошадей было трудно судить о пройденном расстоянии. Несколько лиг, не меньше, по пыльным равнинам за пределами Стравы, чтобы потом взобраться на гребень и обогнуть его край, пока равнины внизу не окажутся зажатыми в ущелье. Тогда вся колонна натянула поводья, и всадники на лошадях ушли, открыв полуоркам вид на широкую долину. Там, на краю, в обрамлении зловещего неба, их ждал Зирко.

Льняной балахон полурослика вздымался над его обутыми в сандалии ногами, а рука покоилась на рукояти короткого толстого меча, висевшего на бедре.

Его звучный голос прорывался сквозь яростный ветер.

– Я благодарю вас за то, что пришли, мастера копыт.

Вождь Мараных орками выпалил ответ, который хотел задать каждый из них.

– Зачем ты послал за нами, жрец?

Грубость троекровного не смутила Зирко.

– Я счел разумным, чтобы вы своими глазами, а не с моих слов, увидели это, раз верите первому и сомневаетесь во втором. Приблизьтесь, вожди, и узнаете.

Блажка, Свиная Губа, Шишак и еще пятеро полукровок спешились, чтобы подойти поближе к краю. Слева от себя Блажка снова заметила Кул’хууна.

– Черти чертовские, – проговорила она тихо, когда полуголый полукровка вышел вместе с ней. – Ты никогда не говорил, что во главе Клыков наших отцов.

Кул’хуун лишь посмотрел на нее ясными глазами и лениво почесал грудь.

– То, что вы видите внизу, это удел бывшего братского вам копыта, Скабрезов, – объявил Зирко.

Когда вожди глянули вниз, ветер разнес проклятия и ругательства.

Блажка смотрела молча.

Много лет назад, в особенно жестокую Предательскую, кентавры практически стерли Скабрезов с лица земли. Потом те пытались восстановиться, но у Уль-вундуласа было иное мнение на сей счет. В итоге они расформировались, и немногие уцелевшие братья разбрелись кто куда. Некоторые, как Хорек, нашли пристанища в других копытах. Блажке никогда не доводилось ездить по этой пустой долине, где прежде располагалась их крепость, но сейчас удивление у нее вызвали не ее руины и не развалины прилегающего поселения.

Внизу бесчисленные шатры образовывали обширный лагерь. От костров в небо поднимались столбы дыма, которых было так много, что готовящейся там еды хватило бы, чтобы прокормить целую армию. И там действительно была армия. По импровизированному поселению туда-сюда сновали люди, многие были на лошадях, которые содержались здесь не менее чем в тридцати загонах. Блажка не смогла не заскрежетать зубами, когда наконец увидела там слонов. Она видела такого несколько лет назад, когда приезжал караван артистов. Но теперь их был целый десяток – огромные звери неуклюже волокли сани с деревом и тесаным камнем. Уже сейчас было видно, чем они занимались: разбирали крепость полуорков на куски, чтобы возвести новую.

Свиная Губа сердито выпустил воздух сквозь свои большие зубы.

– Гиспарта забрала проклятый удел обратно себе.

Блажка выпятила челюсть. Чертов Бермудо. Он знал. Вот что означала его самодовольная улыбка. Из горла у нее вырвалось рычание, и она не была одинока в своем гневе. Возбуждение чувствовалось по всему гребню.

– Полагаю, нам следует поехать в Страву, – сказал Зирко. – Там мы проведем совет и решим, как лучше поступить.

Маленький жрец умел делать так, чтобы его предложения звучали как приказы к исполнению.

– Нет! – резко возразил Шишак. – Я не буду больше тянуть по твоей прихоти, коротыш черномазый. Не буду, прока гиспартские евнухи поднимаю в Уделье свои чертовы флаги!

– Спокойно, Шишак, – прорычал Свиная Губа.

Троекровный вождь повернулся к нему.

– А что? Я тебя обидел, Бивень? Или переживаешь, что оскорбил его? – Шишак презрительно указал огромной рукой в сторону Зирко. – Пока я посылаю сюда ездока в каждую Предательскую, рискуя его жизнью, он мне ничего не сделает. Таков уговор. И Мараные всегда его чтили. Но ничто не предписывает мне нагибаться, чтобы лизать зад этому гаду. И если я даже его оскорбил – что тогда? Ты не пошлешь мне свою птичку, маленький жрец? Не предупредишь о Предательской, потому что я тронул твою детскую гордость? Очень хорошо. Кентавры, может, и застанут нас врасплох, может, перебьют нас. Как было со Скабрезами. Потом у тебя было на одного полукровку меньше каждый раз, когда проклятая луна показывала свое лицо. И в Уделье появилась дыра. Которую теперь решила закрыть Гиспарта. И в этом твоя вина, мелкий! Так что нахрен твою гордость, твоих птиц и твоего бога.

– Это не Гиспарта, – заявил другой вождь.

– А кто еще, нахрен! – воскликнул Шишак.

Вождь Дребезгов с абсолютной невозмутимостью пожал плечами. Он ковырял у себя под ногтем гнутым кусочком железа. Носовой платок, повязанный вокруг его головы, был выцветшего малинового цвета, как и вышитый пояс на его талии, и такими красками не мог похвастаться больше никто на гребне. – Гиспарта так лагерей не строит.

– А ты откуда знаешь? – спросил Шишак.

– Потому что Заруб был разведчиком в королевской армии, – ответил кислолицый с сутулой спиной полукровка, скривив губы. Это мог быть только Кашеух из Казанного братства: оба его уха выглядели раздробленными в кашу, но напоминали теперь, скорее, творог, который подавали Блажке уньярские старики. Волосы у него были седые и длинные, хотя и редели на макушке.

– Это верно, – подтвердил Заруб, отрываясь от ногтей. – Был. И это не они. Вот троекровный сказал про флаги. И это еще один знак. Здесь их нет. Шатры тоже не такие.

– Тогда кто это? – спросил Свиная Губа.

– Слоны остроухи… – начала Блажка.

– Неважно, – сказал Шишак, его гнев никак не утихал. – Это хиляки на лошаках. Нам нужно показать, что здесь им не место.

– Это было бы опрометчиво, – заметил Зирко.

Шишак заклокотал, стиснув зубы.

– Если у тебя нет намерения их остановить, зачем позвал нас сюда?

– Намерение, – эхом повторил Зирко. – Наверное, это то, что нам нужно узнать у новоприбывших – их намерение. А потом уже развязывать войну.

Кашеух засомневался в его предложении.

– Ты хочешь сказать нам, что сам еще не знаешь?

– То есть? – переспросил Зирко.

– То есть вы же, коротыши, суетесь везде, куда можете, – ответил Шишак. – Какую дань ты уже выторговал у незваных гостей за предупреждения о Предательской?

– Я с ними не заговаривал, – ответил Зирко.

– Почему? – спросила Блажка. – Что толку было жда…

– Он хочет, чтобы мы вступили в бой и его людям не пришлось сражаться, – перебил ее Кашеух. – Он хочет выжать из нас побольше крови, чтобы спасти своих проклятых приспешников.

– Бой? – переспросил Заруб, ухмыляясь. – Ты что, считать не умеешь? Там человек восемьсот, не меньше.

– Боишься, что ли, Дребезг? – подколол его Шишак.

– Уж не тебя, – Заруб подмигнул ему.

– Спокойно, ребята, – вставил пузатый, седовласый полуорк, остро посмотрев на молодых вождей. Это мог быть не кто иной, как Отец, вождь Сыновей разрухи. – Сейчас не время.

– Мы не твои сыновья, хрен старый, – ответил Шишак. – Я не буду внимать каждому твоему слову, как задние мальцы в твоем копыте.

Отец лишь усмехнулся и покачал головой.

– Даже с восемьюстами можно справиться, – проговорил Свиная Губа, – если застигнуть их врасплох. А вот если они достроят эту крепость, то будет уже поздно. Большинство там, скорее всего, строители. И пока они не успеют сесть на лошадей, их можно порешить.

Шишак с готовностью кивнул.

– Так давайте порешим.

– Удачи вам, – сказал Заруб.

Кашеух указал пальцем на Дребезга.

– Лучше присмотри за этим. Еще ускользнет к старым хозяевам, скажет, что мы идем.

– Если дадут монету. – Заруб снова пожал плечами. – Но кто бы там внизу ни был, предупреждать их не нужно. Тем более о вашем дурацком плане. Мараные прибыли тремя ездоками. Ой, прошу прощения, они ведь троекровные, поэтому считают каждого своего за трех. Так что скажем, их девять. Из Казанного я видел одиннадцать братьев. Еще трое Бивней. Девять Сеятелей. Клыки явились одним, нахрен. Хотя Отец, похоже, привел половину своего копыта, это еще два десятка. И со мной двое. Так что получается меньше шести десятков, если учитывать раздутое самомнение Шишака о ценности своего племени.

Блажка не могла не заметить просчета в речи Заруба. Но обнаружила в себе приверженность старой привычке – когда нерушимое молчание было единственным для нее способом пережить собрание Серых ублюдков. Ваятель никогда не желал видеть ее в числе посвященных, но никто не мог и отрицать ее мастерства езды в седле или обращения с оружием. В патрулях, в боях с тяжаками, она была полезна и сдержанна, но слышать ее голос за столом никогда не хотели. В той комнате она всегда была чем-то выходящим из ряда вон. Когда она говорила, это только привлекало лишнее внимание Ваятеля. Поэтому было проще и безопаснее оставаться немым наблюдателем, который почти не двигался, чтобы не вызывать пущего гнева.

Сейчас происходило то же самое.

Она была изгоем. Только ей даже не нужно было ничего делать, чтобы ее игнорировали. Эти полукровки правили многими годами дольше. А когда она стала вождем, она ничего не знала о такого рода борьбе. Братья проголосовали за нее и с того момента ей подчинились. Ее слова, которые когда-то не давали сказать, теперь были законом.

И эти самоуверенные полукровки снова пытались засунуть кляп ей в рот.

Прения начинали вскипать. Шишак жаждал битвы, а Заруб забавлялся тем, что подначивал трикрат. Отец и Свиная Губа пытались установить мир, тогда как Кашеух продолжал требовать ответов от Зирко. Кул’хуун, стоя рядом с Блажкой, наблюдал за растущим смятением взглядом охотника и выжидал. Вождь Сеятелей черепов хранил молчание. Выглядел он чахлым, потому что крепость его копыта находилась под землей. Его бледная кожа и немногословность напоминали Блажке о Колпаке, но там, где Ублюдок был гибок и жилист, Сеятеля обтягивали мышцы. Жесткие, черные как смоль волосы резко выделялись на фоне белесо-серой кожи груди и рук. Лицо его затемняла фетровая крестьянская шляпа с полями.

Он отошел от края, уверенно направившись к своему свину.

– Гроб. – Отец окликнул его. – Ты куда это?

– Возвращаюсь в Борозду, – ответил Сеятель таким же глухим и неумолимым голосом, каким было его имя. – Жрец, спасибо, что дал мне это увидеть.

– Так и сбежишь? – спросил Шишак с вызовом.

Гроб остановился, наклонив шляпу, чтобы закрыться от жгучего солнца.

– Уль-вундулас не щедрый край. Ни один удел не сможет долго обеспечивать восемьсот человек. Сеятелям черепов и делать ничего не нужно. Только ждать.

Затем бледный вождь забрался в седло, повернул свина и уехал вместе со своими братьями.

– Трусло. – Кашеух плюнул в землю.

– Думаешь? – спросил Заруб. – Ты можешь оказаться еще бо́льшим дураком, чем Мараные.

Шишак ощетинился.

– Мы можем через миг посмотреть, что из себя представляют твои мозги.

Отец устало выставил руку.

– Довольно. Хватит, черт возьми. Ум и храбрость здесь мало что значат. Свиная Губа говорит, лагерь можно захватить. С этим я согласен. Но что потом? Вот мы показали, что у нас тяжелые яйца и твердые стручки. Вот объявили войну Гиспарте. Заруб и Герой-Отец говорят, это не они, а я спрашиваю вас всех: каковы шансы на то, что они, кто бы там ни был в долине, находятся там без дозволения Короны? Наделаем из них трупов, и тогда остальные наши дни пройдут в попытках доказать, насколько мы храбры. И насколько были глупы.

Свиная Губа согласился, задумчиво кивнув головой.

– Это все равно приведет к войне, – вклинилась Блажка, воспользовавшись паузой. – Те, что внизу, это только начало. Если мы…

– Мы? – переспросил Шишак, в первый раз взглянув на нее. – Мы? Мы не пришли в Страву без тренчала верхом на истекающем кровью варваре. Мы не пришли на этот холм на кочевничьем свине в компании единственного ездока-калеки. Мы не койкогрелки, обманом потянувшие за собой жалкие останки павшего копыта, поманив влажным ротиком и тугой щелкой. Мы не избранная потаскуха изгнанного ездока, который сбежал из Уделья, опозорившись тем, что уничтожил своих братьев. О да, Кремень мне про него рассказал. Про Шакала. Или, скорее, про трусливого пса. – Трикрат насмешливо фыркнул. – Мы… Мы – это Мараные орками и Шквал бивней. Дребезги и Казанное братство. А ты – даже не остаток от Серых ублюдков. Просто смазливая полукровка, которая платит за верность своими дырками.

Заруб затрясся от беззвучного смеха. Стоявший подле него Кашеух перевел взгляд на Блажку.

Не обращая на них внимания, она сощурилась на Шишака. Зирко был прав, оставаясь глухим к этому напыщенному мешку дерьма.

Блажка переключила свое внимание на Отца.

– Ты опасаешься войны. Но она уже объявлена. Гиспартой. На эту войну мы сейчас и смотрим. Я видела мертвых кочевников, спаленные дома. Видела страшные орудия на стенах кастили.

– Орудия? – Свиная Губа напрягся. – Какие орудия?

– Поезжай туда – узнаешь, – ответила Блажка. – Бермудо будет вне себя от радости, если ты услышишь их гром.

– Пушки? – Заруб оторвался от своих ногтей.

Блажка кивнула.

– Ты знаешь, что это? – спросил Отец у Дребезга.

– На востоке ими сражались против тюрбанов за Корону. Большие такие херовины. Ими можно дыры проделать в стенах замка, но сверху на них не поставить – не поместятся.

– Значит, эти меньше, – сказала Блажка. – Но все равно могут проделать дыры в чем угодно.

Кашеух посмотрел с подозрением.

– А ты как их видела?

– Бермудо дал мне хорошенько их разглядеть, прежде чем попытался меня ими же казнить.

– Значит, их нечего бояться. – Шишак фыркнул. – Ты-то живая.

– Не буду тратить силы, чтобы тебя убедить, трикрат. И всех вас. Кавалеро пришли за мной на мой удел, заковали в цепи и собирались убить. Бермудо посмел учинить это с мастером копыта. Думаете, он не сделает такого с вами? Так вот, он намерен сделать, нахрен. Я слышала это из его уст.

– Слово хиляка ничего не стоит, – ответил Шишак. – Бермудо червяк. Что он сделал? Занял пустой удел Скабрезов. Пустой! Он посмел вернуть себе незащищенную землю. А что это говорит об Ублюдках, если он пришел за их мастером копыта? С тобой и всеми вашими покончено, женщина. Вы пали вместе с Горнилом. Люди могут забрать и ваши земли, вот что. Пусть строят свои стены и громоздят на них свои орудия. Пусть наконец помогут против орков. Пора уже и им немного попроливать кровь. Нам их сила не угрожает. – Шишак сделал шаг к Блажке, наклонился к ее лицу. – Нам грозит твоя слабость.

Блажка ничуть не отступила.

– Ты будто бросаешь вызов моему праву вождя.

У Шишака загорелись глаза, предвкушая насилие, которого он так жаждал.

– Что за глупые выпады, – проговорил Кашеух с отвращением. – У щелки нет оружия.

– Мне не нужно оружие ни против него, ни против тебя, сморчок уродливый, – прошипела Блажка.

Шишак показал зубы.

– Я начинаю понимать, почему ты так нравишься своим ездокам, женщина.

– И твои меня полюбят, когда я дам им шанс выбрать себе нового вождя.

– Я этого не допущу, – вмешался Зирко.

– Не лезь, коротыш, не то трахну тобой ее зад, когда она сдохнет.

– Черт, Шишак, остынь, – призвал Отец.

– Да пускай, – сказал Заруб. – Ставлю вес моего свина серебром, что она выколет ему глаз, прежде чем он ее уложит.

Блажка слышала их голоса, но все ее внимание было сосредоточено на улыбающемся трикрате. Она выпятила губы.

Ее предплечья коснулась рука. Не схватила, только коснулась. Она медленно повернула голову, не сводя глаз с Шишака, и заметила Кул’хууна – тот стоял рядом с ней, вытянув руку. Затем их взгляды встретились, и Клык едва заметно покачал головой.

– Не надо.

Он сказал по-гиспартски.

Блажка выдохнула и отступила. Зирко посмотрел на нее будто с осуждением, но в его глазах читалось и облегчение.

Повернувшись спиной и к нему, и к долине, Блажка направилась прочь. Гроб был прав. Делать здесь было нечего.

– Идем, – сказала она Меду, забравшись в седло.

Когда они покинули уньярскую деревню и спустились с холма, она припустила.

Прямо к новенькому лагерю.

Глава 16

Первый человек, который заметил их приближение, просто стоял и смотрел, оставив попытки вытянуть камень с помощью мула. Смуглый чернобородый трудяга, он был без оружия, а его голову оборачивала ткань. Блажка приказала ехать медленно, но уверенно. Они были еще на приличном отдалении от края лагеря, когда мимо проходили мулы, груженные извлеченными из земли камнями. Один из слонов, что она видела с гребня, также тащил сани, на которые был взгроможден валун вдвое больший взрослого свина. День выдался жаркий, и выполнять такую работу казалось невыносимым. Но люди и звери были поглощены трудом. Большинство не замечало полуорков на свинах, пока они не приближались вплотную. Некоторые устало давали какие-то замечания на языке, который Блажка не понимала. И тем не менее и тюрбаны, и слоны указывали на восток.

На Тирканию.

Край пустынь. Край рабов. Край Штукаря.

Довольно скоро их присутствие заметили не только дуралеи, тащившие камни. Когда Блажка и остальные находились на расстоянии полета стрелы от шатров, впереди появился отряд кавалерии. Они приближались быстро, почти галопом, стуча копытами. Блажка подняла одну руку, второй держась за гриву своего свина.

– Черт, вождь, – проговорил Мед, когда отряд с грохотом подобрался ближе.

Солнце сверкало на металле: лошади были в доспехах. Стальные маски защищали им морды, а сегментированные пластины покрывали туловища. В такой зной это выглядело жестоким, но животные, без сомнения, были привычны и к куда более суровым условиям. Доспехи сопровождали их движение металлической песней, придавая веса и без того грохочущему шагу. Всадники держали в руках тонкие копья и большие круглые щиты. Их шлемы распирало из-за повязок под ними, а туловища защищала кольчуга до самых колен. Блажка остановила свина, Мед встал справа от нее.

– Ты же говоришь по-тирканиански, да? – спросила Блажка.

– Не так хорошо, как по-эльфийски.

– То есть?

– То есть по-эльфийски я хотя бы могу, вождь.

– Черт.

Встречающие натянули поводья в броске камня от них и выстроились веером, чтобы преградить им путь, но не пытаясь окружить. Если бы они встали в круг, им было бы трудно атаковать. Кем бы они ни были, сражаться в седле им было не в новинку.

Пришло время представиться, надеясь, что хоть кто-нибудь из этих тюрбанов говорит по-гиспартски.

– Я Ублажка, вождь копыта полуорков, известного как Реальные ублюдки. Я хочу знать, кто вы, придурки, такие, и что делаете в Уделье, нахрен.

– Вот черт, – буркнул Мед себе под нос.

Один из всадников в ответ зашипел и замахнулся на нее копьем, будто пытался прогнать бродячую собаку.

– Слушай сюда, хиляк пустынный, я отсюда не уеду, пока с кем-то не поговорю.

В ответ на нее снова замахнулись копьем, а вместо шипения выкрикнули приказ.

– Мы не говорим на вашем песочном!

Им опять приказали проваливать.

Блажка вздохнула с досадой.

– Поехали.

Они повернули свинов и двинулись туда, откуда приехали. Долина хоть и не обладала особой пышностью, но растительности здесь было больше, чем обычно в Уль-вундуласе. Справа от себя Блажка заметила кое-что, чего не видела до этого: рощу деревьев, увешанных круглыми ярко-охряными плодами. Там никого не было. Она наклонила голову к роще, и Мед последовал за ней.

– Смотри в оба, – сказала Блажка. Подняв руку вверх, она схватила один из шаров и потянула на себя, пока он не оторвался. Фрукт был цвета абрикоса, но кожурой напоминал лимон. – Дай нож.

Мед передал Блажке лезвие, и она разрезала плод пополам, пустив липкий ароматный сок. Тогда ей снова вспомнился лимон с его сегментированными внутренностями, только здесь запах был не таким резким.

Она передала его Меду, чтобы тот посмотрел поближе.

– Есть мысли?

Он покачал головой.

– Могу только сказать, он тоже не говорит по-тирканиански.

– Хрен ты с роговской прической.

Выковыряв кусок блестящей мякоти, она бросила ее на землю перед свином Лодыря. Зверь проглотил его и хрюкнул.

Блажка скривила губы.

– Да ты бы что угодно съел.

Второй кусок она попробовала сама. Вкус оказался сильный и сладкий, почти сокрушительный, но Блажка не позволила, чтобы это ее остановило. Она сняла кожуру с обеих половинок, затем бросила одну Меду, а вторую съела с еще бо́льшим удовольствием. Свины уже рылись в земле, разыскивая упавшие фрукты.

– Еще?

– О да. – Мед огляделся вокруг.

Блажка почистила еще один, на этот раз более умело. Затем передала его Меду вместе с ножом, спешилась и принялась освобождать место в своих седельных сумках, подсчитывая в уме, сколько в Отрадной детей.

– Как думаешь, из семян этих фруктов могут вырасти такие деревья у нас в оливковых рощах?

Мед задумался, отрывая зубами кусочки плода. Затем кивнул на землю.

– Посмотри на корни. Эти деревья недавно посадили.

Блажка видела широкую полосу вытоптанной земли – там проходили слоны. Судя по всему, они везли сюда деревья на тех же санях, на которых теперь тащили валуны.

– Видимо, их привезли взрослыми. Но все равно попробовать стоит.

Мед улыбнулся.

– Идея, по крайней мере, не бесплодная.

– Черти чертовские! Ты уже шутишь, как Лодырь.

Вскоре оба свина были нагружены крадеными фруктами. Блажка собиралась уже забраться в седло, когда к ней пришла мысль, заставив ее остановиться.

– Мы не были им угрозой.

– Кому, вождь?

– Тюрбанам. Они не видели в нас угрозы. Просто запыленные полукровки, лопочущие на неизвестном языке.

Меду стало неловко.

– Что? – Блажка заглянула ему в глаза.

– Безоружная женщина и однорукий мужчина. Вот кого они увидели.

– Да, но разве это остановило бы кавалеро?

– Нет. А что ты думаешь?

Блажка снова запрыгнула на свина.

– Я думаю, что тебе стоит вернуться в Страву. Заставить Мозжка рассказать уньярам, что я буду говорить с Зирко. И найди Кул’хууна. С ним мне тоже надо будет поговорить, когда вернусь.

– Когда вернешься? – Мед закатил глаза, поняв ее замысел. – Ты хочешь опять к ним поехать.

– Они либо руководствуются каким-то своим понятием о чести, либо им приказали не причинять нам вреда.

– Блажка, ты же просто гадаешь!

– Что ж, если я ошибаюсь, продолжай и дальше быть хорошим вождем.

Она толкнула свина и покинула рощу.

Прошло немного времени, как она уже направлялась в самое сердце лагеря людей. Отряд всадников находился впереди, недалеко от нее, они гневно кричали, но никто не пытался применить насилие, чтобы ее остановить. Блажка направилась к самому большому шатру. Тот, по сути, представлял собой целый павильон, чудище из развевающегося шелка. Вход охраняли двое мужчин. Они были чернокожими, как Зирко, но не коротышами. Высокие, лысые и грузные, они шагнули вперед, когда Блажка натянула поводья, и выставили перед собой массивные двуручные ятаганы.

Блажка подняла обе руки и услышала, как кричащие всадники затормозили позади нее.

– Я только хочу поговорить с мастером этого места!

Из тени павильона вынырнул мужчина, оказавшись между чернокожих здоровяков, чтобы с возмущением посмотреть, что за переполох снаружи. У него была такая же рыжеватая кожа, что и у всадников, орлиные черты лица и острая бородка. Одет он был в жилет и свободные штаны, пояс на талии был того же зеленого цвета, что и ткань, обматывающая голову. Под жилетом было видно, что он хорошо сложен, особенно для хиляка, мышцы говорили о жизни, исполненной доблестью. Острый взгляд застыл на Блажке.

– Ты можешь говорить со мной, – сказал он по-гиспартски с акцентом, но довольно уверенно.

Затем посмотрел ей за спину и отозвал кавалерию, дав приказ на их языке, после чего, понизив голос, обратился уже к стражам шатра. Блажка была рада увидеть, как они опускают свои огромные изогнутые мечи.

– Заходи.

Спешившись, Блажка стреножила Лодыриного свина и направилась в шатер.

Внутри стояла приятная прохлада. В висячих медных сосудах жглись благовония и масляные лампы, щипля Блажке горло и глаза. Орел приветственно расправил крылья со своего насеста возле центра пространства, где вокруг низкого стола из темного лакированного дереве висел плотный ряд ковров. Главный тирканианец сидел в гнезде из подушек, и ему прислуживала женщина в развевающихся голубых, белых и золотистых одеждах.

Он указал на подушки, лежавшие напротив стола.

– Прошу, садись.

Блажка подчинилась, и женщина предложила ей небольшую чашу с дымящимся напитком. Ее обведенные черным карандашом глаза не встречались с Блажкой взглядом, но ее движения были спокойными и уверенными. Мужчине вручили точно такую же чашу, и он, прежде чем отпить из нее, что-то произнес. Блажка держала чашу в руке, но не пила. Мужчина, заметив это, сверкнул глазами, но ничего не сказал. Он наблюдал за ней с минуту, после чего спокойно поставил питье на стол. Затем, наклонившись вперед, потянулся рукой к Блажкиной чаше. Она отдала ее, и он сделал маленький глоток, а потом предложил ей взять чашу обратно.

– Я Тариф Абу Нусар. И я не травлю своих гостей.

Блажка не брала протянутую чашу.

– А врагов?

Мужчина тоже не опускал руки.

– Разве мы уже враги?

– Если ты приютил в этом лагере Штукаря, то мы были врагами еще до того, как ты сегодня проснулся.

Тариф поставил чашку на стол и снова откинулся на спинку кресла. Его лицо ничего не выражало.

– Прошу прощения. Я знаю твой язык, но некоторые выражения звучат странно. Приютил Штукаря?

– Не изображай непонятливого иностранца, хиляк. Я про Ухада Уль-Бадира Тарука Ультани.

– Мне незнакомо это имя.

– Как бы эта жопа себя ни называла, хватит уже мериться умом, приведи уже его сюда, нахрен!

Тариф с минуту изучал ее. Затем медленно кивнул.

– Его здесь нет.

Искренность в словах этого человека была вне сомнения.

– Но ты его знаешь. – Блажка напряглась.

– Да. Мне никогда не называли его имени, но именно этот полуорк вдохновил меня привести сюда моих людей.

– Черт. Я так и знала, нахрен.

– Мне больно слышать, что он твой враг. Он был большим другом моего народа. Я перед ним в долгу.

– Не сомневаюсь, что был другом. – Блажка не могла сдержать смех. – Ну конечно, в долгу.

– Прошу, – произнес Тариф, снова поднимая чашу. – Отведай чаю и назови мне свое имя.

– Ублажка. Вождь Реальных ублюдков. – К чаю она не притронулась.

– Эти Реальные ублюдки, одно из копытец Уль-вундуласа, о которых столько говорят?

– Копыт, – поправила Блажка, – да. Ты хочешь втюхать мне, что чародей никогда о нас не упоминал.

– Я ничего не хочу втюхать. Однако я могу сказать тебе правду. Наша встреча была короткой, и он ничего не рассказал мне ни о тебе, ни о твоих Реальных ублюдках. А почему должен был рассказать?

Блажка не понимала, насмехается он над ней или нет. Его лицо было все равно что вырезано из дерева.

– Потому что мы когда-то были в самом центре его замысла. Но теперь мы знаем его лицо, знаем все щели, из которых течет его ложь. Думаю, не случится ничего удивительного, если теперь он нападет на нас посредством своих тирканианских приспешников.

– Мы не тирканианцы, – заявил ей Тариф.

– Но до хрена на них похожи, тюрбан.

Ей почти удалось заставить его наморщить лоб.

– Скажи мне, сколькими ездоками ты командуешь как вождь Дребезгов?

– Ублюдков, имеешь в виду?

Тариф вскинул брови.

– Неужели? Полукровка на свине с грубыми чернильными узорами на коже. Так я представлял себе копыта полуорков, а единственное копыто, о котором я слышал, это Дребезги. И ты… до хрена… на них похожа.

– Ну и прекрасно, – сказала Блажка, довольно улыбнувшись, когда поняла, к чему он вел. – Если ты не тирканианец, то кто?

Тариф встал и принял поднос от служанки.

– Мы зарацены.

– Мне это ни хрена не говорит, хиляк.

Тариф подошел к орлу на насесте и, собрав кусочки чего-то с подноса, принялся кормить птицу с руки.

– Мы жили на земле горных народов, – пояснил он, – задолго до того, как возникла Тиркания. И как все земли в мире тех давних времен, мы обнаружили, что стоим на пути захватнического Империума. Мои предки выступили против их легионов и с храбростью пали. Но Империум никогда не был расточителен. Признав боевой дух народа зарацен, Империум использовал их, чтобы захватить другие земли. Много поколений спустя Империум перестал существовать, но мой народ остался. Время и война превратили зарацен в грозных всадников. Вот почему чародей сказал, что нам следует подать прошение Гиспарте, чтобы поселиться здесь, потому что на деле Уль-вундуласом, сказал он мне, правит копыто. И только теперь я начинаю понимать, что это значило.

Блажке не нравилось, что мужчина стоит, а она нет, поэтому она поднялась на ноги.

– На самом деле Штукарь сам хочет здесь править. Ему нравится использовать копыта, чтобы это устроить. Знай это. А зачем вам было приходить? В горах вам уж точно было бы лучше.

Тариф отвернулся от орла.

– Уль-вундулас не единственный суровый край в мире. Мы пришли со скал, выступающих над пустыней. И до сих пор могли бы жить там, если бы наш дом не забрала Тиркания.

Тогда Блажку осенило.

– Вы кочевники.

– Больше нет, – заявил Тариф, передавая поднос служанке. – После того, как чародей рассказал нам об этом пустом участке, мы сбежали от тех, кто хотел нами править, сели на корабль в Аль-Унане, пересекли Затопленное море, чтобы прибыть в Валентию на восточном берегу Гиспарты, где мы встретились и нас приняли посланцы твоей королев…

– У меня нет королевы, нахрен.

Тариф смутился.

– Да, разумеется. Прошу прощения. Пожалуй, достаточно было сказать, что это было долгое путешествие и оно не обошлось без потерь. Но мы наконец здесь, в нашем новом доме, и благодарны за это.

– Подождите годик, – сказала ему Блажка. – После первого налета тяжака, первой Предательской, если выживете, вы, может, захотите обратно в свою пустыню.

– Зарацены останутся, – заверил Тариф, возвращаясь к своим подушкам.

Блажка стояла на месте.

– Послушай меня, хиляк. В Уделье ничего нельзя сказать наверняка, особенно если речь о выживании. Штукарь использовал вас, потому что знал: Гиспарта тоже захочет вами воспользоваться. Голубокровки на севере до сих пор гадят в свои шелка от того, что орки недавно пытались устроить новое Нашествие, которое сам чародей и устроил. Мы, полукровки, отбили их, потому что мы этим здесь и занимаемся, но, как ты сказал, не обошлось без потерь. Гиспарта видит, что защита слабеет, вот и толкает вас, чтобы заполнили брешь. Чтобы приняли у тех, кто эту кучу дерьма унаследовал.

– Если наше присутствие поспособствует защите, почему ты хочешь, чтобы мы ушли?

– Потому что до сих пор в Уделье не было копыта, которым бы помыкали Гиспарта со Штукарем.

– Он ни о чем таком не просил, а гиспартцы лишь проявили благодушие.

– Погоди чуть-чуть. Как снова увидишь Штукаря, он будет по-прежнему улыбаться, но уже назовет цену за свою помощь. И не думай, что Гиспарта не поступит так же.

– Уже поступила. Мы здесь, чтобы помочь защитить Уль-вундулас. Об этом же они просят свой собственный народ. Они ведь держат здесь гарнизоны, да?

– Едва ли. – Блажка фыркнула. – Земли Короны невелики, и все они находятся выше или вдоль побережья. Последняя крепость, которую они удерживают здесь, грозная, но ее начальник безумен и висит на волоске, а оставшиеся у него люди – это просто животные. Мне вообще кажется, вы – это их очередная великая идея, как оградить королевство от тяжаков. Но за исключением ваших новых соседей, уньяр, хиляки никогда не приживались в Уль-вундуласе, а им в этом помогает бог.

– А откуда ты знаешь, что у нас его нет?

Блажка выставила руку.

– Только не нужно мне проповедовать. Если вы пришли сюда с мыслью обратить отсталых полукровок в какую-нибудь извращенную чванливую веру, побереги силы. Это уже пытались. Полуорки не выносят богов, ни ваших, ни еще каких-то. Мы также не вынесем, если вы станете наконечниками захватнических копий. Гиспарта имеет планы вернуть себе Уделье. Если они придут просить вас встать во главе атаки, лучше откажитесь. Вам не стоит вставать между копытами и нашим краем.

Это был простой блеф. Судя по тому, что она только что слышала на гребне, остальные вожди несомненно будут сражаться, чтобы защитить свои участки, но объединиться, чтобы защитить все Уделье… это была какая-то шутка?

Тариф был озадачен.

– Мы становимся между орками и гиспартской монархией. Так же, как вы.

Блажке пришлось сделать усилие, чтобы не сжать кулаки.

– Мы здесь не ради какой-то чертовой монархии. Не короля, калифа, эмира, не ради еще какого-нибудь долбаного выродка с короной. Мы здесь потому, что сами вырвали этот край из рук орков и затем удерживали, не давая им сцепить пальцы, мечами наших живых и телами наших мертвых. Вы хотите сражаться, потому что вам нужен дом. Я это понимаю. Но ты испытываешь благодарность к Гиспарте за то, что позволила здесь поселиться, вы чувствуете себя в долгу перед ними. Подождите, пока переживете голод раз-другой, пока ваши дома разнесут кентавры, пока увидите, как ваших людей растерзают несколько буйных улюдов. Тогда вы поймете, что это Гиспарта перед вами в долгу. – Блажка указала подбородком на служанку. – Вам будет трудно испытывать благодарность, когда вы переживете, что ваших женщин изнасилуют тяжаки, а тем несчастным, кто выживет, придется носить полукровок. Но вы все увидите. Если это место будет вашим домом, вам этого не избежать.

Непроницаемый взгляд Тарифа стал еще тверже.

– Моя жена никогда не станет жить с таким бесчестьем. Как и любая зараценская женщина.

Блажка насмешливо выдохнула через ноздри.

– Так и Рога говорят. Но я живое доказательство, что подобные клятвы не держатся.

От недоумения брови Тарифа немного сдвинулись, но он быстро это скрыл.

– Просто помни, что я сказала, – сказала ему Блажка, направившись к выходу.

– Подожди.

Блажка повернулась и увидела, что Тариф шепчет что-то жене на ухо. Та ответила единственным мягким словом и скрылась за занавеской. Блажка, охваченная любопытством, застыла в ожидании. Буквально через мгновение женщина вернулась с длинным тонким футляром. Тариф встал и принял его у нее, прежде чем подойти к Блажке.

– У меня есть для тебя подарок, – сказал он.

Блажка насторожилась, и это, по-видимому, стало заметно.

– Только от меня и не более, – заверил ее Тариф.

Футляр был из светлого дерева, весь изрезанный замысловатыми изображениями дивных животных. Держа его одной рукой, Тариф поднял крышку. Внутри оказалось оружие в ножнах. Клинок, широкий, треугольный, сужался от странного эфеса, состоявшего из пары параллельных дужек. Между ними находился еще пучок металлических прутьев, образующих рукоять. Тариф приглашающе кивнул. Блажка вынула оружие, обнаружив под ним еще одно такое же. Сжав рукоятку, она подняла странный клинок, и от его веса и баланса на ее лице появилась улыбка. Строение оружия было таким, что, если держать его в руке, лезвие продолжалось прямо от костяшек пальцев держателя, а дужки вокруг рукояти тянулись над запястьем. Лезвие было заострено с обеих сторон, и с ним Блажкина рука, по сути, превращалась в копье.

– Ты слышала о королевстве Нарасинга? – спросил Тариф.

Блажка, не сразу оторвав взгляд от оружия, покачала головой.

– Некогда это была великая империя, лежавшая на востоке, даже дальше Тиркании. Оружие, что ты держишь, на их языке называлось «катара». Среди воинов Нарасинги самым подлинным испытанием мастерства и храбрости было убить тигра лишь парой таких клинков.

– Было?

Тариф кивнул, и на его непроницаемом лице отразилось сожаление.

– После падения Империума мой народ продолжил сражаться в войнах других хозяев. Когда султаны, которые позднее основали Тирканию, стали покорять земли к востоку от Затопленного моря, зарацены вступили в их армию. Вскоре вторжение на восток привело их в королевство Нарасинга. Война между ними шла долго, тянулась из поколения в поколение. Нарасинга была разрушена, и это был последний раз, когда зарацены служили Тиркании.

– Почему ты отдаешь их мне? – спросила Блажка, убирая катару в ножны.

– Потому что ты пришла, охотясь на тигра без оружия и в одиночку. Очевидно, что у тебя есть свои когти.

– Ты хочешь сказать, что мне придется когда-нибудь с тобой сражаться?

– Я хочу сделать подарок в знак дружбы, – ответил Тариф. – Но скажу тебе честно: если Гиспарта попросит нас стать врагами, я не стану ее упрекать. И если дело дойдет до нашего противостояния, я отберу у тебя катару так же, как отобрал у последнего воина Нарасинги.

Серьезный взгляд зарацена было трудно выдержать, но Блажке удалось не отвести глаза. Вместо этого она улыбнулась, вернула меч в футляр и захлопнула крышку.

– Тебе не стоит опасаться, что Гиспарта попросит нас стать врагами, – заявила она. – Тебе лучше задуматься, что ты ответишь, когда чародей вернется и потребует, чтобы твой народ пошел войной на Гиспарту. Потому что это случится, Тариф Абу Нусар, так же верно, как встанет солнце. Кому ты будешь предан тогда? Хилякам, что дали тебе землю, на которой ты живешь? Или полукровке, которые сказал тебе, где ее искать?

– Чародей спас мне жизнь, – ответил Тариф незамедлительно. – Честь не позволяет мне отказать ему.

– Тогда зарацены снова будут служить Тиркании, потому что Штукарь – ее инструмент.

– Значит, я могу лишь молиться, что ты ошибаешься.

– Ну удачи, – сказала Блажка и подвинула футляр к нему. – Я уже взяла пару сумок тех чертовски вкусных фруктов с твоих деревьев. Я лучше приму их, раз ты в настроении что-то подарить.

– Бери и то, и то, – ответил Тариф, выдавив легкую улыбку, и сунул футляр ей в руки. – Катары в подарок, а ньяранж – в уплату за мудрый совет знатока этого края.

Блажка, с улыбкой уступив, приняла подарок, и Тариф вернулся к своему месту на коврах. Блажка, вместо того чтобы уйти, шагнула вперед и, взяв со стола чашку, выпила ее содержимое. Чай был уже холодный, но сладкий. Она приветственно подняла пустую чашку.

– Добро пожаловать в Уделье, Тариф Абу Нусар, зарацен.

Мужчина благодушно кивнул. Женщина уже убирала со стола, и Тариф нежно поймал ее руку, поцеловал ее, и мягко опустил жену рядом с собой на подушки.

Блажка еще раз замерла у выхода и обернулась на него.

– О, и если я узнаю, что ты мне солгал… если Штукарь здесь и ты его защищаешь, – я приду снова, чтобы вернуть тебе эти милые ножички. Лезвиями вперед.

Глава 17

В хижину вошел послушник и заговорил с престарелыми Блажкиными хозяевами. Обменявшись непонятными фразами на уньярском, полурослик сообщил Блажке, что скоро прибудет Герой-Отец. И как только послушник вышел, уньяры невозмутимо вернулись к своим приготовлениям.

– Не знаю, опустится ли Зирко до того, чтобы говорить по-орочьи, – заметила Блажка Кул’хууну.

Сидя по другую сторону костра, вождь Клыков не обращал внимания на старика, предлагавшего ему чай, пока тот не отступил.

– Он всегда уважал наши обычаи. Он понимает, что наша ненависть к Дар’гесту равна его ненависти.

Мед замялся, но любопытство взяло в нем верх.

– Почему вы подражаете оркам, раз так их ненавидите?

Блажка, как и Мед, имела лишь смутное представление об убеждениях, которыми руководствовались Клыки наших отцов, но было очевидно, что он не мог упустить шанса разузнать о них. Кул’хуун сидел молча и неподвижно так долго, что Блажка подумала, он пробует вопрос на вкус, будто чай. Но проявить нетерпеливость было нельзя. Наконец из-за костра донеслась гортанная орочья речь:

– Ты носишь прическу, как эльф.

Это был не вопрос и не обвинение. И Блажка не знала наверняка, было ли это ответом. Как не знал и Мед.

– Я их уважаю, – пояснил он.

– Ты их любишь, – пробурчал Кул’хуун, вынужденный перейти на гиспартский, потому что у орков не было слова «любить».

Мед прочистил горло.

– Не уверен, что я достаточно их понимаю, чтобы любить.

– Неведение и позволяет тебе их любить. Ты заполняешь пробелы этой любовью.

– Я и об орках многого не знаю, но я не питаю к ним любви, – парировал Мед.

Кул’хуун наклонился ближе и снова перешел на орочий.

– Ты ненавидишь орка, который отнял твою руку, Эльфий Гребень?

Мед потянулся здоровой рукой к своей культе.

– Да.

– Ненавидишь так сильно, что если бы мог заменить утерянную руку его рукой, отказался бы?

Теперь уже Меду пришлось задуматься над ответом.

– Нет. Я бы не отказался.

Кул’хуун сверкнул глазами.

– Клыки наших отцов тщатся понять орков. Мы следуем их обычаям вместо наших собственных, чтобы стать сильнее, и не заполняем пробелы в том, что знаем. Мы оставляем их пустыми. Заполнять их, как ты пробелы с эльфами, это порождает уважение, это глупый путь, по которому идут Мараные орками. Клыки не ставят орков выше себя, мы ставим их сразу за собой, чтобы и впредь видеть, какие они лютые звери. И чтобы иметь возможность их убивать.

Мед выдержал взгляд Кул’хууна и ответил, как мог, на языке, в котором не было слов для выражения благодарности.

– Твои слова сильны.

Хижина посветлела, когда створки входа широко распахнулись, и старики, низко кланяясь, пригласили внутрь солнечный свет и Зирко. Герой-Отец обратился к радостным кланяющимся старикам. Взял старухину руку в свою и сказал что-то, отчего по ее морщинистому лицу полились слезы. Зирко проводили к костру, и, когда он уселся на лучшую овечью шкуру, уньяры устроили ему маленький пир, после чего смиренно покинули хижину.

Блажку старики кормили хорошо, но в сравнении с тем, что они разложили перед Зирко, ее порции выглядели совсем скудными.

– Прошу, помогите мне проявить уважение, – сказал полурослик, обводя рукой еду, приглашая троих полуорков за костром присоединиться. – Они забыли, что Верховный жрец Белико мал ростом, но они будут глубоко удручены, если все не будет съедено.

– Нужно было взять Мозжка, – пробормотала Блажка Меду, беря клецку и бросая ему.

Кул’хуун схватил целую баранью голень и кувшин кобыльего молока.

– Все остальные вожди ушли обратно в свои уделы, – сказал Зирко, используя кусок хлеба, чтобы взять кусок жареной баранины с мясной горки на тарелке. – Интересно узнать, почему вы двое остались.

Блажка знала от Кул’хууна, что, пока ее не было, на гребне больше ничего не предприняли. Шишак продолжал двигать идею о том, чтобы напасть на хиляков и истребить их всех. Кашеуха он уговорил, но Заруб с Отцом отказались. Свиная Губа колебался. Кул’хуун сказал им, что сам вступит в бой, если они на него решатся, но Клыки не оставят свой удел ради нападения на хиляков. Шишак притих, когда Зирко постановил, что уньяры такой шаг не поддержат. В итоге все закончилось так, как и предполагала Блажка. Собрание вышло вялым, как отрезанный член. Все, что узнала в зараценском лагере, она рассказала Кул’хууну, а Мед слушал. Утруждать себя пересказом для Зирко она не собиралась. Тот мог сам вскоре поговорить с Тарифом и прийти к собственным выводам.

Что касается другого вопроса…

– Что вы двое знаете об орках-чародеях?

И жрец, и вождь под тяжестью ее вопроса оторвались от еды.

Зирко нахмурился.

– Что побудило тебя спросить?

– Огромный тяжак, который убил отряд кавалеро голыми руками, – ответила ему Блажка.

– Этот орк владел чарами?

– Если ты называешь так кожу, твердую, как железо, силу, как у всех чертей, и стаю адских псов, которых почти невозможно убить, в распоряжении, то да, владел.

Зирко встревожился.

– Между собой они называют их ук’хуул.

Блажка вздохнула от того, насколько просто это звучало.

– «Самый сильный».

– Но эльфийское название, на мой взгляд, больше соответствует правде, – продолжил маленький жрец. – Асилья кага аркху.

Блажка посмотрела на Меда.

– Крах-из-Плоти, – проговорил он удрученно.

Орк заслуживал это название. Блажка никогда не видела более крупного тяжака, никогда не видела такого сильного в бою. Черт, это еще мягко сказано. Она поежилась. В хватке того орка она была все равно что детская кукла.

Кул’хуун задумчиво посмотрел на огонь.

– Живя так близко от Кишки, как живут Клыки, я никогда таких не видел. Говорят, они умеют призывать песчаные бури, заставлять вражью кровь кипеть и даже поднимать трупы, чтобы те дрались за них. Но управлять зверьми? Этот ук’хуул должен быть воистину могуч, ибо все животные боятся орков и избегают их. Взять его голову – смертельная, но достойная задача.

Вождь Клыков, казалось, жаждал такой возможности сильнее, чем мяса, что сжимал в руках.

– Их сила велика, разнообразна и, к счастью, редка, – сказал жрец. – Даже в Великое Нашествие их было мало.

– И их победили Рога. В Старой деве, – добавил Мед.

– Они много потеряли, чтобы одержать ту победу, – напомнил Зирко. – Битва на болоте обернулась бедствием.

– Я не знал, что и Страва там сражалась, – признался Мед.

Блажка запихнула в рот кусок хлеба, чтобы сдержать смех. Похоже, любой мог ткнуть Верховного жреца Белико носом в дерьмо, сделав это самым вежливым образом.

– Нет, но мы видели, какие были последствия. Тогда выжили только эльфы, и их было немного. Гиспартские чародеи, армия, которая их поддерживала, и орки, которые там сражались, – все погибли. – Зирко с глубокой озабоченностью посмотрел на Блажку. – Но теперь ты говоришь, что ук’хуул вернулся.

– Клыки будут охотиться на этого орка и его псов, – объявил Кул’хуун, глядя на огонь так, будто там перед его глазами открылась самая желанная щелка в мире.

Блажка просияла.

– Ты знаешь, как его убить?

Кул’хуун поднялся.

– Я тебе отвечу, когда сделаю это.

– Черт, что ты за дикарь, раз только трясешь стручком! – Блажка вскочила, чтобы заглянуть в его алчные глаза. – Кул’хуун, этот тяжак – не трофей, а чертов кошмар.

– Тогда ему нельзя позволять бродить по Уль-вундуласу.

Блажка набрала воздух в грудь.

– А Клыки не могут прошерстить все пустоши, охотясь на него. Ты же оставишь свой удел без защиты! Ты отказался сделать это ради того, чтобы сразиться с новыми хиляками. А зачем рисковать из-за орка? Не будь дураком. Я спросила тебя, потому никто не знает орков лучше тебя, а не для того, чтобы ты ускакал отсюда и погубил все свое копыто.

Кул’хуун хмыкнул и улыбнулся.

– Живи в бою.

Блажка не собиралась менять мнение. Как и все они.

– Умри в пылу.

Дикарь-полукровка выскользнул из хижины, плавно и бесшумно, будто рысь.

Зирко глубоко вздохнул.

– Я никогда не мог понять, ошибся ли Ваятель, разделив полуорков на племена, или просто видел, как тщетны попытки их объединить.

– Кому на это не насрать? – спросила Блажка, глядя на створки входа. – Он мертв.

– Наши величайшие победы и заблуждения часто затягиваются.

– Я пришла сюда не за премудростями, жрец. Я пришла в надежде, что ты знаешь, как убить этого… Краха.

– Сожалею, но я не могу тебе в этом помочь. Чародейство – это искусство, которого лучше избегать, и мои знания его ограничены несколькими нежеланными случаями, когда оно вторглось ко мне, запятнав жизни верных мне. Но кое-что я, пожалуй, могу тебе предоставить.

– Что?

– Уль-вундулас – неумолимый край, – произнес Зирко нараспев. – Я слышал о бедах твоего копыта. Я уверен, мой народ может дать достаточно, чтобы помочь твоему. Могу я предложить тебе такую помощь вместо того, что ты искала?

Блажка заколебалась в нерешительности. Этот набожный коротыш никогда ей не нравился, и вообще полурослики никогда не славились благотворительностью. Обычно они выставляли цену. Она ждала только, когда он ее огласит.

Следующие несколько мгновений в хижине говорил лишь костер.

Наконец, Зирко склонил голову набок.

– Мне распорядиться насчет припасов?

– Да, – согласилась Блажка, немного в смятении.

Зирко посмотрел на Меда.

– Скажи моим послушникам снаружи, что вам требуется. Они поймут, что такова моя воля.

Увидев кивок Блажки, Мед вышел из хижины.

Зирко опустил брови, озабоченно и, как заметила Блажка, словно раскаиваясь. Маленький человечек сложил руки на коленях.

– Я должен попросить твоего прощения. Когда ты прибыла и просила встречи со мной, тебя игнорировали намеренно. Все мастера копыт просили об этом, и я опасался, что такая встреча приведет к смятению. Основатели копыт не были столь недоверчивы друг другу, но они вместе сражались на войне. Эти новые вожди, они…

– Бесполезны, как сопляки, сосущие собственные стручки? – предположила Блажка.

Зирко кисло, устало улыбнулся.

– Не по отдельности. Вместе же да – как ты говоришь. Я ожидал лучшего исхода. Знай я, что ты желаешь мне рассказать, я не стал бы так заботиться об их гордости. Признаюсь, я думал, ты хотела говорить о другом, более личном деле.

Блажка почувствовала, как у нее запершило в горле, и стиснула зубы.

– Ты слышал что-то о нем?

– Не слышал, – ответил Зирко. – Все признаки Предательской луны остаются неявными уже некоторое время. Я не ожидаю, что Руке Аттукхана придется вернуться в Страву в ближайшие месяцы. До тех пор же Шакал находится там, где того требует служение тебе.

Блажка сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. «Призови его сюда». Слова едва не слетели с ее губ. Она подавила их вместе с гневом за сам этот возникший порыв. Она отказывалась плести заговор вокруг того рабства, в которое Шакал с такой охотой попал. Она не желала служить причиной, по которой у него отнимут свободу.

– Есть еще кое-что, – сказал Зирко. Блажка подняла глаза и увидела его немигающий взгляд. – Ты принесла в Страву кое-что в себе. Кое-что, чего не должно быть.

Черт.

Она знала, что он может почуять.

Блажка напряглась всем телом, ее лицо посуровело.

– Это не опасно для твоего народа. Оно уйдет вместе со мной.

– Я опасаюсь не за свой народ, Ублажка, вождь Реальных ублюдков. Я опасаюсь за тебя.

Блажка встала и посмотрела на полурослика сверху вниз.

– Не нужно.

– Ты боишься моей помощи.

– Я отказываюсь от твоей помощи! Я боюсь стать рабыней!

От ее слов на лице жреца отразилась печальная задумчивость. Он едва заметно кивнул ей, принимая ее мнение.

– Я понимаю. Однако ты нет.

– Я понимаю, что твоя помощь имеет цену.

– Белико редко бывает щедр.

Блажка предостерегающе покачала головой.

– Ты не уговоришь меня, Зирко. Шакал все мне рассказал о вашей сделке. О том, что заплатил две цены. Что Белико потребовал, чтобы он вернулся. Он, как ты ему сказал, был нужен твоему богу. Но ты, именно ты, сказал, что он должен приходить в Страву каждую Предательскую.

– Моя сила не безгранична. У меня нет ничего, кроме благословения Белико и его мощей. Не будь это так, я мог бы спасти и спасал бы каждого больного ребенка, что приводят мне отчаявшиеся матери. Однако чудеса, боюсь, не знают жалости. Они непреклонны и незыблемы. Им нельзя придать форму, как металлу, нельзя вырастить, как виноград. Они ждут до тех пор, пока не случится трагедия и пока случай не станет для них подходящим. Только тогда они зашевелятся и только ради тех, кому хватит смелости к ним прикоснуться. А пока этого случая и этой смелой души не появится, они не станут скорбеть и не испытают жалости к тем бесчисленным душам, что пострадали без их заступничества. Если бы Шакал не взял Руку Аттукхана, оно дремало бы безо всякого сожаления, пока мир не сгорел бы дотла. Но рана Шакала, его дерзость, сама его природа превратили его в идеальный сосуд.

– Оружие, ты имеешь в виду, – сказала Блажка. – И ты рад держать его в руках.

Обычно бесстрастное лицо Зирко помрачнело. Это был гнев, но порожденный болью. Он быстро затушил костер, отвел глаза и крепко зажмурился, переводя дыхание. Когда он заговорил снова, по его голосу было слышно, что он прилагает усилие, чтобы сохранить в нем спокойствие.

– Я, в отличие от чудес, не бессердечен. Ва Гара Аттукхан была слишком великой силой, чтобы вернуться в этот мир, не сослужив моему народу. Куда меньше уньяр погибнет от кентаврского безумия, пока Шакал будет защищать Страву. Куда меньше детей будет вырвано из рук родителей и убито. Да, я потребовал у него плату, но не затем, чтобы сделать из него раба. А чтобы спасти его жизнь, как он сам хотел. И этим я сделал его щитом для моего народа.

– А чем ты сделаешь меня, жрец? – спросила Блажка, ненавидя себя за то, что ей интересно это знать. И ненавидя его за этот соблазн.

– Самой собой, – ответил Зирко.

– Поясни. – Блажка насторожилась всем нутром.

– То зло, что обитало в Топях Старой девы, существовало со времен битвы, которая шла там в Нашествие. Я за прошедшие с тех пор десятилетия научился чувствовать его присутствие. Сейчас оно живет внутри тебя. – Взгляд Зирко посерьезнел. – Ты знаешь, что оно тебя убивает.

Блажка почувствовала, как месиво зашевелилось, стягивая ее своим холодом.

– Да.

– Мне не нужно ничего тебе давать, чтобы тебя спасти, Ублажка. Только удалить то, что в тебе лишнее. Тебе не придется принимать ничего ни от меня, ни от Белико. Тебе не нужно будет обуздывать никакой великой силы. Моя помощь только вернет твою собственную.

Блажка все еще чувствовала язык страшного орка, скользящий по ее щеке, и слова, пеплом развевающиеся в ее сознании:

«Ты слаба на вкус».

Она серьезно посмотрела на Зирко.

– Убери из меня это дерьмо.

Его лицо смягчилось – на нем отразилось облегчение.

– Идем.

Снаружи Меда не оказалось. Блажка испытала облегчение от того, что ей не придется ему объяснять, не придется лгать. В сопровождении двух полуросликов и полудюжины уньяр на лошадях она последовала за Зирко на холм и взобралась на башню. Поселенцы остановились у подножия.

– Прошу, останься, – сказал Зирко, когда они достигли вершины. – Я вернусь.

Блажка проследила за тем, как полурослики исчезли в темноте единственного сводчатого портала башни. И снова облегчение. У нее не было ни малейшего желания входить в катакомбы, которые находились за ним.

Она стояла на ветру и смотрела на раскинувшуюся во все стороны Страву. Здесь было что защищать: поселение превосходило Отрадную минимум в двадцать раз размерами и черт знает во сколько раз – числом жителей. Теперь, зная, на что сама была готова ради своего народа и что уже для него сделала, Блажка лучше понимала и Героя-Отца.

Когда он появился из башни, она не обернулась на него, но чувствовала: он был один.

– Почему кентавры на нас нападают? – спросила она, думая о роще и ее обитателях, молящихся Луне. – Ты знаешь?

Ответ Зирко прозвучал, словно налитый свинцом.

– Они заслужили ненависть бога и были прокляты.

– Белико?

– Нет. Другого. Более древнего. Однако многих тянет сюда, когда Предательская будит в них жажду крови. Мне еще предстоит выяснить причину.

Блажка обернулась на него и увидела, что он держит что-то в руках.

– Мои приверженцы раскопали немало диковин в поиске подлинных реликвий земной жизни Белико, некоторые из них были таинственны и опасны. И хотя они не имеют связи с Хозяином-Рабом или его братьями, их принесли сюда и сохранили.

При этих словах Зирко шел вперед, вытянув руки с вынесенным предметом перед собой. Это была глиняная масляная лампа цвета застарелой крови. Ее корпус был грубо вылеплен в форме человеческой головы, с раскрытым в гримасе ртом. Сдвоенное сопло лампы было сделано в виде его высунутого змеиного языка, а ручка – какого-то странного головного убора или прически. Емкость с маслом не была закрыта крышкой, носик указывал вверх. Отвратительный и древний кусок керамики, сработанный чьим-то извращенным умом.

– Здесь вместится существо с болот.

– Ее будет маловато, – сказала Блажка, с отвращением глядя на лампу. – Я отхаркивала побольше, чем туда войдет.

– Такие существа не обладают размером, – ответил Зирко. – Как и явной уязвимостью. Когда ты за него схватишься, сила этой лампы вытянет зло из тебя и сдержит его. Это будет неприятно, но быстро.

У Блажки, проведшей всю жизнь в копыте полуорков, нашлось с дюжину остроумных ответов, но вслух она их не произнесла. Вместо этого она вытянула руку, на миг задержав ее над лампой, прежде чем прикоснуться к темной глине.

Месиво проснулось быстрее, чем она ожидала. Полное энергии.

Его масса стала подниматься по горлу, заглушая кашель и крики. Блажка пошатнулась, она уже не могла дышать. Давясь, она упала на колени. Месиво поползло из ее растянутых губ, сжавшись в комок. Глаза расслабились, отпустив давление, на натянутых щеках возникла тяжесть, и Блажка поняла, что у нее выступили черные слезы. Будь лампа просто сделана из глины, без таинственного чародейства, она бы разлетелась вдребезги под ее цепкими пальцами. На самом пороге ее терпения месиво вышло полностью, вдвое длиннее ее руки и примерно вдвое же толще.

Внезапный приток воздуха отбросил ее назад – она упала на задницу.

Она чувствовала, как грязно-бурая масса льется по ее шее, видела, как она ползет по ее руке, обволакивая плоть. Подобравшись к лампе, месиво отпрянуло от сосуда, словно почуяв ловушку. Затем покрылось рябью и стало от нее отклеиваться. Блажка отвела шею назад, вытянула руку – месиво попыталось не дать засосать себя в лампу.

– Ай, иди нахер! – прорычала она.

Месиво с пугающей быстротой отделилось от ее руки, смягчившись, и прыгнуло на лицо. Вслепую шагнув назад, она попыталась его оторвать, но тварь вцепилась в Блажкины руки, присосалась, чтобы задушить. Потекла в ноздри, просочилась между сжатых губ. Блажка стала задыхаться, когда мерзость полезла ей в горло, стала захлебываться, пока она заполняла ее легкие. Чернота убралась из ее поля зрения, когда последний кусочек живой смолы залез ей в нос. Воздуха у нее не осталось. Месиво не поддавалось ее попыткам ни прокашляться, ни срыгнуть. Таково было наказание за непростительный отказ от его присутствия.

Она убила Месителя, но он вернул ей долг, отравив своим злом. Остатки его отвратительных приспешников поселились в ней, вызывая болезнь, делая ее тело ненадежным, а разум неуверенным. Его неспешная месть наконец была близка к свершению. Корчась в панике, вцепившись когтями в шею, она упала. Лампы уже не было – Блажка ее выронила.

Блажку схватили рукой за волосы и потянули назад. Затем она почувствовала вкус бесплодной глины: Зирко сунул сдвоенное сопло лампы ей в рот. В тот же миг черная жижа рывком вышла из ее тела. Сила его движения была нестерпима, но быстрота – изумительна.

Блажка лежала на земле, тяжело дыша. Вокруг сандалий на ногах Зирко кружила поднятая ветром пыль. Полурослик сжимал лампу в руке. Та, казалось, ничуть не изменилась и не проявляла никаких признаков того, что находилось внутри нее.

Жрец подошел к ней и, потянув на удивление сильными руками, помог ей встать.

– Ты здорова? – спросил он.

Блажка, после всех усилий, дышала тяжело. Тяжело, но приятно. Грудь казалась невесомой, легкие чистыми и глубокими. Она ответила жрецу с благодарным смехом, таким радостным и затяжным, что пришлось упереться руками в колени.

– Здорова, – проговорила она наконец, все еще не в силах унять смех. Затем выпрямилась и встретила изучающий взгляд жреца. – Спасибо, Герой-Отец.

Обещанные припасы были готовы к обеду. Мозжок с Медом восседали на своих свинах рядом с груженой повозкой. Щелкочес был привязан в хвосте – все еще не восстановившийся достаточно, чтобы выдерживать нужный темп. Лодырь сидел на скамье возницы, держа поводья упряжки из мулов. Он добродушно усмехнулся Блажке.

– Позаботься о моем свине.

Редкий ездок бывал настолько щедр, чтобы доверить своего варвара другому. Лодырь был, несомненно, но и Блажку было не обдурить. Щедрость была не единственным, что двигало тертым.

– Буду заботиться, как о своем, – лишь могла обещать она. – Хорошо бы только знать, как его зовут.

– Палла.

– Палла?

Лодырь смотрел на нее безо всякой хитринки.

– В честь великого трубадура из Галицы.

Блажка покосилась на Меда.

– Ты такого слышал?

– Нет, вождь, – ответил тот со смешком.

– Я слышал, – буркнул Мозжок. – Но только потому, что имел несчастье спросить, нахрен.

– Этот свин достоин отдельной песни! – Лодырь выглядел уязвленно.

Блажка предостерегающе выставила руку.

– Спокойно, Шлюхан. Только не пускай пену изо рта. – Она улыбнулась и положила ладонь на край скамьи. – Честно. Спасибо.

– Пожалуйста. – Лодырь поклонился.

– Вот что еще тебе понадобится, – сказал Мед, протягивая ей свой арбалет. – И не пытайся отказаться. Мы оба знаем, что я в последнее время ношу его только по привычке.

У него был кожаный ремень со стальным крюком внизу, который он носил на культе, чтобы натягивать тетиву тренчала, но перезаряжал он медленно.

Блажка приняла арбалет и, еще через мгновение, полный колчан Меда.

– Если тебя убьют по пути в Отрадную из-за того, что у тебя его не было, я спущусь в ад и шкуру с тебя спущу.

Мед посмотрел на восьмерых уньярских всадников, ожидавших их, чтобы сопроводить повозку.

– Думаю, если мы попадем в беду, стрел у нас будет достаточно.

– Я буду через день-два после тебя.

– Мы будем ждать. А вы будьте осторожны оба, чтобы вернулись.

– Будем. – Блажка легонько стукнула ему в бедро. – Теперь поезжайте.

Когда повозка тронулась, ее тревога только возросла. Эти припасы предназначались для спасения Отрадной, но орк со своими псами все еще где-то разгуливал. Блажке было бы куда легче, поедь она вместе с ними, но сперва ей было необходимо заглянуть еще в одно место.

Она осмотрела Лодыриного свина.

– Палла, значит? Сразу предупреждаю, свин: это вряд ли будет похоже на карнавал.

Взобравшись в седло, она поехала на север, оставив Страву позади. И месиво вместе с ней. Зирко унес лампу обратно в недра холма, где оставил покоиться со всеми прочими погребенными там кошмарами.

Крикнув Палле команду перейти на рысь, Блажка отдалась освежающему ветру.

Она снова была ездоком копыта. Сильным полуорком. У нее были клинок, тренчало, две катары и варвар. Что еще ей нужно? Только ее копыто. Только ее братья. И один – нужнее всех остальных. Блажка толкнула свина, переводя его на галоп, жаждая поскорее вернуть его домой.

Овса не было уже слишком долго.

Глава 18

Еще год назад Кальбарка представляла собой развалины, где обитала только былая слава, вольные ездоки и собирающие кости фанатики. Она служила не более чем маленьким, но запоминающимся ориентиром, перекрестком дорог тех, кто странствовал в одиночку.

Только и всего.

Блажка сидела в седле на возвышении к востоку от города, древнего стража великого Гуадаль-кабира. У обоих берегов широкой реки стояли привязанные баржи, груженные лесом, и его там было столько, что можно было обнести Отрадную частоколом десяток раз. По течению проходило еще несколько судов, пытающихся проложить путь к недавно построенным докам. Даже со своего места Блажка заметила насыщенное движение по Старому имперскому мосту – люди и мулы пересекали водную гладь, стремясь войти в город. Из-за стен, заставленных свежими лесами, раздавалось стаккато рабочих молотов. И всюду виднелся надменный черный бык Короны на красно-золотом фоне. Он лениво развевался на флагах, свисавших с моста, трепетал на вымпелах, облепивших башни, куда теперь веревками поднимали пушки. И хотя Блажка не видела настолько далеко, она знала: этот же символ украшал груди солдат, расставленных вдоль причала, моста, стен и строящихся ворот.

– Вот черт, Палла.

Гиспарта вернула себе не только удел Скабрезов.

Город стоял еще с имперских времен, унаследованный молодой Гиспартой после того, как все императоры наконец утратили последний рассудок и лишились власти. Никто не знал, сколько этому месту было лет и что оно пережило на своем веку. Но чего оно не пережило, так это Великого Нашествия орков. Тяжаки раздавили его, как яйцо, а потом устроились здесь, чтобы наесться желтка. Корона, выиграв войну, забросила город, но теперь наконец вернулась, чтобы отбросить сгнившую скорлупу и уместить здесь свои жирные задницы.

Блажка плюнула в землю. Теперь она была вынуждена задержаться.

Она не могла рисковать, войдя в город. Вряд ли Бермудо был в курсе судьбы Рамона и его людей, но определенно знал, что его подчиненные дезертировали, не убив своей пленницы. Если людям внизу было приказано смотреть в оба, то Блажка окажется в кандалах раньше, чем дойдет до середины моста. Черт, даже если бы ее не искали, ей едва ли удалось бы пройти беспрепятственно. Они ведь казнили кочевников. А что бы они сделали с одинокой полукровкой на свине?

Выругавшись, Блажка направилась на юг.

Только в добрых двух милях от Кальбарки она рискнула повернуть Паллу ближе к берегу. Темная гладь Гуадаль-кабира, великой реки Уль-вундуласа, была так широка, что ни один свин не мог ее пересечь, а ближайший брод находился в нескольких днях пути близ Топи Старой девы. Блажке пришлось проторчать у берега почти целый день, дожидаясь, пока подойдет баржа. Окликнув людей, толкавших ее шестами, и заплатив несколько монет, что взяла у Меда, она получила паром.

На борту было восемь хиляков, все в подрезанных штанах и с изъеденной насекомыми кожей, выдававшей в них жителей болот. На поясах у них висели длинные ножи, а под рукой всегда были остроги для охоты на лягушек, но ей они грозили разве что настороженными взглядами. Казалось, они больше опасались свина, чем полуорка. Блажка держала Паллу строго по центру палубы, рядом с грудой ящиков, корзин, сетей и бочек, которые болотники собирались заполнить тем, что поймают, добудут или соберут в Старой деве. Лодырин свин смиренно стоял всю дорогу, и Блажка неожиданно почувствовала себя довольной тем, что с ней был не Щелкочес. Строптивый варвар наверняка попытался бы сбросить всех в воду.

Блажка высадилась, оставив болотников с обещанными монетами, словами благодарности и внутренней мольбой о том, чтобы они забыли о ней ко времени, когда вернутся в Кальбарку продавать своих улиток и пиявок.

На противоположной стороне реки посмотрев на северо-запад, она увидела темные угрюмые гребни.

Плавленые горы.

Вероятно, некогда в Империуме эти горы называли иначе, но Блажка того названия не знала. Хребет образовывал северо-западную границу между Гиспартой и Уль-вундуласом. Кальбарка и южные подножия, хоть и были еще частью Уделья, но относились к землям Короны. Как и большинство территорий, которыми владели, вельможи довольствовались тем, что держали его в запустении, однако запрещали туда вторгаться. Обычная королевская глупость. При распределении пустоши хиляки удостоверились, чтобы ни один участок, соприкасающийся с Гиспартой, не принадлежал копытам полукровок, и тем самым создали широкую полосу земли, которую игнорировала Корона, но куда не дозволялось заходить остальным. Однако сам декрет не мог обеспечивать свое соблюдение – могли только солдаты, но их никогда сюда не присылали. До сих пор.

Полуорки Уль-вундуласа, особенно кочевники, имели давнюю традицию пренебрегать любыми запретами на передвижение, и Блажка была счастлива ее поддержать.

Как и бриганты и головорезы с другой стороны границы. Древние имперские шахтные тоннели составляли лабиринт укрытий для тех хиляков, что бежали от гиспартского правосудия, но были слишком трусливы, чтобы уйти в Уделье. Убийцы, разбойники, обесчестившие себя кавалеро и беглые заключенные – всех их тянуло в Плавки, отчего граница, которой Корона никогда не желала, имела дурную славу.

Блажка толкнула Паллу навстречу горам, но из-за потери времени она уже не успевала достичь их подножия до захода солнца. Ночь она провела в сосновой роще. Не в силах сопротивляться, Блажка съела перед сном еще один зараценский фрукт, из тех, что спрятала от остальных припасов. Она спала под звездами и еще до рассвета вернулась в седло.

Она ходила этим путем всего раз, более полугода назад, и присматривалась к местности, чтобы отыскать знакомые знаки. Но это был Уль-вундулас. Все выглядело сухим, выжженным и неприглядным. В горах было полно перевалов. Неверный выбор мог стоить нескольких дней, а то и больше. Затем, доверившись инстинкту, Блажка двинулась дальше. Она вспомнила, что на вершине над перевалом были едва заметные следы старой гиспартской крепости – остатки белого камня. Пока она пыталась его найти, ее путь полностью перешел на подножье горы.

К середине дня она обнаружила начала четырех перевалов, но нужный ей оставался скрыт. Выругавшись, Блажка принялась быстро осматривать проходы, ища подсказки, что помогут ей выбрать путь. Но белого камня, который она помнила, нигде не было видно.

– Будь дважды проклят горный козел, что, похоже, принял камень за козу и страхал его с горы! – прокричала она горам. Когда эхо затихло, ее гнев стал только сильнее. Она напрасно тратила дневное время и силы Паллы. Не оставалось ничего, кроме как принять решение.

– Тогда в тебя, – сказала она проходу, который все донимал ее память, и двинулась в объятия Плавок.

Вскоре проход расширился, превратившись в седловину между валунистыми вершинами. Хотя эта гряда тянулась по всей ширине Уль-вундуласа, чтобы в итоге примкнуть к внушительным Умбровым горам, на территории Рогов, Плавки были как самые мелкие поросята в помете. Лишь немногие склоны были достаточно круты, чтобы подняться по ним верхом мог лишь искусный ездок. Тем не менее подъемы были утомительны. Поэтому перевалы и имели такое важное значение – они открывали извилистые, но более-менее ровные тропы. Блажка сомневалась в своем выборе, пока не заметила брошенную кастиль на ближайшей вершине.

Вот это место. Досюда она дошла в прошлый раз. Потом Овес настоял, что оставшуюся часть пути он пройдет один. Расставание тогда далось нелегко. Вождь Реальных ублюдков в то утро будто перестала существовать. Черт, Блажка с Овсом оба словно растворились в том последнем объятии. Они снова стали Изабет и Идрисом, крепко сжимая друг друга, как много раз делали в детстве, чтобы утешить друг друга.

И сейчас, сидя в седле, Блажка посмотрела на тропу, по которой ушли Овес с Уродищем. В тот день она смотрела на них, пока они не исчезли в скалистых складках гор.

– Наш поворот, – сообщила Блажка Палле и толкнула его вперед.

Теперь ей не оставалось ничего, кроме как идти и ждать, пока ее заметят.

Она знала, что жители гор приняли Овса к себе. Колпак ездил сюда каждый месяц с тех пор, как ушел троекровный, и каждый раз привозил увесистую сумку серебра. Для Ублюдков эти распухшие мешки монет означали, что им будет чем заплатить Шквалу бивней за следующую поставку припасов. Для Блажки – что Овес был еще жив. Ей оставалось только надеяться, что, когда она достигнет места его ссылки, там будет ждать еще один мешок монет. И ей его вручит большой и глупый трикрат.

Ночь застала Блажку, когда она еще ехала по горам. Обитатели Плавок раскрыли свое присутствие только с наступлением темноты. С выступов на склонах спустились шестеро мужчин и преградили ей путь. Еще столько же спустилось сзади. Блажка зарядила арбалет. Не дожидаясь, пока бандиты сделают ход, она двинулась к группе впереди.

– Я ищу Яму Почета.

Один из мужчин отделился от товарищей. Долговязый, в грязной одежде, смрад которой достиг Блажкиных ноздрей прежде, чем луна осветила его черты. Длинные тонкие волосы безвольно свисали из-под жалкой шляпы, все в какой-то саже. Ремни на его поясе тяжелели от веса ножей.

– Мы могли тебя схватить, – заявил мужчина. – Или еще можем.

Это вызвало грубый смех его подельников. Группа у Блажки за спиной продолжала сокращать расстояние до нее. Она чувствовала их приближение.

Она направила арбалет на говорившего.

– Я не хочу этого делать, хиляк. Отведи меня к Яме, или я выпущу эту стрелу тебе в рот.

– Выпустишь – мои люди тебя убьют.

Блажка недоуменно хмыкнула.

– Странная угроза. Ты будешь мертв. Или ты думаешь, месть вернет тебя к жизни? Подумай. Если ты продолжишь нести херню еще миг, я тебя убью. И ты будешь не последним. Твои люди, может быть, попытаются стащить меня с этого свина, прежде чем я вырвусь, но это дурной свиной сын. Он наверняка забьет даже больше, чем я. В любом случае я увижу, чем все закончится. А ты нет.

Палла не был Щелкочесом, поэтому она не знала, сколько в нем скрывалось дури, но варвар есть варвар, так что Блажка не кривила душой. В этом не было никакого блефа, который эти говнюки могли бы унюхать.

Прошло несколько безмолвных мгновений, прежде чем мужчина поднял руку. Бандиты сзади перестали приближаться.

– Естественно, я просто пошутил, – объявил мужчина с веселой искренностью, которую трудно было отрицать. – Позволь нам стать твоими проводниками.

– Мне не нужна дюжина хиляков, чтобы что-то сделать. Просто покажите мне дорогу.

– Разумеется!

С губ говорившего сорвался свист, и он крутанул головой. Бриганты зашаркали прочь, растворяясь в тенях перевала.

– Позволь я сам, Ясинто, буду сопровождающим.

Не дожидаясь ответа, долговязый тронулся с места.

Готовая сдержать обещание и всадить стрелу ему между лопаток, если его сообщники появятся снова, Блажка двинулась следом. Они не пробыли в проходе долго. Ясинто начал продвигаться в сторону склонов, и вскоре они уже пересекали горную тропу. Когда тропа наконец стала пролегать вдоль гребня, огибающего склон, тот начал резко вздыматься. Достигнув вершины, Ясинто пересек скалу и стал спускаться с другой стороны. Они шли в темноте, небо давало лишь немного света, но Блажка с трудом понимала, как мужчине удается продвигаться столь уверенно.

Люди видели в темноте хуже полуорков. Черт, даже другие полуорки видели хуже Блажки. В детстве она раздражала Шакала с Овсом, когда они, играя после заката, не понимали, почему она видит те или иные предметы. Позже ее братья научились доверять ее зрению больше, чем других. Теперь она знала, что обязана этим своей эльфийской матери. В этом противном Ясинто уж точно не было никакой крови остроухих, и он наверняка шел, руководствуясь инстинктами и знанием местности.

Блажка пыталась запоминать дорогу, но это было невозможно. Они поднимались на полудюжину пиков и спускались с них, пересекали длинные гребни и короткие седловины, пока Блажка не стала задумываться: не ходят ли они кругами? Она была уверена, что они оставались на высоте, потому что видела внизу долины и проходы, реки и лагуны теней посреди освещенных звездами горных выступов. Наконец они начали спускаться, но лишь к чаше между двумя склонами, бывшей не более чем оспиной на горной местности.

Здесь, будто в хищническом приглашении, разинула свое устье пещера.

– Отсюда тебе придется вести свина, – сообщил Ясинто.

Блажка спешилась и взяла Паллу за свинодерг. В другой руке она держала арбалет.

Бригант цокнул языком.

– А это тебе лучше повесить на ремень. Мне моя жизнь важна. Тем, кто там, нет. И твоя тоже нет. Из-за заряженного самострела убьют нас обоих.

Быстро поразмыслив, Блажка убрала стрелу и отпустила тетиву. Когда арбалет оказался у нее на спине, она последовала за Ясинто в пещеру. Палла немного посопротивлялся на пороге, кряхтя и упираясь копытами, пытаясь трясти головой, но Блажка затащила его внутрь. Они прохлюпали в темноте несколько шагов, после чего раздались щелчки, эхом отозвавшись по пещере, когда Ясинто взял факел из бочки и, ударив одним из своих кинжалов по кремню, высек искры на пропитанную маслом головню. Когда зажегся свет, выяснилось, что это пещера на деле оказалась шахтой.

Ход был низкий, но широкий, а стены и потолок были изборождены бесчисленными ударами кирок. Земля шла под уклон, будто пищевод в горе. К тому времени, как они достигли ответвления, от входа оставались одни воспоминания. Ясинто повернул налево. Тоннель стал более извилистым, изгибаясь вдоль острых выступов. Вниз, все время вниз.

Звуки начали подниматься из незримой глубины, сперва как слабый шепот на грани слышимости и безумия, затем перерастая в глухое эхо, плывущее вдоль скалы. Свет факела больше не был необходим, потому что на стенах тоннеля стали появляться масляные лампы. Проход выровнялся и расширился, по всей длине вспухли выдолбленные камеры. У входа в одну из них толпились изможденные женщины. По годам это были девочки, но глаза выдавали в них злобных старух. Одна из женщин бесстрастно пригласила Ясинто присоединиться к кучке мужчин в камере, шумно занимавшихся шлюхами, которых там было вполовину меньше, чем снаружи. Бандит прошел мимо, пообещав вернуться. Прошагав еще немного, он осветил факелом другую камеру, в ответ на что изнутри донеслись раздраженные визги.

– Можешь оставить борова здесь.

Блажка провела Паллу внутрь. В тесном подземном хлеву было привязано три варвара, крупных и накормленных. Блажке показалось, что она узнала одного из них, но она не стала приглядываться. Она привязала Паллу к железному кольцу на противоположной стене, после чего повернулась обратно к своему проводнику.

– Идем.

Тоннель продолжился лишь на несколько десятков шагов, прежде чем снова повернуть. За поворотом в недрах горы была высечена довольно объемная камера. Воздух на такой глубине должен был быть прохладным и разреженным, но на Блажку резко обрушилась вонь немытых тел, людских и звериных экскрементов и чего-то еще, чего она не могла распознать, – острый, кисловатый запах. Внутри стоял оглушительный шум, порождаемый зажатой толпой перепачканных фигур. Мужчины дико кричали и гоготали в безудержном ликовании. Резкий свист и яростные вопли достигали оглушительной высоты. А подо всем этим находилось нечто еще, будто запах, нечто неименуемое. Оно походило на шум прибоя у берега, только не низкий, не убаюкивающий. Он был резкий, но не однородный, словно исходил от лавины шипящих змей.

Ясинто повернулся к ней лицом, его широкая улыбка состояла из заросших мхом надгробий.

– Добро пожаловать в Яму Почета.

Блажка едва слышала его на фоне этого шума. Наклонившись поближе, она прокричала ему в ухо:

– Я ищу трикрата! Он здесь уже полгода!

Бригант дал застыть своей ужасной улыбке и с важным видом указал на камеру.

Стиснув зубы от непреодолимого шума и вони, она шагнула внутрь.

Оценить размер помещения было трудно. До потолка было не достать, хотя в прыжке Блажка могла бы его коснуться. Остальные стены было не видно – там кишели грязные люди. Большинство стояли спиной, образуя большие грубые круги. Найдя узкий проход между двумя из них, Блажка стала протискиваться вперед, расталкивая людей по обе стороны, чтобы лучше увидеть то, что приводило их в такой восторг.

Что-то брызнуло ей на плечи, и она скривилась от запаха вина, резкого как уксус. Распознав виновника по кувшину, высоко поднятому в кулаке, когда мужчина стал кричать и буйствовать, Блажка схватила его сзади за тунику и повалила на землю. Кувшин с вином разбился, и мужчина успел яростно ощериться, прежде чем Блажка оставила на его лице отпечаток своего ботинка. Нос повторил судьбу посуды, и недоумок обмяк.

Вокруг происшествия образовался небольшой круг людей – оно мгновенно привлекло внимание. В зловещем свете на Блажку уставились желтые глаза, но они быстро потеряли интерес к ее сердитому, бросающему вызов лицу. Мудро предпочтя не обращать внимания на лежащего без сознания мужчину, они снова вернулись к своим забавам. Единственным, кто не отвел от нее взгляда, остался Ясинто, в чьих глазах светилось одобрение. Он сделал один из своих театральных жестов, указав в сторону толпы. Блажка пробралась туда. Некоторые из этих негодяев были выше ее ростом, но никто не был сильнее. Любое гневное сопротивление, с которым она сталкивалась, быстро подавлялось. Большинство же расступалось от одного только взгляда на полукровку.

Выступив вперед толпы, Блажка обнаружила источник странного запаха и скрежета. Ее ноги оказались на расстоянии ладони от глубокой чашеобразной ямы, куда можно было запросто свалиться с крутого обрыва, потому что здесь не было никаких перил. Дно усеивали монеты, целая куча потускневших, дурно пахнущих монет, так много, что они окатывали стенки. Неприятный запах заплесневелого металла, которым обычно пахли монеты, сейчас, порождаемый этой несметной массой, казался ужасно незнакомым.

На засыпанной сокровищами арене было трое мужчин, которые двигались по щиколотку в монетах, пытаясь вступить друг с другом в схватку. У двоих были бороды, носили они туники из грубой шерсти и без ремней. Третий, казалось, был моложе – с гладкой кожей и раздетый. Бородачи приближались к нему, стараясь не дать своей цели сбежать. Ступать по монетам было тяжело, но голый юнец у Блажки на глазах метнулся между противников, и его рывок, зашипев монетами, превратился в нырок.

Блажкин слух уловил голос Ясинто:

– Говорят, когда-то яма была пустая. Потом император приехал осмотреть свои шахты, и ему стало скучно. Он приказал, чтобы рабы начали драться. Не тренированные воины с городских арен, а простые рабочие шахты, которые знали бой меньше, чем солнце. Они лупили друг друга, точно дети, но они не были убийцами. Довольный их примитивностью, император бросал туда монеты и говорил, что тот, кто убьет соперника, сможет покинуть яму со всеми деньгами, которые унесет. Вскоре богатейшие семьи Империума стали приходить, чтобы увидеть новое зрелище и набросать монет, повторяя за императором. Рабы дрались и погибали, но никто не мог вынести все, что туда бросали. Империума нет уже тысячу лет как. Монет больше никто не бросает, но здесь все равно дерутся и погибают, победитель набирает полные руки, но яма все равно не пустеет.

Ясинто говорил так близко, что Блажка чувствовала горечь во рту из-за неприятного запаха из его рта. И из-за его рассказа. Из-за отвращения от мысли, что она послала своего брата участвовать в этой извращенной затее пропащих безумцев.

Внизу один бородач сумел ухватить голого юнца за лодыжку и теперь тащил его по монетам, пока тот не очутился достаточно близко, чтобы на него можно было наброситься. Юнец отчаянно махал тонкими бледными конечностями. Мужчина прижал его лицо к монетам, глуша все попытки освободиться. Подцепив свою полумертвую добычу рукой за подбородок, мужчина поднял юнца. Лицо голого оторвалось от груды металла, монеты на мгновение прилипли к его лбу, а потом упали крошечными слезками. Блажка дождалась конца, пока поверх пронзительного визга толпы не раздастся хруст шеи. Но бородач принялся шарить под подолом своей туники. Затем его рука сжалась в кулак – он ласкал свой член, чтобы тот затвердел.

Блажка бросила взгляд на Ясинто.

Бриганта ее возмущенное замешательство позабавило.

– Это состязание выигрывает тот, что первым вставит хлыщу.

Когда другой бородач бросился через всю арену, чтобы оттащить соперника от юнца и сразиться, раздались возбужденные возгласы. Двое мужчин принялись колотить друг друга, перекатываясь по монетам, пока ошеломленный юнец с остекленевшим взглядом отползал со скоростью наполовину раздавленного слизняка.

Блажка схватила Ясинто за жирную шею.

– Я сказала, что ищу чертова трикрата!

– А, так его здесь нет, – прохрипел бандит, все еще довольный, несмотря на то, что ему сдавили горло. – Это Яма Плоти. Тебе нужна Яма Величия.

– Яма Почета! – прорычала Блажка, сжимая сильнее.

– Ты и так в ней, – выдавил Ясинто. – Это вся шахта.

Черт, почему она этого не знала? Проклиная про себя Колпака, этого молчаливого засранца, Блажка отпустила Ясинто.

– Сама найду.

И протиснувшись обратно сквозь толпу, она слышала, как толпа снова заулюлюкала.

Далее она нашла еще несколько арен, все в равной степени были полны монет и кошмара. Блажка выросла в Уделье, но смотреть на жестокость этих ям даже ей было тяжело.

Наконец, когда безумие этой шахты уже впилось ей в мозг, она нашла что искала.

Это была самая большая арена из всех. Раза в два шире Ямы Плоти и в половину ее глубины, это была продолговатая, вырытая подальше от входа пещеры таким образом, чтобы толпа собиралась только вдоль ее коротких концов и длинного края напротив стены. Прочие ямы представляли собой не что иное, как кратеры, но у этой была пара тоннелей, каждый из которых уходил в длинный склон под стеной. Расстояние между ними было всего в пару рук, и левый закрывался тяжелой металлической решеткой. На дне не было ничего, кроме монет, но собравшиеся на краю люди были напряжены в ожидании.

– Бой должен быть что надо, – возвестил низкий голос справа от Блажки.

Подняв глаза, она увидела угрюмый профиль Шишака – тот глядел на арену. Блажка не удивилась: это его свина она видела по дороге сюда.

– Не должен, – сказала Блажка вождю Мараных орками. – Когда мой боец выйдет, я все остановлю.

Шишак улыбнулся.

– Рискни, и эти хиляки тебя на куски порвут. Они придают большое значение этому жалкому ритуалу.

В душащей тесноте, при таком столпотворении… Блажка поняла, что он прав, и от этого ее злоба стала только сильнее.

– А ты что здесь делаешь, Мараный?

– Я здесь, чтобы предложить брату-трикрату место в моем копыте.

Прежде чем Блажка успела ответить, толпа будто взорвалась. Из открытого тоннеля возникла высокая фигура, нескладная, с голой грудью. Лысая голова была обернута платком, на лопатообразной челюсти топорщилась жесткая борода.

Овес.

У Блажки перехватило дыхание.

На его массивном торсе виднелась целая колония новых шрамов. На некоторых из них до сих пор не зажили швы. Но больнее всего смотреть ей было не на порезы, будь то свежие или затянувшиеся. Больнее всего было видеть его пустые глаза, его тусклый взгляд, который ни разу не поднялся к ревущей толпе.

Блажке пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не закричать ему. От этого не было бы толку. Он ее не услышал бы. Люди сотрясали пещеру своими криками:

– БОЛЬШОЙ! УБЛЮДОК! БОЛЬШОЙ! УБЛЮДОК!

Овес двинулся босиком по монетам. Он медленно прошагал вдоль ямы, не обращая внимания на восторженную публику. Когда решетка второго тоннеля поднялась, зрители завыли.

Блажку пронзил холод.

Единственная причина, почему там находилась эта решетка, заключалась в том, что она не давала чему-то выйти, держала это что-то взаперти. Овес же вышел на арену сам, и его не поставили бы против какого-нибудь недокормленного заключенного. Нет, в таком ужасном месте, как это, где смерть была так привычна, мало чего можно было бояться настолько, чтобы держать под замком. В других ямах Блажка видела мельком диких свинов, волков, быков и горных львов. Что бы ни собирались выпустить здесь, это был куда более опасный зверь.

Существо, которое вышло из-за решетки, вызвало у зрителей волну насмешек.

– Черт! – воскликнула Блажка. – Циклоп, нахрен?!

Она никогда не видела циклопов живыми – только скелет, который некогда хранили Мелочник с Хмырем, пока не потеряли его в пожаре, унесшем первый склад Горнила. Блажка ненавидела чертову громадину, но в детстве смотреть тайком на скелет было любимой забавой Шакала. С мясом же на этих тяжелых костях становилось только хуже.

Циклоп в яме был пузатый и огромный, со смуглой кожей. Лохматые черные волосы с проседью и грязью свисали вдоль широкого, лишенного подбородка лица, обрамляющего огромный желтый глаз, глубоко посаженный ниже скошенного лба. Даже выйдя из тесного тоннеля на открытое поле арены, циклоп стоял, сутуля плечи.

– Торговцы плотью иногда на свой риск устраивают налеты на Этинию, – проговорил Шишак бесстрастно. – Они знают, как присмирить тех одноглазых, что постарше. Их и приводят живьем в Яму.

От их вида Блажка ощутила тошноту.

– Долбаные работорговцы.

Даже сгорбившийся, циклоп с лихвой превосходил ростом половину высоты дыры, где располагалась арена. Грозный дикарь был одет в грязную шкуру. Он медленно повел глазом вверх, чтобы посмотреть на собравшихся людей. Он замер в неподвижности, но вся его фигура излучала презрение к хилякам.

Затем, быстро как пантера, рванулся к ближайшему склону и попытался дотянуться до людей. Зрители, стоявшие у края, отпрянули, но одного бедолагу циклоп ухватил за ногу и стащил по склону. Чудовище и человек соскользнули на звенящий пол. Циклоп едва не потерял опору на сыпучей поверхности из монет, но перепуганный бригант растянулся на спине. Циклоп сделал один всего шаг, наступив мужчине на грудь. У того изо рта брызнула кровь, после чего он лишь бессильно захрипел.

В существо полетели кувшины и мусор, но не чтобы спасти упавшего недоумка, а чтобы отвадить циклопа от новых прыжков. Несколько кувшинов достигли цели, разбившись о его темное туловище, но обстрел не слишком захватил его внимание. Циклоп сначала смотрел на человека, умирающего под его подошвой, а потом повернулся лицом к своему противнику.

Овес, стоявший на другом конце ямы, наблюдал за убийством отрешенными глазами.

Только теперь он двинулся с места. Поначалу медленно, затем, когда нашел опору на коварном покрытии, ускорил шаг, начав неуклонно, решительно приближаться. Циклоп зашагал ему навстречу.

Овес был крупным полукровкой, даже для трикрата. Его отец, по-видимому, был поистине чудовищным тяжаком, и Берил лишь чудом пережила изнасилование, после которого понесла полуорка. Но наблюдая за приближающимся циклопом, Блажка впервые почувствовала, что ее друг кажется маленьким. Черт, существо было как минимум на две головы его выше!

Стиснув кулаки вдоль тела, Овес рванул вперед. Циклоп – к нему. Овес увернулся и нанес сокрушительный удар в ребра. Старый одноглазый едва дернулся. Существо крутанулось и, нагнувшись, выдержало удар локтем по черепу, а потом заехало Овсу в живот. Прежде чем тот успел опомниться, зверь выпрямил мощные ноги и, подняв Овса в воздух, с силой перебросил его через плечо. Полуорк тяжело ударился о пол, зазвенев монетами, но тотчас откатился, увернувшись от наступающей подошвы.

Бриганты закричали, когда Овес поднялся. Циклоп уже был перед ним. Овес взметнул рукой, швырнув ему в лицо горсть монет. Металл угодил в большой глаз – существо зажмурилось. Не видя перед собой, циклоп взмахнул каменным кулаком.

Овса перед ним не оказалось.

Он переместился к его открытой спине, обхватил за пояс и попытался повалить чудище на землю.

– Выбирайся, Овес, – прошептала Блажка.

Но он был полон решимости. Резко отпустив зверя, он подпрыгнул, чтобы обхватить ногами его бедра, и, просунув руки у него под мышками, сцепил их у чудища за головой. Циклоп начал сопротивляться, надавив собственными сильными руками.

Овес обхватил правой рукой его шею и потянул назад. Циклоп оттянул одну ногу назад, чтобы устоять, но скользнул ею по монетам и опустился на одно колено. Овес обхватил его шею теперь и левой рукой. Любой другой соперник уже умер бы от перелома позвоночника, но этот зверь лишь подался вперед, оттянул руку назад, схватил Овса за голову и сбросил его с себя.

Блажка поежилась.

Самого крупного трикрата из всех ныне живущих взяли и бросили, словно он был малым ребенком.

Два раза.

Циклоп выпрямился и уже был рядом с Овсом прежде, чем тот хотя бы успел приземлиться, а потом впечатал его в склон. Овес, вверх ногами, стал скользить, но циклоп поставил ногу ему на грудь, чтобы зафиксировать на месте, после чего принялся колотить его кулаками по животу и паху. Хрипя от страшных ударов, Овес отплатил старому одноглазому тем, что ухватил его рукой за яйца. Чудище, взвыв, отпрянуло от боли, пытаясь высвободиться от руки, рвущей его чресла.

Овес не отпускал до тех пор, пока циклоп не стащил его со склона. Едва коснувшись земли, он разжал пальцы, позволив циклопу отступить. Когда трикрат тяжело поднялся на ноги, циклоп, мыча от гнева и боли, стал пятиться назад. Блажка поняла, что он намеревался сделать, мгновением раньше.

– Черт, Овес, быстрей к нему!

Но ее голос утонул среди сотен кровожадных выкриков.

Циклоп наклонился и одной рукой схватил за лодыжки мужчину, которого до этого убил. Затем ухмыльнулся и направился в сторону Овса, таща труп за собой. Овес ждал, хмуря брови. Он еще не понял. Не видел, пока не стало слишком поздно.

Сделав один могучий шаг вперед, повернув огромное туловище, циклоп взмахнул трупом, взметнув град монет. Овес отскочил, едва избежав опасного удара. Труп, который циклоп все еще не выпускал, снова ударил о пол, вызвав в толпе стоны, сочетавшие в себе удовольствие с отвращением. Затем, почти не выдерживая паузы, циклоп снова оттянул руку назад, чтобы еще раз ударить своим ужасным кистенем. Теперь, когда за спиной у него был склон, деваться Овсу было некуда. Он попытался пригнуться, но его задела трупья голова. Их черепа соприкоснулись, издав деревянный стук, который был слышен даже поверх изумленных возгласов бригантов. Овес, ошеломленный, попытался прийти в себя, но успел сделать лишь пару неуверенных шагов, прежде чем труп снова врезался в него, прижав к склону арены.

Сломанное тело у чудища в руке к этому времени не только взметало монеты, но и разбрызгивало кровь. Когда Овес оказался зажат и не мог избежать этого отвратительного оружия, циклоп лишь стоял на месте, готовя следующий, последний удар. Взяв тело теперь обеими руками, за обе лодыжки, он сместился на пару шагов вбок. Труп при этом он волочил за собой. Побитый и обескураженный, Овес мог лишь прижиматься к склону и наблюдать, как циклоп поднимает труп в воздух, чтобы им, будто молотом, решительно поставить точку.

В этот момент в его единственный глаз по самое оперение вонзилась Блажкина стрела – она вошла в череп, будто в желе. С проткнутым мозгом циклоп обмяк, и труп мужчины покинул его безжизненные пальцы, сперва зависнув на мгновение, а затем упав на своего бывшего повелителя. Мертвый хиляк завалился на мертвого одноглазого, и мясистый звук их соприкосновения отчетливо послышался в оцепенелой тишине.

Все глаза повернулись к Блажке, но она ответила только на один изумленный взгляд.

– Пора домой, Большой Ублюдок! – крикнула она.

У Овса отвисла челюсть.

Публика вышла из замешательства, и возмущенный ропот перерос в крики протеста.

– Неуважение!

Первый крик раздался справа от Блажки – это был Шишак. Крик быстро подхватила толпа.

– Неуважение! Неуважение! НЕУВАЖЕНИЕ!

Они кричали на Овса и осуждающе сжимали кулаки.

Решетка, блокировавшая тоннель, снова начала подниматься. Оттуда собирались выпустить что-то еще.

Выругавшись, Блажка принялась заряжать арбалет, но крупная рука Шишака шлепнула по ее оружию. Троекровный вождь выдернул арбалет у нее из рук как раз в тот момент, когда люди у нее за спиной толкнули ее за край ямы. Она скользнула к монетам, приземлившись на зад.

На другой стороне ямы Овес уже встал на ноги, и его взгляд метался между ней и решеткой. Из тени тоннеля, пригнувшись под зубцами, прежде чем решетка успела полностью подняться, вышел кентавр.

Лошадиные копыта рьяно затопали по монетам. Мужское туловище было все в мускулах, лицо под спутанными волосами переполняла злоба за то, что его заставили сидеть взаперти.

– Черти чертовские, – прошипела Блажка и вынула уньярский меч.

В ответ в нее посыпались насмешки и кувшины. Шквал был такой, что ей не осталось иного выбора, кроме как бросить оружие. Она попыталась встать, но увидела, что Овес выставил руку в ее сторону. Их глаза встретились, и его взгляд уже не был помутнен.

Он подмигнул.

Кентавр с воинственным криком побежал, разметая монеты стучащими копытами. Трикрат пригнулся, раскинул мощные руки и ринулся вперед. Полуорк и лошак встретились в центре ямы, сотрясшись телами при столкновении. Блажка сощурилась, ожидая, что ее брат окажется растоптан, но Овес обхватил руками пояс человеческой половины, твердо упершись ногами в пол. Затем потянул назад – металл зашипел, когда Овес ногами стал бороздить кучу монет. С душераздирающим ревом он сумел поднять невероятный вес человека и лошади. Затем Овес вытянул руки, упал плашмя на спину, впечатав в пол и кентавра, обрушив весь его вес ему же на голову. Звериные кости треснули – и позвоночник громче всех.

Все шесть конечностей задергались в предсмертных судорогах. Овес поднялся и подошел к Блажке. Публика взорвалась радостными криками, давая волю охватившему ее изумлению.

– Значит, идем домой, – буркнул Овес и наклонился, чтобы загрести своими ручищами побольше монет.

Глава 19

Овес сидел на перевернутом ведре и слушал, а полурослица обрабатывала его раны. Несмотря на то что трикрат устроился на такой небольшой высоте, ей все равно приходилось становиться на табурет, чтобы дотянуться до его лица.

Когда Блажка закончила рассказ, он медленно кивнул и осторожно потрогал пальцем нижний клык. Полурослица хлопнула его по руке и бросила предостерегающий взгляд. У нее был только один глаз – второй закрывал лоскут кожи, – но ей удалось вложить в этот взгляд двойной укор. Овес опустил руку.

– Когда я увидел, что за мной пришла ты, то, если честно, понадеялся, что дела стали лучше. Но это…

Блажка не возразила.

– Крах-из-Плоти, – пробормотал трикрат. – Черт. А мы думали, это Штукарь заноза в заднице.

– От него мы тоже не избавились.

– Но ты же не думаешь, что эти сар… зайра… как там их?

– Зарацены.

– Ты же не думаешь, что он с ними?

– Я не знаю, – призналась Блажка, сидя на шаткой койке, служившей Овсу ложем. В сырой пещере, в которой он жил с тех пор, как пришел в Яму, было тесно и безрадостно. – Мне показалось, что нет, но именно это получалось у жирного ублюдка лучше всего. Чтобы казалось.

Овес хотел снова кивнуть, но это расстроило работу полурослицы, занимавшейся большим рубцом. Резко щелкнув языком, она умело шлепнула его по затылку.

– Черт, Жрика! – пожаловался Овес, отпрянув.

– Не дергайся, – приказала миниатюрная женщина, выставив перед ним палец.

Блажке пришлось подавить улыбку. Хорошо, что здесь не было Берил. Та могла бы убить эту Жрику просто из ревности. Овес замер и продолжил терпеть ее внимание с гримасой раздражения.

Монеты, которые он добыл, лежали в больших сумах, выставленных вдоль сырой стены в изголовье койки. Количество их было таково, что больно было смотреть. Пещера не закрывалась дверью, и Блажка могла лишь догадываться, как деньги оставались на месте, как не понимала и того, почему все эти богатства не были давным-давно выкрадены из Ямы. Она так многого не знала об этом дурном месте, но узнавать больше ей и не хотелось. Ни тогда, ни сейчас. Она сделала свой выбор раньше и получила деньги, а Овес выжил. И ему чертовски повезло остаться в живых. Блажке чертовски повезло, что он остался.

– Когда вернемся, – сказала она, – решим, что делать. Как копыто.

Бородатые челюсти Овса оставались сжаты, но не из-за боли от тряпки полурослицы. Он не мог только посмотреть Блажке в глаза.

– В чем дело? – спросила она.

– Сколько времени? – Его вопрос пронизывало раздражение.

Блажка помолчала, раздумывая, как ответить. Овес не понимал.

– Сколько времени ты собиралась терпеть эти приступы, не сказав мне? Сколько времени ты собиралась болеть, отхаркивая месиво, думая, что оно тебя убивает, не сказав мне?

Она встретила его полный боли взгляд. Лучше было признаться.

– Нисколько.

– Черт, Иза… – Овес яростно выдохнул.

Было еще кое-что. И ей нужно было об этом сказать.

– Это была одна из причин, почему я отправила тебя подальше. Боялась, что увидишь.

Овес напряг челюсть и отдернул голову от тряпки полурослицы таким медленным и уверенным движением, что женщина даже не попыталась ему препятствовать.

– Одна из причин? А мне кажется, единственная!

– Овес, ты морил себя голодом.

– Мы все морили.

– Остальные не делали этого намеренно, нахрен.

– Я по крайней мере этого не скрывал!

– Я пыталась защитить копыто!

– Как и я!

– Умирая от голода?

– А захлебываясь месивом? Что за дура!

– А что бы ты сделал? Если бы узнал?

– Не знаю. Меня же там не было. Потому что ты отослала меня сюда!

– Ради твоего же блага!

– Да ради твоего!

– Вранье!

– Ты сама только что призналась!

– Именно! И я об этом чертовски сожалею!

– Сожалеешь? Сожалеешь, нахрен?!

– А тебе что, еще дать сиську пососать? Ну тебя нахрен! Не знаю, что еще тебе сказать!

– Как насчет тво…

– ЭЙ! – вскричала полурослица, после чего замерла, как статуя.

Блажка с Овсом перестали орать друг на друга. Затем надолго воцарилось молчание, и они сидели, только зыркая глазами.

– Вы все? – спросила Жрика с вызовом. – Я наполовину потеряла зрение и не хочу лишиться еще и слуха, вынося вашу ругань. Хрен Беликов, полуорки те еще крикуны! Я бы сказала, чтоб вы уж лучше перемолотили друг дружку, чтобы все уладить, но не хочу лишней работы на сегодня. Поэтому спрошу еще раз. Вы все? Если нет, то у меня тут есть еще немного тряпок, чтобы заткнуть ваши горластые клыкастые пасти.

– Мы все, – пробурчал Овес. Затем медленно вдохнул. – Братья знают?

– Что знают? – спросила Блажка.

– Про месиво.

– Только Колпак. Он учуял во мне слабость, как чертов стервятник. Но я не собираюсь рассказывать всем. Рассказывать все. Если захочешь бросить мне вызов, чтобы стать вождем, я пойму.

– Жрика, дай мне свою тряпку. Хочется запихнуть ее поглубже в глотку моему вождю.

Полурослица не потянулась за тряпкой, но ее взгляд скользнул к Блажке.

– Здесь самобичевание не стоит и кучки дерьма, девчонка.

Блажка безрадостно улыбнулась.

– И прекрасно. Но другие могут посчитать иначе. Это не самобичевание – быть готовой потерять свое место. Подобные тайны погубили Ваятеля.

Овес ничего не ответил, и Блажка не винила его. Меньше самобичевания стоила только жалость других.

– Овес, что бы там ни вышло с братьями, ты должен знать… Это может стать концом для нас. Для Ублюдков. Черт, я даже не уверена, что мы увидим Отрадную на месте, когда вернемся. Вот такая дерьмовая правда. Этот орк и его звери, голод, долбаный Бермудо, я могу не… мы можем не найти способ со всем справиться. Я хочу, чтобы ты знал, чтобы узнал от меня напрямую, что я пришла за тобой поэтому. Подумала, ты захочешь быть там со всеми нами. Подумала… ты бы ни за что не простил меня, если бы Ублюдки обратились в прах без тебя.

Овес слушал молча.

– Тогда мы возвращаемся. Мы будем бороться. И если мы не справимся, нам останется только одно.

– Жить в седле.

– Умереть на свине. – Кадык пробежал по центру его массивной шеи.

Он поднялся меньше чем за мгновение до того, как встала она. Еще один шаг – и они оказались друг у друга в объятиях.

– Черти чертовские, – проговорила Блажка, прижатая к его груди. – Я и забыла, как ты сильно умеешь сжимать.

Овес только сдавил ее еще сильнее.

– Вот так-то, сестренка.

Выпустив друг друга, они позволили снова воцариться молчанию, и Жрика вернулась к своему делу. То, как полурослица заботилась о потрепанном теле Овса, напомнило Блажке о том, как ездоки ухаживают за свинами. Во всем этом чувствовалась привязанность, но была и отрешенность. Необходимость, рутина, пусть и не ненавистная.

Сама полурослица была той еще загадкой. Не только из-за кожаного лоскута на глазу и не только потому, что была единственной коротышкой, которую Блажка здесь встретила, – дело было в ее манере держаться. Обычно полурослики были безмятежны и до безразличия терпеливы. Но движения Жрики, пусть ловкие и умелые, были пронизаны полезным раздражением. Блажка заметила, что у полуросликов обычно трудно определить возраст. Они не носили на себе такой очевидной тяжести лет, как хиляки, у которых была более светлая кожа. В тугих прядях Жрикиных волос не было седины, на темном лице не виднелось морщин. И все же некоторые ее слова и движения, начиненные доброй дерзостью, выдавали в ней женщину, давно привыкшую плевать на суровость этого мира.

– Вы заботитесь обо всех бойцах? – неожиданно для себя спросила у нее Блажка.

Жрика издала звук, который можно было принять либо за веселость, либо за отвращение. Либо то и другое вместе.

– Нет.

Когда объяснения не последовало, слово взял Овес.

– Жрика раньше входила в Яму Наживы. – По лицу трикрата пробежала тревога, и он замялся. – Она раньше…

Полурослица пришла ему на помощь.

– Я входила в яму еще с несколькими глупцами и стаей волков или изголодавшихся псов, иногда с медведем. Кто оставался жив последним, того потом вытаскивали.

– Здесь она помогла мне встать на ноги, – добавил Овес.

– Понятно. – Блажка кивнула.

Теперь она правда поняла. Жрика нашла способ выжить в яме, не участвуя в состязаниях. Овес, несомненно, выплачивал ей часть своей награды. Это взбесило бы Блажку, не знай она этого здорового дурачину так хорошо. Ему всегда нужен был кто-то, кто бы о нем заботился, кто бы за ним присматривал. Даже в приюте так было. И по большей части Блажка стала посвященной именно благодаря этой его природе. Она подумала, знала ли Жрика на самом деле, насколько важна ее помощь для трикрата, знала ли, что дело не только в наложении швов и массаже мышц. Блажка склонялась к мнению, что знала.

– Это был первый циклоп, с которым тебя заставили драться? – спросила она.

Ответила ей Жрика, не сводившая глаз с того, чем была занята.

– Третий. Но те были старше и слабее.

Овес лишь поднял брови, подтверждая сказанное.

«Не нужно было мне отправлять тебя сюда», – хотела сказать Блажка всем сердцем, но лучше не ворошить эту тему снова.

Она встала.

– Скажи, где Уродище, и я оседлаю.

– Нет, – отрезала Жрика. – Он не может ехать. До утра точно.

– Могу, – буркнул Овес.

И снова получил по голове.

– Не можешь.

Овес извиняющимся взглядом посмотрел на Блажку.

– Ладно, ничего страшного, – сказала она ему. Хотя это было не так. Каждый миг промедления приближал топор к шее их копыта, если еще не отрубил ее. Но Овес выглядел изнуренным. – Поспи немного. Завтра на рассвете уедем.

– И никакого сна, – отрезала Жрика.

Овес выставил перед ней руку.

– Только не надо опять.

Полурослица тоже вскинула руки, бросив перевязывать трикрату голову.

– Ну прекрасно. Не слушай. Ложись. – Она махнула повязкой в сторону койки. – Спи. – Махнула в сторону выхода. – Езжай. Но если бы меня спросили, я бы сказала, что мужчина, который хочет погибнуть в седле, должен сделать это в бою, а не потому, что у него закружилась голова, он свалился со своего мерзкого пердячего свина и разбил голову о камни.

Овес согласно выдохнул, но его сиделка еще не была готова принять капитуляцию и продолжила ему выговаривать.

– Если бы меня спросили, я бы сказала, что мужчина, который хочет умереть в кровати, должен сделать это, доставляя удовольствие женщине, а не потому, что был ленивым оболтусом, который предпочел поспать после того, как ему проломил голову этинийский гигант, и больше не проснулся, а только обоссался в постели, пока покидал мир смертных.

Блажка снова поймала себя на том, что сдерживает смех. Ей не слишком нравилось получать приказы от этой коротышки, но она не могла не испытать к ней симпатии.

– Уйдем на рассвете, – повторила Блажка, шагнув в сторону выхода.

– Ты куда? – Овес смущенно сдвинул брови.

– Мне нужно тренчало вернуть.

В этой части шахты тоннели были у́же, чем те, что вели к Яме. Когда Овес с Блажкой покинули арену по тому же тоннелю, по которому он на нее выходил, и направились по удушающим шахтам, она старалась следить за маршрутом. Овес после боя хоть и передвигался немного шатко, но явно ориентировался здесь очень хорошо. Его пещерка находилась недалеко от арены, но, по ощущениям, немного выше ее. Жрика уже ждала там, готовая отмыть его и наложить швы и лубки.

Блажка не запомнила весь путь до арены, поэтому теперь шла, следуя инстинкту, по тому, что, очевидно, служило жилой зоной для бойцов. В одной из небольших пещер она обнаружила несчастного юнца из Ямы Плоти, который лежал, свернувшись калачиком на койке, и не шевелился. Чуть дальше она встретила слонявшегося по тоннелю Ясинто. Тот явно поджидал ее, и от этой мысли у Блажки по коже побежали мурашки. Тем не менее прямо сейчас ей нужен был проводник.

– Отведи меня к Мараным орками.

Ясинто потер горло – на его жирной коже все еще виднелись следы удушения.

– Кажись, ты не очень-то благодарна за мою помощь, а?

– Ты прав, – ответила Блажка, проходя мимо. – И без тебя найду.

Негодяй по-крабьи отполз, чтобы догнать ее.

– Но! Я человек всепрощающий, поэтому буду милосерден. Идем.

Ясинто двинулся вперед, поведя ее по неуклонно изгибающемуся вправо тоннелю. Пещеры и выемки встречались на каждом шагу, в большинстве из них кто-то был. Многие занимали пьяные, зловонные люди, спящие прямо на камнях. В одной проходило собрание каких-то головорезов, которые приглушенными голосами плели свои заговоры за столом, и лишь одинокая свеча проливала свет на их темные замыслы.

Мараные орками отдыхали в пещере, обставленной грубыми скамьями. Трое трикратов то ли выменяли, то ли силой раздобыли себе вина и женщин. Когда Блажка вошла, она обнаружила Шишака валяющимся на скамье, прислонившись спиной к стене. Между ног у него стояла на коленях женщина, кивая головой. Вождь ухмылялся поверх ее спутанных волос и щурился от удовольствия. Когда Блажка вошла сразу в центр пещеры, он не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить женщину, но двое ездоков свой кутеж тут же прекратили.

Она заметила, что ее арбалет стоял у стены.

– А тебе нравится забирать то, что принадлежит мне, да, Шишак?

– Я его не забирал, – ответил вождь Мараных. – Тебе стоило бы сказать мне спасибо, что спас твою шкуру от толпы.

– Значит, ты не крал моего тренчала, но собирался украсть моего ездока.

Шишак хихикнул.

– Ездока? Овес едва ли забирался в седло с тех пор, как ты бросила его сюда. Неужели ты думала, что по Уделью не пойдут слухи? Ездок из копыта чахнет в Яме Почета? Когда я увидел, что его не было с тобой в Страве, я понял, что это правда. И подумал, что смогу предложить ему место получше.

Блажка шагнула к нему, не обращая внимания на чавкающие звуки.

– Переманивать братьев – это против кодекса копыта.

– Да нет у тебя копыта, щелка. Я же тебе говорил.

– А ты думаешь, тебе решать?

– Думаю, мне. А кому еще? Мы же не хиляки. Мы копыта полукровок. У нас нет ни суда, ни совета, который нами бы управлял, куда надо было бы обращаться за разрешением. Уль-вундулас – единственный наш судья, и он уважает силу. Я говорю: ты не вождь. Я говорю: место твоего ездока – в гордом копыте среди его троекровных братьев. Я говорю! Ты не можешь помешать мне никак, кроме как силой. А ее у тебя нет.

Блажка приняла задумчивый вид.

– А ты прав. По крайней мере насчет копыт. У нас нет совета. Черт, мы не могли даже прийти к согласию по поводу каких-то чертовых хиляков, которые заняли землю Скабрезов. А что ты там решил, Шишак? Да, вспомнила! Никто больше не согласился идти войной, и ты стушевался. Мараные орками не могут напасть на новеньких сами? Да, сразу чувствуется сила.

Шишак сверкнул глазами и сел. Девке пришлось немного сдвинуться, но она не остановилась.

– Пусть те хиляки перейдут дорогу Мараным, и тогда увидят, настолько мы сильны.

– Только моего брата ты к той силе не прибавишь.

– Если бы ты не явилась, я был уже сделал Овсу предложение.

– Тогда тебе стоит сказать мне спасибо за то, что спасла твою жизнь. Овес – Ублюдок до мозга костей. Он плохо воспринял бы, если бы ты попытался разлучить его с братьями.

– С братьями? – ухмыльнулся Шишак, снова прислоняясь к стене с довольным вздохом. – А может, он от сестры не может отказаться? От тугой дырочки, которая приказывает, что делать, а заодно может отблагодарить?

Блажка впервые посмотрела на усердно работающую шлюху. Затем улыбнулась и перевела взгляд на Шишака.

– Ты прав, – проговорила она, медленно смещаясь, чтобы оказаться у девки за спиной. – Ты не можешь предложить того, что могу я. А тебе не проще было бы самому выяснить, почему ездоки так мне преданы? Зачем уводить одного из них, если от меня ты можешь получить куда больше?

Блажка лениво вплела пальцы в спутанные локоны шлюхи и оттащила ее голову назад, пока не раздался влажный хлопок.

– Теперь я вижу, откуда у тебя взялось такое копытное имя, – заметила она, посмотрев вниз.

Шлюха излучала яд из-за Блажкиного вмешательства, но она была достаточно опытна, чтобы понимать, что самому Шишаку это понравилось. Лицо вождя вспыхнуло от любопытства и нетерпения. Он резко вдохнул, когда Блажка направила девкину голову вниз, затем прикрыл глаза.

Подавшись всем весом вперед, Блажка уперлась коленом шлюхе в шею, вынула одну катару, и ее кулак превратился в лезвие. Глаза Шишака распахнулись и выпучились, когда сталь поцеловала его горло.

– Двинетесь с места, и я его вскрою! – крикнула Блажка остальным Мараным, не отрывая глаз от их предводителя. Женщина попыталась высвободиться из-под ее ноги, но Блажка держала крепко.

– Ты когда-нибудь сосал член, Шишак? – спросила Блажка с вызовом. – Готова поспорить, что да. Когда был сопляком. В некоторых копытах, я слышала, не дают имен только за кормежку свинов. Ты, наверное, не забыл, что когда стручок у тебя вот так глубоко в горле, ты не можешь дышать?

Шлюха закорчилась сильнее. Пещеру наполнили сдавленные звуки протеста.

Блажка склонилась ближе к гневному лицу Шишака.

– Интересно, сколько еще она продержится, прежде чем его откусит?

Трикрат побледнел.

– Или сначала ты испугаешься и попытаешься меня оттолкнуть? – подначила его Блажка. – Дай мне только повод омыться твоей славной трикратской кровью!

Напрягшись под Блажкиной ногой, женщина начала давиться.

– Так! Еще раз сунешься в дела Реальных ублюдков – МОЕГО КОПЫТА, нахрен, – и тогда между нами не окажется шлюхи, которая помешает мне сделать тебя долбаным евнухом! Где теперь твоя сила?

Блажка убрала колено, позволив женщине, мучаясь рвотными позывами, отползти. Катара осталась у горла Шишака.

– Ясинто! – позвала Блажка через плечо.

– Чем могу быть полезен? – раздался елейный голос бандита, стоявшего у входа в пещеру.

– Возьми мой арбалет и заряди его. Там где-то рядом должны быть стрелы.

Затем пауза.

– Знаешь… эти полуорки довольно здоровые. И вид у них такой, будто они хотят кого-то прикончить.

– И я хочу, – заявила Блажка. – И я приставила к нему нож. Посмотрим, кто хочет больше.

У нее за спиной раздались тихие натужные звуки. Блажка крепко держала клинок и не сводила пристального взгляда с Шишака, стараясь выразить им непоколебимое обещание того, что будет, если он решит поддаться ненависти, тлеющей у него на лице.

За отчаянным шумом от попыток Ясинто последовало несколько тихих ругательств.

– Проблемы? – спросила Блажка.

– Я… не могу оттянуть тетиву.

Долбаные хиляки! Блажка забыла, что лишь немногие из них способны зарядить тренчало без рычага. Она задумалась, как найти выход из ситуации. Как только Шишаку перестанет грозить опасность, Мараные тут же атакуют.

– Я могу, – прогремел знакомый голос.

– Теперь здесь еще один здоровый полуорк, – чинно сообщил Ясинто.

Блажка улыбнулась.

– Да, этот со мной.

– У нас тут что, проблемы? – спросил Овес. Проездив с полукровкой достаточно долго, можно было по голосу определить, есть у него в руках оружие или нет.

– Нет, – ответила Блажка, медленно отстраняясь от Шишака. – Просто небольшое разногласие между вождями.

Она отошла спиной вперед, пока не очутилась между Овсом и Ясинто, которые держали в руках заряженные и нацеленные тренчала.

Выйдя в тоннель, где пройти бок о бок могли только двое, Блажка выступила вперед, предоставив остальным прикрывать собственные зады.

Овес глянул на катару, когда Блажка прошла мимо него.

– Это еще что такое?

– Парочка таких была у меня на бедрах все это время, дурачина.

– Я бы посмотрел, какая ты будешь наблюдательная после того, как тебя труп отдубасит!

– Справедливо.

– Может быть, пререкания подождут до того, как мы будем в безопасности? – предложил Ясинто.

Один из Мараных орками вышел в тоннель, в руках у него был арбалет.

Ясинто удивленно пискнул и, дрогнув, выпустил стрелу, которая раскололась о потолок тоннеля неподалеку от головы Мараного. Полукровка нырнул обратно в безопасную пещеру.

Блажка спрятала чужеземный клинок и, выхватив арбалет из рук бриганта, толкнула его себе за спину и перезарядила оружие.

– Возможно, нам придется ослушаться твоей няньки, – заметила она Овсу, когда они отходили плечом к плечу, шагая спиной вперед.

– Я уже послал ее привести моего свина.

– Эта полурослица может справиться с Уродищем? – изумилась Блажка.

– Она на самом деле ему нравится.

– Только не говори, что она еще и эти мешки с монетами перетащила.

– Нет. – Овес усмехнулся. – Их нам нужно будет принести.

– Ясинто, – позвала Блажка. – Хочешь заработать еще серебра?

– Я буду быстрее и сильнее под бременем богатства, вот увидишь, – с гордостью заявил негодяй.

Тут Блажке в голову пришла идея.

– Овес? Откуда ты знал, что меня надо искать?

– Увидел по глазам, что собираешься поссать в гадючье гнездо. Даже если тебя сотни трупов отдубасят, все равно останется этот взгляд.

В пещеру Овса они вернулись, не заметив признаков дальнейшего преследования. Пока Блажка следила за тоннелем, Овес завязал мешочки с деньгами и помог Ясинто взвалить звенящий груз на костлявые плечи.

– Нужно идти быстрее, – сказала им Блажка. – Варвары Мараных стоят в том же хлеву, что и мой. Если они доберутся туда первыми…

– Больше ни слова, – сказал Ясинто, проносясь мимо нее. – Я знаю эти шахты лучше, чем кто бы то ни было. Здесь есть обходные пути. За мной!

Долговязый бандит помчался вперед.

– Он правда быстрее, когда загружен монетами, – заметил Овес.

Ясинто сдержал слово и привел их к пещере, где ждал Палла. Мараных орками нигде не было видно, но их свины стояли на привязи.

Блажка повесила арбалет на плечо, дала Овсу знак прикрыть тоннель и, взяв мешки у Ясинто, разместила их поперек спины Паллы. Свин недовольно хрюкнул.

– Сними шляпу, – сказала Блажка Ясинто. Тот застыл в недоумении. – Быстрее!

Она подошла к мешку и зачерпнула пригоршню монет. Поняв, что она собирается сделать, Ясинто вприпрыжку устремился за ней. Блажка наполнила шляпу.

– Теперь убирайся, – сказала она. – Ты же не хочешь, чтобы Шишак и его ребята снова тебя увидели.

– Тогда уж лучше мне держаться вас.

Блажка фыркнула и отвязала Паллу.

– Ты не захочешь идти туда, куда мы собираемся, хиляк. И у нас нет свина для тебя.

Ясинто неуверенно кивнул на варваров Мараных орками.

– Это верная смерть, – сказала ему Блажка.

– Я мог бы достать мула.

Овес, стоявший у входа в пещеру, хихикнул.

– Удачи тебе, Ясинто, – сказала Блажка.

Затем вывела Паллу в тоннель и двинулась к выходу из шахты. Овес прикрывал ее сзади.

Когда они выбрались наружу, еще властвовала ночь, но утро уже стремилось ее одолеть.

Жрика ждала их с Уродищем. Огромный и непостижимо отвратительный свин Овса тихо стоял рядом с полурослицей, державшей руку на одном из его свинодергов.

– Прощай, Идрис, – только и сказала Жрика, когда Овес к ним приблизился.

Блажка села верхом и обнаружила, что трикрат смотрит на нее.

– Она заслужила какую-нибудь монету, вождь.

– Разумеется. Пусть берет. – Блажка посмотрела на полурослицу. – Или ты можешь поехать с нами.

Жрика ничего не ответила, но Овес довольно усмехнулся.

– Тебе найдется место в Отрадной, – сказала Блажка миниатюрной женщине. – Будет неле…

Жрика выставила руку.

– Да-да, жизнь трудна. Я знаю. Я поеду. Как раз пыталась решить, как сказать Идрису, что лучше поеду с вами. А то от Уродища несет так, что просто оскорбляет все живое вокруг.

Глава 20

Отрадная оказалась цела.

Вздох облегчения, который Блажка испустила, увидев, что стены еще стоят, по ним ходят сопляки, ворота нетронуты, вышел почти экстатическим. Обратная дорога оказалась мучением и для свинов, и для ездоков, особенно для Жрики, чьи ноги ужасно сводило судорогой уже после первого дня, но она ни разу не пожаловалась. Темп, который задала Блажка на последнем участке пути, когда они пересекли Люсию, граничил с безумием. И вот, спустя пять дней тяжелой езды, они были дома. Сопляки громко поздоровались с ними со стены и открыли ворота.

Реальные ублюдки выехали их встретить.

Хорек с Медом направились сразу к Овсу и наклонились в седлах, чтобы его поприветствовать. Крепкие хлопки по спине и яростные объятия чуть не выбили Жрику из седла, где она сидела впереди Овса.

– Ты что, питомца завел, Овес? – спросил Хорек, глядя на полурослицу с широкой ухмылкой. – Ей, наверное, удобно было лизать твой зад, пока ты трахал своего свина все эти месяцы.

– Вообще-то, – ответила Жрика, – он просто смачивает мою пустую глазницу слюной и тычется в нее. – Затем посмотрела на Хорька и приподняла повязку. – У тебя наверняка стручок достаточно мелкий. Хочешь попробовать?

Хорек ухмыльнулся еще шире.

– Может быть.

Овес жестким дружеским толчком положил конец этому диалогу, и все рассмеялись и добродушно кивнули полурослице.

– А вы тут скелетами не стали, – заметила Блажка. – Полагаю, уньярские припасы помогли.

– Помогли, вождь, – ответил Мед. – Нам удалось немного увеличить нормы. И все же без собственного урожая…

– С урожаем разберемся, – заверила его Блажка. – Порадуемся хоть тому, что сейчас у нас дела получше, чем были. Псов еще видели?

– Нет.

Опять повезло. Так, что Блажке даже трудно было в это поверить.

– Нам много чего нужно обсудить, и я хочу знать обо всем, что случилось, пока меня не было. Мы отведем свинов и сразу соберемся.

– Это может подождать, вождь, – сказал Мед.

– Почему?

– У нас гости, – ответил Облезлый Змей, но ничего больше не добавил.

Блажка обвела свое копыто тяжелым взглядом.

– Кто-нибудь хочет что-то рассказать, нахрен?

– Скажи ей, Дуболом, – проговорил Хорек, наклонив голову.

Немой полукровка нахмурился.

– Это Сыновья разрухи, – сказал Мед, видя Блажкино недовольство. – Они вдесятером приехали вчера перед закатом, их вождь тоже здесь.

– И вы их впустили? – спросила Блажка с вызовом.

– Мастер копыта подъехал к нашим воротам. Я подумал, лучше впустить его, чем рисковать его обидеть и разрушить союз.

– Только теперь мы кормим десять лишних полукровок, Мед!

Молодой всадник на мгновение смутился, но затем стиснул зубы и вздернул подбородок.

– Я принял такое решение.

Черт. Он ведь не мог поступить иначе, разве нет? И дело не только в этом. Он, по сути, был вождем, только не носил этого звания, но мог получить, если Блажка и дальше продолжит рычать на него, как собака, испытывая его терпение. В таком случае ей вскоре предстояло испытать и преданность Меда.

Блажка выдохнула и сжала его плечо.

– Скажи мне, что они хотя бы соблюдают наши нормы питания.

– Соблюдают.

– Мы хорошенько за ними приглядываем, вождь, – добавил Хорек.

– Но не когда вы все здесь, – сказала Блажка. – Мне нужно узнать, чего Отец хочет, и спровадить их из нашего удела. А вы все проведите Овса к его койке. Он, может, и забыл уже, где спал.

Они въехали в ворота, все копыто снова было вместе. Почти.

Блажка спрыгнула с Паллы и передала свина Сенсу.

– Добро пожаловать домой, вождь, – произнес сопляк.

– Ты только что посмотрел вождю в глаза, претендент? – рявкнул Хорек, заставив Сенса подпрыгнуть на месте. Затем парень, понурив голову, вернулся к своим обязанностям.

– Уверена, что не хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил Овес, опустив Жрику с седла одной рукой.

– Или я? – предложил Мед, немного несдержанно.

– Нет, – ответила Блажка обоим. – Сама справлюсь. Только скажи, где они.

Сыновья разрухи разместились на старом складе. Он был достаточно велик, чтобы они влезли туда вместе со своими свинами, но далеко не такой комфортный, чтобы не отбить желание пробыть там слишком долго. Умница Мед. Времени было около полудня, и Отец со своими парнями томился внутри, чтобы не жариться на солнце. Старый полукровка сидел на табурете для дойки, показывая двоим ездокам, как мудрено заплести кожаные ремешки.

– Если вам когда-нибудь понадобится починить седло, мальчики, делайте вот так. И не торопитесь. Чтобы вышло крепко и надежно.

Когда его уроку помешала нависшая тень Блажки, Отец оторвался от своих наставлений. Его лицо все состояло из шрамов, морщин и мудрости, что несло в себе.

– Дальше сами, – сказал он ездокам, сидевшим у него в ногах, и поднялся с табурета.

Отец был невысок для полуорка, но, скорее всего, он немного усох от возраста. Он поплелся к стоявшей в широком проеме Блажке, она осталась на месте.

– Не думал, что приеду быстрей тебя, – произнес он, приветствуя ее, хотя в его тоне ощущался скрытый упрек.

– Не думала, что меня будет ждать кто-то, кроме моего копыта.

– Ну, из моего удела в Страву – дорога не короткая. Я подумал, лучше остановиться здесь на обратном пути. Чтобы не обгореть на солнце так быстро.

Блажка стиснула зубы. Что это еще за дерьмо? Удел Ублюдков не лежал у них на обратном пути. Их земли находились почти на юге от Стравы. Старый хрыч либо думал, что солнце теперь встает на юге, либо считал ее полной дурой, которая не знает, где какой удел находится. Тем не менее она подавила в себе нарастающий гнев. Уже нажив одного врага среди мастеров копыт, она не спешила злить еще и этого.

– Можем мы немного отойти? – предложил Отец, после чего, понизив голос, добавил: – У меня все затекло, пока тут сидел.

Блажка кивнула и направилась к дальнему концу склада.

Отец окинул обстановку оценивающим взглядом.

– Ты здесь хорошо постаралась. Это, конечно, не Горнило – большая утрата для Уделья, – но уже что-то.

Затем, пока они шли к загонам, между ними царило молчание. Наконец старик продолжил:

– Ты разговаривала с новыми хиляками. – Это был не вопрос.

Блажка посмотрела на морщинистый профиль старого полукровки.

– Разговаривала.

– Ты разумно поступила, что поехала туда, пока мы трепались на гребне. – В горле у Отца неодобрительно забулькало. – Долбаный Шишак! Эта обезьяна лысая не видит дальше кончика своего меча или члена. Но я не такой. Я слышал, что ты говорила в то утро, что пыталась донести, что творится.

– И?

– Как считаешь, эти хиляки опасны?

Они дошли до загона. Дуболом занимался одним из крутней, но находился вне пределов слышимости. Пусть он и не смог бы повторить того, что слышал.

Блажка поставила ногу на нижнюю рейку забора и наблюдала за тем, как укрощают молодого свина. Сделав глубокий вдох, она изложила свое мнение Отцу.

– Восемьсот человек, большинство тренированных воинов, рожденных для седла, на лошадях, наполовину закрытых сталью, под началом мужчины, который проявил себя не только на войне, но и при взятии городов. Да. Опасны. Но для кого? Сегодня – не для нас. Уньяры к ним ближе всех и превосходят их числом.

Отец облокотился на забор.

– Но станет ли Зирко посылать своих приспешников с ними воевать?

– Это ты, несомненно, можешь выяснить и сам.

– Он никогда не боялся воевать. Но ради копыт полукровок он этого делать не станет. И даже для Уделья. Нет… Зирко будет воевать, только если понадобится защитить свой народ. И я не думаю, что он станет заключать с этими тюрбанами союз против нас, но он как пить даст позволит им пройти мимо, если его народ не тронут.

Блажка хоть и не слишком жаловала жреца, но вдруг стала на его защиту.

– Он вывел уньяр в прошлом году, когда наступали орки. И сражался, когда было Великое Нашествие.

Отец хихикнул.

– Про последнее я знаю получше тебя, девочка. Я сам там был. Но их помощь пришла далеко не сразу, да и потом они все время оглядывались на свою Страву.

– Мы сами такие же. Ставим свои уделы превыше всего. И полагаю, наглядно это показали. Черт, даже сейчас я больше думаю о том, как был спровадить вас с земли Ублюдков, прежде чем вы съедите то немногое, чем мы можем поделиться. А точнее, ничем.

Отец медленно кивнул, а когда снова подал голос, то прозвучало это так, будто он разговаривал сам с собой.

– Ублюдки не в ладах. И Сыновья здесь не затем, чтобы вам стало еще тяжелее.

– Но и легче вы не делаете.

– Но, возможно, могли бы.

Блажка уставилась на старого полукровку, ожидая, что он объяснится, и давая понять, что терпения у нее осталось немного. На Отца это не действовало. Он встретил ее суровый взгляд улыбкой.

– Когда Нашествие только закончилось, я и не задумывался, как все будет через столько лет. И не представлял, что столько проживу. Не знаю, существовал ли у Уделья вообще когда-нибудь план на то, что будет после следующего восхода. Я знаю, тогда вожди больше делали что-то сообща. Первый мастер Сыновей – его звали Темный Свин – часто ездил к Дребезгам, Бивням, Ублюдкам. Наверное, больше потому, что те бедолаги носили чертову чуму.

Блажка посчитала, что тут старый полукровка был прав. Чумоносцы, каждый из них – живое оружие, вот кто на самом деле удерживал и орков, и Гиспарту от любых серьезных попыток захватить Уль-вундулас. К тому времени, как Блажка стала Серым ублюдком, из них остался только Ваятель, и тот уже погружался в безумие, что только ускорило влияние Штукаря, из-за которого снова раскрылась эта правда. Несколько старожилов должны были хранить секрет – и среди них, несомненно, были Певчий с Отцом, но их знания были бесполезны. Правда о прошлом мало что значила, когда правда настоящего заключалась в ежедневной борьбе за то, чтобы остаться в живых.

Но черт, теперь, когда об этой истории стало известно, этих ископаемых так и тянуло в нее окунуться.

– Я тогда был сопляком, ухаживал за свинами, – пробубнил Отец, – наливался новой кровью, поэтому редко покидал наши земли, но редко проходил лунный цикл, чтобы мы не открывали ворота Гробной Моли или Ваятелю. Я был посвящен во все разговоры между основателями, во все, что замышлялось, если таковое вообще было. Но это не имело значения. Потому что нам нужно было держать тяжаков за Затопленным морем и еще заявлять Гиспарте, что с нами надо считаться. Да, мы были зажаты между дымящейся задницей Дар’геста и потной залупой Гиспарты, но все равно были горды. Горды и воинственны.

Отец замолчал. Блажка надеялась, что он закончил и вот-вот собирался сделать заключение, но глубокий вдох старика показал, что ему есть что рассказать.

– Мне хочется сказать что-то дурацкое типа «а потом все вдруг пошло не так», но правда не так проста, а память – штука хитрая. Годы шли один за другим, Предательские появлялись и исчезали, орочьи налеты, неурожаи, негодные сопляки… Я устану все перечислять. Темный Свин уже много лет как был мертв, и Сыновья поняли, что ими руководит пьянчуга. Мы зовем наших ездоков братьями, но после того, как я столько лет выковывал из молодых полукровок что-то стоящее, среди посвященных моего копыта не осталось таких, в ком я не видел бы своего сына. И название, что дал нам основатель, обрело новый смысл… и я стал им одержим. Хотя раньше и не знал этого слова, «одержим». Но это было правдой. Мы не просто были Сыновьями, это были мои Сыновья. Я бросил вызов вождю, победил, занял его место и изменил свое копытное имя. Но союзников с местом вождя мне не передалось. Как и все прочие копыта, Сыновья разрухи далеко ушли от гордых и воинственных полукровок и как-то… сдулись. Мы просто охраняли свои кусочки пустоши, изредка делясь новостями и никогда не собираясь вместе. Бывало, к нам мог заехать патрульный из другого копыта, но чтобы вождь – никогда.

Блажка больше не могла держать язык за зубами.

– Я что, должна так же состариться, как ты, пока ты расскажешь, к чему ведешь?

Если ее выпад и задел Отца, то виду он не подал. Он и впрямь выглядел очень уставшим.

– Копыта полукровок разделены, девочка. И не только расстоянием между нашими землями. Ты сама видела это в Страве. Как ты и сказала, мы все просто заботимся каждый о своем, копаемся в пыли ради того немногого, что может дать Уль-вундулас. Несмотря на бахвальство Шишака, ни один из нас не имеет сегодня той силы, что была, когда мы только появились. Черт, у меня больше мальчиков, чем у некоторых из вас вместе взятых, и все равно это слабая струя мочи старого полукровки по сравнению с тем, что было. Тогда нам не пришлось бы собираться и беспокоиться из-за восьмисот хиляков! Тогда, в начале, даже вдвое больше хиляков не посмели бы прийти сюда. Уль-вундулас, быть может, навсегда застрял между молотом и наковальней, но перед полуорками есть выбор: позволить ему сломить себя или же закалить. Если мы останемся по отдельности, то, считай, мы уже сломлены.

Наконец Блажка поняла.

– Ты хочешь объединить копыта.

Отец посмотрел на нее с таким удивлением и облегчением, будто не смел этого сказать и боялся, что она не поймет, но теперь, когда она озвучила идею, он словно опасался за последствия. Он хмыкнул и покачал большой седой головой.

– Не я. Я уже старый хрен. И никогда не доведу дело до конца. Черт, это займет годы, если оно вообще возможно.

Старый полукровка снова сжал губы, но ему было еще что сказать, и на этот раз Блажка ждала без раздражения.

– Кто-то скажет, что в прошлом году нам просто повезло. Но если даже половина того, что говорят о Ваятеле, правда, что он собирался… то дело не может быть только в удаче. Чтобы сдержать тяжаков, одной удачи мало. Мы все сражались, но только потому, что все были предупреждены. Если у Уделья и есть надежда отразить надвигающуюся угрозу, то здесь нужен тот, кто это сделал. Нам нужен предводитель Серых ублюдков.

У Блажки сжалось горло.

– Ты имеешь в виду Шакала.

Отец кивнул.

– Вот зачем я пришел. Чтобы узнать, где он и когда вернется.

– Я не знаю, – сказала Блажка, но ее ответ прозвучал шепотом. Но это было неважно: Отец говорил сам, не слушая ее.

– Я надеялся увидеть его в Страве. Говорят, Зирко благоволит ему. Пыльник, один из моих мальчиков, дрался с Шакалом в Предательскую. Сказал, он спас ему жизнь, а уньяры ему чуть не поклоняются. Клянется, Шакал – самый сильный боец, что он когда-либо видел, а я всегда верю тому, что говорят мои Сыновья. Мне нужно знать, когда он вернется, и тогда он сможет начать наше объединение.

Блажка оттолкнулась от забора и направилась прочь.

– Отказываешься мне отвечать?

– Я не могу сказать того, чего не знаю, – заявила Блажка, развернувшись. – Он может вообще не вернуться, старик. Понимаешь? Поэтому не он вождь Ублюдков – Реальных ублюдков. А я! Копыто проголосовало за меня.

Отец помрачнел.

– А была бы ты вождем, если бы Шакал остался здесь? Разговаривал бы я с тобой, не уйди он хрен знает куда?

– Бери своих мальчиков и вали нахрен с моего удела.

Она снова отвернулась, чтобы уйти, но Отец протянул руку, взяв ее за запястье не грубо, но твердо.

– Мои мальчики следуют за мной из любви. Я много работал над тем, чтобы это было так, поэтому знаю, о чем говорю. Твои ездоки тоже тебя любят, девочка. В этом корень их преданности. У одних мастеров копыт это сила, у других – хитрость или страх. Но не у нас. Однако любовь к отцу – чувство, незнакомое полукровкам, – совсем не похоже на то волнение в штанах, которое они чувствуют, глядя на тебя, – что всем полукровкам уже хорошо знакомо.

Блажка вырвала руку.

– Они подчиняются мне не поэтому.

– Может, и нет, – уступил Отец, – но не говори мне, что тот топоролицый развратник и безрукий не хотят с тобой лечь. Я это в воздухе почуял, как только спросил о тебе.

– Неважно, – процедила Блажка сквозь зубы.

– Важно! Похоть не удержит копыто целым. Того, что я построил для Сыновей, не останется после моей смерти, но того, что у тебя здесь, не будет уже через год. Шакалу нужно вернуться, чтобы у Ублюдков был хоть какой-то шанс. Ему нужно вернуться, что шанс был у Уделья.

– Он не вернется.

Она не знала, правда ли это, но ей было все равно. Она произнесла это с таким убеждением, что Отец ей поверил.

Старый полукровка поник.

– Тогда покажи своим братьям, что их любовь не напрасна. Не давай им сгнить здесь просто так. Распусти Ублюдков. Я приму их всех в Сыновья. И ваших поселенцев. Мы можем уехать отсюда все вместе, сильнее, чем были. И когда увидишь, как они устроились в Колыбели Полукровки, можешь уйти в кочевники, вдруг найдешь Шакала и приведешь его домой.

Блажка почувствовала, как ее брови сошлись на переносице.

– Кочевники? Ты заберешь моих братьев и не позволишь мне остаться с ними?

– Девочка, – выдохнул Отец, – я стар, но пока не безумен. Я не Ваятель. И я не слепой. Думаешь, я не видел тех двоих, что тренируются с твоими сопляками? Мы, полукровки-мужчины, может, и бесплодны, но я клянусь тебе, день, когда я произведу на свет дитя, настанет прежде, чем я допущу, чтобы в ряду Сыновей разрухи появились дочери.

Блажка наклонилась к нему и, стиснув зубы, процедила:

– Я надеюсь, ты сможешь залезть на борова и ускакать, скрипя суставами, потому что если, когда я схожу пописаю и вернусь, ты со своими мальчиками еще будешь здесь, то в Уделье станет одним копытом меньше и, клянусь, не моим.

И оставив возмущенного старого полукровку, она толкнула ворота загона, чтобы удостовериться, что сопляки, дежурившие в хлеву, подадут Сыновьям их свинов максимально быстро. В главном загоне был малый Тельч, толкавший груженую тачку к выгребной яме. Десяток лишних свинов метали почти так же много дерьма, как и сам Отец.

– Тельч! – крикнула Блажка, проходя через загон. – Сыновья уезжают. Кто тут еще с тобой?

Мелкий полукровка застыл с отвисшей челюстью при виде вождя.

– Да, я вернулась, нахрен. Так кто здесь еще? Я помогу. Покончим с этим втроем. Кто тут дежурит?

– А-Аламра. Вождь.

– Тогда почему она не тут с тобой?

Малый Тельч указал на хлев.

– Она, э-э, она там.

– Она что, тебе не помогает? Неужели симпатичная хилячная не соизволила испачкаться в дерьме?

И не дожидаясь ответа, Блажка прошагала к загону. Войдя внутрь, она не сразу увидела Аламру, но даже низкие стены, разделявшие стойла, не скрыли бы ее, даже если бы она спряталась за лопатой. Куча навоза у первых стойл свидетельствовала о том, что от работы девушка не уклонялась – если, конечно, это не было делом рук Тельча. Направившись по проходу, Блажка вздрогнула, когда в последнем стойле слева поднялась фигура, которая затем удовлетворенно выдохнула и потянулась.

Это был один из Сыновей. Татуировки на голой спине не давали в этом усомниться.

Блажка ускорила шаг, чувствуя, как ее нутро сжимают холодные пальцы. Когда она подошла к открытой двери загона, ее рука сжала рукоять меча.

Сын повернулся в ее сторону. Он был удивлен увидеть ее здесь, но быстро скрыл это за легкой улыбкой. Его штаны были спущены до колен, а стоячий член только начинал расслабляться.

– Вождь, – проговорил полукровка, растягивая слоги. – Я только зашел проверить своего свина, думал, не окажусь ли чем полезным.

Он загораживал почти все стойло, но Блажка видела, что позади него кто-то был. Как видела и оружие, лежащее в углу, достаточно далеко от него. Она оттолкнула его в сторону и обнаружила Аламру – она еще только поднималась, совершенно голая.

Но невредимая.

Блажка пробежала по ней глазами в поисках признаков насилия. Пятна, оставленные грубыми руками. Слезы и сопли на замаранном лице. Кровь.

Но ничего такого не заметила.

У Аламры были пятна на коленях, солома в волосах. Но больше ничего.

Но за все говорил ее взгляд. В нем не было ни страха, ни боли, только удивление от того, что ее нашли, да и то совсем слабое.

– Пошел вон, – скомандовала Блажка Сыну.

Он подтянул штаны, все еще улыбаясь, собрал свои вещи и удалился.

Аламра не потянулась к одежде. Только встала, не пытаясь извиниться, не ища оправданий. Это был первый раз, когда ее обычно кроткий взгляд не был направлен в землю.

Блажка смотрела на нее, стиснув зубы.

Если красивое лицо этой женщины было заметно сразу, то что у нее есть фигура, Блажка и не подозревала. Стоя перед ней сейчас, Аламра вовсе не выглядела жердиной. Да, она была невелика ростом, но не тщедушна. Ни плоский живот, ни крепкие плечи не намекали на худобу. Изгибы бедер и груди, которые было легко не заметить, когда она одета, мягко дополняли ее твердую фигуру. Орочья кровь не разбавилась внутри Аламры – она собралась вместе, чтобы создать видимость человеческой мягкости поверх безупречной стали.

– Тебя не насиловали, – сказала Блажка.

– Нет. Он был мил. Я искала утешения.

– Утешения? – Блажка усмехнулась. – Жизнь в копыте – не для утешений, девка. И уж точно не для соплячек, нахрен! Что ты задумала? Чтобы он доубирал за тебя стойла?

– Усердный труд не в его природе. Думаю, он делал бы это медленно и небрежно. Мне не нужно было, чтобы он работал. Я получила то, чего хотела.

– Нарушив мой приказ!

До этого спокойная, Аламра слегка дрогнула.

– Он был не из этого копыта. Я не думала, что это нарушение!

– Я сказала не шлюховать!

– Он мне не платил. Я сама хотела его. Простите меня. Я не знала, что это проступок.

– Проступок? Тебя назначили убирать дерьмо в хлеву. Тебе дали задание, нахрен. И тебя никто не назначал сюда, чтобы трахаться!

– Вы правы, разумеется. Эта жизнь для меня внове. По-видимому, у меня трудности с тем, чтобы избавиться от старых привычек.

Блажка презрительно усмехнулась. Она могла вообразить, какой была старая жизнь у этой женщины, раз она разговаривала увереннее голой, чем одетой, и чье представление об утешении предполагало грязные колени и полный рот семени.

– Сыновья уезжают. Надевай свою одежду и езжай с ними.

Аламра, к ее чести, не впала в панику. И не бросилась умолять.

– Могу я задать вопрос?

Блажка не ответила – лишь выжидающе посмотрела на женщину.

– Вы помните, что я из Сардиза?

Блажка лишь покачала головой.

– Ее поглотила Тиркания задолго до моего рождения, но некоторые обычаи у нас все же остались. Те, что нам позволили сохранить. Султаны содержали Дом слепящего блеска. Вы можете по его названию понять, что это было?

– Бордель, – призналась Блажка.

Аламра не дрогнула голосом, не отвела взгляда.

– Нет, ничего такого вульгарного. Во-первых, это приют, правда, только для девочек. И школа. Я с детства училась танцевать, петь, читать и писать на стольких языках, скольких вы и не слышали, сочинять на них стихи, играть на музыкальных инструментах. Все это, и не только, занимало мои дни в богатом доме со струящимися фонтанами, тенистыми садами и закрытыми балконами, выходившими на улицы, которые кишели вшивыми детьми-побирушками того же возраста, что и я. И да, позже меня обучали соблазнять мужчин и приносить им удовольствие. Это не считалось постыдным, ибо женщины из моего дома пользовались уважением, и это было все, что я знала. Теперь я знаю о мире куда больше, чем тогда, и я все равно не чувствую за это стыда. Навыки, которая я приобрела со временем благодаря обучению и усердию, дали мне преимущества. Скажите, вождь, вам стыдно за ваше владение клинком, меткость стрельбы из арбалета, ловкость езды на свине? Вам стыдно за те преимущества, которые вы обрели, чтобы выжить в своем родном краю?

Ответ был прост, но вопрос все же заставил Блажку замешкаться.

– Нет.

– Нет. Здесь вы быстро бы погибли, не будь у вас этих умений. Вы также быстро бы погибли, даже будь они у вас, в моем городе. Сардиз – мирный и процветающий, однако вы умерли бы там от голода, потому что ваши навыки там мало что значат и относятся лишь к сфере мужчин. Я могла бы прожить там в роскоши и довольстве, и все же пришла сюда, в Уль-вундулас, чтобы найти женщину-полукровку, которая наплевала на сферу мужчин. Я хотела овладеть новыми навыками. Вашими навыками. Нашла вас. И все равно вы меня выгоняете. Не за то, что нарушила приказ, не за то, что развлекалась, когда должна была работать, о чем я сожалею. Нет. Вы выгоняете меня потому, что считаете не кем иным, как бесполезной шлюхой.

Аламра принялась медленно натягивать одежду. Блажка почувствовала бессловесный гнев в движениях этой хрупкой, миниатюрной, слабой женщины, ей было трудно на нее смотреть. Вскоре Аламра была одета и уже собиралась покинуть стойло.

Блажка схватила ее за руку, получилось грубее, чем она намеревалась.

– Ты никогда не станешь ездоком.

Подбородок Аламры опустился, взгляд упал в землю.

– Я знаю, вы так считаете.

– Нет… – Блажка отпустила ее. – Это мне так говорили. Говорила девочка, с которой я росла. Моя подруга. Мы никогда не могли понять желаний друг друга. В итоге я ее возненавидела, а она меня. Потому что я доказала, что она ошибалась. А она… доказала, что я была права. Она хотела только быть койкогрелкой, а закончила тем, что ей не хватило твердости даже для этого.

– И вы думаете, я такая же.

Блажка набрала воздух в грудь.

– Наверное, ты сильнее, чем была она. Я это вижу. Но ты никогда не сможешь ездить на свине, Аламра. Никогда не натянешь тетиву. В тебе недостаточно силы полукровки. Просто мышцы слишком слабые. Со временем мы, может быть, научим тебя сносно владеть тальваром, но Ублюдки – не то место, чтобы с тобой нянчиться. И мы не будем нянчиться. Вместо этого, я полагаю, тебе лучше сделать ставку на те навыки, что у тебя уже есть. И те, которых нет у нас.

– В смысле? – Аламра подняла глаза.

– В смысле есть способ, как ты сможешь послужить этому копыту. Только не здесь. И для этого тебе понадобится вся твердость троекровной.

– Расскажите.

Глава 21

Как только Сыновья разрухи выехали и ворота за ними закрылись, Ублюдки собрались в лавке бондаря. Шесть лиц смотрели на Блажку, сидя вокруг большого прямоугольного стола, занимавшего центральное место в комнате. Овес сидел в торце напротив нее, Мед был по правую руку.

Больше никаких секретов.

– Нам многое нужно обсудить, – начала Блажка. – Мед рассказал вам почти все, но есть еще кое-что, что вам нужно услышать от меня. Но я ненавижу повторяться, поэтому давайте сначала посмотрим, не сядет ли с нами на этом собрании еще один брат.

На лицах Хорька, Меда и Дуболома расцвели довольные улыбки.

– Некоторые из вас считают, что Абрил готов выйти из сопляков, – продолжила Блажка. – Кто его выдвигает?

– Я, – сказал Мед.

Дуболом, сидевший напротив него, дважды постучал по столу.

– Двоих хватит, – сказала Блажка. – Так что давайте сядем на этого свина и посмотрим, куда он нас завезет. Абрил рос в приюте у нас в Отрадной, стал сопляком еще в Горниле, вынес Мелочника… – упоминание павшего квартирмейстера Серых ублюдков несколько омрачило большинство сидевших за столом, – …вернулся в Отрадную после того, как его возлелеяли в Шквале бивней, – а стоит заметить, не все сопляки оттуда вернулись, – и с тех пор усердно работал на благо нашего копыта. Но чтобы стать посвященным братом, мало быть просто хорошим рабочим. И поскольку я его не выдвигала, я хочу услышать это от вас. Мед?

– Он хорошо говорит по-орочьи, вождь. И никогда не уклонялся от обязанностей, насколько я знаю, и еще неустанно стоял в дозоре.

Блажка кивнула и повернулась к Хорьку.

– Абрил хорош в патруле, – сказал он. – Не отвлекается, несмотря на свои ужимки. Держит себя в руках. И копает траншею так же, как я лижу щелки, с рвением и упорством.

– И эта траншея тоже сухая и неподатливая, – пробормотал Облезлый Змей, на что Овес фыркнул.

Блажка продолжила.

– Дуболом? Как он со свинами?

Мясистый большой палец показал вверх.

– Над кулачными боями ему стоит еще поработать, – проговорил Колпак, не дожидаясь, пока его спросят. – С тальваром сносно обращается, а с ножом – слабо.

Мед выступил в защиту претендента.

– Слабо по сравнению с кем, Колпак? С тобой? Это то же, что сказать, что он стреляет хуже, чем вождь. На некоторые стены не взберешься.

– Как с тренчалом? – спросила Блажка. На этот счет у нее было и свое мнение, но она хотела услышать ответ копыта.

– Лучше, чем я сейчас, – сказал Мед, выдавив смешок.

– Вполне хорошо, – сказал Хорек.

Облезлый Змей был менее уверен.

– У него не было возможности потренироваться с движущейся мишенью.

Колпак кивнул подбородком в подтверждение.

– У меня тут тоже есть некоторые сомнения, – сказала Блажка.

Мед с досады почесал свой эльфийский гребень.

– Он убил того оленя, и я уверен, тот не стоял и не ждал его. И потом накормил деревню.

– Овес? – спросила Блажка.

Трикрат сидел тихо, но это было объяснимо: он долго отсутствовал. Овес набрал воздуха в грудь.

– Когда я уезжал, он не был готов. Тот еще шутник, насколько помню, но не то чтобы это было плохо. Однако я верю тому, что услышал, и могу судить по этому. И могу голосовать.

– Колпак, Певчий оставил свой голос тебе, да?

Кивок.

– А Шакал мне, – добавил Овес.

– Хорошо, братья, – сказала Блажка. – Поднимите руку, если считаете, что Абрил готов стать Реальным ублюдком.

Мед, Дуболом и Хорек проголосовали сразу. Ни Овес, ни Колпак руки не подняли. Облезлый Змей колебался. Это было его первое голосование, и он явно разрывался между своей дружбой с Медом, собственными сомнениями и желанием угодить вождю. Почесывая покрытую шрамами руку, он смотрел на Блажку, пытаясь разглядеть, к чему склонялась она. Лицо Блажки ничего не выражало, она держала ладони на столе. Змею нужно было стать увереннее за этим столом и голосовать своим умом. Это было обычным делом для новых посвященных – руководствоваться почтением к вождю, но сердце копыта не должно формироваться льстецами.

На него никто не давил – все уважали традицию.

Наконец, с лишь одним кратким, печальным взглядом на Меда, Облезлый Змей покачал головой.

Блажка посмотрела на Овса.

– Шаку он бы понравился, – решил трикрат. – Да.

– Певчему нет, – заявил Колпак.

Таким образом, решающий голос остался за Блажкой. Копыто наблюдало за ней, выжидая.

В любой другой день она определилась бы за мгновение. Абрилу нужно было больше времени. Но ее разум грызли слова Отца, чтоб его. Ублюдки… черт, да все копыта – мельчали. Им нужны были посвященные братья. Сопляки не были так привязаны к копыту и могли уйти в любой момент. Несколько не вернулось после падения Горнила, несколько крепких претендентов – но еще больше ушло позднее. Блажка не думала, что Абрил собирается покинуть Отрадную, но грядущие дни, скорее всего, принесут новый урожай трудностей, которых хватит и чтобы испытать верность даже самых стойких. Приняв его в ряды копыта, Блажка укрепит не только его верность, но и верность других претендентов. Важно, чтобы остальные сопляки увидели, что заслужить место среди братьев возможно, это подтолкнет их к усердной работе над собой.

И подавив свои возражения, Блажка подняла руку.

Сторонники Абрила бросились хлопать ее по спине и стучать по столу, чем тут же занялись и те, кто за него не голосовал. Это было копыто полуорков, а они не тратили времени на то, чтобы сокрушаться из-за своих разногласий. Посвящение нового брата было поводом для празднования. Нужно было провести еще одно голосование, за Мозжка, но уже не в этот раз. Абрил заслуживал собственного посвящения.

– Кто его приведет? – спросила Блажка, улыбаясь.

– Пусть Колпак, – предложил Хорек. – Он думает, это буду я или Мед.

Худое лицо Колпака уставилось на Хорька, глаза не моргали.

– И-и-или, – протянул Хорек, – может, Овес?

Овес пожал плечами.

– И что я ему скажу?

Веселье, воцарившееся в комнате, казалось, стало осязаемым.

Озорная улыбка чуть не расколола лицо Хорька пополам.

– Скажешь, что вождь напилась и разделась догола, чтобы станцевать перед всеми.

Теперь настал Блажкин черед пристально на него посмотреть.

– И-и-или можешь сказать, это я.

Облезлый Змей скривил губы.

– Никто не захочет на это смотреть, Хорь.

Дуболом постучал в стену, чтобы привлечь внимание. Весь сияя, он встал, наклонился и защелкал пальцами возле своего зада.

Копыто подняло вой.

– Вы, болваны, так расшумелись, что сейчас вся Отрадная будет знать, что вы замышляете, – предостерегла Блажка, стараясь сама не покатиться со смеху.

Мед уже утирал слезу.

– Точно! Скажем ему, у Дуболома понос и повсюду разбрызгалось дерьмо…

Хорек держался за бока, не в силах дышать.

Облезлый Змей посмотрел на Овса.

– Проследи, чтобы он принес ведро.

– Вода нормирована, – вставил Колпак. – Он не сможет использовать ведро.

Не разбираясь, шутил ли бледный полукровка или говорил серьезно, все снова разразились несдерживаемым смехом.

Овес попытался хоть немного успокоиться и отошел к двери.

– Стой, – сказала Блажка. – Ему еще нужно копытное имя.

Все затихли.

Облезлый Змей важно кивнул:

– Я придумал.

Овес вскоре вернулся и, придержав дверь, с грубым безразличием указал внутрь.

– Дерьмо там.

Абрил с решительным видом вошел, принеся с собой связку сухих тряпок. Затем, увидев членов копыта, стоящих вокруг стола, резко замер, обвел их недоуменным взглядом и наконец заметил то, что лежало на столе. Седло и бригант.

Абрил вскинул руки, разбросав тряпки, и испустил радостный вопль.

Реальные ублюдки опять рассмеялись, приветствуя нового ездока.

Блажка взяла бригант и подошла к Абрилу. Все затихли. Абрил попытался расслабиться, но все равно дрожал, пока Блажка помогала ему надеть защитный жилет.

Затем, отступив, она посмотрела ему в глаза.

– Кто ты?

– Я Реальный ублюдок, вождь. – Голос Абрила чуть не надломился.

– Братья? – спросила Блажка у остальных, не сводя глаз с нового ездока. – Что он будет делать?

– ЖИТЬ В СЕДЛЕ! УМИРАТЬ НА СВИНЕ!

Абрил яростно закивал, в глазах выступили слезы, горло и челюсти сжались.

Блажка отступила, и Облезлый Змей обошел стол. Затем с притворным презрением указал на Абрила.

– Мы с этим придурком вместе выросли. Еще до того, как стать сопляками, мы вместе были найденышами. Я был тихий, все боялся, что Берил перейдет черту. Но этот нет. Когда что-то ломалось, когда исчезала еда, когда кто-то из девчонок начинал плакать – Берил всегда знала, кто это сделал. И все знали. А она знала, как его назвать. – Облезлый Змей сделал шаг вперед, протянул руку к Абрилу и растопырил пальцы. – Добро пожаловать в Реальные ублюдки. Баламут.

Абрил отпустил свое прирожденное имя и схватился за руку Змея, позволив тому заключить себя в крепкие объятия.

Блажка поймала на себе взгляд Овса. Он подмигнул ей, и она улыбнулась. Оба вспомнили свои годы в приюте и того, кто втягивал во все неприятности их самих.

Остальные члены копыта один за другим поприветствовали своего нового брата, каждый по-своему: Овес пожал руку медвежьей хваткой, Хорек щелкнул по паху, Колпак полностью проигнорировал.

– Первая татуировка копыта у меня будет здесь! – объявил Баламут, похлопав себя по бритой половине головы. – Хорь, сделаешь сегодня?

– Там, где ты не увидишь, что я делаю? Конечно! Как думаете, братья? Сделать член с яйцами?

Абрил сурово указал пальцем на Хорька:

– Это должен быть знак Ублюдков.

– То есть мой член с яйцами?

Далее традиционно следовало вино, и много, но из-за нормирования пьяный разгул был невозможен. Вместо этого Блажка раздала всем по куску зараценского фрукта, который велела Меду отложить для копыта. Некоторые подозрительно сощурились, но Овес, попробовавший фрукт еще на обратном пути из Плавок, впился в свой кусок с рвением, подстегнувшим остальных последовать его примеру. Вскоре комнату наполнили вздохи неожиданного удовольствия и звуки всасывания сока с пальцев. Затем Мед удостоверился, чтобы все косточки были собраны.

Когда Ублюдки со всем покончили, Блажка жестом велела им вернуться за стол.

– У нас есть дела.

Стулья и табуреты заскрипели по грубому полу, когда братья стали собираться.

Один из братьев остался стоять, вид у него был растерянный.

– Баламут, – обратилась Блажка, – не хочешь убрать свое седло, нахрен, и сесть, чтобы мы могли к ним перейти?

Баламут, заморгав, подскочил и бросился выполнять приказ под добродушные смешки.

Блажка оглядела семерых ездоков.

– Больше никаких секретов.

И она постаралась раскрыть их все.

Когда наконец, уставшая от звучания собственного голоса, она закончила, все правда о ее болезни и месиве стала известной.

В лавке бондаря висела задумчивая тишина, каждый полуорк осмысливал только что сказанное. Блажка подождала, не бросит ли кто ей вызов. Она старалась не думать о том, кто тогда ее поддержит, но мысли сами лезли в голову. Овес плюс голос Шакала – это два. Колпак останется ей верным, но она не была уверена в том, что он скажет за Певчего. Баламут только сел за стол. Он даже подумать не посмеет выступить против нее. А вот что остальные – она могла лишь гадать.

Дуболом ответил первым – он выдохнул вопрос. И от одного его великодушия Блажке едва не захотелось уйти из вождей. Она не заслуживала этих полукровок.

– Да, – ответила она, – теперь я здорова. Болезни нет.

– Рад слышать это, вождь, – заявил Хорек. – Хотя должен сказать, Меситель из тебя получился бы куда более симпатичный. – Затем наклонился влево и толкнул локтем Меда. – Помнишь того хиляка долбаного? Черт, ну и урод же!

Мед усмехнулся, но затем вновь погрузился в свои мысли. Он сидел, оцепенев, и смотрел на стол. Хорек, не замечая его, переключил внимание на остальных братьев.

– Мы с вождем тут единственные, кто с ним дрался. Овес был без сознания, а Мед с ним нянчился. Колпак был… а ты где был? А, кому не насрать! Остальные еще не были посвященными. На ваше счастье, кстати. Мы с Гвоздем побежали помочь вождю, и этот губошлеп болотный…

– Чуть тебя не убил, – перебила его Блажка. – Он был безумен и ужасен. И хорошо, что все, что от него осталось, теперь заключено в Страве.

Единственным признаком недовольства в копыте было молчание Меда. В комнате стало так тихо, что Блажке понадобилось мгновение, чтобы это осознать. Облегчение вместо гнева, смирение вместо мятежа. Братья приняли то, что она им рассказала, приняли ее решение. И еще она знала, чего они точно не примут. Если она предложит им уйти со своего места. И тогда она поняла.

У Реальных ублюдков снова появился вождь.

Ее у них забрали, но она вернулась. Это была победа над Гиспартой, над псами. Это была победа над Уль-вундуласом.

Блажке снова пришлось мысленно обратиться к своему предшественнику. Сев на место вождя, она оказалась ближе к нему, чем казалось возможным вообразить. Ваятель по всем признакам был хитрым, властным и поначалу внушал страх. Это сделало его предводителем, завоевавшим Уделье. Возможно, он всегда был мерзким, злобным, чуть поехавшим уродом, съедавшим всех на своем пути. В конце уж точно – это было все, что от него осталось, но Блажка не могла не признать: вождь, которого она знала, был уже ослаблен возрастом, болью и суровой жизнью в копыте. Тогда почему он держался столько лет? Почему вызов Певчего провалился? Почему до того, как Шакал метнул свой топор, не нашелся десяток других? Она задумалась над ответом.

Копыто сплочено вокруг власти, вокруг силы, но удерживает его вместе не это. Преданность ездоков привязывалась к убеждению, что стоящему во главе всегда хватит мужества выдержать самые долгие бури и достичь самых трудных целей, чтобы этим не нужно было заниматься им самим. Отец ошибался насчет нее. И насчет себя тоже. Это не имело никакого отношения ни к похоти, ни к любви, ни к страху. Суть была в поддержке полукровок, которых хватало на то, чтобы получить наказание, а потом вернуться за добавкой. Как бы ни было сложно жить в пустошах, это было ничем в сравнении с жизнью мастера копыта. Зачем кому-либо вообще было нужно бросать вызов и принимать тяжесть правления на себя, когда был другой желающий встать между ездоками и летящими в них стрелами? Чего бы они не простили ради того, чтобы сохранить эту защиту?

– Что теперь будем делать, вождь?

Блажка не поняла, кто задал этот вопрос. Не поняла даже, был ли это голос в комнате или у нее в голове. Нет, точно не в голове. Это был звук, который ее сердце издавало при каждом своем ударе.

– Гиспарта вскоре снова окажется у наших ворот, – сообщила она. – Они будут либо искать меня, либо Шакала, либо просто потому, что Уль-вундулас встал у них на пути. В тот день мы все умрем. Если только тот долбаный Крах их не перебьет. Когда они придут, шанс выжить будет зависеть не от нас.

Уютное спокойствие, царившее в комнате, разом исчезло.

– Что вы хотите сказать, вождь? – спросил Облезлый Змей.

– Пора нам бросить Отрадную.

– Ты сейчас шутишь? – спросил Овес, чье замешательство граничило с презрением.

Блажка знала, что это доставит ему боль. Поэтому и не стала говорить по пути сюда.

– Наш дом – это копыто, Овес, – сказала она, жалея теперь, что не сказала тогда.

– Но не для наших поселенцев, – возразил Облезлый Змей.

Дуболом постучал по столу, выражая согласие.

Блажка кивнула.

– Им придется уйти.

– Куда? – спросил испуганный Баламут.

– В Шквал бивней? – предположил Змей. – Они их уже один раз принимали.

Блажке оставалось только все сообщить как есть.

– Свиная Губа больше не будет иметь с нами дел.

Хорек откинулся на спинку стула, развел руками и насмешливо огляделся по сторонам.

– Тогда куда?

– К Сыновьям.

– Этот сморщенный мешок с дерьмом, который у них вождь, думает, что мы безнадежны! – Хорек чуть не плевался от злости. – Ты думаешь, я не пообщался с его ребятами? Черт, половина Уделья уже считает, что мы трупы. А вторая просто о нас забыла. Если мы поедем к Сыновьям или в любое другое копыто полукровок и станем умолять их принять наших поселенцев, по всему Уль-вундуласу разойдутся слухи, что нам конец.

– Но мы не будем так ездить.

Все за столом повернулись к Меду.

– Сами подумайте, – сказал он. – Копыто – это ездоки. Полуорки на свинах. В нашем девизе ничего не говорится о крепостях или фермах. Клыки наших отцов вообще не обременяют себя подобным, и никто не говорит, что они должны распустить копыто.

– Мед, – Хорек не мог скрыть осуждения в голосе, – послушай себя. Ты толкаешь нас к тому, чтобы отказаться от народа, который должны защищать.

– Да. Если это спасет и их, и копыто, то да, толкаю. Вождь права. Нам и так еле удается их прокормить. И они сами скоро начнут уходить из Отрадной. Может, когда-нибудь копыто снова будет представлять какую-то силу в Уделье, может, мы построим крепость, которая еще потягается с Горнилом. Но уж точно не сейчас! Мы на грани голодной смерти и под угрозой нападения такого врага, которому не можем противостоять. Мы пытаемся удержаться за то, что погибло вместе с Ваятелем. Я считаю, нам следует отвести эти людей туда, где они хотя бы смогут почувствовать себя в безопасности, а потом сосредоточиться на том, чтобы снова сделать это копыто сильным.

– А что насчет наших сопляков? – спросил Овес, явно недовольный рассуждениями Меда. – Их тоже возьмем и прогоним?

Мед ответил спокойно, без эмоций. И ответил верно.

– Половина из них сбежит куда угодно вместе с поселенцами. В прошлом году мы видели: большинство наших претендентов решило, что у них больше надежды в Шквале. Ну и пусть. Меньше ртов кормить. Мы же узнаем, которые из них просто хотят носить бригант, а которые – Реальные ублюдки.

– А что Реальные ублюдки? – прохрипел Овес. – Куда мы-то пойдем?

– В Псово ущелье, – ответил Мед.

Баламут вытаращил глаза на Блажку, будто ждал ответа от нее.

– К Рогам?

Следующим к ней обратился Хорек:

– Мы правда будем прятаться за эльфами?

– Они единственные, кто знает, как бороться с асилья кага арху, – ответил Мед.

От чужеземных слов Хорь только сильнее разошелся.

– И из-за этого мы бросим свою землю? Пусть орки бродят здесь только из-за этой долбаной ворожбы? Мы не видели ни шерстинки этих псов с того раза, как они появились.

– Ты не видел, – сказала Блажка.

– Да, точно, – проговорил Овес, ухватываясь за возможность сменить ход дискуссии. – Блажка, ты сама сказала, он оставил тебя в живых. И Мед проехал сюда с уньярскими припасами. Ничто не помешало нам проехать всю дорогу от Плавок. Не думаю, что кто-то из нас понимает, что там себе думает тот орк, но похоже, он куда-то свалил.

Мед наклонился вперед и надавил пальцем на столешницу.

– Тот орк будет донимать нас. Рассчитывай на это. И даже если он оставит нас в покое, Гиспарта точно никуда не денется. Кальбарка – это для нее не предел. Неужели вы все не слушаете вождя?

– Я слышу, что вождь говорит нам бежать с нашего удела и отдать его оркам, – сказал Хорек. – А ты садишься на этого бешеного свина рядом с ней, потому что думаешь, он поедет в земли Рогов.

Мед вскинул руки.

– Значит, ты и меня не слушаешь!

– Я слушал тебя, когда ты вернулся из Стравы и сказал, что какие-то хиляки с пустынь теперь хозяйничают в уделе Скабрезов, а теперь наш вождь говорит мне, что они скоро получат и этот!

Дуболом оборвал набирающий обороты спор, щелкнув пальцами. Затем указал на Колпака, поднял руку и растопырил пальцы, изображая оленьи рога у себя на голове.

– А это идея, – заявил Облезлый Змей. – Вождь, почему бы Колпаку не съездить к Рогам? Он лучше всех знает Певчего. А мы пока можем остаться и…

Блажка ударила по столу.

– Довольно! Никто из нас не может остаться. Никто. Останемся – погибнем. Вот как мы поступим. Я еще не знаю куда, но мы уйдем. Отрадная не может нас ни обеспечить, ни защитить. Мы никак не запасемся к уходу лучше, чем сейчас. Но все равно нам потребуется время. Поселенцы уходить не захотят, поэтому мы…

– Нет.

Рука Хорька дернулась вверх, опустилась и ударила ножом по столу.

Звенящая сталь оказалась единственным, что не застыло во всей комнате, и этот мгновение тянулось целую вечность.

Блажка сделала вдох.

– Хорь, послушай…

– Я слушал! И слушаю. Прости, вождь, но нет. Если Ублюдкам суждено умереть, я считаю, мы должны умереть здесь, на нашей земле. И нигде больше. Мы уже однажды доказали, что готовы к этому. А что изменилось теперь? – Он обвел взглядом всех за столом. – Ничего, братья. Поэтому я говорю нет. Мы остаемся. Если вы все не согласны, то пусть вождь воткнет этот нож мне в глаз. Так велит кодекс. Но я лучше умру, чем уйду с удела. И если придется, умру сегодня же.

Блажка положила руки на стол, и это легкое движение привлекло внимание всех.

– Он прав. Реальные ублюдки, решению покинуть Отрадную был брошен вызов. Вонзите нож, если считаете, что нам следует остаться.

Дуболом встал, вынул нож и без всякой злобы воткнул его в столешницу.

– Я с вождем, – проскрипел Колпак. И несмотря на то, что его тонкий голос заявил о поддержке, бесшумно скользнул ножом между досками стола. – А это за Певчего.

Бледный полукровка не побоялся взглянуть на Блажку, сделав это, без всякого раскаяния в немигающих глазах. Она ответила кивком. Певчий был изгнан из копыта, провел пару десятков лет без возможности вернуться, а потом ушел снова, уже по своей воле, чтобы помочь пораженному чумой дитю. Но сердце его всегда было в Отрадной. Колпак был прав: старый трикрат никогда не согласился бы с тем, чтобы копыто ее оставило.

Затем нож оказался в руках у Облезлого Змея – он долго разглядывал лезвие, будто озадаченный им. Наконец, словно почувствовав, что нож обжигает его сильнее Аль-Унанского огня, вонзил его в дерево.

Четыре голоса против. За Блажку была только она сама и Колпак.

Мед, казалось, был готов перевернуть стол, чтобы избавиться от растущего напряжения.

– Я с вождем.

Трое за нее.

Когда Баламут воткнул свой нож, в это никто не мог поверить. Блажка изо всех сил старалась не смотреть на него. Пусть и не знала, хватит ли у новенького духу ответить на ее взгляд. Вот и верь в преданность свежеиспеченных ездоков.

Овес сидел в торце стола, скрестив огромные ручища. Затем медленно стянул платок с головы и почесал затылок.

– Шакал перед тем, как уехать, сказал мне быть с тобой, поэтому, как поступил бы он, я знаю.

Четыре. Блажка держала взгляд Овса.

– Но на мой голос он не влияет.

Овес, не вставая, ударил ножом в стол, расколов одну из досок и решение копыта остаться.

Блажка не дала ничему завладеть следующим мгновением – ни тишине, ни сомнению, ни раскаянию. За последним голосом последовал лишь ее ровный голос.

– Значит, мы остаемся. Все остаются на своих местах. Мед, мне нужна опись наших запасов и план нормирования. Дуб, нажми на тех свинов. Нам нужно, чтобы они все были готовы к седланию. Хорек, заканчивай уже с рвом. Баламут, Змей, Колпак, вы едете в патрули. Остальные присоединятся к вам, когда смогут, но пока все на вас. Овес, тренируешь сопляков. Пусть привыкают к тебе. И пусть стараются, нахрен. Я стану во главе группы на руинах Горнила. Нам по-прежнему нужен камень, тем более если мы остаемся. Теперь у вас есть задачи. Идите выполнять.

Братья встали и зашаркали в двери. Хорек на минуту задержался.

– Вождь…

– Голосование окончено, Хорь, – сказала Блажка. – Ты победил. Если что-то может быть хуже злорадства, то только обида. Мы все еще вместе и, если ты не хочешь попытать удачу, бросив мне вызов, я все еще вождь. А теперь иди.

Когда он ушел, Мед и Овес остались сидеть.

Блажка раздраженно зыркнула на них.

– Вам что-то нужно?

– Просто хотел убедиться, может, мне еще что-то следует знать, – ответил Мед, таким же напряженным голосом, каким выглядело все его тело. – Про Сыновей, про что-то еще?

– Что я сказала про обиду? Я не сказала тебе, что была больна, Мед. Я никому не говорила. Колпак сам догадался. Ты нет. Можешь сердиться, но придумай, как это обойти. И быстро.

– Я не сержусь, вождь. Я понимаю, почему ты мне не сказала, как и понимаю, почему Овес сейчас проголосовал против тебя. Если бы он был за тебя, получилась бы ничья и пришлось бы устроить бой, чтобы найти решение. И если Овес и Колпак за тебя, то Хорьку некого было бы выставить, чтобы победить. Мы бы выиграли. Вы двое думаете, никто не замечает, как вы переглядываетесь. Конечно, вы знаете друг друга так давно, что эти взгляды почти не видны, но они есть. Я видел. Овес спросил, чего ты от него хотела, и ты ответила. Ты отдала голос Хорьку.

– Копыту не нужны розни из-за такого боя, – заявила Блажка. – Я не думала, что Абри… что Баламут выступит против меня. Я смогу переманить его на свою сторону. И Змея тоже. Еще несколько дней, и я снова вынесу этот вопрос за стол. Может, разузнаю, что думает на этот счет Мозжок, а потом предложу его братству.

Мед встал.

– Я знаю, Блажка. Я все это понимаю. Понимаю, ты не рассказала нам о болезни, потому что боялась показаться слабой. Но чего я не понимаю – это почему ты думала, что ты со своим страхом наедине. Почему не поговорила с… кем-то, кто знает немного о том, каково это – выживать в копыте, считающем тебя слабым.

– Потому что я никогда не считала тебя слабым, Мед. Никто не считал.

Этого от не ожидал услышать, и его гнев немного рассеялся.

– И все равно. Я мог помочь.

Мед задержался еще на одно неловкое мгновение, стараясь не смотреть на Овса, но все же не сдержался и бросил на него взгляд. После чего, наконец, отвернулся и вышел из лавки.

– Кажется, ему нравилось, что меня не было, – сказал трикрат. Блажка видела, он хотел, чтобы она улыбнулась.

Но вместо этого она предостерегающе глянула на него.

Овес, поняв намек, поднялся.

– Ты правильно все сделала.

Теперь Блажка рассмеялась, но вовсе не весело.

– Я просто думала, они не бросят вызов. Что я за дура.

– Жаль, ты не сказала мне, что думаешь, заранее. У меня даже не сразу в голове уложилось. Но все равно не помогло.

Блажке оставалось только кивнуть. Затем она сменила тему.

– Жрика обустроилась?

Овес утвердительно хмыкнул.

– До сих пор удивлена, что ты предложила ей место здесь, если честно.

Блажка пожала плечами.

– Может, она еще пожалеет, что не отказалась.

– Я не это имел в виду.

– Знаю. Ладно, иди к соплякам. И Мозжком с Лодырем тоже займись. Хочу знать, что ты о них думаешь.

Овес встал и кивнул.

– Мы выкарабкаемся, Блажка.

Дверь в лавку открылась и снова закрылась, оставив Блажку одну думать о том, как ей спасти это копыто, – копыто, которое она только что усилила и которое только что открыто бросило ей вызов, в первый раз, и не по той причине, что она ожидала.

Когда тени недоделанных бочек и гробов удлинились, ответа у нее так и не нашлось.

Глава 22

Блажка, на пару с дождем, руководила тренировкой сопляков второй день подряд. Занятия по стрельбе, починка седел, учебные падения с привязанного свина – все проходило в грязи. Блажка взяла занятия на себя, чтобы Овес мог применить свою сильную спину в работах надо рвом. Теперь группе копателей противостояла стекающая по склонам вода, которая одерживала верх, способствуя обвалам.

К полудню сопляки пробирались между брошенными домами с нацеленными, но незаряженными арбалетами.

– Следи, под каким углом тренчало держишь, Тельч, – наставляла Блажка. – Испугаешься, спустишь крючок, и Тоуро получит стрелу в спину. Бекир, держи дистанцию побольше. Инкус, не обгоняй, ты замыкаешь. Инкус. Черт.

Блажка следовала за строем, держась за глухой трикраткой.

– Тут не огрести проблем, – заметил Мозжок, находившийся справа от Блажки.

– Только на тренировках, – ответила она. – В реальных условиях всем нужно будет молчать. Госсе, вперед смотри! Чего оборачиваешься? Ты тоже, Дача. То, что я говорю, вас не касается! Тоуро, командуй остановиться.

Ведущий сопляк ткнул пальцами отстающей ноги в землю. Остальные мгновенно остановились. Блажка обошла Инкус, чтобы оказаться перед ней.

– Смотри, чтобы твои братья всегда оставались на виду, – проинструктировала она, жестом показывая трикратке, что она опередила шедших по флангам. – Здесь твой рост – преимущество, поэтому всегда будешь на этой позиции. Сегодня поговоришь с Овсом. Он лучше тебе расскажет. И запомнишь все, чему он научит.

– Да, вождь.

Вернувшись на свое место, Блажка услышала раздраженный вздох. Она резко повернулась на каблуках.

– Проблемы, нахрен, Госсе?

Раздражение спало с его виноватого лица, а глаза распахнулись от удивления, что его вычислили. Он был на средних годах обучения и уже кое-что знал – ровно столько, чтобы быть дерзким, но оставался достаточно юным, чтобы вести себя глупо.

– Если тебе есть что сказать, давай мы послушаем.

– Н-ничего, вождь.

Блажка метнула в него взглядом, литым из стали. И обмазанным дерьмом.

– Тоуро, – проговорила она, и строй снова двинулся с места.

Блажка подождала, пока они дойдут до лавки башмачника, и опять приказала остановиться. Затем подошла к одной из балок, что поддерживали навес, и обратилась к соплякам:

– На вас только что напало два улюда. Дача, сколько это орков?

– Двенадцать, вождь.

– Двенадцать орков. И только один прорвался и оказался посреди вас. – Блажка шлепнула по балке ладонью. – Вам всем нужно сопротивляться желанию выстрелить в него. Он у вас в центре. Если пустите стрелу и промажете – рискуете попасть в своего. И тогда не сможете сдержать еще одиннадцать тяжаков. Поэтому разбираться с ним должен один полукровка. Госсе, убей этого тяжака прежде, чем его топор начнет рубить головы твоих братьев.

Сопляк поднял незаряженный арбалет.

– Похоже, у тебя закончились стрелы, претендент, – заметила Блажка мягко. – Придется тебе так с ним драться.

Позволив своему арбалету повиснуть на ремне, Госсе вынул тальвар. Затем быстро шагнул вперед и рубанул по балке. Лезвие вошло в дерево на ширину пальца и застряло. Вытащить его удалось со второй попытки.

– Твой враг еще на ногах, – сказала Блажка, оценивая высоту балки, в полтора раза превышавшей ее рост. – А вот ты умер. – Затем отшагнула вправо. – Инкус.

Госсе пришлось отскочить в сторону, когда трикратка пошла в атаку. У нее не было оружия наготове, и она стукнула по балке обеими руками. И вложила в этот удар всю силу. Балка на миг оторвалась от земли и опрокинулась, заставив сопляков тотчас выбежать из-под навеса.

Все, включая Мозжка, ошеломленно уставились на Блажку. Она с укором смотрела на Госсе.

– Инкус только что выиграла для твоего патруля еще несколько мгновений жизни, – объявила она громко. – И если используешь их с умом, если тебе повезет, то домой отправишься только с одним мертвым братом. Но учитывая, что против вас два улюда, это далеко не факт. Даже будь вы матерыми ездоками. Так что я бы предпочла, чтобы у меня за спиной оказалась трикратка. Вы все можете это слышать. А она нет. – Блажка пнула упавшую балку. – Но она может вот так. А вы нет. Она подчеркивает вашу слабость. Посмотрим, сможете ли вы подчеркнуть ее. Поняли?

Каждый сопляк ответил рьяным и уверенным: «Да, вождь».

– Очень хорошо. Теперь стройтесь.

Инкус направилась к своему месту, но когда Госсе последовал ее примеру, Блажка тормознула его, прочистив горло. И указала взглядом на упавшую балку.

– Вид мертвого орка меня радует, – сказала она. – Я хотела бы сохранить его как трофей.

Сопляк, кивнув, смиренно таскал щербатую деревяшку всю оставшуюся часть занятия. Позднее она отправила всех претендентов ко рву, а сама потащилась по заболоченному проходу к хлевам.

Она обнаружила Дуболома в собранном на скорую руку опоросном сарае, где он ухаживал за свином Щербы. Когда Блажка ступила под низкий свод сооружения, большой полукровка отвел глаза от животного. Сиротка стояла спокойно, пока Дуболом перевязывал раны, полученные ею от псов. Гноя в них не было видно, что говорило о мастерстве немого ездока.

– Я уже думала, придется ее забить, – сказала Блажка.

Дуболом довольно покачал головой. Затем выставил три пальца и помахал ими вперед и назад. Затем показал один на другой руке, загнул один из трех на первой и изобразил на пальцах ездока в седле.

– Через пять дней можно будет седлать?

Дуб сложил ладони, изобразив ездока, и медленно двинул ими вверх и вниз.

– Легко начать. Разумеется.

Дуболом медленно опустил подбородок. Блажка подавила желание заговорить об отъезде из Отрадной. Переманить бывшего кочевника на свою сторону было непросто. Он хорошо знал о тяготах бездомного странника, а она просила его вернуться к такой жизни. Угроза орков и кавалеро была ничем в сравнении с годами, что он провел в пустошах, уязвимый и одинокий. Черт, другие братья говорили, что он еще не мог привыкнуть к кровати и продолжал спать на полу. Как ей было убедить его вернуться к тому, от чего он во многом так и не ушел? По вечерам он чаще всего по-прежнему ложился голодным. Стены Отрадной, этот хлев составляли ему всю разницу между старой жизнью и новой, привязывали его к копыту. Против этого Блажка не возражала, пока не возражала, а значит, у нее не было иного выбора, кроме как оставить его в покое, признав Дуба с Хорьком самыми стойкими из своих противников.

А вот Облезлого Змея и Баламута убедить было возможно. Мед уже работал над Змеем, и как только они заполучат его голос, Блажка добьется того же и от самого нового посвященного.

К сумеркам дождь поредел, и вскоре стало душно. Колпак у ворот занимался с Тоуро и Петро на мечах. Самые старшие закаленные претенденты старались изо всех сил – новость о посвящении Баламута явно воодушевляла их достаточно, чтобы превзойти их внутренний страх перед Колпаком. Почти.

Блажка наблюдала за тренировкой, пока не наступила темнота и не вернулся Хорек со своей командой копателей. Все были грязные и уставшие. Дача и Инкус шагали в группе рядом друг с другом. Лодыря с Мозжком также призвали, несомненно, по настоянию Овса. Трикрат подошел к ней, весь в земле.

– Почти закончили, – сообщил он.

Черт, как здорово, что он вернулся.

Блажка решила сама посвятить часть следующего дня раскопкам. Хорошо было бы вонзиться металлом во что-то твердое, пусть даже это только земля с камнями.

– Молодцы, – похвалила она замызганных работников, проходивших мимо. И стукнула Овса кулаком по плечу. – Приходи в мою светлицу, как приведешь себя в порядок.

– С радостью, – ответил проходивший мимо Лодырь. Он развернулся и шагал спиной вперед, задорно улыбаясь.

– Двигай дальше, Шлюхан, – ответила ему Блажка.

Кочевник сделал что было велено и громко рассмеялся. И что-то в этом звуке, порожденном искренним весельем после физического труда, навело Блажку на мысль, что необходимо было быстро подавить. Необходимо, но она не стала этого делать. Блажка поймала себя на том, что смотрит Лодырю вслед, пока он не скрылся в доме винодела.

В ту ночь Блажка и Овес разделили скудное количество вина. Только так она могла не выпить всю жалкую порцию одним глотком.

– Как думаешь, в уньярских припасах есть еще это мерзкое, но и великолепное молоко? – спросила Блажка задумчиво с края кровати, ставя локти на колени, чтобы наклониться вперед.

Овес взглянул на нее с табурета с плохо скрываемой тревогой.

– Знаю, – сказала она. – Сейчас не время напиваться. – Она задумалась, случалось ли Овсу хорошо выпивать в Яме Почета, но позволила вопросу затихнуть у себя в голове. Едва ли он был в настроении об этом говорить. – Есть успехи с Хорьком?

Овес с досадой пожал плечами.

– Я подколол его по поводу его вызова. Ему было неловко его бросать.

– Достаточно неловко, чтобы изменить голос?

– Может быть. Если достаточно его загнобить. Хочешь пойти по этому пути?

Блажка вернула ему бутылку и покачала головой.

– Нет… Но правильно ли я сделаю? И правильно сделала, что не стала бороться за победу в голосовании?

– Сама знаешь, на это нет ответа.

Она правда знала. Как знала и то, что нельзя быть уверенной в том, что Колпак не убил бы того, кого Хорек выбрал бы своим чемпионом. И выбрать Овса она не могла по той же причине – особенно после Ямы.

– Ваятель бы поборолся. – Она приняла вино и сделала большой глоток.

– Да. Но он бы не взял женщин в соплячки.

От горького смешка она выронила каплю вина. Затем потерла подбородок.

– Сказать честно? Я никогда об этом не думала. Черт. Да и о чем говорить? Я много лет боролась с презрением Ваятеля, только чтобы доказать, что я не такая, как все. А их я приняла за шлюх, Овес.

– Не так уж ты и ошиблась. Одна из них и есть шлюха, так? Ты выслала ее за Сыновьями так быстро, что я не успел даже ее разглядеть. Теперь остальные две дважды подумают, прежде чем ослушаться приказа.

Он хотел, чтобы Блажке полегчало. Но она не хотела. И не хотела зацикливаться на Аламре. Она не дала девушке послабления своим заданием. Заданием, о котором не осмеливалась говорить даже с Овсом.

Блажка сделала еще глоток и отдала бутылку.

– И может, еще хуже… Даже когда я поняла, какая у них цель… черт, я могла думать только о том, что ни у одной из них нет никаких шансов.

Овес хмыкнул.

– Черт, сегодня во рву одна проделала работу за десятерых.

– Сказал один трикрат про другую.

– Не за нее. Ту, что в шрамах… Про Дачу.

Блажка почтила это кивком.

– Выдержка у нее есть. Но хватит ли ее? Похоже, она привычна к тяжелому труду, но копать – это не ездить в седле. Это не драться с тяжаками, сохраняя строй на свине, стрелять из тренчала на ходу и попадать в цель.

– Это вряд ли кто из них сумеет, даже с тренировками.

Блажка метнула в него взглядом.

– Похоже, я не единственная, кто думает, как Ваятель.

– Ты никогда не была соплячкой.

– Я знаю, нахрен!

Овес выставил руку, бессловесно призывая к спокойствию.

– Когда мы с Шакалом росли, был еще один сопляк. – Он немного помолчал, сосредоточившись на том, чтобы вытащить из памяти его имя. – Джоам. Хороший ездок. Крепкий боец. Самый уверенный стрелок из нас. А одной ночью… мы нашли его болтающимся на стропилах в казарме. Он повесился. Не было никаких признаков, которые бы на это указывали. Была еще пара чуть старше нас – не помню даже, как их звали, – но они не прошли голосования в братстве и ушли пешком пытать счастья у Сеятелей черепов. Но до Борозды так и не добрались. Есть причины, почему в Отрадной… черт, да во всем Уделье нет других полукровок, кроме как братьев в копытах или кочевников. Большинство не переживают тренировок или позора от провала. И шансы этих троих не падали только из-за того, что было у них между ног, Иза. Полукровки с болтающимися стручками терпели неудачи и погибали много лет, потому что это просто тяжело и все.

– Я никогда об этом не думала, – призналась Блажка.

– У нас об этом не говорят. Сопляки – никто, пока не докажут своей состоятельности. Те, кто умирает или сбегает, с таким же успехом могли бы вовсе не жить. Но ты этого не знаешь. Ты сама училась стрелять, сама училась драться. К тому времени, как мы с Шаком стали Ублюдками и начали учить тебя ездить в седле, ты и это быстро освоила. Все давалось тебе легко, Блажка, только старый говнюк подливал дерьма.

И боясь, куда заведет их этот свин, Блажка возразила:

– Это и тебе давалось легко. И Шакалу тоже.

– Да хрен там! – выпалил Овес, рассмеявшись. – Вождь смотрел на меня сквозь пальцы. Так сильно хотел заполучить трикрата, что не обращал внимания, что я едва мог управляться с арбалетом. А Шакал? Да он почти никогда не носил бриганта!

Блажка не могла сдержать улыбки.

– Вечно бунтовал.

– И это еще не все. – Овес отпил из бутылки. – Он никак не мог запомнить сигналы. Никогда не видел лучшего полукровки на свине, но когда ведущий ездок раздавал команды, от Шака толку не было. Бивневая. Хвостовая. Спиральная. Ничего не мог запомнить. И это не говоря уже о стандартных шагах, которые используются в патруле!

Блажка слушала как зачарованная. Она и не думала, что между ними троими были секреты.

– И что он сделал?

– Он? Я! Я все ночи не спал, натаскивая его. Это заняло не одну неделю! Слава чертям, ты бы никогда этого не узнала.

– Нет, – ответила Блажка, собравшись с мыслями. – Нет, теперь-то он не ошибается. Неудивительно, что у Отца на него аж стручок твердел.

Когда она договорила, Овес почесал бороду.

– Так… что тебя беспокоит?

– Что Отец прав. Если бы Шакал остался, то он бы сейчас был вождем, а не я.

Овес отмахнулся от нее и рыгнул.

– Но он не мог остаться. Он же Амулет Азульхана… или как его там.

– Я знаю! – воскликнула Блажка, вскакивая с кровати, чтобы отпрянуть подальше от собственной глупости. – Дело не… не в том, что я сержусь, что тогда был он, а не я. А в том, что будь вождем он, Ублюдки не были бы сейчас в этой куче дерьма. Будь он вождем, Мараные орками от нас бы не отказались и Сыновья были бы готовы помочь. Черт, у Отца был такой вид, будто он готов отдать нам все свое копыто, если бы только… если бы вождем стал Шакал. Все было бы иначе, и мне очень часто хочется, чтобы он был здесь.

От этого признания ей захотелось залепить во что-нибудь кулаком.

– Ты права, – проговорил Овес после недолгого раздумья. – Мы не оказались бы в этом дерьме, если бы вождем был Шакал. Мы были бы мертвы.

Это заставило Блажку обернуться и посмотреть на своего старого друга.

Овес наклонился на табурете вперед.

– Я люблю этого полукровку не просто как брата. Это может звучать немного по-заднему, если честно. Но он никогда не смог бы вести копыто через такое дерьмо, в каком мы находимся сейчас. Шакал никогда не знал… повседневных трудностей. Он был к ним слеп. Шак видел жизнь Ублюдков только в Горниле, в погонях за улюдами и со шлюхами, которые боготворили бы их стручки, на коленях. Ты сама это знаешь. Он жил только так и никак иначе. Иногда мне даже хотелось его стукнуть. – Овес сделал долгий глоток. Сглотнув, он пристально посмотрел на Блажку, внезапно напомнив ей лицо, которое делала Берил, когда хотела, чтобы ее слушали. – Он любил Уделье и это копыто и любил нас. И надеюсь, что, где бы он сейчас ни был, до сих пор любит. Но послушай меня: если сказать честно, он не смог бы провести копыто сквозь первый год. Мы не были на войне, Блажка. Что бы мы увидели? Может быть, он передал бы копыто тебе, но потому, что знал: ты можешь сделать то, чего он не сможет. Никогда. Никто из нас не справляется с повседневными трудностями так, как ты. Потому что тебе никогда не позволяли их игнорировать. Так что лучше начать разбираться с тем, что нам предстоит. Только ты сможешь нас через это провести.

Он протянул ей бутылку.

Блажка улыбнулась. И предоставила допить вино ему.

Утро пришло с очередным дождем, на этот раз таким тяжелым, что потемнело небо. Это было необычно, зато бак для воды, который использовался в Отрадной, получал столь нужное пополнение.

Баламут, Облезлый Змей и Колпак вернулись с рассветной поездки на реку, когда Блажка с Овсом возвращались с раскопок. Работа продолжалась, но закончить ее пришлось прежде, чем иссяк день. Блажке нужно было собрать группу в Горнило, а Овес вызвался помочь с мобилизацией поселенцев.

– Успех есть? – спросила Блажка возвращающихся ездоков, когда те въезжали в ворота.

Баламут покачал свежетатуированной головой. К счастью, Хорек набил ему традиционное копыто, обвитое разорванными цепями.

– Похоже, рыбаки из нас со Змеем дерьмовые.

– В этом я не сомневалась, – подколола его Блажка.

– Благодарю, – произнес Облезлый Змей и покосился на Колпака. – Зато этот умеет как-то заговаривать других хладнокровных существ, которые не умеют моргать.

Не обращая внимания на насмешку, Колпак передал со своего седла целую корзину. В ней Блажка с радостью обнаружила четверых жирных усачей.

– Маловато, чтобы прокормить город, – прошептал Колпак.

Из уст любого другого полукровки подобное заявление было бы воспринято как сожаление. Из уст же Колпака – не более чем расчетливое соображение.

– Значит, сопляки сегодня хорошо поужинают, – решила Блажка.

Она ненавидела приказывать, кому какую еду определить. Особенно тяжело было не отправлять все в приют, но необходимо было соблюдать баланс. Черт, даже посвященным братьям нужно есть хотя бы раз в неделю, хотя инстинкты велели им нести на себе всю тяжесть голодных мук. Уньярских припасов не хватит навечно, особенно если они будут распоряжаться ими небрежно.

Гравиль и Лопо стояли неподалеку, готовые принять варваров от патрульных. Оба делали вид, будто не слышали, что сказал вождь, но возбуждение от нежданной награды все равно заплясало на их лицах. Блажка поманила их рукой и передала корзину.

– Съедите, когда стемнеет, – наказала она. – И смотрите, чтобы запах не расходился. Сварите или съедите сырыми, если хотите, нахрен, но если поднимете в деревне переполох из-за запаха, то следующим, что мы приготовим, будете вы. Поняли?

Двое претендентов энергично закивали.

– Есть, вождь.

Овес склонился над сопляками, с его бороды капала вода.

– И никаких рыбных подарков деревенским девкам, чтобы ваши стручки намокали только от дождя. Оставьте все себе.

Они снова закивали.

Блажка мотнула головой, давая им знак проваливать.

– Идите. Спрячьте корзину. Мы сами возьмем свинов. – Когда сопляки убежали, ездоки повели своих животных в сторону хлева. Змей с Колпаком шли впереди. Баламут двинулся рядом за Овсом.

Блажка стукнула трикрата по руке и указала подбородком на удаляющихся сопляков.

– Даже такие голодные, они стали бы менять еду на секс?

Трикрат хмыкнул.

– В их-то возрасте? В них больше семени, чем мозгов.

Баламут задумался.

– К тому же…

– Что? – спросила Блажка, наклоняясь так, чтобы разглядеть его за грузным туловищем Овса.

Баламут слегка пожал плечами.

– Побыть героем, знаете, отдать девушке свой паек, чтобы она мило улыбнулась. Это куда приятнее, чем короткая радость, что можно получить от еды.

– Черт, – проговорила Блажка, усмехнувшись, – может, ты в чем-то и прав. За целую рыбу с костра? Да, может, я и позволила бы какому-нибудь дрожащему претенденту взобраться на себя на те шесть мгновений, которые ему понадобятся, чтобы излить себя.

– Нет, не позволила бы, – заметил Овес.

Баламут чрезмерно резко содрогнулся и высунул язык.

– Черт, вождь! Фу-у.

Блажка не знала, обижаться на это или смеяться.

– Мысль о трахе вызывает у тебя отвращение, полуорк?

Баламут снова вздрогнул.

– Это как спать с матерью, столько тебя я знаю. Правильно, Овес?

Овес сморщил нос.

– Для меня скорее как с сестрой, но да. Давай не будем это обсуждать, нахрен.

Шагать под дождем было приятно, особенно после работы во рву. Блажке давно пора было помыться, и капли, неуклонно вторгавшиеся в поле зрения и ограничивавшие его, оказывались вполне кстати. Этим вечером ей предстояло хорошенько позаботиться о своем оружии, но это была лишь небольшая рутинная задача.

Блажка почувствовала прилив настроения. Уль-вундулас слыл краем с почти неизменным климатом, где каждый день довольно похож на предыдущий, словно это очередной медленный способ подорвать рассудок своих обитателей. Перемена же, отдых от солнца и зноя, производила оживляющее действие. К тому же дождь загнал поселенцев сидеть по домам, освободив вождя от многих обычных забот. Всего лишь мимолетное, иллюзорное облегчение, но Блажке хотелось довольствоваться им, пока она имела такую возможность. Тогда ей в голову пришла забавная мысль, и она стукнула Овса по плечу.

– Так вот чем вы с Шакалом занимались, когда были сопляками? Подкупали девок из Отрадной, чтобы…

Она осеклась.

В дюжине шагов впереди Колпак с Облезлым Змеем затормозили. Колпак предостерегающе выставил руку, с его локтя капала вода. Они со Змеем уже доставали арбалеты. Блажка с Овсом инстинктивно сделали то же самое. Баламут отстал от них лишь на мгновение. Все трое тихо и быстро поравнялись с братьями. Все глаза были устремлены на свиные загоны, находившиеся в броске камня впереди и казавшиеся серыми из-за дождя.

Что-то было не так.

В главном загоне свины сбились в стадо в стойлах и вокруг них, большинство стремилось в западную часть строения, самую дальнюю от дворика укрощения. Во дворике же стоял только один свин, спокойный и неподвижный. Его влажная шерсть блестела, слипшаяся от крови, покрывавшей его от бивней до задних ног. А снаружи забора, чьи рейки тоже были смазаны красным, лежал Дуболом.

– Черт, – выдохнул Облезлый Змей и бросился было к павшему полукровке, но Колпак выставил перед ним руку, не дав двинуться с места.

Загоны находились за северным изгибом частокола. Крепко прижимая арбалет к плечу, Блажка обвела ограду взглядом. Сопляки, патрулировавшие этот участок стены, еще ничего не видели. Они шли, глядя на земли снаружи, и только сейчас Сенс повернулся к загонам и заметил, что произошло во дворике. Блажка свистнула часовому, и когда он посмотрел вниз, выставила ладонь, растопырив пальцы, после чего их сложила вместе и резко опустила руку.

«Стой. Поищи лазутчиков».

Подчинившись приказу, Сенс выставил копье и принялся осторожно высовываться над стеной в поисках признаков вторжения. Остальные трое часовых, оповещенные свистом, начали делать то же самое, предоставив Ублюдкам внизу самим разбираться с тем, что случилось в загонах.

– Овес, Змей, – шикнула Блажка.

Этого было достаточно. Пока она с Баламутом и Колпаком прикрывала их, Овес и Облезлый Змей поспешили вперед. Они добрались до Дуболома и сели перед ним на колени, чтобы проверить его состояние.

Свин безо всякого предупреждения ринулся к забору, заставив Овса и Змея отпрянуть. Когда зверь бивнями ударился в дерево, рейки прогнулись.

– Выбирайтесь оттуда! – крикнула Блажка.

Схватив Дуболома за бригант, Овес со Змеем потащили его прочь от ограды. Свин снова ткнулся в забор. Тот не мог выдержать долго.

– Идите, – приказала Блажка, когда братья достигли ее. – Отнесите Дуба в безопасное место. Баламут, приведи остальных! Но скажи Меду закрыть ворота! – Она не сводила глаз с мушки своего тренчала, не смея потерять прицел на взбесившегося свина и не желая смотреть, оставался ли Дуболом еще жив.

От следующего удара верхняя рейка раскололась. Когда забор сломался, окровавленный боров перескочил через то, что от него осталось, и помчался прямо к Колпаку с Блажкой.

В тот же момент они выпустили стрелы.

Послышались глухие звуки: стрелы вонзились в мясо. Свин даже не замедлился.

Блажка откатилась в сторону от надвигающейся гибели. Но недостаточно быстро. Она получила жестокий удар по бедру и ребрам, отчего ее перекат вышел неаккуратным кувырком, сопровождавшимся хихиканьем влажной земли, пока она не остановилась. Поморщившись, она осмотрела на свой бок, но увидела там только грязь. Свин, вероятно, ударил ее боковой стороной бивня, но ей повезло не оказаться пронзенной.

Подняв застланный болью и дождем взгляд, она увидела, что зверь снова готовился атаковать. И времени перезарядиться не оставалось. Блажка напряглась, готовясь отпрыгивать. Откуда-то сверху прилетело копье, приземлившись вблизи ее правой руки.

Подарок.

Пожелав Сенсу, чтобы его стручок сосали каждый день до конца жизни, Блажка выхватила копье из грязи и ринулась на наступающего свина.

В прыжке она нанесла удар, вонзив острие зверю в плечо, после чего извернулась в воздухе и отлетела прочь. С шумным хлюпаньем приземлившись на ноги, она увидела, что инерция несет свина вперед. Варвары были чертовски выносливы, их намеренно выводили такими, чтобы они умели терпеть ранения. Этот же по всем законам должен был хотя бы споткнуться, но он по-прежнему оставался на твердых ногах.

Блажка не могла слишком удивляться. Она привыкла к заколдованным зверям, это точно, нахрен.

Свин, ощетинившись древком копья и тройкой стрел, медленно повернулся. Третью стрелу в него, должно быть, всадил Колпак, когда зверь во второй раз пытался затоптать Блажку. Теперь он подбежал к ней и быстро протянул стрелу. Его собственный колчан был пуст, все содержимое оказалось разбросано. Свин затормозил прямо под стеной и смотрел на них, выжидая. Это позволило Блажке его разглядеть.

– Это Сиротка, – проговорила она мрачно, заряжая арбалет.

– Свин Щербы, – подтвердил Колпак.

– Черт.

Им не стоило приводить зверя к себе, нужно было прикончить тогда, когда была такая возможность. Это ведь было чудо – что свинья выжила после схватки с псами, даже с учетом способностей Дуболома. Варвары были зверьми крепкими, но они все давали знать, когда им больно. Сиротка же только что получила тяжелейшие раны и не издала ни звука.

Баламут, Овес и Облезлый Змей вернулись с Хорьком, Мозжком и Лодырем. Блажка и Колпак встали у загона; братья были вдалеке справа от них, Сиротка – в вершине образовавшегося треугольника. Сейчас свинья вновь стала пугающе неподвижна, как прежде, когда стояла во дворике укрощения.

– Стреляйте в нее! – крикнула Блажка, и Ублюдки ответили.

Тетива щелкнула, и стрелы глухо вонзились в свиное тело. Но с таким же успехом можно было стрелять по чучелу на тренировке. У Блажки по позвоночнику побежал холодок при виде этого чудовищного зверя, перенесшего смертельные ранения, лишь слегка качнувшись, когда в него входили стрелы. А когда залпы прекратились, продолжал твердо стоять.

– Довольно, – прошипела Блажка и отбросила тренчало. Затем вынула катары, висевшие у нее на поясе, и быстро провела лезвиями вдоль своих плеч.

– Вождь? – обратился Колпак, видя, что она себя ранит. Однако в его голосе не слышалось ни намека на тревогу.

– Стой где стоишь.

Блажка отошла от загона, не приближаясь к Сиротке, но двигаясь по прямой между Колпаком и остальными Ублюдками. Овес сделал шаг вперед.

– Не двигайся! – рявкнула Блажка, пригвождая его к месту.

– Блажка… какого хрена ты делаешь?

– Убиваю эту чертову тварь. Все оставайтесь на местах!

Если Крах решил напасть на ее людей прямо у них дома, то она готова выбить из него все колдовское дерьмо. Когда-то казалось, ничто не способно остановить Месителя, а потом Штукарь порезал Блажкину плоть, пустив ее кровь, наполовину орочью, наполовину эльфийскую. Тогда это сработало и могло сработать сейчас.

По ее рукам, капая с кончиков катар, стекали теплый дождь и горячая кровь. Сиротка, или что там сейчас находилось в шкуре этой свиноматки, следила за ее медленным приближением своими пугающе умными глазами, какие были у всех варваров. Блажка провела плоской стороной лезвий по сочащимся ранам, мысленно ругая дождь за то, что смывал с них кровь.

Идеально спокойный, свин, не проявив никаких естественных признаков агрессии, метнулся вперед, разом превратившись в бушующую массу мышц. Капли роем разлетелись от его туши, стрелы стали вонзаться в него с каждым стуком копыт. Блажка тоже ринулась на него, отзеркаливая его действия шаг за шагом, бороздя ботинками промокшую землю. А в последний момент – нырнула вниз, ногами вперед, пропахав грязь. Она пронеслась всего в ладони от наступающей туши, и Сиротка даже мотнула головой, попытавшись поймать Блажку бивнем, но лишь пробороздила землю.

Выпростав левую руку вверх, Блажка всадила свой клинок глубоко в свиное брюхо. Лезвие вспороло его, буквально выпотрошило – но наружу не полилось крови, не выпало кишок. Вырвав катару наружу, Блажка подскочила, резко поднялась на ноги. Затем, крутанувшись на месте, бросилась к Сиротке прежде, чем свинья успела развернуться, и запрыгнула ей на спину. И, ударив обеими кулаками, вонзила обе катары варвару в спину по самую рукоять. Свинья взбрыкнула, попытавшись сбросить смертоносную наездницу, но Блажка вывернула свои жестокие клинки и крепко держалась за них. Обхватив зверя ногами, она вынула одно оружие, снова провела им по своему окровавленному плечу, а потом всадила обратно, чтобы вынуть второе лезвие и повторить то же самое.

Еще и еще.

Но варвар не сдавался. Ничто не умаляло его страшной жизненной силы.

Не обращая внимания на шквал колющих ударов, зверь бежал к загонам, прямо к тому неповрежденному участку забора, который окружал главный загон.

Блажка услышала, как ее братья закричали ей спрыгивать.

Если они врежутся в забор и он выдержит, она, скорее всего, упадет. Если забор сломается – Сиротка начнет свирепствовать среди свинов копыта. Она могла покалечить там всех животных, и никто ее не остановит.

Оставив кинжалы в туше свиньи, Блажка ухватилась за копье, все еще торчавшее из Сироткиного плеча. Используя древко для равновесия, она подпрыгнула и встала у зверя на спине. Затем, с криком, напрягая каждый мускул, хорошенько надавила на копье. Мгновение оно сопротивлялось, но затем плавно прошло сквозь плоть. Блажка почувствовала, как оно вышло и уперлось в землю, отчего она взлетела в воздух, когда ход свиньи, оборвавшись, перерос в жесткое, безудержное падение.

Блажка тяжело приземлилась внутри загона, кувыркнувшись в грязи и свином дерьме. Затем, перекатившись, увидела Сиротку: та растянулась на боку и била копытами по забору.

Ублюдки подоспели к павшему зверю – Хорек, Мозжок и Облезлый Змей были вооружены копьями, что дали им часовые со стены. Они принялись протыкать свинью, прежде чем та успела снова подняться на ноги.

Блажка, вскочив, вбежала в хлев и сняла с крюка тяжелую забойную кувалду. Этот скорбный инструмент использовался, когда нужно было избавить варвара от мучений, всаживая мощную заостренную головку между глаз. Стараясь не поскользнуться в грязи, она пересекла загон и крикнула Овсу, бросая молот ему через забор. Трикрат поймал его в воздухе, и остальные Ублюдки расступились, чтобы дать побольше места. Подойдя к Сиротке, чтобы прицелиться в голову, Овес обрушил на нее кувалду со всей силы своих мощных рук. Раздался мерзкий глухой треск.

Блажка за свою жизнь видела, как таким образом забили с полдюжины свинов. Если сделать все верно, то животное должно обмякнуть и больше не вставать. Удар Овса был точен и так силен, что убил бы даже долбаного слона.

Сиротка тоже повалилась, но лишь от толчка. Не успела она отрубиться, как ее ноги снова заскребли по земле в поисках опоры.

Даже Колпак изумленно распахнул глаза.

– Веревки! – выкрикнул Лодырь. – Привяжем ее к нашим свинам и вывезем за стену!

– Да! – согласилась Блажка. – Овес, нам нужен будет Ур!

Овес кивнул.

– Смотрите, чтобы она не вставала, если получится!

Когда трикрат побежал в хлев, Колпак помчался к деревне, Баламут за ним следом. Облезлый Змей швырнул свое копье Лодырю и ушел вслед за ними. Их свины все еще стояли в седлах на главной улице Отрадной.

Хорек с двумя кочевниками пытались удержать свинью с помощью копий, но это было бесполезно. Зверь не чувствовал боли и не боялся колючей стали. Сиротка сама давила на лезвия, не обращая внимания на то, что они только глубже входили в ее плоть. Полукровки напрягались изо всех сил, но даже втроем не могли помешать ей подняться. Свинья яростно выкрутилась и замахнулась бивнями на своих сторожей. Лодырь стоял ближе всех к ее голове и попытался удержать копье, но древко сломалось под возникшим давлением. Тертый споткнулся, и в этот момент бивень взбороздил ему шею и грудь. Кровь брызнула дождем, когда Лодыря отбросило в сторону.

– Назад! – крикнула Блажка остальным. – К стенам!

Мозжок и Хорек побросали копья, оставив их воткнутыми в свинью, и устремились к лестницам частокола.

Сиротка погналась за ними, но Блажка вскочила на верхнюю перекладину забора и снова оседлала свинью. Ухватившись за свинодерги, она потащила свинью прочь от убегающих полукровок.

– Блажка! – крикнул Овес, выезжая из загона на Уродище, вращая веревку рукой. – Слезай!

Она спрыгнула ровно в тот момент, когда Овес бросил веревку, обхватив свинью за шею. Лассо Колпака, Баламута и Облезлого Змея тут же последовали за ним. Баламут промахнулся, но остальные двое накинули на Сироткину голову петли. Зловеще молчаливая свинья попыталась атаковать Овса, но Колпак быстро объехал ее сзади, обтянув веревкой ноги. Когда она переключила внимание на Колпака, ее остановил Змей. Этот танец продолжался, пока Баламут пытался поймать ее задние ноги, но снова промазал.

– Она не устает! – заявил Овес. – Мы можем ее остановить, но с места не сдвинем!

Уродище был самым сильным варваром в хлеве Ублюдков, но и он устал бы задолго до этой грязной ворожбы, что так впилась своими когтями в тело Сиротки.

– Седлайте свинов! – приказала Блажка копыту. – Тут мы все нужны!

Она подбежала со стороны Баламута, взяла у него лассо, метнула – задние ноги Сиротки оказались в петле. Баламут принял веревку обратно и, быстро обвив ее вокруг седельного рожка, скомандовал своему свину отступить. Веревка натянулась, увлекая за собой ноги свиноматки. Та засопротивлялась, но Овес, Змей и Колпак потянули ее за голову в противоположную сторону, и она была вынуждена лечь на живот.

Блажка побежала к хлеву, миновав павшего Лодыря. Проверять, как он, времени у нее не было. Если они не набросят больше веревок на этого адского зверя, то вскоре все копыто будет лежать лицом в грязи и истекать кровью. Мозжок с Хорьком бежали вдоль частокола, пока не оказались над загонами, прыгнув прямо на крышу, чтобы спуститься оттуда.

Тревожный крик Овса и громкая ругань Змея заставила Блажку резко обернуться.

Сиротка стала крутиться, наматывая веревки вокруг шеи. Овес, Змей и Колпак попытались ее удержать, но их свины скользили копытами навстречу Сиротке.

Мозжок с Хорьком изо всех сил старались поймать и оседлать своих свинов. Ждать от них скорой помощи не приходилось.

– Режьте веревки! – крикнула Блажка.

– Другого шанса не будет! – ответил Овес.

– Режь!

Ездоки оголили тальвары.

Воздух наполнился громким гулом. Пошатнувшись от его внезапности, Блажка увидела, как сам дождь словно взорвался, вытесненный сферической пустотой, центром которой оказалась Сиротка. Звук разливался без конца, будто издаваемый тысячей боевых горнов. У Блажки поплыла в голове, ноги будто стали ватными, она потеряла равновесие и рухнула в грязь. Стараясь перетерпеть низкий, громоподобный шум в ушах, она крепко зажмурилась. Возможно, она даже закричала, но ее слабый ответ был заглушен еще бо́льшим рокотом. Веревки, которые удерживали Сиротку, беззвучно разорвались. Свинья встала, и стрелы и древки копий, торчавших из нее, раскололись за миг до ее бивней. Блажка выставила перед собой руку, защищаясь от осколков дерева и кости. Шкура пошла дрожью и тоже расщепилась в воздухе. И когда ее тело разорвало, на землю хлынула кровь, пролитая из множества ранений свиньи.

Дождь вернулся, вновь заняв свое место в воздухе. А еще через мгновение Блажка поняла, что снова слышит, как капли падают на землю. Свины и полуорки со всех сторон уже выбирались из грязи, ошеломленные, потрясенные, но невредимые.

От Сиротки же не осталось ничего, кроме мокрой кучи лопнувшей плоти, что валялась поверх разбросанных останков и переломанных костей.

Глава 23

Блажка сидела перед Дуболомом, пока он не умер.

Она не могла сказать, сколько это заняло времени. Когда последний вдох сотряс судорогой его тело, грязь на Блажкиной коже уже запеклась, ботинки высохли, порезы на плечах затянулись. Свечу в задней комнате лекаря меняли – один раз Бекир, другой Метла. И возможно, был еще кто-то третий.

Когда Дуболома внесли внутрь, его, как могли, отмыли – из-за крови и грязи раны на нем были не видны. И каждый раз, когда по нему проводили тряпкой, открывалась или зияющая рана, или обнаженная кость. Что бы ни случилось, все произошло резко и жестко. Часовые на стене видели, как он заводил свинью во дворик укрощения. А ко времени, когда они вернулись, через считаные минуты, он уже лежал на земле.

– Он не мог даже позвать на помощь, – пробормотала Блажка одному из сменявших свечу.

В какой-то момент ее беспомощного бдения пришел Мед и сообщил, что Лодырь жив и вернулся в сознание. И его раны должны были зажить.

– Хорошо, – только и сумела ответить она.

Гуабка, служившая в Отрадной лекарем, вернулась в город после падения Горнила, но голод не пощадил ее стареющего тела. Она умерла зимой, забрав с собой и всю надежду на выздоровление Дуболома. Да и все равно полки ее жилища в основном пустовали. Что толку от нескольких трав и мазей, когда у него проломлен череп? Было очевидно, что его не спасти. Проведенная Метлой тряпка открыла подлинный ужас: за грязью и кровью виднелся мозг. С другой стороны стола вдова кожевника продолжала зашивать рваную рану под ребрами Дуболома, но все рвение в этот момент покинуло и ее.

Блажка послала за Жрикой. Полурослица лишь сощурила свой единственный глаз.

– Я умею вырывать зубы, вправлять кости. Я научилась в Яме, потому что это было необходимо. Но это… я не целитель. И не думаю, что будь я им, это что-то бы изменило.

Сказав это, она вскоре покинула комнату.

Пока не настал конец, Дуболом перенес несколько приступов. Первый испугал Блажку, вырвав из оцепенения, в котором она пребывала, сидя на табурете возле койки. На какое-то мгновение она подумала, что он пришел в себя. Это было хуже всего – страх, что он проснулся в ужасной агонии, а она не знает, что можно сделать, и думает, должна ли прекратить его страдания, но затем понимает, что у нее при себе нет оружия. Некоторые травы, свисавшие с балок, несомненно, были ядами, но Блажка понятия не имела, какие именно. Ей придется задушить его, зажать ему нос и рот. Все это пронеслось у нее в голове за одно чертово мгновение. И вместе с мрачными мыслями пришла надежда: может быть, он пробудет в сознании достаточно долго, чтобы рассказать о том, что случилось.

Но эта надежда была смехотворна. Как немой полукровка, не издававший ни звука даже когда бился в припадке, расскажет ей жестами то, что она и так знала.

Первый приступ закончился. За ним последовали другие, уже слабее, и все реже и реже. Блажка не удосуживалась их считать. Почему больше никто из Ублюдков не сидел здесь рядом с ней, чтобы быть со своим братом в последний раз?

Точно. Она приказала им оставить ее одну. Приказала криком и бросилась табуреткой. Этой табуреткой? Нет, та разбилась о стену. Метла принесла новую, чтобы она села, и еще сменила свечу. Теперь и от этой остался лишь догорающий кусочек. Кожа Дуболома и воск свечи были похожего цвета и текстуры. Она видела это в тускнеющем свете.

А потом наступил последний вдох, воздух вошел в легкие и не вышел обратно, застигнутый моментом смерти. Но Дуболом не выглядел мирно: его лицо было искажено от боли. Блажка все сидела рядом, пялясь на маску агонии, пока не догорела свеча.

Поднявшись на негнущиеся ноги, почувствовав покалывание в ступнях, она протянула руку из темноты и коснулась руки павшего ездока. Она чуть не произнесла слова, которые показались ей какими-то слишком вульгарными, поэтому она оставила их застывшими в горле.

Лучше было не говорить вообще ничего. Как поступил бы и сам Дуболом.

На выходе в главную комнату Блажка обнаружила Метлу: та ждала ее с ломтем сыра и полкубком вина на подносе. Взяв вино, Блажка осушила его одним глотком, поставила кубок и устало указала на сыр.

– Это сама съешь.

– Мед предупреждал, что ты можешь так ответить, – ответила Метла, опустив глаза и понизив голос. – И велел мне настоять.

– Ты только недавно выздоровела, Метла. Ешь.

Наступила пауза. Метла медленно поставила поднос на стойку, которая когда-то использовалась для измельчения трав. Затем взяла сыр и разорвала его пополам.

– Я съем половину, – сказала она, протягивая один из кусочков.

– Черт, – выдохнула Блажка, принимая его.

Обе молча жевали, стараясь растянуть удовольствие.

– Умер? – спросила наконец Метла.

– Да, – вздохнула Блажка.

– Я… отмою его получше. Прежде, чем вы его… Прежде.

– Не нужно. Копыто само справится.

Метла согласно хмыкнула, после чего взяла поднос. И постояла еще с минуту, просто держа его в руках, не сводя с него глаз, а потом молча вышла за дверь.

Блажка еще задержалась, не желая идти навстречу тому, что ждало за пределами этой аптекарской комнатенки. Что бы там ни было. Но она пряталась достаточно долго, чтобы причины оставаться здесь сошли на нет.

Снаружи стояла ночь. Дождь утих, воздух был наполнен прохладой. У двери дежурил Уйдал. Блажка послала его найти Меда и Овса, приказав им собраться у стены. Уединение светлицы хоть и манило ее, но Отрадная находилась под осадой. Им всем требовалось нести долг, которому не было конца. А теперь они остались без одного брата, и очень достойного брата. И необходимо продолжать нести дозор, пока ей будут докладывать последние новости.

Взобравшись по ступенькам, Блажка оказалась на вершине парапета и прошла по нему к выходящей на юг стене. Там она остановилась, по сути, безо всякой причины, не считая того, что эта стена находилась дальше всех от свиных загонов.

Овес прибыл первым и принес с собой Блажкино оружие. И, не говоря ни слова, отдал его ей.

Блажка вскинула брови, когда увидела катары.

– Странно, что они остались. Они же были в Сиротке, когда…

– Вытащили их, – сказал Овес. – Я думал, ты сбрендила, когда начала себя резать и все такое, но черт, это, кажется, сработало.

– Вряд ли это была я, Овес. Тот звук, тот… крик. Нет. Это точно не я.

Трикрат состроил гримасу.

– Тогда что?

– А никто ничего не заметил?

– Я нет, и остальные тоже. Что бы ни заставило ту свинью лопнуть, оно не оставило следов. И если это была не ты, то, может быть, то колдовство… у него истекло время.

– Может быть, – сказала Блажка, но это предположение не убедило.

В этот момент подошел Мед.

– Ты ей сказал? – спросил он, обращаясь к Овсу, который покачал головой.

– Сказал что?

– Мозжок ушел, – сказал Мед. – Сказал, это копыто проклято. Сказал…

Блажка выставила руку. Большего ей и не нужно было слышать.

– Он будет не последним, – заявила она, глядя на укрытые тенью пустоши.

– Никто из нас никуда не собирается, – прогремел Овес. – Если только сама не прикажешь.

– Ты прав, черт возьми. Я приказываю. Мы уходим, нахрен. Теперь с этим никто ничего не сможет поделать. – Такова была горькая правда, и она чувствовала себя сукой из-за того, что произнесла ее, но теперь, когда Дуб был мертв, Хорек не набирал достаточно голосов. Блажка указала подбородком на парапет. – Лучше нам отсюда выбираться. Мозжок прав: здесь нас ждет проклятие.

Они постояли несколько мгновений, не говоря ни слова.

Молчание нарушил Мед.

– И как Метла это восприняла?

Блажка оглянулась и сощурилась на него.

– Дуболома, – подсказал Мед слегка нерешительно.

И тогда Блажка поняла. Она издала звук, выражавший презрение к самой себе.

– Черт… вот я сука.

– Ты не знала, – сказал Овес, стараясь, чтобы слова прозвучали успокаивающе, но этого ему не удалось.

Поставив локти между кольями частокола, Блажка положила лоб на грубое дерево и покачала головой.

Она не знала. Потому что не обращала на это внимания.

В Горниле у ездоков было свое строение, и они жили в отдельных комнатах рядом с общим залом. На протяжении многих лет она видела женщин, приходивших из деревни, чтобы составить компанию ездокам, часто ее будил шум отчаянного траха, особенно из-за дверей Обхвата и Хорька, когда они удосуживались их закрыть. Но все Ублюдки, за исключением разве что Колпака, имели обыкновение шумно развлекаться на кроватях с одной-двумя деревенскими девками. И точно как в приюте, где можно было понять, кто встает ночью, только по звукам шагов, Блажка различала и Ублюдков по их стонам.

Самой ей, конечно, о подобном нечего было и помыслить. Никто из деревенских парней не посмел бы прийти в Горнило, даже если бы она их пригласила, хотя она никогда этого не делала. Ваятель специально удостоверился, чтобы она знала свои границы. До того, как она стала вождем, большинство сопляков были бы рады заглянуть к ней в комнату, но это также было запрещено, не говоря о том, что Блажка не могла о таком и думать. Соплякам надлежало бояться посвященных ездоков и уважать их, а не вожделеть. В Уделье было полно кочевников, изгнанных из своих копыт за использование сопляков для удовлетворения базовых потребностей, и Блажке совсем не хотелось давать Ваятелю основание исключить ее из числа Ублюдков.

И чтобы выжить, она была вынуждена приноровиться. Она стала такой же, как братья по копыту, во всем, в том числе начала разделять их предпочтения. Даже к любимому развлечению, которого жаждали все Ублюдки. Но не она. Первая девка у Санчо, с которой она легла в постель, была почти так же безразлична к ласкам, как сама Блажка. Следующая оказалась бодрее, более щедрой, но и это мало что изменило. Вскоре все шлюхи были готовы выстроиться в очередь, чтобы получить монету от Блажки за то, чтобы составить ей компанию. Ведь кто еще платил бы им только за то, чтобы они сидели на кровати и чистили ей оружие, пока она спала?

Так она ограничивалась борделем и в Горниле никого к себе не пускала.

Нежку, Колючку, Метлу и всех остальных женщин, что приходили в зал и скрывались в комнатах, она просто игнорировала. Они ее раздражали, не давали спать по ночам. А спустя некоторое время, если сказать честно, Блажка их просто возненавидела. Возможно, потому что они были теми, кем она отказывалась быть, а возможно – потому что у них было то, чего не было у нее, а может, по обеим причинам сразу.

Как бы там ни было, когда она стала вождем, их всех переселили.

С тех пор, как не стало Горнила, отношения между ездоками и поселенцами изменились. У ездоков больше не было личных комнат, теперь они все ютились в доме винодела. Для большинства это означало, что им нужно проводить время с женщинами как-то иначе. Нежка, до того как ушла, продолжала бывать с Хорьком по-прежнему, невзирая на отсутствие стен, что вызывало многочисленные жалобы со стороны остальных. Блажка отказалась в это вмешиваться и велела им разбираться самим. У нее была светлица, и ей не нужно было больше думать о том, куда ее братья совали свои стручки.

Поэтому она и не знала о Метле и Дуболоме. Метла, как и Нежка, часто посещала Хорька в Горниле, чаще всего они приходили вдвоем. Блажка, если и задумывалась об этом, то попросту полагала, что это продолжалось до сих пор.

И это предположение, это сознательное невежество сделало ее пусть и нечаянно, но очень бессердечной.

– Долго? – спросила она.

– Еще с тех пор, как я не уходил, – ответил Овес.

Блажка оторвала голову от колышка.

– Мед. Найди Метлу. Передай ей, что копыто просит ее приготовить тело Дуба. Скажи ей… А, ладно. Я сама скажу. Вы, двое, сообщите ребятам, что пора собираться. Мы уйдем, как только сможем.

Блажка направилась к приюту. Было поздно, поэтому она скользнула внутрь тихо, как долго практиковала еще девчонкой. У каждой из нянек была отдельная комната в задней части строения, рядом со спальней старших детей, но еще ближе была комната малышей. Колючка никогда не закрывала дверь, продолжая старую привычку Берил, но ее слух не был так же остер. Блажка до сих пор помнила первый раз, когда смогла пробраться к кровати незамеченной. Шакал с Овсом тогда уже были сопляками и жили в Горниле, из-за чего ее тренировки стали практически невозможными. Она не была уверена, что ей вправду удавалось оставаться незамеченной. Берил вполне могла просто спускать ей это с рук.

В эту же ночь ни одна подобная выходка не могла остаться без внимания, потому что в общей комнате кое-кто не спал.

Жрика расхаживала перед камином, тихонько напевая младенцу, которого держала на руках. Полуорки-груднички были немаленькими, а полурослицы небольшими, но Жрика держала его крепко и уверенно. Когда Блажка вошла, она посмотрела на нее поверх запеленутой головы ребенка и вопросительно подняла брови.

Блажка легкими шагами приблизилась к ней.

– Метла у себя? – прошептала она.

– Тощая девка или светловолосая с отвисшими сосками? – спросила Жрика так же тихо.

– Тощая.

Жрика кивнула.

Блажка так же кивком поблагодарила ее и двинулась было в задний коридор, но полурослица коснулась ее запястья.

– Она была довольно расстроена.

Блажка училась ездить на варваре, вступила в копыто полукровок, сражалась с рохами, демонами, чародеем и ордой орков. Но одно это касание, эти четыре слова лишили ее всей решимости. Она села на столик у камина, один из тех, за которыми ели сироты. Села так медленно, что ее оружие даже не лязгнуло.

Жрика стояла между ней и незажженным камином и слегка покачивалась, чтобы убаюкать малыша.

Блажка не знала, есть ли полурослице до этого дело, но все равно неожиданно для себя стала ей выговариваться.

– Я не позволила ей быть с мужчиной, когда он умирал. Никому не позволила.

Жрика поджала уголки губ.

– Я много раз видела, как умирают. И не всегда к лучшему, чтобы эти воспоминания сохранились. Судя по тому, что я видела по этой полукровке, ты сделала благое дело.

– Ей это вряд ли так кажется.

– Да. А с чего ей думать иначе? Ее мужчина умер. Теперь для нее во всем мире нет ничего благого. Но все дурное из прошлого быстро забывается. На это нет времени – спасибо дурному из настоящего. А хорошие воспоминания остаются. Эта девка запомнит то, что ей больше всего нравилось, чем бы оно ни было. Как он пах, как они трахались, как звучал его голос.

– Он был немой.

Жрика закатила глаза.

– Ну, значит голос не запомнит. Но я хочу сказать, в ее памяти не будет его последнего вздоха.

– Но она меня ненавидит.

– До этого дня вы были подругами?

– Нет, – признала Блажка.

– Тогда ты ничего не лишилась.

– Я лишилась ездока. Брата.

– А она любовника. Или, может, больше. Нам этого знать не дано. Добившись ее прощения, ты лишь почувствуешь себя менее виноватой, но только и всего. Ты повела себя эгоистично, не допустив других к его смертному одру. Так что не будь еще эгоистичнее, являясь к ней плачущей и извиняющейся.

Блажка горько хмыкнула.

– Черт. Это нормально, что я сейчас испытала удовольствие, когда ты сказала мне, что делать?

– Давно ты стоишь во главе этой шайки?

Блажка пришлось задуматься, прежде чем ответить.

– Год… с половиной.

– Тогда да. Нормально. Просто облегчение. И для тебя это полезно, особенно учитывая, что все это время в тебя не тыкали членом.

Слова застигли Блажку врасплох.

– Как ты?..

– Уволь. Я лишь наполовину слепа. Посмотри только на свою походку. – Жрика увидела, как у Блажки отвисла челюсть, и только тогда на ее лице возникла озорная ухмылка. – Я просто морочу твою щекоталку. Идрис мне сказал.

– Долбаный трикрат, язык что помело.

Жрика покосилась единственным глазом на затихшего младенца. Затем, выставив перед Блажкой палец, отступила на цыпочках в коридор и вскоре вернулась уже без ребенка. Полурослица села на скамью перед столом, наклонившись так, что ее голова оказалась рядом с Блажкиным коленом.

– Этих малышей иногда трудно уложить без сиськи. – Она усталый вздохнула.

– Мне нужно найти новую кормилицу, – сказала Блажка, ощущая, как груз лидерства вновь наваливается на ее плечи. – Тут я тоже облажалась.

– Ну, только с этим не проси меня помочь, – сказала Жрика, хихикнув. Теперь, когда ребенка с ней не было, она говорила чуть громче, чем шепотом. – Терпеть не могу, даже когда мужчина присасывается к моим соскам, что и говорить о грудниках. Лучше состряпать им какой-нибудь скудной еды. – Полурослица вытянула шею и окинула Блажку взглядом деланой неприязни. – Не то что ты, ноги и грудь, мышцы и задница. Яйца Беликовы, я тебя ненавижу, хотя ты не запиралась от меня с умирающим любимым. Сказать по правде, блаженный вид не поспособствует твоему прощению.

Блажка попыталась сдержать улыбку, но та все равно появилась.

– Меня не за блаженный вид так назвали.

– Знаю, – проговорила Жрика уже серьезнее. – Идрис это тоже мне сказал.

– Тебе стоит называть его копытным именем.

Жрика издала губами неприличный звук и пренебрежительно махнула рукой.

– Называю так, как мне нравится.

– А тебе нравится, да? – сказала Блажка, оценивающе глядя на полурослицу. – Так зачем все это? Когда я предлагала тебе место здесь, я не ожидала, что ты будешь баюкать малышей.

– Ну, если ты ожидала, что я буду сосать члены, чтобы заслужить право быть здесь, то тебя ждет разочарование. – Жрика задумчиво склонила голову набок. – Хотя если бы меня попросил тот лысый бледный полукровка…

– Колпак? – спросила Блажка, ощущая, как улыбка снова поползла по лицу.

Жрика лишь тихо присвистнула.

Найдя мысль об этом тревожной, причем не из-за полурослицы, Блажка вернула разговор к тому, что вызывало у нее интерес изначально.

– Я просто имела в виду, что в Отрадной есть чем заняться и за стенами приюта.

Жрика строго посмотрела на нее.

– Ты думаешь, заботиться о детях – слишком просто.

Это был не вопрос.

Блажка уверенно покачала головой.

– Нет, но прийти из Ямы…

Жрика подняла обе руки, призывая ее замолчать. Затем повернула их ладонями вверх, растопырив пальцы, и изобразила ими чаши весов.

– Драться с животными в яме под восторженные крики всяких выродков. Или держать, мыть, кормить очаровательных маленьких существ, которые способны максимум случайно тебя опи́сать. Если тебе трудно понять такой выбор, моя девочка, то у тебя очень странные взгляды на жизнь.

Блажка не ответила. Голая правда лишила ее голоса.

Жрика шлепнула ее по голени.

– Ой, не бери в голову. Зуб даю, вы, полуорки, угрюмый народ. И ты вполне себе нормальная. Со временем, может быть, жизнь или смерть тебя изменят. Подерешься достаточно лет и поймешь, что перспектива подтирать маленькие задницы – это совсем не так противно. Тебе даже самой захочется этим заняться. И не потому что у тебя щель между ног! Черт, даже Идрису только этого и хочется, но его дурная башка этого еще не понимает.

И правда вернула Блажке голос.

– Ты права. Есть один отсталый парень…

– Муро.

Блажка изумилась.

– Он правда все тебе рассказывает.

– Рассказывает. И не думай, что я не понимаю, почему ты предложила мне это место. Ты хотела, чтобы ему было легче вернуться, а не потому, что я была так нужна.

– Поэтому ты и была нужна, Жрика.

– Что ж, я свое место заслужу. Помогу завтра чинить крышу.

– А как же заботиться о маленьких милых созданиях?

Полурослица небрежно пожала плечами.

– Надоело.

Блажка вдохнула и собралась было ответить, но Жрика остановила ее, выставив руку.

– Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Хочешь спросить меня, почему я не хочу бродить по задворкам мира, откапывая реликвии Белико, как другие из моего рода.

– Хочу.

– Не надо, – повторила Жрика. – Не сейчас. А может, и никогда. Идрис спрашивал, и я ответила то же самое. Я об этом не говорю.

– Понятно, – сказала Блажка, вставая. – Когда увидишь Метлу, скажи ей, что Реальные ублюдки получили разрешение вождя, чтобы она вымыла и одела Дуболома. Скажешь?

– Скажу.

– Спасибо.

Она подошла к двери.

– И Блажка, – окликнула ее Жрика. – Я знаю, почему ты не сменила имя. Оно – как плевок в лицо мужчине, который тебе его дал.

Полурослица снова сказала правду.

Глава 24

– А что, если мы не желаем уходить?

Когда-то Глаусио был всего лишь учеником бакалейщика. Теперь же стоял, поставив руки на стол, и говорил от имени народа Отрадной. Это был невысокий, даже для хиляка, невзрачный мужчина с впалыми щеками и поредевшими волосами. Он не боялся смотреть Блажке в глаза, и в его вопросе звучала твердая решимость.

Блажка осталась сидеть.

– У вас нет выбора. Ни у кого из нас нет.

– И все же я хотел бы получить ответ.

– Как и я, – вставила Колючка, сидя на стуле по другую сторону стола, рядом с Глаусио.

Блажка пригласила в лавку бондаря только их двоих. Оба смотрели на нее холодно, и этот же холод пронизывал их голоса.

– Что, если вы не желаете уходить, – безразличным эхом повторила Блажка. – Тогда вы двое останетесь в Отрадной одни.

– Глупый ответ, – сказала Колючка.

– Глупый вопрос, – парировала Блажка, глядя на них обоих. – Реальные ублюдки проводят всех, кто пожелает жить в другом месте. Все копыто, включая сопляков и ездоков. Защищать Отрадную никто не останется. Почему вы хотите остаться, если знаете это?

Глаусио ответил ей вопросом на вопрос:

– А когда нас… доставят? Что вы будете делать?

– Это уже заботы копыта.

– Они вернутся сюда, – ответила Глаусио Колючка. – Как только смогут.

– Когда-нибудь, возможно. Это наш удел, Колючка. Мы должны вернуться. Это наш дом.

– А разве и не наш тоже? – Женщина сверкнула взглядом.

– Но вы не должны за него умирать.

– Это нам решать, – заявил Глаусио.

– Не вам, – сказала Блажка так, чтобы мужчина расслышал холодную решимость в ее голосе. – Уделье принадлежит копытам полукровок. Полукровок. Все хиляки, которые здесь есть, живут в нем, потому что мы это позволяем.

– Ради обоюдной выгоды. – Глаусио ответил на ее сталь жаром.

– В прошлом. Не сейчас. Ублюдки не могут оставаться на этой земле как копыто. Мы больше не можем вас защищать. Вы должны начать жить по новой, в безопасном месте, где нет такой нужды. Вы должны жить.

Глаусио насмешливо фыркнул и отошел от стола.

– Если переживем дорогу туда, куда вы намерены нас отвести.

– Вы сейчас находитесь в этой комнате, чтобы решить куда, – сказала Блажка, подавляя волнение. – Что же касается дороги, то копыто вас защитит. Когда вокруг не будет стен, мы сами встанем между вами и тем, что может произойти в пути. Я хочу, чтобы никто точно не погиб.

– Ты не можешь быть в этом уверена, – сказала Колючка.

– Но я уверена, что все, кто останется, погибнут.

– Это неправильно, Блажка.

– Это правильно, насколько сейчас может быть.

Колючкины глаза, неизменно темные от усталости, смотрели на нее не мигая.

– Я здесь пекусь о детях. О младенцах! А ты гонишь их в пустоши.

– Я не хочу, чтобы они умерли с голоду, Колючка.

– Тогда начни их кормить, нахрен!

Колючка вскочила на ноги, ее ноздри раздулись, светлые волосы растрепались от резкого движения. Глаусио резко повернул голову в ответ на ее вспышку, и его измученное лицо исказилось в тревоге.

Блажка сжала челюсти так сильно, что у нее заболели зубы.

Глаусио подошел к Колючке и нежно положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, словно от гнева забыла о его присутствии. На мгновение ее яростный взгляд переключился на него.

– Давай сядем, – предложил Глаусио.

Колючка медленно опустилась на стул, ее лицо наполнилось болью. Глаусио устроился на табурете рядом с ней и посмотрел на Блажку.

– Ты сказала, мы можем решить, куда нам пойти.

– Можете, – сказала Блажка, прочистив горло. – Вы знаете, что вернуться в Шквал бивней нельзя, а пойти к Сыновьям разрухи вполне возможно.

– Возможно? – Колючка обратила ее последнее слово в обвинение.

Блажка ее проигнорировала.

– Если вы не хотите жить под защитой другого копыта, то сейчас восстанавливается и укрепляется Кальбарка.

Глаусио презрительно фыркнул.

– Чтобы мужчин призвали в армию? А женщины стали шлюхами в бараках?

– Вам необязательно там оставаться, – ответила Блажка. – Кавалеро наверняка проводят вас по старой Императорской дороге в Гиспарту.

На лице мужчины возникла легкая печальная улыбка. Он пристально глядел на стол, лениво ковыряя воображаемую щепку.

– Прости меня, вождь, – сказал он, не отрывая взгляда и нисколько не раскаиваясь, несмотря на смысл своих слов, – но неужели ты правда думаешь, что всем людям, если они просто вернутся на север, дадут землю и монеты, правосудие и защиту? Потому что я тебе скажу: полуорки – не единственные существа, которые вынуждены цепляться за жизнь в Уль-вундуласе, чтобы иметь свободу. Гиспарта – королевство, где немногие обладают многим, и это многое отнимают у множества. У мужчин вроде моего отца. Я родился не в Уделье. И я достаточно хорошо помню Гиспарту, чтобы сказать тебе, что Отрадная – далеко не единственное место, где ребенок познает, что такое пустой раздутый живот.

– А орки? – спросила Блажка, отказываясь убеждаться в своем невежестве. – А кентавры и дьявольские псы, которые убивают, смеясь? Такое в Гиспарте есть?

– Нет, – ответила Колючка. – Есть кое-что похуже. Там есть сутенеры и насильники детей, как среди знати, так и в канавах. Есть работорговцы и арены. И люди, которые получают от них выгоду, очень громко потешаются над теми страданиями, которые причиняют. Гиспарта наслаждается своей жестокостью к бедным и слабым. А если попытаешься сопротивляться – их удовольствие станет только сильнее, потому что успеха тебе не добиться. Уделье жестоко. Но здесь сопротивление возможно и нужно.

Колючка никогда не рассказывала о своей жизни до Отрадной. Она пришла сюда вскоре после того, как Блажка стала Ублюдком. Пришла миловидной пышной женщиной с грудью, полной молока, и без ребенка на руках. Берил сразу определила ее в кормилицы. Она прослужила несколько месяцев, прежде чем прийти в Горнило: Обхват наконец уговорил ее посетить свою комнату. Блажка задумалась, рассказывала ли койкогрелка о себе этому полукровке с толстым членом. Если да, то он хранил все в тайне вплоть до ночи, когда орк всадил клинок ему в шею. Теперь Колючка не была такой пухлой, а ее любовник, как и ее молоко, обратился в пыль. Но эта решимость, с таким трудом приобретенная при жизни до Отрадной, – решимость, благодаря которой ее спина никогда не сгибалась даже при всех тяжестях, до сих пор оставалась с ней.

Блажка прониклась к ней уважением. Именно по этой причине она пригласила ее на этот разговор, именно по этой причине терпела сейчас ее гневный взгляд, наполненный страсти, вызова и разочарования.

– Тогда не в Кальбарку, – заключила Блажка. – Если хотите остаться в Уль-вундуласе, ваш единственный вариант – это другое копыто.

Она сомневалась, что Сеятели черепов примут новоприбывших. Гроб, их вождь, в Страве ясно выразился о нехватке ресурсов в Уделье. Земли Мараных орками лежали ближе всех, но Блажка не повела бы людей по своей воле во власть Шишака. Он наверняка станет издеваться над ними ради собственного удовольствия, если вообще не откажется от них ей назло. Оставалось только три варианта.

– Дребезги, Сыновья или Казанное братство, – озвучила Блажка. – Я бы выбрала Сыновей. Их крепость находится рядом с побережьем. И пока в Затопленном море водится рыба, голода им нечего бояться.

Такая щедрость наверняка не будет бесплатной. Отец скорее всего воспользуется случаем, чтобы снова попытаться поглотить Ублюдков. На своем уделе, в своей крепости, он наверняка будет смелее. Блажке придется поскорее уводить свое копыто, чтобы не оставить Сыновьям всех своих сопляков. А то и пару посвященных братьев. Тем не менее перебраться к ним было лучшим вариантом, и она с готовностью принимала возможные риски. Ее люди этого заслуживали.

Глаусио встал.

– Мне нужно поговорить с остальными. Когда тебе нужен ответ?

– Вчера, – сказала ему Блажка, ненавидя эту необходимую жесткость. – Если вы до сегодняшнего вечера не решите идти в другое место, то мы пойдем в Колыбель полукровки. В любом случае всем пора собираться уже сейчас. На сборы есть весь сегодняшний день.

Говорить, что идти нужно налегке, не имело смысла. Это был второй раз, когда народу Отрадной пришлось бежать, и промежуток между двумя случаями был невелик. Собирать им было немного.

Глаусио направился к выходу, но Колючка на минуту задержалась.

– Тебе нужно было оставить нас Шквалу бивней, – сказала она, удрученно качая головой, и, поднявшись, вышла из комнаты.

Блажка сидела молча. Тогда это было не ее личное решение – она еще не была вождем. Голосовали все Серые ублюдки. Овес хотел, чтобы вернулась Берил, Хорек хотел Нежку и Метлу. Они торопились вернуть все как было и не видели, что за прошлым уже не угнаться. Все торопились, за исключением Шакала и Певчего, которые были настроены против, каждый по своим причинам. И как раз поэтому Блажка сама принялась настаивать, стала первой, кто проголосовал за то, чтобы вернуть людей. Она думала, что Шакал станет вождем, а она сама с Овсом и Певчим будут ему помогать. Ее голосом, ее рукой двигало непреодолимое желание дать ему то, чем он будет управлять. Поступила бы она так же, если бы знала правду? Что Шакал не собирался становиться во главе? Что они с Певчим планировали уйти, предоставив ей главенство над копытом и над только что устроившимися несчастными поселенцами? У нее самой среди жителей Отрадной никого не было. Ни матери, ни любовников. Ее заботило только копыто, братья и полукровка, которого она предала, чтобы спасти. Тот, кто бросил их, бросил ее, чтобы преследовать ошибки, которые совершил, пока гнался за местом вождя. Местом, которое теперь досталось ей!

Издав крик ярости, Блажка вскочила и перевернула стол.

И даже не удосужившись поставить его обратно, вышла из мастерской.

Ублюдки уже вовсю готовились к отбытию. На этот раз никто не голосовал против решения уйти. Она проверила каждого ездока, убедилась, что братья направляют все усилия на уход. У каждого свина должен был быть наездник, поэтому старшим соплякам также дали животных, чтобы они помогали разведывать дорогу. В деревне было всего четыре повозки, но тягловых волов хватало только на одну. В остальные предстояло запрячь мулов. Один из фургонов определили для сирот, остальные – для припасов, что еще остались. Все остальное придется нести в руках.

Закрывшись у себя в светлице, Блажка сидела над грубой картой Уль-вундуласа, которая имелась у Ублюдков. Глаусио заходил к ней несколько часов назад, чтобы подтвердить, что поселенцы выбрали удел Сыновей. Если все сложится хорошо, они дойдут туда через две недели.

Еды должно было хватить. А от частых дождей разбухнут реки и появятся временные ручьи, однако им придется идти через удел Сеятелей черепов – самый сухой во всей пустоши. Свины, ездоки, дети, поселенцы – все указывало на то, что у них будет двести языков, которые понадобится смачивать каждый день. К счастью, у них в копыте был один из самых одаренных «водных ищеек» в Уделье, хотя это также означало, что Колпак бо́льшую часть времени пробудет вдали от основной группы. Изначально Блажка планировала, что докладывать с разведок ей будет Дуболом, и когда усталый разум подсказал, что его больше нет, она лишь заскрежетала зубами. Никто не знал Уделье так хорошо, как прожженные кочевники, а Дуб, как и Колпак, провел много лет на воле, прежде чем примкнуть к Ублюдкам. Чертов Мозжок: показал свиной хвост, когда был больше всего нужен!

Самая серьезная трудность ждала их ближе к концу путешествия. Бо́льшую часть южного побережья Уль-вундуласа занимали горы, а Колыбель полукровки лежала за Седыми верхами – узким, но высоким хребтом, названным так из-за хорошо заметных снежных шапок, вечно укрывающих его пики. Но полуорки со свойственной им грубостью, конечно, звали их просто Шлюхами. Сам Колпак не знал здесь безопасных проходов. Даже наиболее благоприятные тропы были непреодолимыми для повозок и изнуряющими для хиляков. Блажка послала Отцу птицу, но если старый дурак затаил обиду и не послал ездоков им навстречу, Шлюхи вполне могли оказаться для них смертельным препятствием.

Блажка осознала, что видит карту лишь с трудом.

Она встала и вышла на балкон. Пока она была поглощена изображениями рек и гор, деревней завладела ночь. Отрадная уже превратилась в кладбище, и ее жители проводили в своих домах последнюю ночь. Следующие им предстояло спать под открытым небом. Несмотря на все, эта ночь была чертовки приятной: легкий ветерок прогонял зной, но не пронизывал воздух холодом. Луна сжалась до размеров щепки, предоставив властвовать в небе звездам. Черт, все было так тихо и красиво, что Блажке захотелось отменить свой приказ об отбытии.

Она постояла так, наблюдая, как сопляки ходят по парапету. Мед вышел к ним и, проследив за сменой дозорных, двинулся к воротам. Из жилища появился Баламут и направился к хлевам – вероятно, чтобы проверить свое седло уже в четвертый раз. По улице прошмыгнул Хорек – похоже, вдова кожевника ему отказала: он возвращался слишком скоро и с хмурым выражением лица. И только когда на парапете нарисовалась грузная фигура Овса, чтобы проследить за очередной сменой, Блажка поняла, что простояла так уже полночи. Перспектива сна обратилась в грызущий ужас от того, что ждало их будущим утром.

Из дома копыта вышла еще одна фигура.

Лодырь.

Дом винодела находился рядом с ее светлицей, но тянулся дальше, так что Блажкин пункт наблюдения располагался сверху за левым плечом кочевника. Он немного постоял, судя по виду, испытывая некоторое неудобство. Мелкие шаги по кругу, глубокие усталые вздохи – все признаки бессонницы. Блажка ждала, глядя на него и размышляя, вернется ли он в дом, не заметив ее.

Когда он отошел от строения, осторожно поведя плечом при повороте, то поднял глаза. Увидев ее, сразу остановился. Блажка склонила голову в сторону спальни и, не дожидаясь его ответа, вернулась в светлицу.

Дверь внизу открылась, и на лестнице раздались размеренные шаги Лодыря. Он медленно вошел в комнату. Блажка зажгла лампу. Он был голый по пояс, если не считать повязки, что тянулась от правого плеча до подмышки левой руки. Из-под нее выглядывал синяк от Сироткиного бивня, и еще один выступал у него на челюсти.

– Боль не дает уснуть? – спросила она.

– Немного, – признался Лодырь. – Но по большей части мне просто надоело лежать на койке.

Блажка понимающе кивнула. Достав бутылку, она налила ему здоровую порцию вина. Беречь его больше не было смысла.

Лодырь чуть не подпрыгнул на месте от предложенной чаши.

– О! Ты меня спасла.

Он опрокинул содержимое двумя длинными глотками, и Блажка снова наполнила ему чашу. – Сама не пьешь?

Она покачала головой.

– Дорога будет долгая.

– Но не для меня, – понял вслух Лодырь, усмехаясь, прежде чем отхлебнуть еще вина. – Поэтому ты меня позвала? Сказать, что я больше не буду ездить с копытом.

Блажка с сомнением покосилась на его повязку.

– А ты можешь?

– Мне не впервой, – ответил Лодырь, поднимая вино повыше и кружа его на весу, – я что угодно могу.

– Но это, наверное, единственное, чего ты не можешь. Так что…

– Жаль.

Лодырь прошелся по комнате мимо Блажки к ее кровати и, нисколько не колеблясь, сел на угол в изножии.

– Как твои раны? – спросила Блажка.

Тертый протяжно выдохнул, мягко коснувшись забинтованного плеча.

– Скуловая кость сломана. Вот она и болит. Бивень еле-еле меня расколол. Но в целом нет ничего, с чем не справились бы пара швов и одноглазая полурослица. – Лодырь выпятил щеку, исследуя внутреннюю сторону рта языком. – Зуб только потерял. Это, наверное, хуже всего – его-то уже не вернешь. Хорошо, хоть не передний. Женщины не любят щербатые улыбки.

– А от этого останется шрам, – указала Блажка. – И на груди тоже. И у гиспартских голубокровок юбки взмокнут.

– Будем надеяться.

Чаша Лодыря снова опустела. Блажка передала ему бутылку.

– Точно не будешь? – спросил он. – Я ее наверняка прикончу, если не передумаешь.

– Точно.

Лодырь пожал плечами, поставил чашу между ступней и стал пить прямо из бутылки. Сделав глоток, он облизнул губы и посмотрел на нее. – Ну если не хочешь пить, то хоть посиди.

Блажка осталась на месте.

– Что теперь будешь делать? Вернешься в город? Начнешь опять шлюховать? Шлюхан.

– Значит, ты меня выгоняешь. Не дашь даже шанса замедлить вас завтра. Дай мне привязать Паллу к повозке. Он понесет ярмо не хуже любого из ваших варваров. Ты знаешь, я здорово бы справился с упряжкой.

«Нет, черт. Не будь таким умным».

Не в силах опровергнуть его доводы и не желая соглашаться, Блажка рассмеялась и опустила голову.

– Палла. Вот почему ты не поедешь завтра.

– Что? Из-за моего свина?

– Названного в честь великого трубадура из Галицы, – повторила она, подражая его голосу. – Черт, до тебя я даже не знала, кто такие тертые, но ты, наверное, настоящий король среди них. Ездоки в копытах так не разговаривают. Они даже не знают такой херни.

– Ладно! Я переименую его в Пердошлюха, и будет в самый раз. – И, от вина и собственной шутки, Лодырь рассмеялся. Смех прозвучал по-детски, но очаровательно. И заразительно.

– Но ты никогда не будешь в самый раз, – сказала ему Блажка дрожащим от смеха голосом. – Шрамы. Зуба нет. Ужасные имена. Эта жизнь не для тебя. – Она сделала глубокий вдох и посерьезнела. – Лодырь, ты мог бы быть полезен завтра, и даже на протяжении многих месяцев, а нам, черт возьми, пригодился бы еще один хороший ездок, но скоро – если мы выживем – мне придется предложить тебе место в копыте. А ты его принять не сможешь, если хочешь быть шлюханом…

– Котрехо.

– А если откажешься от братства, тебе придется уйти. Лучше иди сейчас и живи, чтобы вернуться в Гиспарту.

Лодырь с минуту смотрел в пол. А когда поднял глаза, смех сошел с его лица, сменившись искренностью, какой Блажка никогда у него не видела. Но это ее ничуть не впечатлило.

– А если я не откажусь? – спросил он. – Что, если я останусь, заслужу свое место и стану Реальным…

Блажка шагнула вперед, вдвое сократив расстояние между ними.

– Нет. Ты должен быть по яйца в вельможных щелках и по шею в их монетах. Так сколько?

На лице Лодыря возникло недоумение.

Отойдя к сундуку у стены, Блажка вытащила мешочек монет – это была малая часть выигрыша Овса, но все равно весил он довольно прилично. Резко взмахнув рукой, она швырнула мешочек Лодырю. Он был застигнут врасплох, но сумел его поймать, чуть поморщившись от неожиданного движения.

– Я хочу тебе заплатить. Хочу, чтобы ты доставил мне удовольствие. А потом хочу, чтобы ты ушел.

Лодырь покачал мешочек на ладони, аккуратно прицелился и бросил его в чашу, стоявшую между его ног. Тот, слишком большой, внутрь не пролез и остался нависать сверху.

Отбросив пустую бутылку, Лодырь встретил ее взгляд.

– Иди сюда.

Еще шаг, и Блажка преодолела остальное расстояние и встала между его расставленных колен.

Лодырь схватил ее, быстро и крепко, одной рукой сжал ее зад и притянул к себе. Ее бедра прижались к его груди. От их давления ему, наверное, стало больно, но он не подал виду, а только расшнуровал ее штаны свободной рукой тремя ловкими движениями. Блажка сбросила тунику, и губы Лодыря прижались к ее открывшемуся животу. Взявшись за его короткие, скрученные пряди волос, Блажка держала его голову и ищущие губы в плену, наслаждаясь мурашками, которые его прикосновения пускали вдоль ее спины. Он убрал руку с ее зада только затем, чтобы стянуть с нее штаны. Поскольку она была еще в ботинках, он опустил ее штаны до колен, но она была слишком поглощена процессом, чтобы из них высвободиться. Теперь Лодырь обхватил ее зад обеими руками, его сильные пальцы впивались в ее плоть, приподнимая ягодицы. Затем он сместился к бедрам, немного притянув ее к себе, а сам опустил голову. Он вжался в нее лицом, и хотя угол был неудобным, его языку это не помешало. Блажка застонала, когда он принялся за дело. Штаны у икр не давали ей расставить ноги шире и ограничивали Лодырю доступ, но это едва ли имело значение. Все, что она сдерживала целый год, вырвалось наружу под действием языка кочевника.

Когда она кончила, Лодырь отодвинулся. Блажкины колени слегка ослабли, и она оседлала одну его ногу, немного потершись о его твердое бедро, чтобы получить последние несколько покалывающих импульсов. Положив руку ему на грудь, она надавила так, что ему пришлось опереться локтями на кровать. Она тихонько хихикнула, когда выяснилось, что ее навык расшнуровки штанов был не так хорош, как его, но вскоре она все-таки справилась. Его член здорово набух, но еще не затвердел.

Блажка посмотрела на него с притворным упреком.

– Разве у шлюхана тренчало не должно быть все время заряжено?

– Боль. Вино. Страх.

Блажка рассмеялась, встала и с помощью нескольких маленьких шажков избавилась от ботинок и штанов. Затем наклонилась над Лодырем так, чтобы ее груди повисли сверху, едва касаясь и скользя по груди и животу. Его стручок подскочил, оказавшись между ними, а потом еще раз, когда она взяла его в рот. Так Блажка свела на нет все преграды.

Отпустив его, она взобралась сверху. Оба затаили дыхание, когда она опустила бедра, и он проскользнул внутрь.

– Лучше тебе не заканчивать так быстро, как я, – предупредила она шепотом.

– Ни в коем случае. – Он усмехнулся.

Блажка оседлала его, чтобы проверить, так ли он хорош, как любил хвастать. Лодырь не только выдерживал долгие и медленные скольжения, но и сам помогал, направляя руками и лаская, пока наконец не притянул ее к себе. Крепко держа ее за затылок и поясницу, он вторгался в нее с безупречной скоростью, пока она снова не достигла пика. Перекатившись на кровать, Блажка растянулась на спине, но Лодырь был все так же тверд. Схватив ее за колени, он навалился сверху, ее колени уперлись в грудь, а зад приподнялся над смятой постелью. Он без труда передвинул их сплетенные тела, чтобы самому оказаться на корточках. Затем снова принялся за дело, помогая себе ногами, чтобы сильнее направлять себя внутрь, и глубина его вторжений была мучительно совершенна. Сладострастное давление неуклонно нарастало. Блажка предалась ему, но затем в ее чреслах возникла знакомая нужда. Она потянулась и предприняла неуклюжую попытку ослабить старания Лодыря, нащупала стальные мышцы его живота, но он не останавливался.

Сквозь вздохи и стоны ей удалось выдавить почти паническую мольбу:

– Кажется, я сейчас опи…

В этот момент Лодырь резко вышел из нее. Блажка почувствовала, как два его пальца скользнули туда, где он только что был. Сложив ладонь лодочкой, Лодырь начал делать быстрые движения. Блажка разинула рот и, не в силах выразить блаженство, вдруг ощутила, как из нее хлынул поток, услышала, как захлюпала ладонь кочевника. Она зажмурилась в первобытном экстазе, почувствовала, как ей свело ноги.

Придя в себя, она услышала собственное тяжелое дыхание, перемежающееся тихими стонами. Даже сфокусировать взгляд на потолке ей было трудно.

– Что за н… – Ей едва удавалось выговаривать слова. – Что… за… это было?

Довольный, лишь слегка запыхавшийся голос Лодыря ответил ей откуда-то справа.

– Ты раньше никогда не прыскала?

Блажка не могла сдержать улыбки.

– О-о-о-о, че-е-е-ерт.

– Ну… достаточно сказать, что это причина, по которой я скоро стану очень богатым шлюханом.

Затем оба рассмеялись, а когда Блажка пришла в чувство, снова сошлись в соитии. Свечи догорели, и она уснула, слишком пресыщенная, чтобы беспокоиться о грядущем утре.

Она пошевелилась, только когда Лодырь коснулся рукой ее лица, а поняв, что он не убирал руку, – почувствовала раздражение. Затем распахнула глаза – и рука зажала ей рот. Над ней нависла громоздкая тень, и горла коснулся холод узкого лезвия.

– Надеюсь, в тебе еще осталось немного сил для меня, – просочился ей в уши пронизанный ненавистью голос Шишака.

Глава 25

Блажка принялась лихорадочно соображать. Она изо всех сил старалась не броситься в бой, сопротивлялась всем инстинктам.

Шишак с силой вдавил ее голову в кровать. От его руки несло свинами, седельной кожей и сажей. И хватка, и нож его были тверды. Сам он сохранял спокойствие, готовый убивать, но не жаждая этого. Он держал убийство в уме, но не собирался к нему прибегать, если она сама не вынудит.

– Будешь шуметь, – пригрозил он, – попытаешься сопротивляться, и мы вскроем твою игрушку от горла до стручка.

Держа руку у нее на губах, Шишак повернул голову, указав куда-то кивком. В свете звезд, падавшем с балкона, Блажка увидела Лодыря: его, голого, прижимал к стене огромный полукровка, державший лезвие у его горла. Широко раскрытые глаза кочевника горели яростью, в них виднелся страх.

Мараные орками проникли внутрь Отрадной!

Как? Неважно. Главный вопрос сейчас: как выжить.

Шишак кивнул другому трикрату, и здоровяк негромко постучал по полу. В комнату вошло еще пять огромных фигур. Все были одеты как для ночного налета, в одних штанах, чтобы блеск на металлических шипах бригантов не дал их заметить. По этой же причине они были вооружены только ножами. Блажка не слышала, как они поднялись по лестнице, – очевидно, они были босиком. Кожу они смазали сажей, затемнив и без того пепельный ее цвет. Черт, они взобрались по стенам и прокрались мимо дозорных. Если бы они перерезали кому-то горло, уменьшив число часовых, уже давно была бы поднята тревога.

Отрадная спала, не ведая о злодеянии, что прокралось в Блажкины сны.

Желание вступить в бой только усилилось, когда четверо вошедших расположились по углам кровати, а пятый помог зафиксировать Лодыря. Тогда проявился новый импульс. Паника. Его подавить было труднее, но ради жизни Лодыря и ради своей собственной Блажка сумела сохранить спокойствие, когда ее схватили за запястья и лодыжки.

Теперь она могла шевелить только глазами.

Ее руки и ноги удерживались непреодолимой силой. Долбаные троекровные!

Итого двое у стены, по одному у каждой ее конечности и Шишак. Семь врагов в маленькой комнате.

Черт.

Мясистая ладонь медленно оторвалась от ее губ и зависла совсем рядом. Шишак сидел на кровати справа от Блажки, между ней и балконом, его лысую голову и грузные плечи омывал бледный свет.

Блажка отважилась прошипеть предостережение:

– Убирайся, Шишак. Забирай своих и убирайся.

Ответом ей был смех, тихий и мерзкий.

– О нет. Я проглотил твою угрозу. И теперь хочу посмотреть, проглотишь ли ты мою.

Шишак пошевелился, пошарив второй рукой. Она не видела, что он делает, но легко могла догадаться.

– Я проглочу что угодно, – обещала Блажка. – Но не то, что будет торчать у тебя на теле.

– Я-то думал, ты поняла.

Грубо схватив ее за подбородок, Шишак резко повернул ее к себе. Мараный провел ножом по груди Лодыря, пока второй крепко его держал, заглушая рукой крики боли. Трикрат остановился, сделав разрез в ладонь длиной. Он получился глубокий.

– Веди себя хорошо, – наказал Шишак, сдавливая ее лицо. Затем отпустил, выпрямляясь. Он поставил колено на кровать и, потрясая стоячим членом, вплел огромную пятерню ей в волосы. – Если я почувствую зубы, он умрет.

– Странная угроза, – ответила Блажка, спокойная как камень. – Ты хрен потеряешь. А у меня заберешь только тертого-залетчика. Ну раз уж решил стать евнухом, продолжай. Дай мне такую возможность. – Она усмехнулась и пошире открыла рот.

Шишак помедлил, но ответил все равно со смешком:

– Ты так и побуждаешь меня рискнуть, девка. Но мне не это нужно. Переверните ее.

Блажка ждала, когда ей выпадет шанс высвободиться, когда те, кто ее держит, ослабят хватку. Но шанс не выпадал. Сначала они скрестили ей ноги, заставив таз и позвоночник выгнуться до предела. Затем занялись ее руками: полукровки, державшие их, проворно поменялись местами. Лежа лицом вниз, Блажка почувствовала, как кровать продавилась, когда Шишак взгромоздился на нее у Блажки между ног. Он взялся за ее зад, раздвинул ягодицы, коснулся большим пальцем ануса.

– Рот и жопа, – усмехнулась Блажка, вытянув шею. – Всегда подозревала, что ты задний. – Она посмотрела на трикрата, державшего ее правую руку. – Не благодари, Мараный. Тебя он сегодня не будет трахать.

Полукровка ударил ее по щеке – сверху вниз, наотмашь. Он был быстр, его рука оторвалась от ее запястья лишь на мгновение.

Но большего ей и не нужно было.

Вывернув руку, она вырвалась из его ослабшей хватки ровно в тот момент, когда от удара из ее глаз посыпались искры.

– Держи ее, нахрен! – прорычал Шишак, наваливаясь своим весом ей на спину.

Блажкину свободную руку тут же поймали вновь.

Она почувствовала над ухом горячее дыхание Шишака и его довольный голос:

– Я тебя предупреждал. Выпотрошите его.

Звук открывающейся двери на нижнем этаже заставил всех в комнате замереть.

– Вождь! – раздался знакомый голос, прежде чем донеслись торопливые шаги. – У нас пожар на…

Шишак спрыгнул с кровати, метнувшись к двери.

– МЕД! ПОДНИМИ КОПЫТО!

Но Блажкин крик только заставил его скорее ворваться в комнату.

Обнаженный меч в руке Меда заставил спальню взорваться, словно осиное гнездо, куда проник дым. Шишак находился ближе всех, он налетел своей тушей на уступавшего ему в габаритах Ублюдка, вынудив того ударить – спешно, растерянно, наполовину вслепую. Шишак отскочил, чтобы избежать ранения, но Мараные в изножье кровати инстинктивно отреагировали на угрозу своему вождю и бросились на помощь.

Блажка почувствовала, что ее ноги свободны.

Она подобрала их под себя, уперлась в кровать и отпрыгнула назад. Отвлеченные Мараные, державшие ее руки, потеряли равновесие, а тот, что был справа, совсем выпустил ее. Второй споткнулся, но все же держал крепко, заставив ее вывернуть плечо. Она упала на пол, между кроватью и выходом на балкон. Ей врезали ботинком по ребрам, прогнав воздух из легких и наполнив его болью. Затем трикрат, все еще высоко державший ее руку, пнул ее еще раз. Когда же он приготовился ударить в третий, Блажка оттолкнулась свободной рукой от пола, поймала его ногу своей и вывернула ее. Отчаянно извиваясь, она повалила трикрата на землю и заехала ему по яйцам.

Наконец она была свободна.

Резко рванувшись, она стукнула взвывавшего трикрата по колену, выхватила кинжал с его пояса, перекатилась и запустила его через всю комнату в живот того, кто готовился зарезать Лодыря. Трикрат рухнул, предоставив Лодырю достаточно свободы, чтобы побороться со вторым.

Трикрат, выпустивший Блажку, перепрыгнул кровать, схватил ее и увлек на балкон. Блажка приложилась головой к перилам. На этот раз искр она не увидела – только черноту, грозившую поглотить все вокруг. Толстые пальцы Мараного сомкнулись вокруг ее горла. С болью в черепе и одышкой, ошеломленная, Блажка почувствовала, как мир перед глазами темнеет, сужаясь лишь до лица бугая, который пытался ее убить. Того же бугая, что бил ее и дважды позволял вырваться. Он был разъярен и плохо соображал, направляемый лишь желанием покончить с ней голыми руками.

Голыми руками!

Она зашарила слабеющими руками вокруг себя. И нашла. Ей не оставалось ничего, кроме как продолжить резать этих уродов их же ножами. На лице Мараного отразилось недоумение, а затем ужас, когда лезвие кинжала вонзилось ему за ухом. Душившие Блажку руки ослабли, и она оттолкнула противника ногой.

Тяжело втягивая воздух, она заглянула через путаницу ног в комнату.

Пара Мараных, которые бросились к Меду, вытолкнули его обратно в дверной проем, и только узкий косяк спас его от того, чтобы оказаться в окружении, но он не мог и пробиться обратно в комнату: в такой тесноте ему мешал собственный меч. Один трикрат оттолкнул его, другой – закрыл дверь. Лодырь попытался было вступить в бой, но его, уже раненого, быстро пересилили. Трикрат ударил его лбом в лицо и, добавив еще пару жестоких ударов, повалил на пол. Тот, в которого Блажка метнула кинжал, кое-как поднялся на ноги, держась за истекающий кровью живот.

Она попыталась закричать, попыталась остановить это безумие, прежде чем еще кто-нибудь не погиб, но ее голос сковал кашель. Звук привлек внимание Шишака.

Медленно повернувшись, он вырос над ней, затем сделал шаг навстречу.

И еще один.

На полу между ними, рядом со стеной, валялся Блажкин пояс с мечом. Шишак, проследив за ее помутненным взглядом, усмехнулся. Шаг вперед, и он окажется над ней. Шаг влево, и дотянется до ее оружия. Блажка услышала, как Мед выкрикнул ее имя, услышала удар звенящей стали, когда он попытался проломить дверь.

– Уходи отсюда, – сумела выдавить Блажка дрожащим голосом. – У тебя уже один погиб, другой умирает, а третий никогда не сможет ездить верхом. Когда это дерьмо кончится, я скажу, что мы квиты.

– Ты думаешь, я только с этими парнями пришел? Остальное мое копыто скоро будет внутри твоих стен, потаскуха. Ты уверена, что мы квиты, если не знаешь, сколько еще твоих погибнет?

Блажка похолодела. Снаружи было слышно, как деревня борется с огнем. Крики доносились с северной окраины. С самых дальних ворот. Смятение, должно быть, отразилось на ее лице, потому что ухмылка Шишака стала шире.

Взгляд Блажки посуровел.

– Перестань уже плясать между мной и мечом и сделай выбор, нахрен!

Шишак ощерился и потянулся к оружию.

Блажка рванулась туда же, уверенная, что окажется быстрее, но ее схватил за ногу Мараный со сломанным коленом. Он не смог за нее ухватиться, но оказалось довольно и того, что просто ее задержал. Шишак взял с пола пояс, вынул тальвар из ножен. Блажка лежала на животе у ног вождя, все еще протягивая руку к упущенному оружию.

Шишак торжествующе посмотрел на нее.

– Готов поспорить, сейчас ты с радостью бы взяла мой член, лишь бы не умереть. И лишь бы не смотреть, как дохнут твои парни.

Делать ей было нечего. Она осталась с одним ножом, запертая в комнате с четырьмя невредимыми троекровными, тогда как ее ребята снаружи, сами того не ведая, находились под осадой.

«Я сделаю их дурачками. А ты – трупами».

Нежкины слова.

Блажка медленно кивнула.

Она встала на четвереньки и повернулась на месте. Она чувствовала, как взгляд Шишака скользит по ее неприкрытому заду.

– Брось нож.

Блажка толкнула оружие по полу. Затем, оглянувшись через плечо, увидела, что Шишак передал тальвар одному из своих полукровок.

И ненавидя себя, но надеясь, что Лодырь ее простит, в этом мире или уже в аду, она приняла решение.

– Мед! Отступай!

И ринувшись на балкон, перемахнула через перила. От быстрого падения у нее скрутило живот, но приземлилась она успешно, сразу перекатившись. Шишак выскочил на балкон, заряжая Блажкин арбалет.

Она метнулась под навес, едва не столкнувшись с Медом, который как раз выскочил из двери ее светлицы. Быстро глянув туда, она увидела, что по лестнице вслед за ними пустились двое Мараных.

Блажка и Мед забежали в бараки копыта, захлопнув за собой дверь и закрыв ее на засов.

Внутри все койки оказались пусты: Ублюдки убежали бороться с огнем.

– Мое тренчало на крючке, – прошипел Мед. Блажка взяла оружие и полный колчан, прежде чем поспешить к сундуку Овса. Оттуда она достала рубашку, которая оказалась Блажке почти до колен. Баламут оставил пояс с мечом, и Блажка забрала его себе, надеясь, что ей еще предоставится возможность отругать нового ездока. Поняв, что найти еще и ботинки надеяться нечего, она вернулась к двери, где Мед стоял на страже, вглядываясь в темноту.

– Они дальше не погнались, – сообщил он, прижимая культю к боку. Блажка выругалась, увидев кровь. – Ударили, когда я выходил, – только и ответил Мед, не прекращая наблюдать. – Что собираешься делать?

– Собрать копыто. Убить каждого троекровного в этих стенах, кроме Овса.

– Или Инкус.

– Точно.

– Звучит неплохо.

– Мне нужно знать, что у тебя за рана, Мед.

– Руку не отрубили, значит, бывало и хуже.

– Мед…

– Почему, думаешь, они за нами не погнались?

Подойдя к ближайшей койке, Блажка оторвала кусок простыни и принялась перевязывать Меду бок.

– Меня не изнасиловали и не убили, – не отрываясь от процесса, ответила она, – значит, пожар случился слишком рано. У Шишака был план, но что-то пошло не так. Он перегруппировывает силы.

– Не хочет слишком растягивать своих, – согласился Мед, кряхтя, когда она затянула туже.

Или Шишак вымещает гнев на полукровке, которого она оставила позади. Но Блажка тут же прогнала эту мысль.

– Не думаю, что Мараные слишком думают наперед, – заявил Мед ехидно. – Может, воспользовались шансом, чтобы отсюда убраться?

Отвечать на это ей не пришлось.

Шишак никогда не отказался бы от налета. Мараные орками только что предприняли нечто прежде невиданное в Уделье. Они развязали войну против копыта полукровок. Пути отступления у них уже не было, пусть даже Блажка предлагала им помилование.

Сегодня еще одному копыту полуорков предстояло примкнуть к Скабрезам. И Блажке хотела удостовериться, что это будут не Реальные ублюдки.

– Где начался пожар? – спросила она.

– В заколоченном доме, – сообщил Мед. – Между свиными загонами и лавкой каменщика.

Северная окраина. Через всю деревню от колодца.

– Это значит, у нас на территории как минимум один Мараный. На последних воротах в дозоре Змей?

Мед кивнул.

Брат, руководивший стражей на воротах, не мог их покидать независимо от ситуации. Пожар всегда предполагал диверсию, поэтому сопляков-часовых учили скорее бежать к воротам, оставляя только одного из четырех патрулировать стену в удвоенном темпе. Таким образом, у Змея в распоряжении оказывалась дюжина сопляков. Шишаку было бы трудно его одолеть. Его встретили бы оружием посерьезнее кинжалов, если только его троекровная спесь не заставит его пойти на штурм без мечей и тренчал. Он не знал Отрадной, не знал, где здесь хранилось оружие…

– Черт!

– Что?

– Они знали, где я спала. Не может быть, чтобы они обыскали всю Отрадную, а их не заметили.

– Они пришли сразу к тебе, – понял Мед. – Как?

Блажка покачала головой.

– Похоже, они знают, как мы ведем дозор. Знают, что мы делаем в случае пожара. И они пришли не через ворота…

– Тогда как?

– Как и остальные – перелезли через стены. Больше никак. Нужно торопиться.

– Иди вперед.

Скользнув за дверь, Блажка быстро двинулась вдоль стены казармы, в сторону от своей светлицы, стараясь держаться так, чтобы ее не было видно с балкона. Они обошли жилища с севера, петляя между строениями, используя их для прикрытия, прежде чем пересечь главную улицу.

Мимо пробежало несколько поселенцев – они спешили со стороны колодца. Блажка не обратила на них внимания. Когда они достигли сторожки, та была вся объята огнем. Хорек с Овсом находились в непосредственной близости от пламени, сражаясь с ним с помощью ведер, которые им передавали по цепочке. Баламут подбежал сзади, таща еще пару и расплескивая воду на ходу, но сбавил темп, когда заметил Блажку.

– Вряд ли мы его потушим, вождь, – сказал он.

– Бросай их! – приказала Блажка. – Неважно. РЕАЛЬНЫЕ УБЛЮДКИ!

Ее крик заглушил треск пламени.

Подняв глаза, Хорек и Овес прекратили свои усилия и подбежали к ней. Оба потные, они щурились от огня, но все же заметили, в каком она была виде.

– Какого черта? – спросил Хорек.

– Оружие и свины, – приказала Блажка. – Мараные орками пришли, чтобы нас прикончить.

Овес, зарычав, бросился к свиным загонам.

Хорек растерялся.

– Мараные? Какого? Почему?

– Нет времени! – рявкнула Блажка. – Седлай долбаного свина!

Стряхнув замешательство, Хорек кивнул и устремился вслед за Овсом. Блажка схватила Баламута за руку.

– Где Колпак?

– Он носит ведра. Я думал, он за мной.

– Иди, – сказала Блажка, одной рукой сняв с пояса меч и бросая ее новоиспеченному ездоку. – И возьми свой резак на этот раз!

– Я знаю Колпака. Он что-то учуял. – Блажка посмотрела на Меда. – Мараные готовятся к чему-то.

– Мне лучше седлать свина.

– Нет. Ты нужен на стене. Скажи часовым, чтоб выглядывали лазутчиков. Если сможешь, иди к воротам, расскажи Змею, что случилось.

Блажку тревожила дыра у Меда в боку. Повязка уже вся пропиталась кровью. Она хотела, чтобы он ушел туда, где было безопаснее всего. И когда он направился к ближайшей лестнице, которая вела на парапет, недалеко от сторожки, Блажка побежала к хлевам.

Овес уже запряг Уродище и занимался Щелкочесом. Хорек почти закончил со своим свином. Баламут отставал лишь немного: он явно нервничал, но держался стойко.

– Нужно торопиться, – сказала Блажка копыту, принимая своего варвара. – На территории уже как минимум семь Мараных, включая их вождя. Двое раненых, скорее всего, скрываются в моей светлице. Возможно, с ними Лодырь. – При этих словах Хорек быстро глянул на нее, Овес значительно промолчал. – Вероятно, он мертв, но будьте настороже. Остальные Мараные будут нападать. Возможно, они знают, что у нас где. Шишак мог отправиться в подвал бакалейщика.

– На склад оружия? – спросил Хорек, забираясь в седло. – Вождь, там ничего нет. Мы все вынесли и загрузили на завтра.

Блажка уже и забыла. Деревня готовилась опустеть на рассвете. Запасы, еда и оружие – все, что у них было, – уже загрузили в повозки возле ворот. Это была маленькая удача, в которую Блажке хотелось верить.

– Поедем в подвал. Если Шишак не знает, что мы убрали оружие, нам, может быть, удастся застать его врасплох. Поехали.

Как только они выехали из загона, Хорек поравнялся с Блажкой.

– Вождь. То, что делают Мараные, это неправильно.

– Я знаю, Хорь. Мы заставим их заплатить.

– Нет, слушай. Подкрались, устроили пожар, хотят похитить оружие. Разве троекровные так поступают? Они уважают силу. Свою собственную. Это просто не… это неправильно.

Блажка сбавила ход. Хорек был прав. Троекровные были больше орками, чем людьми. Более дикими, более кровожадными, это знали во всем Уделье. Если бы не Берил, Овес вряд ли бы сильно от них отличался, и даже сейчас, если его довести, он был грозен. Мараные орками не боялись Реальных ублюдков. Шишак не боялся ее. Они проникли в ее спальню, потому что хотели ее наказать, хотели застать врасплох и заставить ее почувствовать себя беспомощной. Она не представляла для них угрозы, а была лишь той, кого следовало проучить. Что же до остального копыта, в глазах Мараных они были слабыми, всего лишь полуорками, немногим лучше хиляков. Они не стали бы избегать открытого боя, как не стали бы и разделять врагов, прежде чем нанести удар.

Горящий дом справа буквально оглушал своим ревом.

– Это не чтобы нас отвлечь, – поняла Блажка. – Это хренов сигнальный огонь!

Один из часовых завопил. Сенс. Он был на парапете, совсем рядом с огнем, где из-за дыма и жара казался каким-то призраком. По мостику побежал еще один сопляк, встревоженный криком, а с противоположной ему стороны по доскам затопал Мед. Сенс, не смолкая, метнул за стену копье. А в следующее мгновение пошатнулся и припал к стене, сраженный чем-то, чего Блажка не видела.

Толкнув Щелкочеса, Блажка повернула его вправо, ведя ездоков к стене.

Вверху Мед достиг стороны Сенса, выглянул за частокол и, быстро подняв тальвар, принялся рубить между кольями. Затем подоспел второй дозорный, Гравиль. Он отвел руку, чтобы бросить копье – но упал. На этот раз Блажка заметила тренчальную стрелу, которая вонзилась несчастному сопляку в горло.

Вместе с Баламутом, Хорьком и Овсом, она обогнула край горящего здания, и со стены донесся хрипящий стон – достаточно громкий, чтобы расслышать его сквозь рев пламени. Они уже хотели спешиться и побежать к лестнице, когда Мед посмотрел вниз широко раскрытыми глазами и предостерегающе выставил перед ними культю.

Стена под ним качнулась, бревна начали прогибаться. Широкий участок парапета покосило, древесина жалобно затрещала. Настил развалился под его ногами, Мед упал спиной на покатые скрипучие брусья.

Хорек выкрикнул его имя.

Потрясенный Мед попытался встать, но дерево под его спиной треснуло, разметав щепки величиной со свиные бивни. Щелкочес, завизжав, встал на дыбы. Блажка выставила руку, закрывая лицо от летящих обломков, но отводить взгляд отказалась. Она бессильно кричала что-то нечленораздельное, когда Мед перелетел через рушащуюся стену и упал куда-то в темноту.

Затем несчастные остатки стены оттащили, и в оборонительном сооружении Отрадной появилась брешь. Сквозь рваную щель в свете пожара показались Мараные орками. Пешком, выстроившись в два ряда, дюжина троекровных еще держала толстые веревки, которыми разрушили они парапет для демонстрации своей грубой силы. Еще четверо промчались между веревками, в руках они несли самодельный мостик.

– Валите их! – крикнула Блажка.

Ублюдки пустили стрелы, но пал только один из Мараных. Остальные трое поставили мостик на дальней стороне рва и подняли, чтобы прислонить к груде упавших бревен, устроив таким образом трап. Как только тот встал на место, Мараные, притащившие его, бросились врассыпную.

И из темноты по трапу ринулись свины.

Двое прошли по трапу бок о бок, еще три пары – сразу за ними. Свины были оседланы, но ездоков на них не было.

Баламут выстрелил в одного из ведущих свинов, пытаясь его свалить. Опытные Ублюдки поберегли стрелы, зная, что им не остановить колонну варваров, несущихся галопом. Не имея иного выбора, они разбежались, позволив восьмерым животным прорваться в щель. Чуя запах своих хозяев, свины миновали Ублюдков и устремились в сердце деревни – чтобы доставить ездовую силу и оружие тем налетчикам, что уже проникли внутрь.

– Мараные сейчас начнут ездить тут по нашим задницам! – крикнула Блажка.

– И может, по зубам тоже! – заявил Овес.

Тренчальные стрелы уже свистели сквозь щель в стене, не давая Ублюдкам занять оборону, а Мараным предоставляя время рассесться по седлам и подготовиться к атаке.

– Нас не так много, чтобы долго сдерживать эту дыру, – сказал Хорек.

Во второй раз Блажка дала приказ отступать.

Резко развернув Щелка, она повела своих ребят прочь от пролома.

– Все к воротам!

Если им удастся добраться до Облезлого Змея с сопляками и организовать оборону, то у них, может быть, и появится шанс.

Проскакав галопом к центру деревни, они обнаружили Шишака и четверых ездоков, которые выстроились напротив них и собирались атаковать. Обе стороны выпустили стрелы из своих тренчал. Блажкина выбила одного трикрата из седла, попав ему в грудь. Хорек, находившийся справа от нее, крякнул, но остался в седле. Свин Баламута завизжал, когда его ранили. Пытаясь убежать от боли, варвар отшатнулся, обнажив дыру в ряде Ублюдков.

Времени на еще один залп не оставалось. Все вынули клинки.

У Блажки тальвара не было, поэтому она сняла с седла дротик. Овес в последний момент рванулся вперед, так что Уродище стал острием копья, которым сражались Ублюдки. Но звери Мараных были отнюдь не недомерки и останавливаться не собирались.

Варвары встретились в хоре яростных визгов.

Овес нацелился тальваром Шишаку в голову, но вождь отразил удар клинком. Полукровка слева от Овса попытался совершить возмездие, но прежде чем его меч успел опуститься, Уродище мотнул головой и вонзил бивень в бок другого варвара, вынудив его накрениться. Увидев прореху, Блажка повернула и ткнула дротиком. У Мараных, похоже, не было времени надеть бриганты. Дротик глубоко вошел в обнаженное тело ездока, чуть ниже ребра. Зарычав от боли, трикрат разрубил древко надвое.

А потом Щелкочес бросился в прорыв. Овес, находившийся впереди, придержал Ура, хотя до ворот оставалось чуть больше полета стрелы.

– Тут не все! – заявил он.

Блажка повернулась в седле. Хорек стоял на ногах, из бедра у него торчала тренчальная стрела, его свин лежал и сучил ногами, а его внутренности вывалились наружу. Чуть поодаль Баламут еще оставался в седле, но прижимался к шее своего варвара. Раненый зверь прошагал поближе к сторожке и остановился. Мараные орками промчались дальше и теперь заходили для новой атаки. Позади них появилось остальное их копыто – целая масса кровожадных полукровок верхом на тяжело дышащих свинах.

– Брось ее! – прокричала Блажка, видя, что Хорек двинулся к павшей свиноматке. – Ее не спасти.

Оглядевшись вокруг, Хорек увидел Баламута и зашагал к нему, так быстро, как позволяло ему бедро. Запрыгнул в седло позади него, придерживая младшего брата, и взял под контроль его свина. Блажка с Овсом выпустили еще по стреле в Мараных, чтобы выиграть для Хорька немного времени.

Трикраты же ответили целым роем стрел.

Блажке задело руку зазубренным наконечником и проткнуло седло, а Уродище завизжал и дернулся, когда стрела попала ему в лицо, но отскочила от плотного черепа. Свин Баламута, у которого стрела торчала из бока, снова вскинул копыта, когда Хорька ранили в спину, и он резко подался вперед. Однако он удержал Баламута и удержался сам, сквозь боль пустив свина еще быстрее. Когда Хорек добежал до Блажки с Овсом, они увидели стрелу, торчавшую из его лопатки, и изо всех сил поскакали к сторожке, где были товарищи, подбадривающие их криками. В следующий момент над их головами полетели стрелы: Облезлый Змей с полудюжиной сопляков, вооруженных арбалетами, спустил крючки. Они сделали два залпа по Мараным, прежде чем Блажка со своими ездоками достигли ворот.

– Они разбегаются! – крикнул Облезлый Змей.

Блажка повернулась и увидела: колонна Мараных разделилась надвое, чтобы укрыться за ближайшими строениями.

Шишак, может, и не боялся боя, но и дураком не был. Скакать к воротам, где его враги сгруппировались на возвышенности и вооружились копьями, означало искать смерти.

– Сколько их? – спросила Блажка Змей.

– Около двадцати, вождь.

– Двадцать два, – уточнила Дача. – Как минимум.

Всего двое Мараных остались неподвижно лежать на главной улице, одного из них Блажка свалила сама. Чертовых троекровных убивать было почти так же трудно, как тяжаков. Конечно, то же можно было сказать и о ее ездоках. Из Хорька торчали две стрелы, но тот все равно помогал паре сопляков спустить Баламута со свина. Молодой полукровка получил удар в голову, но дышал, вперемежку со стонами.

– Поднимите его на стену, – приказала Блажка, – только дайте мне его чертов меч. Ты тоже лезь наверх, Хорек.

Топоролицый полукровка покачал головой и хлопнул рукой по своему седлу.

– Готов исполнить свое кредо.

Блажка не стала спорить. Даже вождь не был выше девиза копыта.

– Облезлый Змей, в седло.

Змей спустился с парапета и отвязал своего свина, стоявшего рядом со сторожкой.

Несколько Мараных, спешившись, выглянули из-за углов и выпустили стрелы. Сопляк на парапете, вскрикнув, повалился на доски.

– Лежать! – приказала Блажка.

Сопляки упали на животы. Положение сверху приносило пользу, но также делало их легкими мишенями.

Овес повесил арбалет и спешился.

– Прикройте-ка мою шкуру.

И поспешил к ближайшей повозке с припасами, сел на корточки и взялся за дышло. Инкус, взяв с него пример, метнулась к другой повозке. Блажка приказала выпустить залп, чтобы сдержать Мараных, пока ее троекровные тащили груженые повозки вдоль ворот.

Стрелы забарабанили по деревянным рамам.

Блажка взглянула на своих ездоков.

– Вот что мы…

– Вождь!

Вверху на парапете Тоуро приподнялся, куда-то указывая.

Ублюдки выглянули из-за повозок.

У Блажки рухнуло сердце.

Шишак с Мараными выводили сирот, наставив на них тренчала.

– Уроды ссыкливые! – воскликнул Овес.

Блажке пришлось ухватить его за руку, чтобы он не выскочил на Уродище и не покинул укрытие.

– Ты где, потаскуха?! – крикнул Шишак. – Дай на тебя посмотреть!

Взгляд, которым Блажка окинула свое копыто, сказал все, что было необходимо.

Выехав из-за повозки, без оружия, с расставленными в стороны руками, Блажка двинулась вперед.

– Слезай с седла! – приказал Шишак.

Блажка сделала что велено.

– Отпусти детей.

– Когда получу тебя.

– Я уже у тебя, – сказала Блажка, спокойно шагая. – Отпусти их.

За спиной у Шишака его ребята держали Колючку. Рот ее был окровавлен, но она все еще сопротивлялась, крича и умоляя. Метлы и троих младенцев видно не было – забрали только тех детей, кто могли ходить.

Это вселило в Блажку такой страх, которого она прежде никогда не испытывала. Она метнула взгляд на Колючку, и женщина едва заметно покачала головой.

Блажка остановилась на полпути между воротами и Мараными.

– Я здесь. Пусть заложники перейдут на сторону моего копыта.

Шишак, проигнорировав ее, закричал:

– Слушайте меня, Ублюдки! Я мог бы убить каждого из вас. И убью, если вы меня заставите! Но мне нужна только эта паскуда. Мелкие с их нянькой ваши, если вы останетесь на месте. А об этой курве забудьте, выберите нормального вождя и станьте снова достойными называться копытом. Выкинете что угодно – и стервятники разорвут всех в этой деревне раньше, чем начнется рассвет!

Мараные толкнули плачущих детей вперед, но большинство малышей были слишком напуганы, чтобы идти.

– Идите, сейчас же, – сказала им Блажка. – Лезьте на гору. Идите к Овсу.

Она повернулась и указала им жестом. Они могли не слышать ее, но она хорошо их знала. Овес вышел, чтобы его было видно, словно он – уголок безопасности для найденышей.

Тогда несколько старших двинулись с места, взяв перепуганных малышей за руки. Как только дети прошли мимо Блажки, Мараные отпустили Колючку. Она поспешила вслед за сиротами, по пути сделав небольшой крюк. Она шепнула что-то Блажке одними губами. «Берил?» Как только кормилица и все найденыши оказались за повозкой, Блажка проделала остаток пути.

Мараные орками окружили ее своими свинами. Шишак прокричал Ублюдкам последнее предостережение, чтобы они оставались на месте, пока его ребята не уведут Блажку.

Все дома были погружены в темноту и безмолвие, но она все равно чувствовала испуганные взгляды поселенцев, наблюдавших за происходящим из укрытия.

Шишак подъехал к ней и посмотрел сверху вниз.

– Ты не сдержишь свое слово, – сказала Блажка, не отводя глаз.

В ответе трикрата слышалось торжество.

– Не сдержу. Я отведу тебя от деревни и затрахаю до крови. Потом отдам своим ребятам. И все, что они с тобой сделают, произойдет на глазах твоего копыта. И они будут делать такое, чего твои завороженные братья не смогут вынести. Они придут за тобой, в этом я не сомневаюсь. Так что это они нарушат уговор.

Они приближались к брошенной северной окраине. Пожар распространился на дом каменщика, и брешь в стене тоже закрывало растущее пламя.

Блажка остановилась и подняла глаза на Шишака.

– Твои ребята, может, и добьются своего со мной, но не ты. Ты умрешь.

Шишак рассмеялся.

– Может, мне лучше сразу со свина слезть? Тебе что, станет легче, если меня убьешь?

– Мне не нужно убивать тебя самой, Шишак. Я мастер копыта. Я могу просто отдать приказ, и ты умрешь.

Улыбка Шишака превратилась в гримасу.

– Ты не…

– Колпак!

Сверху раздался выстрел тренчала, и стрела по самое оперение вошла между шеей и плечом Шишака – и под идеальным углом, чтобы найти его сердце.

Вождь Мараных орками вывалился из седла.

Никто, даже сама Блажка, не видел, откуда стреляли. Она просто доверилась мысли, что бледный убийца скрывается поблизости, дожидаясь своего шанса.

«Они меня не заметят. И ты не заметишь».

Разразившись проклятиями, Мараные орками направили арбалеты на крыши вокруг, водя прицелами в поисках Колпака, но тот уже растворился и насест, с которого он убил их главаря, был пуст.

Забрав тальвар у трупа Шишака, Блажка попыталась взобраться на его испуганного свина. Некоторые варвары позволяли седлать себя незнакомцам. Другие же стремились убить любого, кто посмел на них заскочить.

Свин Шишака был из вторых.

Когда зверь крутанулся, чтобы отомстить ей, Блажка отползла в сторону и бросилась на Мараных сзади. Один из них нацелил на нее арбалет и приготовился выстрелить. В тот же момент ему в глаз со свистом вонзилась стрела.

На этот раз Колпак позволил себя заметить, открыв Мараным еще одну цель. Он был на крыше дома справа, и оставался там ровно столько, чтобы они успели спустить крючки. Ко времени, когда стрелы раскололи черепицу, его там уже не было.

Только один Мараный не сводил глаз с Блажки. Зарычав, трикрат вынул лезвие, но его гнев вдруг заглушил звук, который он не узнал.

Зато узнала Блажка.

Это был псиный смех.

Глава 26

Стая прохаживалась вокруг горящих домов. И шаг псов был размеренным не потому, что они проявляли осторожность, а потому что испытывали наслаждение. Они были внутри стен. И выражали свою радость.

Мараные орками повернулись на странный смех, и, когда гиены стали подбираться, на лицах трикратов отразилось недоумение. Пара десятков зверей возникла откуда-то из-за пламени – они родились во тьме и явились в жгучем свете. На их коротких мордах, посаженных на толстые шеи поверх сгорбленных спин, играли ухмылки.

Смех парализовал Блажку. Ужас вынудил снова двинуться с места.

Она рванулась в щель между свинами Мараных, которые грозно топали копытами, и вырвалась из круга.

Позади нее стая подняла крик, и троекровные, больше раздраженные, чем встревоженные, выругались. Щелкнули тренчала. Проклятия сменились восклицаниями, за которыми быстро последовал визг разъяренных свинов и недоверчивые крики ездоков.

Блажка бежала, не оглядываясь.

Она ожидала, что в любой момент ее схватит слюнявая пасть, но продолжала работать ногами. Достигнув края деревни, все еще живая, она начала кричать людям в домах:

– Выходите! Выходите! К воротам! К воротам!

Дверь приоткрылась, за ней показалось испуганное лицо.

– Вам нужно бежать! – закричала Блажка. – Здесь умрете! Выходите! Берите родных, бросайте все! К воротам!

Из одного дома вышел мужчина, он вел за собой жену и ребенка. За тремя испуганными фигурами из укрытия вышла целая вереница жителей.

– Идите! – подбодрила Блажка, махая рукой. – Копыто у ворот! Быстрее!

Из переулка появился Колпак и подошел к ней. Его арбалет был заряжен и нацелен в ту сторону, откуда пришла Блажка. Откуда-то выбежал свин, испуганный и окровавленный, с безумным взглядом. Ездока на нем не было. Увидев Блажку и Колпака, он повернул и направился между двумя строениями, шарахаясь от всего, что возникало на его пути.

– Идем к воротам, – сказала Блажка.

Вместе они догнали поселенцев и остались в тылу группы, чтобы следить, нет ли признаков стаи.

Ублюдки заметили, как они приближаются. Облезлый Змей поскакал вперед, но облегчение на его лице вмиг исчезло, когда ему рассказали о псах.

– Открыть ворота! – приказала Блажка. – Нам нужно увести отсюда наших людей.

– Пешком никак, – заметил Колпак.

Блажка подбежала к одной из повозок и принялась выбрасывать из нее припасы – драгоценная еда падала в грязь. Она подозвала женщину с дочерью, подняла девочку наверх и посадила ее на телегу.

Реальные ублюдки, посвященные братья и сопляки, запрыгнули на повозку и последовали ее примеру: еду и оружие выбрасывали, сменяя их детьми и стариками. Пока они помогали людям забираться наверх, Колючка, подбежав, схватила Блажку за руку с такой силой, что поцарапала ее ногтями до крови.

– Мы не можем уйти, – сказала она дрожащим голосом. – Овес не вернулся.

Блажка вырвалась из Колючкиной хватки и огляделась. Она заметила Уродище, но Овса нигде не было видно.

– Где он?

– Мы спрятали малышей, – воскликнула женщина, такая ошеломленная, что в ее глазах уже не было слез. – Ты не можешь уйти. Мы их спрятали! Перед тем, как троекровные сюда ворвались, нам удалось их спрятать. И только Жрика была достаточно маленькая…

– Достаточно маленькая для чего? – спросила Блажка с нажимом.

– Для дождевой бочки! В дальнем саду. У нас не было времени. Она наполовину заполнилась. А когда они пришли, мы еле успели их накрыть. Метла хотела их задержать. Они ее ударили! Блажка… она была такая спокойная, и у нее остались открыты глаза. О, черт!

– Колючка…

– Я сказала Овсу! Он ушел. Их забрать. Мы не можем уйти!

– Мы их достанем, Колючка, но ты должна залезть в повозку.

Колючка покачала головой, но выразить возражение смогла только протяжным стоном.

– Колючка, посмотри на меня! Мы их достанем!

Женщина немного успокоилась, к ней вернулся голос.

– Прошу.

Блажка положила руки ей лицо, чтобы унять отчаянные кивки, и помогла залезть в повозку.

К Блажке подбежал Облезлый Змей.

– Мул сбежал без своей упряжки, поэтому одну повозку придется оставить. А большинство свинов еще в загонах. У нас не хватает варваров для сопляков. Как нам защитить…

– От этих тварей нет защиты! – прошипела Блажка. – Все, что мы можем, это бежать.

Она отдала приказы соплякам, и те принялись запрягать животных. Пока они были заняты делом, Блажка собрала все копыто, кроме Баламута, который до сих пор лежал без сознания.

– Езжайте к холму Батайят, – объявила она. – Он довольно близко, чтобы вы смогли туда добраться.

Хорек был бледен от потери крови.

– А ты что будешь делать?

– Найду Овса и малышей. И Меда с Лодырем тоже.

– Ты не поедешь одна, – заявил Облезлый Змей.

– Не поедет, – сказал Колпак. – Мой свин в хлеве. Я его не оставлю.

Мертвенный взгляд бледного полукровки не предполагал возражений.

Блажка обвела остатки копыта острым взглядом.

– Холм Батайят. Встретимся там. Живи в седле.

Ответ последовал тихим хором:

– Умри на свине.

– Езжайте.

Ворота распахнулись, и Реальные ублюдки вывели народ Отрадной в ночь.

Блажка с Колпаком обменялись еле заметными кивками.

– Сначала в приют, – сказала она.

– Оставь это напоследок, – произнес Колпак нараспев. – Дети либо в безопасности с Овсом, либо уже мертвы. Если мы хотим найти Меда и Лодыря и забрать свинов, нам не следует обременять себя младенцами. Из-за них мы можем погибнуть. А если умрем мы, умрут они.

Пожалуй, это была самая длинная речь Колпака, что доводилось слышать Блажке, и каждое слово заключало в себе такой холодный, безжалостный расчет, на какой был способен только он.

И он был прав.

– Тогда в мою светлицу.

– Лучше по стене.

Вблизи ворот лестницы не было – так задумал Мед, чтобы врагу было сложнее напасть изнутри. Отправившись к лестнице, Блажка с Колпаком взобрались на парапет и побежали по нему, пока не достигли северного изгиба стены. Это был не самый быстрый путь к Блажкиной светлице, зато куда более безопасный. Колпак бежал впереди, прижимая арбалет к плечу, она – в нескольких шагах позади, с тальваром в руке.

Внизу остатки Мараных орками рассредоточились по Отрадной и боролись за жизнь. Блажка с Колпаком увидели, как один рванулся к воротам, но вздымающиеся фигуры трех гиен повалили его свина. Чуть поодаль еще двое Мараных крались пешком, перебегая между строениями от одной тени до другой. Оба истекали кровью от укусов, и только у одного оставался в руках заряженный арбалет.

Колпак пристрелил первого, прежде чем тот заметил их наверху.

Второй бросился бежать, нырнул за дом, но затем раздался собачий смех и Мараный завопил. Оба звука резко оборвались, сменившись влажным скрежетом мощных челюстей, разрывающих плоть. Блажка шикнула Колпаку, и они быстро двинулись дальше.

Вскоре они подошли к задней стене жилища садовника – большого строения в пределах броска камня от стены. Дом главного садовника, который присвоила Блажка, находился сразу за ним, так что его второй этаж возвышался над жильем остальных работников. Нигде не было видно признаков жизни – только тело Мараного лежало лицом вниз на собственных вывалившихся кишках. Блажка дала Колпаку знак прикрыть ее, спустилась с парапета, зависла на мгновение и спрыгнула вниз. Затем, не отходя от стены, прислушалась. Не было слышно ни звука, только это совсем не обнадеживало. Она потрусила к задней стене жилища, прислонилась спиной к сырцовому кирпичу и посмотрела на Колпака. Он подал знак, что все чисто.

Без пояса ей пришлось держать тальвар в зубах, чтобы взобраться по стене, и тяжелый клинок давил ей на челюсть. К счастью, строение было приземистым, с плоской крышей, так что всего один прыжок позволил Блажке уцепиться за край, после чего она подтянулась всем телом.

Колпак последовал за ней, и вскоре оба уже пригибались к крыше жилища садовника, спеша к дальнему ее концу, откуда до стен Блажкиной светлицы было достаточно близко, чтобы можно было дотянуться. Еще один прыжок, одно подтягивание – и они оказались на покатой черепичной крыше. Они поднялись к коньку и спустились с другой стороны. Балкон находился сразу под ними.

Блажка бесшумно спрыгнула на босые ноги. И у нее похолодело внутри.

Лодырь сидел у стены, опустив подбородок к груди. Его голова блестела. Мараные орками сняли с него скальп. Обогнув кровать – ту самую, что они совсем недавно делили, – Блажка ступила на липкий пол. Обойти кровь никак не получилось бы. Она залила все половицы.

Блажка хотела выругаться, но сумела издать лишь сдавленный хрип.

Волосы Лодыря оказались не единственным, что Мараные отрезали от его тела. И кастрация была даже не самым худшим.

Он все еще дышал.

Блажка села перед ним на колени. Протянула руку, но та лишь неуверенно повисла в воздухе, недалеко от его лица, и Блажка отвела ее назад. Чувство вины не позволило ей прикоснуться к Лодырю. Тем не менее он, словно почувствовав ее присутствие, открыл глаза, его веки исступленно затрепетали. Он резко вскинул руку, схватил ее за запястье, сломав незримую преграду. Его голос был почти так же слаб, как и его хватка.

– Н-не стоило… сюда… приходить.

Блажка не знала, имел он в виду себя или ее. Не знала, о какой именно части пути он сожалел. Об Уль-вундуласе. Об Отрадной. О ее кровати. Он мог подразумевать что угодно из этого. А может, и все сразу. Ему и правда стоило держаться подальше от всего этого.

Пальцы Лодыря выскользнули из ее руки, его окровавленная голова привалилась к стене. Он был едва в сознании, рот слабо пошевелился, силясь произнести что-то в бреду.

– Я могу быстро все закончить, – донесся сзади голос Колпака.

Блажка прикрыла глаза. Ее затошнило, и она встала. И не глядя потянулась к Колпаку. Он вложил арбалет ей в руки и вернулся на балкон.

Она прицелилась от бедра, точно Лодырю в сердце.

Палец напрягся на крючке.

В этот момент с балкона шикнул Колпак.

Она вышла к нему и, проследив за его пальцем, увидела движение вблизи приюта. Овес и Жрика, оба со спеленатыми свертками.

Блажка быстро выступила из тени спальни и махнула всего раз, чтобы Овес повернул к ней голову. Он сразу повел полурослицу в их сторону.

– Прикрой их, – сказала Блажка, передавая Колпаку его оружие.

Блажка взяла свой пояс с мечом. Катары все еще были в ножнах. Она подняла тальвар с пола и сунула его в пустые ножны. Вытерев ноги о постель, она нашла штаны, бригант и ботинки. Ко времени, когда Овес и Жрика вошли в комнату, она была одета. Полурослица промокла до нитки, но ребенок у нее на руках был завернут в сухое одеяло – так же, как двое, которых нес Овес.

– Метла? – спросила Блажка и поняла, каков будет ответ, даже прежде, чем Овес покачал головой.

Он уставился на Лодыря и помрачнел.

Блажка взяла ребенка у Жрики.

– Ты можешь что-нибудь для него сделать?

Единственный глаз полурослицы сузился, и она подошла, чтобы осмотреть тертого, а потом выругалась себе под нос, когда увидела, что у него между ног.

– Можем прижечь железом. Это может его убить, но он все равно умрет, если этого не сделать. Это все, что я знаю.

Овес побледнел.

– Черт.

– Сделайте это, пока мы с Колпаком не вернемся со свинами, – сказала Блажка. Затем посмотрела на Овса. – Забаррикадируй дверь внизу.

Младенец в ее руках спал, но проявлял беспокойство, измученный кошмарами этой ночи. Она положила его на кровать.

– Я отправила копыто в Батайят, – сообщила она Овсу. – Если мы не вернемся, идите туда.

Овес положил пару малышей рядом с тем, которого оставила Блажка, и снял с себя арбалет. Затем протянул его ей.

– Возьми хоть его.

– Он тебе самому нужен. – отмахнулась Блажка. – Я себе найду.

– Нужно идти, – заметил Колпак.

Они вышли тем же путем, которым пришли, – по крышам. Когда дошли до края садовничьего жилища и собирались снова воспользоваться парапетом, то увидели кое-что, заставившее их остановиться.

Одинокий пес крадучись поднимался по ближайшей лестнице. Выйдя на мостик, он потрусил в сторону ворот. Колпак не сводил с него тренчала, пока зверь не скрылся из виду.

Они обменялись взглядами, но ничего не сказали и двинулись дальше.

На северной окраине деревни пылал огонь.

Внизу показались свиные загоны. Под забором всюду валялись тела Мараных и их свинов – все погибли при попытке выбраться из этих стен через дыру, которую проделали. Помимо свежих трупов, псиных следов нигде не было видно, но дикие свины в отдельном дворике были охвачены паникой. Дверь главного загона осталась нетронутой. Блажка и Колпак спрыгнули на его крышу. Прислушались: внизу раздалось какое-то движение и донеслось раздраженное хрюканье.

Колпак практически улыбнулся от облегчения и приготовился спускаться.

Блажка ухватила его за плечо.

– Вдруг они как Сиротка?

Взгляд Колпака застыл, и он на минуту задумался.

– Оставайся тут.

Это был не приказ. Так ездок рисковал своей жизнью ради вождя.

Без всякого колебания он отошел к краю крыши хлева и спустился с нее. Она услышала, как он открыл дверь. Затем, спустя несколько напряженных мгновений, Колпак шикнул. Пробравшись вниз, Блажка нашла Колпака в одном из стойл, он седлал своего варвара.

– Это он, – сказал бледный полукровка со спокойной уверенностью.

В хлеву оказалось еще четыре свина, включая зверей Меда и Лодыря. Блажка с Колпаком быстро оседлали их всех, соединив веревками тех, кому не достанется ездока. Для себя Блажка выбрала бывшего варвара Дуболома – Трибивня; его звали так потому, что у него были оба свинодерга, но только один нижний бивень.

Они выехали, каждый вел за собой по два варвара, задержавшись, только чтобы Блажка забрала арбалет и почти пустой колчан у павшего Мараного. Дойдя по пролома, они провели свинов через развалины и пересекли устроенный Мараными трап. На дальней стороне Блажка спешилась. Большинство сорванных бревен свалилось в ров массой расщепленных кольев.

Дав Колпаку сигнал остановиться, она соскользнула по пыльному склону. Там из кучи древесины торчало тело. Хотя оно было все переломано и покрыто кровью, Блажка знала: это не Мед. У трупа было две руки. Она подобралась к нему, немного поднявшись по склону, чтобы дотянуться до головы полукровки. На нее уставились тусклые немигающие глаза.

Это оказался Сенс.

Снизу, из-под завала донесся голос.

Блажка поспешила спуститься и стала нагибаться, пытаясь разглядеть что-нибудь между беспорядочно разбросанными брусьями. Наконец, она заметила его, зажатого между досками, оставшимися от мостика на стене.

– Мед, держись.

Она свистнула Колпаку, и вместе они смогли продраться через груду дерева и освободить брата. Мед был в себе, но слаб, и выглядел более осунувшимся и бледным, чем Колпак. При падении он в нескольких местах поранил лицо, но серьезных повреждений не было. Только колотая рана, которая оставалась необработанной все время, что он здесь пролежал, лишила его сил. Пока его вытаскивали, он что-то бормотал. Только когда его подняли на ровную землю, Блажка смогла наклониться к его губам и разобрать слова:

– Стая… гиены… внутри.

– Мы знаем, Мед. Мы все отсюда уходим. – Она посмотрела на Колпака. – Он не может ехать. Давай подсадим его к тебе. Тебе придется держать его в седле. Отвези его на Батайят.

Из-за стены послышалось псиное хихиканье.

– Идти в одиночку глупо, – заявил ей Колпак, но она встала и подняла Меда.

– Мы с Овсом справимся, – ответила она, помогая им залезть на свина. – А теперь уходите.

Она сжала руку Меда, и в следующий миг Колпак толкнул варвара.

Блажка тоже залезла в седло и вернулась в проем.

Она поехала на юг, напрягая слух и по возможности держась переулков. По пути она не видела ни одного пса и боялась, что знала почему. Не успела она увидеть свою светлицу, как до нее донесся детский плач. Она отвела свинов к северной стене лавки бондаря, поглядывая на строение на другой стороне главной улицы.

Под балконом ее светлицы собралось восемь гиен – они смеялись и подпрыгивали, возбужденные голосами малышей. Одна то и дело вскакивала на задние лапы и, хихикая, царапала дверь.

Едва ли они могли проникнуть внутрь, но как теперь Блажке было вывести всех из дома?

Она спешилась, отвязала веревку от седла и быстро стреножила остальных двух свинов, но достаточно свободно, чтобы они могли выскользнуть и сбежать, если перед ними возникнет угроза. Ей нужно было только, чтобы они никуда не ушли, пока она не скажет Овсу, где они спрятаны. Затем, снова забравшись на Трибивня, она взяла в руки арбалет, зарядила и устремилась галопом. Едва выйдя из-за угла строения, она пустила стрелу, попав псу в бок. Стая встрепенулась и ринулась навстречу наступающему свину. Блажка, перезарядившись, выстрелила еще раз, но зверь оставался на ногах, когда Трибивень врезался в самую гущу стаи. Свин боднул одного, наступил на другого. Блажка тем временем уже вовсю махала тальваром.

– Свины за лавкой бондаря! – крикнула она и пришпорила Трибивня.

Хихиканье сзади оживилось.

Быстро обернувшись, она увидела, что все восемь тварей бросились за ней в погоню.

– Бегите, суки смешливые! – ухмыльнулась она.

Снова взяв арбалет, она зарядила его, повернулась в седле и пустила стрелу в ведущего пса, повалив его на землю.

Блажка хорошо знала, что нечего думать, будто демон погиб, но ей нужно было удерживать внимание стаи на себе.

Резко потянув Трибивня за левый свинодерг, она повела его по переулку между рядами домиков Отрадной. Стая следовала за ней, но строения вокруг не позволяли ей развернуться веером и окружить свина. Но Отрадная никогда не была слишком велика, и до конца переулка оставалось недолго – стена была совсем рядом. Выйдя из переулка, Блажка снова повернула влево, чтобы обогнуть восточную стену. Она вела стаю обратно к северному краю города, чтобы дать Овсу как можно больше времени и пространства.

Но стая сокращала отрыв.

Движение наверху привлекло ее внимание к парапету.

Еще один пес несся по мостику, не отставая ни на шаг.

Черт. Не все они ушли к светлице. А сколько еще таилось в засаде, ожидая Овса и остальных?

Блажка принялась кричать, орать изо всех сил, проклинать этих кровожадных псов, чтобы привлечь всех, что еще могут скрываться поблизости.

Гиена спрыгнула со стены. Блажка взмахнула арбалетом и пустила стрелу. Та попала твари в грудь, и сила удара остановила ее смертоносный прыжок.

Огромный вес пришелся на нее сбоку, выбив из седла. Блажка тяжело приземлилась и почувствовала щетину и слюнявые щелкающие челюсти. Затем, перекатившись, сбросила с себя тварь, встала и побежала. Трибивень был хорошо обучен и не сбежал, когда потерял ездока. Он ждал впереди, сражаясь с инстинктивным желанием скрыться оттуда. Стая едва не кусала Блажку за пятки, когда она запрыгнула в седло.

Трибивню не нужно было лишних приказов. Он сразу же застучал копытами, накормив пылью открытые пасти гиен.

Блажка нащупала арбалет, хотела его перезарядить, но обнаружила, что одна из направляющих погнулась. Выругавшись, она сорвала оружие с лямки и бросила его в псов.

Впереди показались еле видимые в дыму хлевы. Пожар продолжал распространяться, охватывая брошенные дома.

Огонь.

Блажка вдруг ощутила приятное злорадство. Она поняла, куда ей повести стаю. К развалинам Горнила. Она загонит тварей туда и сожжет их всех. И себя тоже, если придется.

Когда они бросились в пролом, на пути возникла нескладная фигура.

Крах.

И он тоже мог бы сгореть.

Блажка поскакала прямо туда, крича и доставая лассо.

Орк напрягся, готовясь встретить ее атаку. Блажка в последний момент резко повернула Трибивня влево. Затем выбросила веревку, обхватив Краха за шею. Тот потерял опору под ногами и упал, а Блажка толкнула свина, чтобы тот разогнался еще сильнее.

– А варвара остановить тебе хватит сил, урод тяжацкий?!

Прижавшись к седлу обеими ногами, Блажка отвела руку назад и потащила огромного орка по главной улице в сторону ворот. Крах пытался подогнуть под себя ноги, но Блажка чуть отпустила веревку, чтобы потом снова дернуть, сведя на нет все его усилия. От напряжения у нее заболело плечо, веревка впилась в руку, но Блажка превозмогала боль, чтобы ее пленник оставался на спине. Трибивень пронесся галопом через ворота. Блажка свернула его с тропы, на неровную землю, и обсыпала Краха проклятиями, когда тот наскочил на выступающие камни. Свин не мог тащить вес орка слишком долго, но им и не нужно было уходить далеко.

Стая гналась за ними, но их рычание только подстегивало Трибивня мчать вперед. Очертания Горнила уже выросли из темной равнины, приветствуя их появление.

Наконец копыта коснулись обломков, взметнув каменную пыль. Блажка выпрыгнула из седла, прежде чем поверхность успела сбить их скорость, и шлепнула Трибивня, чтобы не сбавлял ход. Когда она приземлилась ботинками на камни, Крах как раз поднялся на ноги. Блажка отпустила лассо и побежала вверх по груде развалин.

– Давай же, урод! ДАВАЙ!

Она услышала его злостный рык и шлепанье босых ног по твердому камню. Достигнув вершины, Блажка перескочила через щебень. Крах догонял. Еще мгновение – и он ее поймает. Она развернулась как раз вовремя, чтобы увернуться от его цепкой руки. Затем, пригнувшись, вынула тальвар и рубанула им – все одним движением. Оружие встретило орочье бедро, но изогнутое лезвие лишь скребнуло по нему, будто по камню. Блажка, все еще пригибаясь, вызвала на себя удар сверху вниз, но откатилась, когда Крах заглотил наживку. Его страшная рука, будто молот, стукнула по камню.

Ничего не случилось.

Теперь приблизилась стая: псы крадучись пробирались по камням, рассредоточиваясь по сторонам.

Блажка приникла спиной к груде взорванных камней. Больше ждать она не собиралась. Развернув меч острием вниз, она крепко ухватилась за рукоятку и ударила о камни. Тальвар не был приспособлен разбивать камни, как кирка, и его лезвие затупилось, едва войдя в осыпь на глубину пальца. Но этого оказалось достаточно.

Блажка улыбнулась, когда пронзенный камень зашипел.

Крах устремился к ней – Блажка отскочила в сторону. Струя изумрудного пламени вырвалась наружу, но рефлексы орка были столь же сверхъестественны, как и все в нем, и он успел отшатнуться. Гиены заскулили, когда перед их повелителем, застывшим с гримасой ненависти, ввысь взметнулся столб огня. Блажка снова вонзила меч в камни, чтобы пробиться к смерти, таящейся под ними. Поверхность загрохотала, давая понять, что зловещее вещество внутри возмущенно проснулось.

Псы завыли и бросились наутек.

Крах неустрашимо остался на месте и, сосредоточив взгляд на Блажке, двинулся в обход огня.

Дымящиеся трещины предвещали появление новых прорывов. Пылающий язычок вырвался над поверхностью на расстоянии вытянутой руки слева от Краха. Огонь орка не тронул, но жаром его обдало. Он поморщился, оскалил зубы и зарычал. От боли.

– Видишь? – съязвила Блажка. – Это дерьмо что угодно убьет.

Теперь ей оставалось просто не дать ему последовать мудрости проклятых псов.

– Стой там, где стоишь, нахрен! – закричала Блажка, подгоняя его.

Она подпрыгнула, направив решительный удар ему в глаза. Крах поймал лезвие и расколол его одним движением запястья. Затем, выбросив осколок стали, орк попытался ее схватить. Блажка, увернувшись от его рук, перекатилась, подобралась сбоку и зарядила кулаком по почке, чуть не сломав себе запястье. Он развернулся, попытался ударить ее наотмашь. Блажка резко отскочила в сторону, почувствовав, как тяжесть его руки пронзила воздух на расстоянии мизинца от ее лица. Она залезла ему под мышку и принялась колотить по яйцам, раздирая в кровь костяшки пальцев. Затем – два быстрых, жестоких удара, и она снова откатилась. Из земли в месте, где она только что находилась, вырвался Аль-Унанский огонь. Крах, прикрыв лицо руками, пошатнулся. Блажка отпрянула и изо всех сил пнула орка сзади по колену. Толкнула его плечом, пытаясь повалить на огонь, но чудовище лишь едва качнулось. Затем, приложившись коленом к его пояснице, Блажка обхватила рукой горло Краха и потянула назад, используя его подбородок как рычаг, чтобы вывести орка из равновесия. Крах бил ее, стараясь сорвать с себя, но Блажка держалась крепко и никак не отставала.

Со всех сторон из поверхности выбивались нефритовые гейзеры, и их бледная ярость пожирала тени, расплавляя камни, разрежая воздух. Блажка ждала конца. Конца Краха. Конца этой угрозы для ее народа. И своего бремени вождя. Чтобы все сгинуло в объятиях зеленого ада.

Крах схватил ее за руки. Она, отказываясь сдаваться, лизнула его лицо и со злорадной улыбкой шепнула ему на ухо по-орочьи:

– Ты слаб на вкус.

Орк пригнулся и выпрыгнул. На одно тревожное мгновение он поднял Блажку в прохладный воздух над пламенем. Она услышала свист ветра. Грохочущую землю. Но всю груду камней они не перелетели. Крах приземлился на краю области пламени, Блажка при столкновении потеряла хватку и врезалось лицом в его затылок. Черные пятна взорвались светом, когда она отскочила от его спины и кувырком покатилась по склону. Заставив себя открыть глаза, невзирая на тупую боль из разбитого носа, она обнаружила, что пламя ее не коснулось.

Краху повезло меньше.

Он брел с горки, отмахиваясь от зеленых вспышек, которые плясали на его массивном теле. Но чародейский огонь занялся на его руках, и движения орка становились все более неистовыми. Когда же стало ясно, что так пламя не погасить, он припал на колени и зарылся в землю, пытаясь унять его с ее помощью, но пользы это не принесло. Аль-Унанский огонь не сдавался.

Лицо Краха исказилось от боли и смятения. Он не кричал, не впадал в панику. Оторвав взгляд от дымящейся пыли, он нашел им Блажку, и она увидела, что его глаза горят еще большей яростью, чем пламя, что пожирет его плоть. Орк поднялся, оторвал руки от выжженной горящей земли и сделал шаг в Блажкину сторону.

Черт, он решил использовать ее план против нее. Хотел забрать ее с собой.

Блажка собралась было встать и побежать прочь, но замерла на месте, не успев подняться: путь к бегству ей преграждали пускавшие слюни псы.

Губы Краха скривились в некое подобие улыбки, а может, он просто состроил ей гримасу. Еще несколько шагов – и он ее достанет. Блажке нужно было сделать выбор: горящий орк или хохочущие псы.

Сплюнув в грязь, она бросилась к Краху.

Но прежде, чем она его достигла, – весь мир вдруг взревел.

Ослепленная внезапной болью, Блажка даже не заметила, как упала. Она закорчилась в пыли, ужасное давление нарастало внутри нее. Она закричала, и этим криком, казалось, можно было свернуть горы.

Но это был не ее голос. Она достигла предела возможности своих легких, но звук не прекращался, а становился все громче. Она попыталась подняться, но окружающий ее рев словно давил своей мощью и не давал встать. Свернувшись калачиком, она зажала уши. Шум не стихал, он пронзал ее до костей, неприятно колыхал внутренности так, что она со страхом подумала, не вывалятся ли они изо рта. Она кипела в котле грохочущей ярости, жаждая умереть, чтобы все закончилось.

И оно закончилось – так же быстро, как началось.

Дрожа, чувствуя нескончаемый треск в ушах, Блажка открыла помутневшие от слез глаза.

Она не увидела ни орка, ни стаи – только маленькую фигурку, которая приближалась к ней с потемневшей ровной поверхности, прикрывая лицо рукой.

«Зирко?»

Блажка не слышала своего голоса, и не была уверена, что произнесла имя вслух. Она поднялась на ноги, выпрямилась, но одурманенная голова наказала ее за это усилие, отключив сознание.

Глава 27

Солнце. Яркое и пронзительное.

Движение. Грубое и противное.

Звуки… звуки?

Блажка попыталась заговорить. В голове у нее раздавались неприятные вибрации. И больше ничего. Лба коснулась ладонь, мозолистая и знакомая. Снова вибрации, глубокие и чуждые. Попытавшись сосредоточить взгляд, она проследила за рукой, которой эта ладонь продолжалась.

Овес.

Он сидел на деревянной лавке, наклонившись к ней, чтобы прикоснуться и утешить. Его массивную фигуру пытался поглотить солнечный свет. Овес убрал руку и повернулся к ней широкой спиной. Рядом с ним на скамье сидела Жрика.

От резкого толчка Блажке в череп будто впились дротики, заставив снова прикрыть глаза. Когда она открыла их еще раз, то увидела, что рядом лежит Лодырь. Его голова, обмотанная грязной повязкой, покачивалась в такт движению повозки. Если бы не лихорадочный пот, блестевший на его коже, и редкие подергивания бровей, можно было сказать, что он выглядел мертвым.

Что-то продолжало время от времени мягко постукивать Блажку по голове. Вытянув шею, она разглядела грудного полукровку, который высвободился из-под одеяла и, сморщив личико, раскрыл рот. Казалось, он заорал так, что поднял бы мертвеца, но Блажка слышала лишь обрывки эхо. Еще двое детей, более спокойные, лежали рядом с первым – их всех уложили в кроватку под сиденьем.

Протянув руку, Блажка нащупала край бортика, поморщившись, подтянулась. Ей удалось сесть, но она приложила слишком много усилий. Свесив голову между колен, она попыталась перебороть тошноту. Но не смогла.

Опершись о доску подбородком, она извергла содержимое своих бурлящих кишок.

Повозка остановилась.

Рядом возникло лицо Овса. Когда рвотные позывы утихли, он вытер ей губы носовым платком. Его губы шевельнулись, и Блажка снова услышала вибрации.

«Не слышу тебя, нахрен».

Блажка почувствовала, как ее челюсть пошевелилась, вжалась в край повозки. По-видимому, она все-таки говорила.

«Черт».

Овес ответил непонятным урчанием, обняв ее лицо сильными руками. Он спросил ее о чем-то, на его запыленном лице отразилась тревога. Не имея ни малейшего понятия о том, что он сказал, Блажка покачала головой – этот ответ мог относиться к чему угодно. Нет, она не слышала. Нет, ей не хорошо. Нет, она не собирается снова сблевать.

Еще минуту помедлив, Овес отступил. Повозка качнулась, когда он выбрался из кузова. Блажка еще какое-то время провисела над бортиком.

Пока колеса стучали, катясь по Уль-вундуласу, Лодырь становился все беспокойнее. Ниже пояса он был укрыт одеялом, но, ворочаясь в лихорадке, рисковал его сбросить. В страхе увидеть результат жестокости Шишака, Блажка поправила одеяло, чтобы оно оставалось на месте.

Когда впереди показался холм Батайят, ее желудок, наконец, успокоился.

Батайят, огромное образование из выветрившейся породы, простирался на многие мили, выделяясь павшими валунами и жесткими кустарниками. Это место изобиловало провалами и пещерками, из-за чего считалось самым неудобным для патрулирования во всем уделе Ублюдков. Нередко именно здесь орки-налетчики укрывались от копыта.

Блажка могла только надеяться, что тяжаки не таились там, среди камней, прямо сейчас.

Они заметили следы других повозок. Не в силах одолеть неумолимые склоны, те стояли в тени холма, не привязанные и брошенные. Овес взял арбалет в руки и подошел к ним. Блажка попытался двинуться следом, но стоило ей подняться на бортик, как ноги ее подкосились.

Овес поспешил обратно – явно на зов Жрики – и помог Блажке сесть, прислонив к одному из колес. Он сказал что-то, очевидно, предостерегающее, а потом ушел обратно. Когда солнце уже глубоко забралось в лоно западного неба, он вернулся и привел с собой помощников.

Облезлый Змей и Тоуро положили Блажкины руки себе на плечи, помогли ей встать и наполовину повели, наполовину понесли с собой. Когда они достигли скалы, все ее усилия оказались тщетными, и полукровкам пришлось сцепить руки под ее коленями и нести так. Овес нес на плечах Лодыря. Жрика шла с младенцем. Остальных двоих детей взяли Колючка и Лопо. Дача вела распряженных свинов – горная поверхность была слишком коварна, чтобы тащить на них груз. Этой разношерстной группе пришлось несколько раз останавливаться при подъеме, и когда они достигли на скорую руку разбитого лагеря, уже совсем стемнело.

Лагерь расположился на плато широкой вершины, опоясанной вырезанными временем колоннами из сегментированного камня. Поселенцы Отрадной ютились среди валунов перед мелкими костерками. Блажку и Лодыря отнесли на участок твердой земли и положили рядом с Медом и Хорьком. Блажка пыталась возражать, и, возможно, ей даже удалось произнести несколько слов, но тело пресекло все ее попытки подняться. Она могла только лежать в ряду раненых и смотреть, как остатки ее копыта пытаются справляться сами, без ее участия. Не имея сил на что-либо большее, чем безразличные взгляды, она наблюдала, как Овес говорил с Облезлым Змеем и Баламутом, который уже очнулся после удара в голову, но ходил все еще шатаясь. Позже появился Колпак – несомненно, с докладом об обстановке на окружающей местности. Когда Овес сказал что-то и показал на свое ухо, Колпак глянул в Блажкину сторону.

Вождь оглохла. Расскажите всем. Еще одна сраная напасть в долгой череде тех, что продолжают валиться на ее копыто.

Хорек очнулся вскоре после прибытия Блажки, сел и увидел ее. Кто-то вынул стрелы из его ноги и плеча. Он что-то сказал, и его топороподобное лицо нахмурилось, когда она не ответила. Все Ублюдки научились понимать определенные жесты, когда их показывал Дуболом, но как сказать «Я тебя не слышу», она не знала. Общаться было бы несложно, но Блажка не могла себя заставить и использовала свое немощное состояние, как повод игнорировать его настойчивые призывы. Потом пришел Тоуро и все ему объяснил. Когда же сопляк ушел, Хорек сдвинул брови еще сильнее. Блажка потом еще долго чувствовала на себе его взгляд.

Мед лежал между ними, и вид у него был хуже, чем у Лодыря, – если это вообще было возможно. Один раз он очнулся и слабо протянул к ней руку. Блажка вцепилась в его пальцы.

«Оставайся со мной».

На них упала тень. Инкус. Она подсела к Блажке. И все – она просто сидела, разделяя с ней этот лишенный звуков мир.

Раненых не кормили, но дали сделать несколько жалких глотков воды. Блажка отказалась, дав Тоуро знак отдать ее порцию Меду. Он подчинился, но через несколько мгновений после того, как он ушел, к ней приблизился Овес. Он сел на корточки с лицом, выражавшим едва ли не гнев, и сунул ей бурдюк. Он сказал только одно слово. Даже в слабом свете костра движение его губ было легко различимо.

«Пей».

Блажка сделала полглотка и протянула бурдюк обратно.

Она старалась не спать, сколько могла, держась одной рукой за Меда, а вторую положив на грудь Лодырю. Она боялась, что ни один из них не увидит рассвет. Поэтому не позволяла себе закрыть глаза и не расслабляла руки, надеясь удержать в них жизнь в эту ночь.

Дерьмо.

На самом деле это они ее держали. Она боялась спать, боялась впускать тьму туда, где уже властвовала тишина. Устремив глаза к звездам, а руки – к теплу кожи, она сдерживалась, чтобы не лишиться чувств. Но хотя ее боль ослабла, а тошнота прошла совсем, истощение никуда не делось и грызло тонкую ткань ее решимости. Она сражалась с ним, но в какой-то момент потерпела поражение.

Солнце. Бледное и стылое.

Движение. И только в ее пустом животе.

Звук. Кашель. Плач. Голоса. Все искаженное, будто пробивалось сквозь мокрое сено, но звуки доносились до нее.

Она села, наклонила голову и пошевелила челюстью. Блажка поняла, что левое ухо слышит почти чисто, а в правом звук приглушен. Проверила Меда и Лодыря.

Еще живы. Оба живы.

Хорька не было.

А Инкус была.

– Слух вернулся?

– Вернулся, – ответила Блажка и чуть не зарыдала от облегчения.

Трикратка удовлетворенно кивнула и, неуклюже поднявшись на ноги, протянула руку. Блажка взялась за нее.

Встав слишком резко, она чуть не потеряла равновесие, но не дала закружившейся голове взять над собой верх. Сильная рука Инкус помогла сделать первые пару шагов. Потом Блажка отважилась идти сама, жмурясь и глубоко дыша. В остальном в дело вступили инстинкты. В лагере вдруг притихли. На мгновение Блажка решила, что снова пропал слух. А потом заметила взгляды. Поселенцы и сопляки, большинство которых сидели без дела, вдруг перестали вести праздные беседы: слова сменились эмоциями. Удивлением. Облегчением. Неприязнью. Ненавистью. Она видела их все, пусть лица, казалось, плыли и колыхались.

– Созвать копыто! – приказала она Тоуро, и получилось громче, чем она хотела. Где-то, испуганный криком, заплакал младенец. Блажка направила взгляд в его сторону. Приют теперь представлял собой просто маленькую болтливую группку посреди такого же маленького лагеря. Колючка собрала детей в такую плотную кучку, что казалось, были видны только затравленные глазки на грязных личиках. Но не все маленькие фигурки принадлежали детям.

Блажка подошла к ним, слегка пошатываясь. Без сомнения, малышам она казалась какой-нибудь пьяной каргой. Она посмотрела на Жрику.

– Ты – со мной.

Полурослица отошла от сирот, не произнеся ни слова.

Блажка повернулась, чтобы увести ее, и заметила Хорька: он стоял посреди лагеря, опираясь на грубый костыль.

– Вождь?

– Где остальные?

Хорек выдохнул с облегчением.

– На охоте.

– Когда вернутся, соберемся.

– Есть, вождь.

Оставив Хорька стоять, где стоял, Блажка двинулась дальше. Жрика – за ней следом. Выбирая самый ровный маршрут подальше от каменных пальцев на границах лагеря, она стала искать место, скрытое от лишних глаз и ушей. Всюду были скалы и колючие кусты. Блажка шагала, пока путь ей не преградило подножие выступа. Не веря, что сможет спуститься с него, не упав, Блажка нашла подходящий валун на краю и уселась на него.

Жрика встала в паре шагов, пытливо глядя на нее своим единственным глазом.

– Это была ты, – сказала Блажка. – Тот адский шум, который разорвал Сиротку. Ты. И когда был орк – тоже.

Полурослица хранила молчание.

– Наверное, мне стоит тебя поблагодарить, – продолжила Блажка, – но еще очень хочется схватить тебя и сбросить с этой долбаной скалы. Я тебя приняла, зная, что ты принесешь пользу. Но ты скрыла, что именно это за польза. Что еще ты скрываешь?

Жрика сложила руки на груди.

– Ты скрываешься от Зирко, это я знаю, – сказала Блажка. Крошечная тень сомнения слегка омрачила взгляд одинокого глаза. – Я не дура, нахрен, Жрика. Я знаю, кто ты и почему Страва хочет тебя вернуть.

– Ты ничего обо мне не знаешь, девка-полукровка.

Блажка встала.

– Ва. Гара. Аттукхан.

Полурослица распахнула глаза.

– Я не говорю по-уньярски, – призналась Блажка, – но я чертовски хорошо знаю, что это значит. То и дело слышу это с тех пор, как ушел полукровка, которого я люблю. Слышала даже, когда была в Страве в последний раз. Уньяры, у которых я жила, были стариками и считали, что я сплю, но говорить шепотом у них совсем не получалось. Они друг друга не слышат. И теперь благодаря тебе я кое-что в этом смыслю. Не знаю откуда, но уньяры в курсе, что я возлежала с их прекрасным героем, Ва Гара Аттукхан. Может, они думают, что я скоро выдавлю им из щелки перерожденного Белико. Но это неважно. А что важно? Я не только трахалась с Рукой Аттукхана, я знаю и о том, как он получил это проклятое имя. В тебе тоже есть какая-то древняя священная реликвия, как и у него. И не пытайся это отрицать, потому что я знаю, что эта сила из себя представляет, и чертовски хорошо понимаю, что ты дважды использовала ее, чтобы убить то, что угрожало моему копыту.

– Ты не…

– Ты это сделала.

– Я не убивала долбаного орка! – Полурослица сделала шаг вперед, но ее руки оставались неподвижны. – Если бы я это сделала, тебя бы сейчас тоже не было в живых. Так что можешь три раза сказать мне спасибо. Или же поберечь свои благодарности и просто перестать меня расспрашивать.

– Этого я сделать не могу. Ты единственное оружие, которое у меня есть, чтобы спасти копыто от разрушений.

– Твое копыто уже разрушено, девка.

Теперь вперед шагнула Блажка.

– Оно не разрушено, пока каждый из Ублюдков не будет мертв.

– Ладно, я не Ублюдок. И я ничего не должна ни тебе, ни кому-то из вас.

– Покажи ей, Жрика, – произнес низкий голос.

Сосредоточенные на том, чтобы буравить друг дружку взглядами, ни Блажка, ни Жрика не заметили, как к ним подошел Овес. Он находился в считаных шагах от полурослицы, и когда та обернулась, проделал оставшуюся часть пути.

– Прошу, – продолжил он, опустившись на колени, чтобы заглянуть ей в глаза.

Жрика долго смотрела на него, потом коснулась его бородатой щеки своей смуглой рукой. Она вздохнула и повернулась к Блажке. Полурослица медленно сняла повязку с глаза. Под ним Блажка с удивлением увидела закрытое веко – слегка припухшее, но в остальном целое. Под тонкой кожей что-то пошевелилось – точно как когда кто-то видит сон и его глаз вращается под веком. Когда глаз открылся, Блажка отпрянула.

Оттуда скользнул розовый и влажный язык. Медленный, ищущий, он изогнулся и прошелся вдоль верхнего века Жрики, между ресниц, будто хотел слизать с них застрявшие капельки вина. Жрика приложила к своему ужасному придатку ладонь, и ее лицо исказилось от боли, она отвернулась. Затем нацепила повязку и больше не поднимала взгляда.

– Ты смекалистая, девка, – сказала Жрика. – Все так, как ты сказала. Во мне есть кое-что, чего хочет Зирко. То, что я нашла давно, когда была преданным паломником. Многие из нас покидают Страву, чтобы всю жизнь копаться в земле, но так ничего и не находят. – Полурослица горько хмыкнула и, наконец посмотрев на Блажку, с неприкрытой ненавистью указала на повязку. – А я нашла это. Стала сосудом, а это требует жертв. Мне нравилось разговаривать, чувствовать вкус еды, и я не захотела вырывать себе язык, поэтому отдала глаз. Вера заставляет тебя идти на подобное. А истина заставляет пожалеть о том, что ты вообще во что-то верила.

– Истина? – переспросила Блажка, все более тревожась, сама не зная почему.

Жрика безрадостно рассмеялась.

– Я получила не кость руки воина, девка. Если бы уньяры чествовали меня, как твоего хахаля, то по всей Страве только и было бы слышно: «Ду Кхалой Белико».

Блажке было знакомо только одно из трех слов, и от его звучания у нее по коже пробежал холодок.

– Белико?

– Голос Белико, – произнесла Жрика насмешливым, почти издевательским тоном. – Зирко заявляет, что говорит от имени Хозяина-Раба, но только у меня – его настоящая чесалка. Слово божье звучит у меня в голове, и это не какое-нибудь поэтическое выражение.

Блажка, еще сидящая на корточках, подняла глаза на Овса.

– И ты это знал?

– Не все, – ответил он. – Знал, что она не вернется в Страву. Она мне это в Яме сказала. Но я не подозревал, что она как Шакал. Пока она тебя не спасла, пока не прогнала того орка.

– Прогнала? – Блажке не понравился взгляд, которым смотрел на нее трикрат. – Я уверена, он сдох.

– Я же тебе говорила, что нет, – сказала Жрика.

– Аль-Унанский огонь…

Полурослица перебила ее:

– Дыхание божье задувает все свечи.

– Тебе нужно было дать ему сгореть, нахрен! – рявкнула Блажка. – А не меня спасать.

– Я это сделала не ради тебя, – ответила Жрика. И указала большим пальцем на Овса. – Ради него. Иначе он сам бы туда рванул и попытался стать героем. Зажарился бы вместе с тобой, осел упрямый.

Овес не испытывал раскаяния.

– Я собирался идти за тобой, но Жрика удержала меня и выпустила этот… э-э, голос, наверное. Так она потом объяснила.

Блажка попыталась найти в себе благодарность. Она ее чувствовала, но эта благодарность находилась слишком глубоко под грудой отчаяния от того, что Крах остался жив. Но все же смогла одобрительно кивнуть.

– Почему ты боишься Стравы? – спросила она у Жрики. – Они же так поклоняются Шакалу. Если в тебе правда кусок Белико, разве они не сделают тебя Верховной жрицей или вроде того?

Жрика усмехнулась.

– Скорее всего. Но вопрос не в том, что сделают уньяры, а в том, что сделает Зирко. И Белико. Боги не слишком отличаются от нас. Им не очень нравится, когда их порабощают. Как ты сама слышала, Белико довольно рассержен. И если позволить ему выразить свое недовольство, то Страва долго не простоит. Зирко, возможно, и удастся его усмирить, но мне не хочется проверять. Как бы то ни было, я не выживу, в этом я уверена. Так что я лучше еще поживу. И пусть поживут мои сородичи и уньяры, и пусть довольствуются своей верой.

Блажке не хотелось углубляться в проблемы богов и жрецов. Религия была чертовски опасной штукой, и копыта в ней совершенно не нуждались. Она знала достаточно, чтобы понимать, почему Жрика хранит свои секреты. На самом деле Блажке нужен был ответ только на один вопрос.

– А ты могла бы убить орка? Если предоставится другой шанс?

– Другого шанса не будет, – ответила Жрика. – Я уже дважды рискнула ради вас, выдала себя перед Зирко. Не думай, что несколько десятков миль помешали ему услышать бога. Я была готова сбежать уже после первого раза, когда та чертова свинья съехала с катушек. Все ждала, когда уньярские всадники покажутся на горизонте. Сейчас они точно в пути. И я не хочу, чтобы они услышали еще одно эхо и знали, куда скакать. Поэтому вот что я скажу: тот тяжак очень силен. Мало кого в этом мире хватило бы на то, чтобы устоять перед криком Белико. Я сдерживала Хозяина-Раба, насколько могла, чтобы спасти тебя, но даже если бы я этого не…

– Ты думаешь, тот орк все равно бы выжил? – спросил Овес встревоженно.

Жрика только пожала плечами.

– Это неважно. Потому что Белико будет молчать. По крайней мере, пока я не окажусь в нескольких лигах отсюда. – Она пристально посмотрела на Овса. – Ты поклялся, что никогда не отдашь меня, Идрис.

– Поклялся.

Его ответ предназначался для Блажки.

– У меня нет никакого желания отдавать тебя Зирко, – заверила она Жрику. – Овес сдержит свое слово, пока оно не ставит под угрозу копыто. Я благодарю тебя за тот риск, что ты приняла.

– И это значит, что ты не будешь сбрасывать меня со скалы? – спросила Жрика, ее тон стал беззаботным.

– Пока Белико не прикажет, не буду, – ответила Блажка. – Оставайся с нами, сколько пожелаешь. Но знай: если уйдешь – то уйдешь одна.

– Ну и отлично.

Блажка махнула рукой Овсу.

– Мне нужно поговорить с копытом.

Реальные ублюдки собрались возле своих раненых. Блажка вопреки кодексу и традиции приказала явиться также соплякам, они более чем заслужили право выслушать то, что будет сказано. Мед пришел в себя, но его дыхание было хриплым и прерывистым. Блажка присела с ним рядом, копыто – вокруг. Посвященные братья сидели на коленях или на корточках, сопляки стояли позади них.

– Так что теперь? – спросил Баламут, нарушая молчание.

По крайней мере на это у Блажки был ответ.

– Ближайшее поселение – Трикрепость. Мараных орками больше нет. Шишак привел все свое копыто, чтобы истребить нас, и был укушен гадюкой, которую подложил нам в постель. Так что нахрен его и его копыто. Что принадлежало им – теперь наше.

Облезлый Змей почесал покрытую шрамами руку.

– Разве в их крепости нет гарнизона?

– Сомневаюсь, – ответил Хорек. – Мараные принимали только троекровных. А их вообще немного, поэтому держать претендентов им было практически невозможно.

Облезлый Змей не был так уверен.

– А кто тогда охраняет крепость?

– Рабы.

Все головы повернулись к Колпаку. От звучания его голоса всем стало еще неуютнее, чем обычно.

– Это просто кочевничья байка, – заявил Хорек, но даже он, казалось, сомневался.

Копыта полуорков выросли из рабства. Поскольку мужчины-полукровки бесплодны, они не наследовали то, что имели, а присваивали. Основатели копыт были рабами и ходили в цепях под бичом Гиспарты. И теперь, притом что в каждой пылинке, сдуваемой ветром в Уделье, ощущались его тяготы и жестокости, держать рабов здесь было запрещено. Колпак был прав: Мараные орками пренебрегали ограничениями. Но Хорек тоже не ошибся: об этом судачили одни только кочевники – те самые, кого Мараные никогда не приветствовали и открыто презирали.

– Если это так, – сказала Блажка копыту, – то Трикрепость легче будет взять. Без хозяев рабы будут только благодарны. Зачем проливать кровь, когда тебе дарована свобода? Но нам нужно идти. Нашим поселенцам необходимы надежные стены и полные склады припасов. В Трикрепости есть и то, и другое.

Копыто начало расходиться. Когда посвященные братья вставали со своих мест, между ними вдруг поднялась дрожащая рука.

– Нет, – прохрипел Мед.

Блажка, сидевшая совсем близко, едва его слышала, но было очевидно, что он не согласен.

Хорек присел рядом, взял его руку в свои.

– Что ты сказал, брат?

– Я… голосую против.

Традиция взяла верх. Не нуждаясь в специальном приказе, сопляки отошли, чтобы Ублюдки смогли собраться вместе.

– Что тебе не нравится, Мед? – спросила Блажка, все еще гладя его по лбу.

– Трикрепость. Не безопасна. Орк… стая… они пойдут за нами. Нужно идти туда, куда они не придут.

– Куда? – спросил Облезлый Змей, присаживаясь на колени напротив Хорька и кладя руку Меду на плечо.

– Псово… ущелье.

Братья обменялись взглядами, будто спрашивая: в своем ли уме их раненый товарищ?

Блажка знала, что он мыслит ясно. Это был не первый раз, когда он выражал эту идею.

– Рога могут нас не принять, Мед. Они вполне могут нас поубивать.

– Певчий уже среди них, – сказал Хорек.

– По их приглашению, – напомнила ему Блажка.

Каждый выдох Меда отдавал хрипом.

– Они примут тебя. Если нет… ты умрешь. Так же, как в любом другом месте. Ни одна крепость не сможет защитить копыто от Краха-из-Плоти. Рога смогут, если захотят.

– У ржавокожих есть сильные стороны, вождь, – настаивал Хорек. – Могут поставить нашего парня на ноги.

Мед слабо потянул Хорька за руки.

– Не поможет.

– Да хрен, – сказал Хорек. – Подлечили раз, подлечат и еще.

– У меня… остались мгновения, не мили.

Хорек состроил гримасу, и Змей издал болезненный стон.

Блажка наклонилась к Меду и прошептала:

– Ты остаешься с нами, нахрен. Слышишь? Ты нам нужен.

Мед пошевелил губами, щелкнул языком, каждое слово вырывалось у него с боем.

– Ми’хауа. Тиоспа. Ашуте. Онафит.

– Ты знаешь, мой эльфийский – дерьмо. Поэтому ты и должен остаться. – Но он начал терять сознание. Его веки трепетали, глаза закатывались. – Чтоб тебя, Мед!

– Ты… выучишь, – прошипел он. Он сглотнул, сделал глубокий вдох, сумел кое-как повысить голос. – Сейчас… посади м-меня на… моего свина.

Хорек метнул взгляд в сторону Блажки, быстро покачал головой, скривил лицо.

Облезлый Змей яростно хлопнул себя по обожженной руке.

– Нет, брат! Ты поможешь мне через это пройти. Помнишь? Сейчас пора тебя отсюда вытащить. Открывай же глаза!

Но Мед быстро угасал.

Колпак зашевелился первым.

Взяв Меда за плечи, он медленно его приподнял. Стиснув зубы от горя, смирившись, Блажка стала ему помогать, поддерживая голову павшего ездока. Овес взял за ноги, Хорек со Змеем – подперли спину. Баламут побежал туда, где стояли стреноженные варвары, отвязал свина Меда и привел его.

Играя желваками, пытаясь сдержать слезы, Реальные ублюдки подняли Меда на спину его зверя, обступили его и продержали до тех пор, пока он не исполнил клятву.

Глава 28

Пара сопляков подвели Изабет к двери и заставили постучать, несмотря на то, что это был вход в ее собственную светлицу. Ответа не последовало. Она тронула задвижку – та оказалась открытой, и она толкнула дверь. Нижнюю комнату освещал камин. Перед ним стоял Зирко и разжигал пламя. Повернувшись, он улыбнулся и поднял кочергу. Та была обжигающе белой. Мозжок крепко держал Лодыря прямо над столом, за которым голосовали Серые ублюдки, – гробоподобным, ощетинившимся воткнутыми в него топорами. Лодырь закричал, член его был возбужден. Зирко приблизился к нему с кочергой.

Изабет поспешила мимо, чтобы не слышать шипения, поднимаясь по лестнице.

Дверь в ее спальню не поддавалась – пришлось еще раз постучать. Та открылась – внутри стоял Мелочник. Старый жилистый хилячный с кислым лицом пригласил ее взмахом руки. Затем, отвернувшись, принялся ходить между заплесневелыми штабелями склада. Спутанные космы падали на его костлявый зад. Изабет было тяжело за ним поспевать. Мелочник повернул за угол и исчез. Она устремилась между бочек и ящиков, мотков веревки, крюков с седельной кожей. Она обогнула угол, но старого квартирмейстера нигде не было.

Зная, что ей нужно сделать, Изабет сняла с одной из полок седло. Ремень подпруги пора было сменить, как и кожу на левом стремени, но Мелочник не отстанет, пока она не очистит и не отполирует все седло целиком. Взвалив свою первую работу этого дня на плечо, Изабет прошла в заднюю часть склада – там было лучшее освещение. Приблизившись к верстаку, она услышала довольное кряхтение и слабые стоны: там склонилась Колючка, ее тяжелые груди болтались из стороны в сторону. Изабет была рада видеть, что она больше не такая изможденная. Женщина стонала, раскачиваясь над верстаком, – а сзади ее нахлобучивал Шишак. Он обильно потел, его лысая голова вся блестела, у него капало из носа на Колючкину спину.

Изабет хотела сказать им уйти куда-нибудь, дать ей поработать, но слова отказались формироваться у нее на языке.

Из грудей Колючки сочилось молоко, бежало по верстаку и падало на пол. Заметив это, она поднялась и протянула руку назад, раздраженно пошлепала Шишака по животу, пока тот не прекратил свои энергичные усилия. Колючка встала и отошла – ее полные губы и бедра дрожали, когда она прошмыгнула мимо Изабет.

Шишак жестом подозвал ее к себе.

Изабет, покачав головой, отвернулась, чтобы уйти, но трикрат метнулся к ней и схватил за руку. Она выронила седло. Шишак толкнул ее к стеллажу, заваленному сгнившими бригантами. Затем левой рукой схватил ее лицо, заставляя посмотреть на себя.

– Уверена, что хочешь этого? – спросил он не своим голосом. Это был глухой, безжизненный, лишенный жалости голос.

Изабет вызывающе кивнула.

Шишак погладил ее груди, просунул руку за пояс ее штанов и разорвал их.

– Вступай в мое копыто, девка, и это войдет в твою жизнь. – Сухой, скрипучий голос.

– Будешь ездить в патрули. Драться с тяжаками. Все, что захочешь. Но мое слово – закон. И ты этого никогда не изменишь. Какое бы поручение, какой бы приказ я ни дал – ты выполнишь.

Голос становился все отчаяннее, Шишак задыхался. Он жаждал быть грозным карателем – но плоть его не слушалась. Шишак заскрежетал челюстью, зарычал, промеж его зубов вылетела слюна. Он опустил глаза на свой пах – Блажка проследила за его взглядом.

Член выглядел опухшим, но вялым – он висел бесформенным бледным стручком. Шишак опустил руку, чтобы обхватить свой ужасный отросток, попытался движениями пальцев, обернутых льняной тканью, вдохнуть в него жизнь.

Но все было тщетно.

От убрал руку, заехал Изабет в челюсть, вынудив заглянуть прямо в глаза, полные ярости и охваченные болезнью. Его голова была обернута той же запятнанной льняной тканью, что и руки. Из-под повязки выбивались тонкие бесцветные волосы. Ноздри Изабет наполнил кислый тошнотворный запах застарелого пота и свежего гноя.

Ваятель больно стиснул ее челюсть и дернул рукой так, что ее голова ударилась о деревянную балку.

– Это ничего не меняет, – проговорил он своим мерзким голосом. – Щелкам вроде тебя не место среди Ублюдков. Щелки вроде тебя хороши только для двух дел. Чтобы их трахать и… чтобы они…

– Блажка!

Голос Овса вырвал ее из тревожного сна, его рука лежала на ее плече.

Блажка приподнялась. Ее голова и плечи покоились на седле, остальное тело распростерлось на голой земле.

– Пора ехать, – сообщил Овес.

– Точно, – ответила Блажка, стряхивая с себя зловещие пальцы сновидений.

От пробуждения легче не стало. Мед по-прежнему был мертв и лежал под грудой камней на вершине Батайята. Блажкины подопечные по-прежнему были охвачены страхом и страдали от голода в этом вынужденном путешествии на запретные земли, а к ней самой так полностью и не вернулся слух в правом ухе. Поэтому, наверное, Овсу и оказалось так непросто ее добудиться. Поэтому – и еще потому, что она была чертовски уставшей, опустошенной и измученной.

Она почесала голову и на мгновение вздрогнула, ощутив необычную гладкость по бокам. И только тогда вспомнила: она попросила Жрику выбрить ей волосы, как у Меда, – на манер Рогов. Ловкая и умелая полурослица не сказала ничего такого, отчего Блажка почувствовала бы себя глупо, обращаясь с такой просьбой. Она отсекла Блажке ее косы, каждая с руку длиной, и тщательно выбрила кожу над ушами. Но если тогда это казалось данью уважения павшему ездоку, то теперь лишь служило явным, болезненным напоминанием об утрате.

С тех пор, как они покинули холм Батайят, прошло уже два дня. Они все спускались с обеими повозками, держа курс на север. Нихапсани и Палла – свины Меда и Лодыря – стали тягловыми животными и тянули повозку копыта, и правил ими Хорек, все твердивший, что достаточно здоров, чтобы ехать верхом. Но Блажка не хотела рисковать им. Основной урон от стрелы, вонзившейся ему в лопатку, принял его бригант, однако та, что впилась ему в бедро, вошла достаточно глубоко. Сейчас рана затянулась, и на ноге была повязка, но в седле ему могло стать хуже. В итоге вопрос решился лишь после строгого приказа. Спальную повозку занял Лодырь и сироты. Остальные жители Отрадной шли пешком, выстроившись в шеренгу вслед за повозкой, что тянули мулы, – в ней ехали самые младшие дети. Ублюдки ехали верхом, ограждая вялую процессию со всех сторон, – в этом им помогали Тоуро и Петро. Блажка вернула Щелкочеса, избавив себя от необходимости ехать на свине мертвого брата.

Продвигались они мучительно медленно. Пустоши не были благосклонны ни к тем, кто ехал в повозке, ни к тем, кто шагал пешком. Стояла духота, поверхность была неровная, вся усеянная сухими оврагами и засоренная обломками камней.

После того как они перешли вброд реку Люсию, Блажка объявила остановку, позволив всем развалиться вдоль северного берега. Те, кто умел, попытались рыбачить и наловили достаточно рыбы, чтобы накормить детей и еще нескольких человек. Далее, если они пойдут отсюда до Псового ущелья, воды будет мало. Можно было двинуться на запад, следуя вдоль Люсии, пока та не встретится с Алундрой, а потом повернуть на север. Тогда о воде беспокоиться не придется, но такой маршрут прибавит к их путешествию больше чем неделю, а поселенцы едва ли были готовы ускорить шаг. Каждый день на просторе Уделья грозил им нападением орка и его стаи.

И это только одна из самых вероятных угроз.

Тяжаки, кентавры, банда дезертиров из гиспартской кавалерии… черт, да даже кавалеро – кто угодно мог положить конец их несчастному каравану.

Поэтому стоял выбор: идти вдоль рек, чтобы не умереть от жажды, но увеличить шанс быть атакованными, или, рискнув пуститься по неумолимым пустошам, поспешить к Умбровым горам. Как и все в Уль-вундуласе, выбор был не из легких.

Суровая правда заключалась в том, что последние два года отняли у поселенцев самых слабых и пожилых. Остались только молодые, выносливые и проворные – те, кто выдержал многомесячный голод, справился со всеми тяготами лучше соседей. Такие бы выдержали и десятки миль по сухой, выжженной солнцем земле. Но нападение безжалостных убийц не пережил бы никто.

И все же ко времени, когда Овес разбудил ее, Блажка еще не определилась.

– Колпак вернулся? – спросила она, ей в ответ покачали головой.

– Пока нет.

Блажка отправила его на разведку на север, пока остальная группа остановилась на ночной отдых, а Ублюдки дежурили длинными сменами.

Рассвет уже наступил, но их разведчик так и не объявился. Колпак мог легко выследить караван, независимо от того, куда бы они ни направились, но Блажка предпочла облегчить ему возращение.

– Давай поведем всех на север, – сказала она Овсу. – Как бы медленно они ни шли, если Колпак скажет нам держаться берега, то мы сможем повернуть на запад, не потеряв много времени, а потом снова выйти к реке, когда она сделает изгиб. Но начиная с этого момента нам придется ограничить расход воды. Удостоверься, что все это понимают.

У них с собой было мало емкостей, где можно нести воду.

Жители Отрадной расположились в лагере отдельными кучками, больше из страха и нерешительности, чем верности и уверенности. Блажкино внимание привлек мужчина, крепко прижимавший к себе жену и достававшую ему до бедра дочурку.

Она даже не знала, как их зовут. Ей было важно только, чтобы они остались живы.

– Пошли.

Без повозок и медлительных поселенцев копыто достигло бы гор меньше чем за три дня, но они были вынуждены сдерживать своих свинов. Это расходовало терпение и варваров, и ездоков. Блажке приходилось то и дело кричать на Баламута, когда тот удалялся слишком далеко вперед. Однажды ей даже пришлось ускорить Щелка, чтобы его догнать и сделать молодому ездоку выговор за то, что оставил дыру в защитном кольце.

Колпак вернулся в середине утра с безрадостным докладом. На много миль вперед, на день, а то и два пути, никакой воды нет.

Это было неудивительно, но все же Блажка надеялась, что им хоть здесь повезет.

– Идем дальше, – решила она. – Если завтра будет то же самое, сменим курс и пойдем длинным путем.

Ночные проезды были для копыта не в новинку, а зрение и свинов, и полуорков позволяло видеть в темноте. Хиляки, однако, таким преимуществом не обладали. С закатами их марш прекращался и начиналась очередная долгая ночь, теперь на пыльной равнине, без крова над головой и без успокаивающей реки по соседству. Поселенцы начали выражать сомнения. Блажка слышала, как они переговаривались в своих кучках приглушенными голосами, а потом замолкали, когда кто-нибудь из Ублюдков подбирался ближе. Она игнорировала это, списывая их страхи на темноту и веря, что они рассеиваются днем.

Во время своей смены Блажка размеренно ехала мимо ютящихся теней, на достаточном отдалении, чтобы их не беспокоил стук копыт. Сейчас дежурили Облезлый Змей и Тоуро, наматывая круги друг за другом. Все было тихо, но Тоуро казался рассеянным и встревоженным, то и дело поглядывая на спящие фигуры в лагере.

– В чем дело? – спросила Блажка, останавливая сопляка на четвертом круге.

– Ни в чем, вождь, – ответил он, глядя виновато и испуганно. – Наверное… то есть ничего такого. Не могу… э-э, я не уверен, нужно ли говорить.

– Нужно.

Тоуро проглотил ком в горле.

– Вам, может быть, стоит проехать рядом с местом, где спит Петро. Посмотреть, все ли… там в порядке.

Недовольная манерами сопляка, Блажка все же вняла его совету. Петро расстелил спальный мешок на краю лагеря. Когда Блажка подъехала ближе, то увидела, что он был не один. Движения под одеялом прекратились, но спрятаться никто не попытался. На миг задержавшись, Блажка повернула свина и оставила Петро решать, что ему делать, самому. Кто она такая, чтобы запрещать своим парням то немногое, что у них осталось? С кем бы сопляк там ни ночевал, ей наверняка это тоже было нужно. Может, они и пожалеют о недостатке сна утром, но, черт, у них и так почти не было ни еды, ни питья, ни надежды. Пусть будет хотя бы это.

Вернувшись к Тоуро, Блажка ободряюще ему улыбнулась.

– Не о чем беспокоиться.

Сопляк явно испытал облегчение.

– Хорошо. Я просто хотел… не знаю. Хорошо, что вы в курсе.

Блажка указала подбородком на темноту.

– Если будешь так же бдителен, глядя в ту сторону, все будет хорошо.

– Да, вождь.

Когда Овес сменил ее, Блажка стреножила Щелкочеса рядом с остальными свинами и потащилась на свой клочок земли. Но и этой крупинки покоя ей было не получить: ее уже поджидала Жрика.

– Бедный кастрат проснулся, – сообщила полурослица. – Я дала ему попить. Он спросил тебя.

Блажка, усталая, направилась к повозке копыта, но шаги ее замедляла не только усталость.

Лодырь приподнялся на кровати, его залитое лунным светом лицо резко выделялось среди густых теней. Только его глаза шевельнулись, когда она подошла и встала у борта. В них стояли слезы боли. После дней, проведенных в лихорадочном оцепенении, у него впали щеки и глаза. Потрескавшиеся губы еще сохраняли цвет благодаря воде, которой поила его Жрика.

– Ты… спаслась? – спросил он ломким голосом.

Блажка подавила в себе дрожь и постаралась подобрать нужные слова, хотя и знала, что таковых не существовало.

– Выбора не было. Если бы осталась, попыталась до тебя дотянуться…

– Нет. – Лодырь покачал перевязанной головой, подавшись корпусом на краю скамьи. – Нет, ты спаслась от… не ранена?

Его слова будто ударили железными кулаками ей в живот. Черт, так он об этом беспокоился? Она чуть не солгала, чуть не рассказала ему, что каждый из парней Шишака по очереди надругался над ней. Это освободило бы ее от вины, с помощью лжи сгладив тяжесть страданий. Но это лишь облегчило бы ее душу, ничего не сделав для несчастного полуорка.

– Я не ранена, – ответила она.

На лице Лодыря отразилось облегчение, тотчас сменившееся мучительной болью, порожденной его ненужной любезностью. В цивилизованных краях правили странные идеалы. Такие никогда не приживались в Уделье, но Блажка надеялась, что этот единственный их приверженец тут не погибнет вместе с ними.

– Завтра будет тяжело, Лодырь. Теперь, когда ты пришел в себя, толкотню в дороге будет непросто выдержать. Но знай: мы едем в земли эльфов. У них есть хорошие целители…

Несчастный тертый испустил странную череду прерывистых вздохов. Блажка не сразу поняла, что он смеялся, пытаясь сдерживать свои движения, чтобы не стало больнее.

– Остроухие смогут заново вырастить мне яйца? Вот уж воистину волшебный народец. Как думаешь, они заставят меня выбирать между корзинкой с орехами и волосами? Потому что это будет трудный выбор. Волосы у меня были отменные. – Он смеялся, пока приступ веселья не превратился в стыдливые всхлипы. – Наверное, вам лучше бросить меня здесь. Только дай мне нож. Я закончу… закончу то, что начали те троекровные дикари.

Блажка постояла с минуту, неподвижно глядя на плачущего тертого.

«Ну нахрен».

Она протянула руку над бортом и положила на его лицо. Прикосновение заставило его поднять глаза, в них читался стыд. Проклиная свою беспомощность, она осторожно забралась в повозку, устроилась рядом с Лодырем и приласкала его, обхватив голову руками. Если она этим утром проснулась от кошмара, то Лодырь, когда открыл глаза, оказался в нем. Она держала его, пока он мирился с болью и утратой. Она не могла этого постичь, зато знала кое-что о страхе – то, что он сейчас чувствовал. Страх перед тем, что должно произойти в жизни, которую он сам выбрал, но которая оказалась очень далека от ожиданий.

Жизнь в копыте имела свою цену – она стоила крови и плоти, и отказать в этой выплате редко кому удавалось. Ее у тебя просто вырывали жадными руками и обгладывали хищными зубами, никогда не насыщаясь. В будущем Уль-вундулас потребует большего и от Лодыря, и от Блажки, всему свое время. Им придется принести больше жертв, чтобы выжить. В этом знании заключалась пусть небольшая, но все же мощная сила. Благодаря ему Блажка и научилась быть ездоком, благодаря ему стала вождем, благодаря ему выжила. Уделье придавало тебе форму, и часто этот процесс оказывался жесток. Но какая бы форма ни пережила прикосновение этого знания, она становилась лучше приспособлена к тому, чтобы выдержать его следующую ласку и следующий сокрушительный кулак. И совсем не важно, понравится ли тебе, кем ты стал. Важно лишь то, что ты оставался жив. Лодырь больше не будет смазлив. Не будет знаменитым любовником. Он приехал в Уделье и попался в ловушку. Но он не был готов к столь жестокой истине. Сейчас наступило время оплакать то, что у него отняли.

Блажка хорошо понимала, насколько это важно.

Утро выдалось жарким, под стать темпераменту поселенцев. Когда было приказано выходить в путь, вокруг повозки тележника собралось несколько десятков человек. Среди них был Глаусио.

– Не уверен, что нам следует продолжать идти так же, – заявил мужчина с залысинами, отчаянно стараясь, чтобы его голос звучал жестче, хотя в лице его не было ни намека на решительность.

– Я уверена, – ответила Блажка, стоя перед группой несогласных. Она чувствовала на себе взгляды остальных членов каравана, слышала тяжелые шаги Овса, который остановился у нее за спиной. – Еще несколько дней, и мы будем в безопасности.

Глаусио заколебался перед стальной маской, которую надела Блажка, но тут вступил тележник. Это был старый, горбоносый хрыч из Анвильи, который на своем веку повидал мало мира и много Уль-вундуласа, дурень до мозга костей.

– Эльфы не терпят посторонних! Эти ржавокожие повалят нас, проткнут копьями и оставят стервятникам, как только мы ступим на их землю.

– У нас есть разрешение, Гуарин, – солгала Блажка. – Рога дадут вам кров.

Тут Глаусио снова подал голос:

– Как и кастиль. Нам лучше быть там, среди кавалеро.

Это вызвало гул одобрения и поддержки толпы.

Блажка посмотрела на Глаусио.

– А что случилось со страхом призыва в армию? И нежеланием того, чтобы ваши женщины превратились в барачных шлюх? – Щуплый мужчина лишь потупил взгляд. Блажка указала на северо-запад, повысив голос для всей группы. – Кастиль в ту сторону. До нее идти недели две. Это долгий путь. И небезопасный. Так что давайте с этим покончим. Мы теряем дневное время.

Гуарин резко огрызнулся.

– Небезопасный? А где нам не грозила опасность? Точно не в Отрадной! Мы и сейчас не в безопасности. И никогда не будем, пока идем с вами!

Люди за его спиной приободрились от его смелости. Блажка видела, как они закивали головами, подтверждая его слова.

– Ты прав, – сказала она. – Нигде не безопасно. Но вам и вашим детям лучше идти с копытом, чем без.

– Это не так!

Блажка обернулась на женский голос. Эта женщина не была в группе тележника – она стояла рядом с повозкой копыта. Она была вдовой кожевника.

Хорек уже залез на скамью извозчика. Он смотрел сверху вниз на свою любовницу, немного сбитый с толку.

– Эстефания… ты что это делаешь?

Женщина скрывала свой страх за неистовой яростью.

– Вот что копыто с нами сделало!

– Фания! – рявкнул Хорек. Он не столько сердился, сколько испугался.

Черт. Блажка слишком поздно поняла, о чем Хорек, должно быть, ей рассказал.

Он наклонился со своей скамьи, попытался оттащить ее, но женщина отмахнулась и отошла так, чтобы он не достал. Лицо у Эстефании было осунувшееся, почти тощее, а безумные глаза и сверкающие зубы казались слишком большими. Она указала пальцем на Блажку.

– Дьявольские псы приходят только когда она рядом! Поэтому она и хочет поставить наши жизни перед остроухими! Думает, они каким-то колдовством смогут ее спасти!

Хорек сыпал проклятия, пока поднимался со скамьи, чтобы спуститься и прервать тираду своей койкогрелки, но был не так быстр из-за раненой ноги.

– Сиди смирно, Хорь, – сказала Блажка, спокойно поднимая руку. Топоролицый полукровка затих, но не сел.

Блажка отвела глаза от вдовы и, оглядев несогласных, заговорила:

– Нет такой опасности для копыта, которую оно не разделяет со своим народом. Таков закон Уделья. Вы это знаете. Предательские луны, налеты орков, голода, засухи. Мы не можем выжить без вас, а вы погибнете без нас. Эти псы – то же самое. Они чертовски страшные враги, и мы пытаемся убежать от них, а Псово ущелье – наш единственный шанс. Я не могу заставить вас в это поверить. Как не могу и позволить отдать ваши жизни впустую. Копыто идет на север. Вы все идете с нами, и точка.

Но Гуарину было мало.

– Я никогда не приносил клятву Ублюдкам. И не обязан соблюдать долбаный кодекс. Я могу идти куда захочу.

Едва сдерживая свой нрав, Блажка сделала глубокий вдох.

– Ну и иди. Надеюсь, дойдешь.

– Значит, ты нас отпускаешь? – спросила Эстефания с робкой, но торжествующей улыбкой на лице. Она проделала несколько шагов, чтобы оказаться рядом с сидевшим верхом сопляком. Намеренно подошла очень близко.

Петро.

Блажка уже кляла себя за собственную глупость. И кляла вдову за то, что та оказалось такой коварной потаскухой. Тоуро предупреждал ее, сказал ей проверить. Отбрось она тогда одеяло – увидела бы, кто был под ним, и смогла бы это предотвратить.

– Петро, – предостерегла Блажка, – не надо.

Сопляк побледнел, опасливо сжав губы, но Эстефания вскочила к нему за спину и обхватила парня за талию. Это властное прикосновение придало Петро уверенности.

– Он не посвященный, – со злорадством проговорила женщина из-за его плеча. – Кодекс копыта не воспрещает претенденту уходить.

– Если он понимает, что ему лучше никогда сюда не возвращаться, – прорычал Овес.

– А с чего ему возвращаться? – огрызнулась Эстефания. – Есть и другие копыта, и они не прокляты, как это. От вас всем лучше уйти.

– Черт с тобой, женщина, – выдохнул Хорек.

Эстефания наконец посмотрела на него, и Блажка удивилась, заметив истинное сожаление на ее лице.

– Я попросила бы тебя уйти со мной, Хорь, если бы у меня была надежда, что ты согласишься. – Она выпрямилась в седле и окинула взглядом глазеющих поселенцев. – Вам всем следует присоединиться. Здесь для вас ничего не осталось.

Блажка не смотрела на реакцию хиляков. Ее взгляд был направлен на остальных сопляков. Большинство из них смотрели на нее в ответ, некоторые – на Петро, еще кто-то, очевидно, боролся с искушением, но все до одного – были напуганы.

– Выбирайте, – сказала она им. – Мы не станем мстить тем, кто уйдет. Но знайте: вы можете забрать только свои жизни. Все прочее принадлежит копыту. Любой, кто попытается уехать на свине, будет застрелен.

Арбалеты защелкали за ее спиной, когда Реальные ублюдки зарядили их стрелами. Блажка с пустыми руками медленно подошла к Петро. Охваченный трепетом сопляк наблюдал за ее приближением, на его верхней губе блестел пот.

– Она не станет, – прошипела Эстефания ему в ухо.

Не глядя на нее, Блажка остановилась рядом со свином и сама шепнула Петро:

– Слезай и уходи. Ты свой выбор сделал. – Она заметила, как он крепче сжал свиную гриву. – Я надеюсь, ты рискнешь. И стрела, которая тебя убьет, будет моей.

Петро, с нездоровым видом, перекинул ногу через свиную голову и спрыгнул. Затем, отстегнув тренчало и сняв пояс с мечом, позволил оружию упасть на землю.

Блажка протянула руку, схватила жену кожевника и стащила ее со спины варвара. Женщина сопротивлялась и сыпала проклятия, но Блажка наклонилась к самому ее уху.

– Продолжишь свое – и я отдам тебя Хорьку. Он потерял два удела. И двух женщин. Удача у него дерьмовая, у этого полукровки. Думаю, он готов к расплате.

Эстефания успокоилась. Блажка грубо швырнула ее Петро. Сопляк отшатнулся, будто в него бросились скорпионом.

Блажка указала на северо-запад.

– Уходите.

Они двинулись с места, сначала спиной вперед – боялись получить стрелу. Затем, сделав несколько шагов, развернулись и поспешили прочь.

– Все, кто собирается с ними, уходите сейчас, – крикнула Блажка, не сводя глаз с удаляющихся зачинщиков. Она услышала, как поселенцы зашевелились.

– Эта упряжка моя, – сказал Гуарин, поднимаясь на борт своей повозки. – Я ее забираю. Если пристрелишь меня – то будь проклята.

Блажка отпустила его. Гуарин повел своих мулов на запад, многие последовали за ним в пыли. Уходили целые семьи. Еще двое сопляков, Уйдал и Бастио, бросили оружие и присоединились к толпе.

Блажка смотрела им в спины и считала. Из ста двадцати двух человек, которые были под защитой копыта, только сорок один решил остаться. Глаусио нашел в себе мужество заглянуть ей в глаза, проходя мимо.

– Надеюсь, вы дойдете, – сказала ему Блажка.

И она говорила правду.

Глава 29

Умбровые горы всегда служили в Уделье немым предостережением. Грозящие издали, они напоминали занесенный кулак.

– Каждый раз вспоминаю ту старую байку про женщину со змеиными волосами, – проговорил Овес, когда из рассеянного света на горизонте возникли бурые пики.

Блажка, Облезлый Змей и Баламут согласно закивали в ответ.

– О чем это ты, нахрен? – спросил Хорек.

Колпак тоже в удивлении приподнял то, что должно было быть бровью – но у безволосого полукровки там были лишь гребень из льняного цвета кожи. Капюшон, в честь которого ездок получил свое имя, был поднят, защищая его светлую плоть от палящего солнца.

Овес, сидя на Уродище, переводил взгляд с одного озадаченного брата на другого.

– Вы двое не знаете ее? Она же из древнего Аль-Унана, да, Блажка?

Она в ответ пожала плечами.

Овес, ничуть не лишившись уверенности, принялся объяснять Колпаку с Хорьком:

– Она была демоницей-богиней на острове и выглядела даже страшнее, чем Уродище…

– Теперь понимаешь? – вставил Облезлый Змей. – Легенда.

– Не слушай его, – сказал Овес своему свину, успокаивающе потрепав его по голове, прежде чем вернуться к истории. – У нее были бивни и козья шкура, а еще чешуя. А вместо волос – змеи. Если слишком долго на нее смотреть – можно было обратиться в соль. Она убивала воинов пачками, если они подбирались достаточно близко. Про нее я и думаю, как только вижу Умбры. Если долго смотреть на них или слишком близко подойти…

– А ты бы подошел? – подколол Хорек. – А то мы уже несколько месяцев толком не ели, а с горой соленого мяса мы бы закатили долбаную пирушку.

Шутка вызвала взрыв смеха – впервые за долгое время.

Посвященные братья ускакали вперед, когда остатки каравана подошли к границе Рогов, оставив повозку под опекой сопляков. Хорек настоял на том, чтобы поехать с ними, и Блажка, ощущая нужду копыта быть в единстве, ему позволила. Они рисковали, заявившись сюда. Поэтому если им было суждено погибнуть за нарушение границы, то лучше было умереть как копыто. Соплякам приказали ждать до следующего утра. Если Ублюдки не вернутся к тому времени, им полагалось взять сирот с оставшимися семьями и ехать в кастиль.

– И как звали ту демоницу? – спросила Блажка, улыбаясь при воспоминании о давних временах ночных историй в приюте.

– Гаргос, – ответил Баламут.

– Точно. – Облезлый Змей кивнул. – И то был Аль-Унан, остров Кистедон. Мне Мед рассказал. Он все до мелочей знал. Даже не рос с нами в приюте, но знал эту историю лучше меня. Честное слово, он сам ее наполовину выдумал, чтобы казаться еще умнее.

От упоминания о павшем брате члены копыта скорбно умолкли, но на их лицах оставались ласковые улыбки.

– Ладно, – выдохнул Овес, – проверим, насколько близко получится подойти, прежде чем мы умрем?

Блажка в ответ толкнула Щелкочеса.

Южная граница земли Рогов была отмечена всего лишь узким притоком Гуадаль-кабира. Река извивалась по Уль-вундуласу, нередко исчезая под землей, а потом раздаваясь вширь близ Кальбарки, что лежала на много миль западнее.

Когда варвары Ублюдков потрусили через ручей, Блажка изумилась тому, насколько тревожно переступать столь неприметный рубеж. Она практически ждала, что ее сразит стрела, как только копыта Щелка коснутся земли на противоположной стороне. Ублюдки все как один тормознули своих свинов и принялись ждать. С этого момента они все были нарушителями границы.

Их волосами и гривами свинов играл теплый ветерок. Капюшон Колпака спал на шею и смялся, а борода Овса превратилась в трепещущий вымпел.

Никто из них никогда здесь не бывал.

– Поедем медленно, – сказала Блажка. – Тренчала не доставать.

И она повела Реальных ублюдок поперек испеченной солнцем равнины, очень похожей на Уль-вундулас, однако излучающей неуловимую чужеродность. Рассеянные валуны, полосы гариги[3] – все это было знакомо по бесчисленным патрулям в точно такой местности, но все равно Блажка чувствовала себя здесь незваной гостьей.

Каждый из полукровок поглядывал по сторонам, ожидая увидеть ржавокожих разведчиков, но никто ничего не замечал. У них ходила поговорка, что если ты увидел воина Рогов, значит, ты на солнце перегрелся. Трудно было представить, чтобы кто-то подкрался незамеченным по такому открытому пространству, если, конечно, это не какая-нибудь бурая змея. Но когда они достигли подножия гор, все стало иначе.

Кусты теперь росли плотнее, а еще начали встречаться настоящие деревья. На подъеме уже приходилось прокладывать путь среди пробковых и каменных дубов. Ступая медленно и осторожно, копыто вошло в объятия лесистых холмов. Тени и склон по очереди скрывали от ездоков солнце.

Оказавшись в тени, Колпак снял капюшон, и его мертвецкие глаза ожили и глядели по сторонам с бдительностью матерого охотника. Наклоном головы он подал знак, что что-то услышал.

Резкий шум слева заставил копыто обернуться к зарослям. Троица косуль вырвалась из кустов и ринулась прочь. Сразу несколько рук потянулось к тренчалам, но Блажка шикнула, выставив им блок и не позволив братьям взяться за оружие. Как бы ни был силен соблазн раздобыть мяса, она не могла рисковать гневом Рогов, устроив охоту на их зверей.

– Едем спокойно, – напомнила Блажка братьям. Уловив взгляд Овса, она увидела в нем зарождающееся сомнение. Дернув подбородком, Блажка указала ему приглядывать за Баламутом, чтобы трикрат отвлекся от собственных опасений. Младший ездок таращил глаза и двигался неуверенно – явно был перепуган. Овес потянулся и коснулся запястья Баламута, останавливая руку, которая уже почти схватилась за тальвар. Робко вздохнув, Баламут ухватил своего свина за гриву и уверенно кивнул.

Впереди холмы понемногу уступали высоким утесам, а тополиные рощи сменялись скалистыми склонами. Вскоре копыту предстояло покинуть лесистое подножие и войти в ущелье. Блажка выставила три пальца, затем быстро сократила их число до двух и указала вперед. Копыто, ехавшее до этого в ряд, выстроилось в две колонны по трое. Блажка, Овес и Хорек поехали впереди, а Баламут, Колпак и Облезлый Змей за ними.

– Не нравится мне это, – тихонько пробасил Хорек, поднимая глаза на естественные стены, которые вздымались все выше и загораживали собой все больше неба.

Они въехали в ущелье.

По ущелью пронеслась низкая трель. Это была не птица и не зверь: звук раздавался и затихал волнообразными колебаниями, выдержанными в отчетливом ритме.

– Это что, нахрен? – спросил Облезлый Змей жалобно.

– Разговаривают, – ответил Колпак.

Хорек обернулся на него.

– Разговаривают?

– Это Рога, – согласилась Блажка. Она никогда прежде не слышала этого странного звука, но Колпак был прав: его каким-то образом издавали эльфы, чтобы общаться между собой. Ущелье служило естественным каналом, по которому дрожащий звук проносился живым потоком.

Затем раздались ответные раскаты, и каменные стены завибрировали.

А когда показалось, что звуки сейчас стихнут, они ожили, вырвавшись из умирающего эха, чтобы снова наполнить ущелье скрежещущим гулом. Свины зашарахались от этого шума, но их раздраженный визг не было слышно поверх голосов Рогов. Блажке пришлось хорошенько пнуть Щелка, чтобы тот двинулся с места, и остальные члены копыта столкнулись с не меньшими трудностями.

Овес наклонился к ней и почти закричал ей в ухо, чтобы она услышала:

– Думаешь, они пытаются нас отвадить?

Блажка могла лишь покачать головой. Она этого не знала. Да и не хотела знать. Они уже дошли сюда. Теперь оставалось только идти вперед. Если бы Рога хотели, чтобы они ушли, то заявили бы об этом на чистом языке или прямой угрозой.

И она решительно повела Ублюдков дальше.

Ущелье немного расширилось, чтобы вместить приличного размера пруд, подпитываемый водопадом, скатывающимся с западного утеса. Справа от водопада ущелье снова сужалось. Движение привлекло внимание копыта к гребню.

Там, между водопадом и устьем ущелья, стоял эльф, неистово выводя руками изящные дуги, вращая в каждой руке какие-то предметы, но так быстро, что их было не разглядеть. При этом он издавал протяжные и резкие стоны.

Блажка дала копыту знак остановиться у края пруда. Затем медленно развела руки в стороны и выставила ладони. Братья последовали ее примеру. Лихорадочная жестикуляция эльфа не прекратилась. Шум от орудий в его руках нарастал. Блажка чувствовала, как эти звуки впиваются ей в грудь, заставляя сердце трепетать. Свины уже брыкались, почти обезумевшие. Ущелье вдруг закружилось, от чертова звука Блажка потеряла равновесие. Пошатнувшись, она увидела, что один из ее ездоков заряжал тренчало, но кто именно – не разглядела. Впрочем, это было неважно. Она крикнула ему приказ отставить, но от ее голоса в гремящем ущелье не было никакого толку.

Блажка прыгнула, прямо из седла, и почти налетела на ослушавшегося Ублюдка.

«Вот черт. Это Баламут».

Она обхватила его руками, потащив обоих на землю. Они бы все равно вскоре там оказались – такие ошарашенные. Хорек уже повалился и теперь то косил, то жмурил глаза. Еще один ездок рухнул на землю. Колпак? Змей? Блажка не видела всех деталей, ее зрение металось в море слез. Баламут, которого она придавила сверху, забился в конвульсиях. Конечности его были напряжены, мышцы одеревенели, защемив кости. Весь окоченевший, он неистово трясся. Блажка попыталась его сдержать, но сил у нее было немного. Собственные руки и ноги казались ей слишком тяжелыми. На Хорька, лежавшего рядом, это тоже действовало: между его сомкнутыми челюстями сочилась пена.

Нахрен все. Они погибали. Рога их убивали. Она ошиблась, приведя их сюда. Ища спасения в колдовстве, они умирали от какого-то мерзкого, неизвестного дерьма.

Желая понять, где земля, а где небо, она попыталась привстать, но была снесена крутнем. Обычно варвары не топтали своих наездников, но сейчас они страдали от боли и не отдавали себе отчет. Блажка свернулась калачиком и стала ждать, пока они разбегутся. При этом она получила удар в бедро и один раз на нее наступили, но много вреда не принесли. Когда свины ушли, она распрямилась и встала на дрожащие ноги.

Кроме нее, стоял еще один из ездоков.

Судя по размерам – Овес. Раскачивался, как огромное дерево на сильном ветру, изо всех сил стараясь удержаться. Он поднес что-то к плечу, целясь в гребень. У него есть всего один шанс, их единственный шанс. Но поможет ли он им спасти свои жизни – или только их оборвать?

Блажка побрела к Овсу, но упала, не достигнув его. Она смогла дотянуться до его ноги. Схватила за лодыжку. Потянула. Здоровяка было не так просто сдвинуть с места, но сейчас его стойкость подрывал беспорядочный натиск. Трикрат завалился, поддавшись ее слабому рывку.

Шум достиг убийственной высоты. Все чувства были в его плену. Блажка ощутила себя заключенной в коконе хаоса. Она слышала боль, осязала звук, чувствовала вкус света. Нарушенное восприятие почти поглотило ее. Пустота жаждала ее. Но Блажка плыла у ее поверхности, зная, что если попробует отдалиться – эта пустота нанесет удар. И она ждала. Затем шум затих, исчез. Чувства вернулись к ее языку – с едким привкусом желчи. Под щекой и ногтями сжатых пальцев скрипел влажный песок. Послышался звук плещущейся воды. Блажка открыла глаза и увидела поверхность пруда – та колыхалась от падающей воды и ее искаженного зрения.

Вращая единственным открытым глазом, Блажка заметила эльфа на гребне. Тот, наконец, прекратил свои движения и стоял, наблюдая. Затем, ступив в пену водопада, он прыгнул с края утеса. Высота там была достаточная, чтобы пораниться, а то и погибнуть, но он сделал это не колеблясь. Вода взметнулась вверх, когда эльф врезался в нее, слегка подобрав колени. Затем он зашагал через пруд, вода доставала ему не более чем до середины бедра. Блажка следила за его приближением сощуренным глазом.

На нем были только лосины и набедренная повязка из оленьей шкуры. Обагренная солнцем кожа имела тот же орехово-коричневый оттенок, что и у всех Рогов. Широкие плечи венчали мощный, лишенный волос торс, резко сужавшийся к талии. На голове росли длинные черные волосы с традиционным гребнем, тогда как по бокам, над слегка заостренными ушами все было выбрито. Половину лица, от носа и выше, покрывала черная краска. Инструменты в его руках оказались парой лакированных дубин – каждая с плоской рукоятью и резким наклоном у широкого конца, где крепился гладкий шар из полированного камня. Вокруг этих камней воздух рябил шепотом бледного света и, пока Блажка за ними следила, свет слился с шарами, вспыхнув в их центре, чтобы тотчас исчезнуть.

Блажка закрыла глаз, когда эльф вышел из пруда и приблизился к ней. Затем он некоторое время постоял, пока с него капала вода. Она не слышала его шагов, когда он снова сдвинулся с места, но почувствовала, как его тень заслонила солнце. Осторожно открыв глаза, она нигде его не увидела, но было чувство, что он через нее переступил. Блажка скосила взгляд на Овса. Тот еще дышал. Эльф не мог этого не заметить, но не было слышно, чтобы он разбил дубинкой его немощный череп.

Ублюдки были живы. Эльф не хотел их убивать.

Блажка благодарила всех богов, о которых слышала и в которых не верила. Ее чутье не подвело, и Мед оказался прав. У них все-таки был шанс.

Она медленно повернула кружащуюся голову.

Эльф стоял к ней лицом. Он прошелся среди павших полуорков и теперь просто стоял. После мгновения тишины он взмахнул левым запястьем, ловко вывернув дубину и выпустив легкую дрожащую ноту, которая разлетелась по ущелью.

Сигнал.

Блажка находилась достаточно близко, чтобы различить ряды тонких отверстий, вырезанных по всей длине оружия. Она бы рассмеялась, если бы это не грозило ей приступом рвоты. Один долбаный ржавокожий с парой флейт – и Реальные ублюдки оказались повержены. Ваятель наверняка сейчас хохотал из глубин своего ада. Но нахрен его – она оказалась права. И теперь пришло время это доказать.

Блажка приподнялась, и каждый ее мускул восстал против этого движения.

Эльф повернулся.

Острые, посаженные под наклоном глаза уставились на нее с очерченного выдающимися скулами лица. Он не пошевелился, пока она не поднялась на колени и не подняла руки с дрожащими растопыренными пальцами. Ей хотелось выставить одну ногу вперед, чтобы была возможность выпрыгнуть, если что-то пойдет не так, но сдержала это желание.

Надеясь, что Мед бы одобрил ее действие, она заговорила:

– К… Као’лем.

«Друг».

Эльф безмолвно оскалил зубы.

– Као’лем, – повторила Блажка. – Ми… Ми’хауа Тиоспа аскут… Онафит.

«Мое племя жаждет безопасности».

Оскал перерос в усмешку. Она либо сказала что-то не то, либо сама ее просьба была достойна осмеяния.

Эльф что-то прошипел. Блажка бо́льшую часть не разобрала, но уловила слова «кровь» и «женщина». Но в значении отдельных слов было мало смысла. Голос эльфа был пронизан отвращением.

– Здесь трое моих братьев, – продолжила Блажка по-эльфийски. – А ещё старики и ребенок. Нам нужна помощь.

Внимание Блажки привлекло движение в устье ущелья. Отряд наездников. К пруду приблизились четверо воинов Рогов верхом на сохатых оленях, они выстроились веером и опустили копья. Олени двигались бесшумно, рога мерцали тем же странным бледным светом, который Блажка заметила в камнях на дубинке дозорного.

Один из наездников посмотрел на Блажку – на казавшемся маской лице у него был белый боевой раскрас с вертикальными черными линиями, только от глаз тянулись красные полосы. Его черные волосы были пронизаны серебром.

– Эта еще держится.

Блажка своим затуманенным разумом буквально извлекала смысл из каждого слова. А еще она поняла, что, хотя говорящий смотрел на нее, обращался он к другим.

– Она лья’зата, – ответил первый воин. Это же одно слово содержалось в его прежней гневной тираде.

Наездник перевел взгляд на него.

– И ты ее боишься, Н’кисос?

– Нет.

– Покажи свою храбрость.

Воин Рогов бросил дубинки – каждая, падая, издала мягкую печальную ноту. Блажка напряглась, когда эльф сделал два шага прямо к ней. Ей хотелось встать с колен, показать этим дикарям, что она тоже их не боится, задушить презрение этого самоуверенного разведчика, повергшего ее братьев. Ей хотелось всего этого сразу. И того же, чувствовала она, эльфы хотели от нее. Дозорный затормозил перед ней и с отвращением уставился, изогнув губы. Затем резко вскинул руку. Блажка подумала, сейчас ударит, приготовилась, но эльф просто приложил ладонь к ее лбу, подержал ее там мгновение, а потом оттолкнул, заставив полукровку качнуться назад.

Затем воин, Н’кисос, вызывающе глянул на старшего наездника, который бросил ему вызов, и тот угрюмо кивнул. Отойдя от Блажки, разведчик приблизился к краю пруда. Ей пришлось повернуть голову, чтобы за ним проследить, – она не желала упускать его из поля зрения. Сунув руку за набедренную повязку, Н’кисос достал член, направил его себе на руку, которой к ней прикасался, и помочился на ладонь. Когда струя иссякла, он повернул руку и сел на корточки, чтобы ополоснуть ее в воде.

Блажкин разум вспыхнул гневом. Вот что они о ней думали – эти надменные дикари? От возмущения у нее все заклокотало внутри, заставив забыть об осторожности.

Блажка встала.

Главный наездник нахмурился.

– Ты останешься на месте.

Не дожидаясь ни ответа, ни каких-либо признаков понимания, он повернул оленя и повел своих товарищей к ущелью. Они в считаные мгновения скрылись из виду. Н’кисос подобрал дубинки и зашагал к стене ущелья. Затем, подогнув ноги, выпрыгнул, непостижимым образом сразу достигнув вершины утеса. Снова очутившись на своем насесте, он сел на корточки. И принялся наблюдать.

Блажка печально покосилась на него, а потом начала осматривать павших братьев. Все они лежали без сознания, растянувшись в тех же позах, что упали. Они выглядели такими уязвимыми, какими Блажка и представить их не могла. Она даже не думала, что ей доведется когда-нибудь увидеть Колпака с закрытыми глазами. В те редкие разы, когда она заходила в барак, он всегда был настороже, будто слышал ее приближение и не хотел, чтобы его видели спящим. Пробираясь между полукровками, она как могла старалась сделать так, чтобы им было удобно, – поправляла руки и ноги, переворачивала на спину. Овес упал наполовину в пруд, и вытянуть его из воды оказалось самым сложным. Блажка, хоть и не лишилась чувств, но до сих пор ощущала действие этих треклятых дубин по своим ослабшим конечностям.

Разобравшись с братьями, она присмотрелась к следам копыт их варваров, и поняла, что они убежали в ущелье – туда, откуда пришли. Она подошла к устью, надеясь увидеть свинов хоть мельком, но резкая нота предостерегла ее от дальнейших поисков.

Значит, она должна ждать.

Обогнув пруд, Блажка подошла к водопаду и стала из него пить, зачерпывая холодный бурный поток ладонями. Затем от нечего делать она вернулась к остальным и, убедившись, что все по-прежнему дышат, уселась среди братьев.

Солнцу не нужно было низко садиться, чтобы оставить ущелье. На каждый камень, каждый карликовый куст опустилась тонкая тень. Поверхность пруда стала мрачной и неприветливой. Но Блажка все ждала, а сверху за ней все следил дозорный эльф.

Наконец в ущелье, откуда до этого приезжали эльфы, снова послышалось движение. По камням сквозь кустарник приближалось что-то тяжелое.

Когда появился большой свин, крупнее Уродища, Блажка без труда его узнала.

Чумной.

Вид этого неповоротливого зверя снова вызвал стойкое отвращение. Когда-то свин служил Ваятелю, возил его колесницу, но сейчас им правил уже не мерзкий вождь Серых ублюдков.

На нем приехала Берил.

Смотрительница приюта мало изменилась. Как и все они, немного похудела, а вместо льняных и грубых одежд на ней были оленьи шкуры. На лице отразилась тревога, когда она увидела распростертых на земле Ублюдков, и она поторопила Чумного. Блажка встала, чтобы ее поприветствовать, но Берил ожидаемо ее проигнорировала. Вместо этого женщина спешилась, чтобы сесть перед Овсом – в каждом ее движении читалось беспокойство за сына.

– Он жив, – сказала ей Блажка.

Теперь настал черед Берил бросить испепеляющий взгляд на эльфа-дозорного.

– Доказал ты свою доблесть? – крикнула она ему снизу вверх. Ее эльфийский был лучше Блажкиного.

Эльф оставался совершенно неподвижен.

– Долбаные храбросвященные, – пробормотала Берил, перейдя на грубый гиспартский. Затем наконец посмотрела на Блажку. – Зачем вы пришли, Изабет?

Раздраженная ее разочарованием и откровенной снисходительностью, Блажка сжала челюсти.

– Мне нужно увидеться с Певчим. Можешь послушать, когда я расскажу ему. Если только он не мертв.

Последнее, свой грызущий страх, Блажка бросила ей ради мелкой мести.

Берил нежно подняла голову Овса и, положив себе на колени, погладила рукой лоб.

– Он не мертв.

– Тогда почему приехала ты, а не он?

– Ему сейчас тяжело ездить верхом.

Больше они не обменивались ни словами, ни взглядами. Между ними давно не было особой привязанности. Все теплые чувства, что были прежде, пропали в тот день, когда Берил узнала, что Шакал и ее сын тайно помогали Блажке тренироваться, чтобы она смогла стать ездоком. Берил даже пыталась запретить Овсу этим заниматься, будто он все еще был ребенком и жил под ее крышей, а не посвященным братом, получившим копытное имя, свина и татуировки Ублюдков. И что еще хуже – это сработало. Овес отстранился примерно на неделю. Шакал и Блажка неудержимо продолжили занятия без него, а когда трикрат вернулся, чтобы снова помогать, не сказали ему ни слова. Берил простила ему это неповиновение, как простила и Шакала, который всегда был для нее вторым сыном, но на Блажку ее снисходительность никогда не распространялась.

Реальные ублюдки понемногу зашевелились. Колпак очнулся первым, Овес – последним. Полукровки были так ошеломлены, что ни у кого даже не хватило сил подшутить над Овсом, лежавшим у матери на коленях. Когда огромный трикрат открыл глаза и увидел лицо над собой, он протянул к нему свою ручищу и привлек к себе, пока они не соприкоснулись.

Блажка с прибытия Берил так и оставалась на ногах. Колпак встал и, стараясь ступать ровно, приблизился к ней.

– Свины? – спросил он.

Вместо Блажки ответила Берил.

– Рога их пригонят.

Хорек, все еще сидя, простонал и ущипнул себя за переносицу.

– Почему эти долбаные уроды напали на нас, раз уже позволили пройти?

Берил усмехнулась.

– Такой у них порядок. Показать, что вы не представляете никакой угрозы.

– Верните мне свина и полмгновения, чтобы зарядить тренчало, и тогда еще посмотрим, – заявил Хорек.

– Заткнись-ка, нахрен, – приказала Блажка. – Они просто показывают нам свою силу. И нам нужно, чтобы они были сильными, потому что мы нет, иначе мы бы сюда не пришли. Берил, наши ждут у границы. Один тяжело ранен. И все голодны.

– Наездники уже выехали, – ответила Берил, неохотно позволяя Овсу сесть. – Они знали, что вы идете, с тех пор, как вы пересекли границу.

– Сопляков и малышей встретят так же радушно? – спросил Овес, почесывая затылок.

Берил посмотрела на Блажку.

– Зависит от того, настолько ваши сопляки глупы.

Блажка проигнорировала ее и обратилась к копыту.

– Приходите в себя, ребята. Пора выдвигаться.

Овес помог Берил залезть на Чумного, и все зашагали вслед за свином.

Ущелье снова сузилось, но вскоре раздвоилось: еще один извилистый отрог отделился от первого, который дальше уходил куда-то вверх. К облегчению полуорков, у которых все еще дрожали ноги, Берил направилась по более ровному пути. Далее по сторонам встречались то скудно поросшие ложбины, то залитые солнцем седловины, но стены ущелья не пропадали из виду надолго. Когда полуорки вышли на особенно широкий участок, все заметили движение.

Внутри того, что могло бы быть входами в пещеры, шевельнулись эльфы – только входы эти были идеально треугольные и расположены многоярусными рядами. Самые верхние находились неподалеку от вершин утесов, на по-настоящему головокружительной высоте; самые нижние – не выше двух человеческих ростов над землей. Но ни канатов, ни лестниц нигде не было видно. Блажка задалась бы вопросом, как эльфы забирались в гроты, если бы своими глазами не видела сверхъестественных прыжков того дозорного. Подумав об этом, Блажка заметила приземистые хижины с деревянными каркасами и земляными крышами на заросших краях ущелья. Многие из этих жилищ были окружены садами или ютились рядом с небольшими, но цветущими рощицами. Темноволосые Рога, в основном женщины и дети, хотя среди них было и несколько мужчин, носили корзины собранных фруктов или рыхлили землю. Блажка ни черта не смыслила в возделывании земли, но она знала Уль-вундулас, и этой темной плодородной земли, на которой работали эльфы, не должно было здесь существовать. Особенно на такой высоте в Умбровых горах.

Никто из эльфов даже головы не поднял на проходящих мимо полуорков.

Продолжая путь, они миновали второе обитаемое ущелье, почти такое же, как первое, и только потом Берил провела их в другой отрог. Это ущелье быстро превратилось в суровый спуск, причем такой узкий, что Чумной не смог бы в нем развернуться, возникни перед ним такая необходимость. Тропа представляла собой траншею, засыпанную коварными камешками. По мере того, как они спускались, становилось все более влажно: из-под скалы показался горный ручей. Вскоре ступать по рыхлым камням стало еще тяжелее – они скользили. Тянущаяся под уклоном тропа расширилась у самого дна; там открывался еще один проход, окаймленный тяжелыми серыми уступами. Ручей в поисках выхода собирался там и подпитывал густые заросли вязов и тополей, терновника и мирта.

Берил отвела их в тень деревьев, направив Чумного по хорошо протоптанной и заметной тропинке. Из-за глубины оврага и близости деревьев сюда проникало не много солнечного света, что придавало ущелью мрачный вид. У северного тупика, в стороне от болотистого пруда, под бороздчатым утесом стояла одинокая хижина.

Перед строением слонялся ребенок-полуорк, который, завидев свина и ту, что на нем приехала, ринулся на крепких ножках, но когда увидел членов копыта, неуверенно остановился. Берил спешилась и подошла к нему, одной рукой притянув к себе поближе.

Пролаза вырос с тех пор, как Блажка видела его в последний раз. Дети-полукровки обычно были крупными, особенно троекровные. Пролазе еще не было и четырех, а он доставал Берил до пояса. Он смотрел на Ублюдков из-за ее ноги, слегка опустив подбородок. Вся его левая рука была обмотана какой-то темной блестящей повязкой. А на пепельно-серой коже шеи, под отворотами туники из оленьей шкуры, виднелось несколько бледных прыщей.

Овес сделал шаг вперед и присел на колено.

– Вот он, мой медвежонок. Помнишь меня?

Пролазе потребовалось несколько мгновений, чтобы узнать, и на его лице тут же возникла улыбка. Овес хлопнул огромными ладонями и вытянул их вперед, призывая ребенка выйти из укрытия. Пролаза устремился к Овсу и сразу схватил смеющегося бугая здоровой рукой за бороду. Овес в шутку издал звук, будто пережевывает мальчика, а потом разразился серией притворных хрюканий. Пролаза, защекоченный усами и вибрацией животных звуков, раскатисто рассмеялся, чем вызвал улыбки у всех наблюдавших.

Но улыбки померкли, когда из хижины, прихрамывая, вышел Певчий.

Убеленный сединами трикрат по-прежнему держал спину прямо, и только Овес был выше его ростом. Постоянно сощуренные от солнца глаза оставались острыми, а грива волос – густой и серебристой. Но его левая нога распухла так, что казалась втрое больше правой, и под срезом оленьей штанины ее оборачивала такая же блестящая повязка, что и руку Пролазы.

Блажка не могла говорить за других, но с ее лица минутную радость похитил не внешний вид Певчего. Ее похитили вести, которые она принесла, слова, которые ей необходимо сказать полукровке, что завоевал Уделье, основал копыта, полукровке, который некогда был ей наставником и всю жизнь – ее героем.

– Вождь, – проговорил Певчий низким рычащим голосом, почтительно опустив подбородок.

Блажкина решимость чуть не рассыпалась в прах, когда она услышала это звание от того, кто сам мог его носить, еще задолго до нее, если бы безумный Ваятель не лишил его такого шанса. Она невольно задумалась, не приведет ли весть, которую она должна сообщить, к тому, что старый трикрат встанет во главе копыта.

– Печный, Отрадная пала.

Глава 30

Сопляков с поселенцами привели перед самым закатом. Они прибыли в сопровождении одного-единственного эльфа-разведчика. Повозок с ними, разумеется, не было. Как и Лодыря.

– Рога его забрали, – пояснила Жрика. – Я подумала, так будет лучше.

Блажка согласно кивнула, позволив утомленной полурослице уйти искать, где поудобнее устроиться. В небольшой болотистой долине стояла только одна хижина, из-за чего всем, кроме сирот, оставалось спать под открытом небом. Берил и слышать не хотела о том, чтобы найденыши провели ночь без крова, и втиснула своих вновь обретенных подопечных в тесный прямоугольник дома. Детям Отрадной повезло меньше, но у них были родители, вода, еда и они находились в безопасности стен ущелья. После дней пути это стало для всех желанным раем.

Ублюдки были заняты обустройством загона для свинов и помогали хилякам найти места для ночлега.

Блажка стояла в броске камня от хижины и на таком же отдалении от места, где Певчий разговаривал с одним из Рогов. Это был не тот же эльф, который вырубил Ублюдков, – у этого было еще больше оружия: в руке лук, на боку – колчан и кинжал, на пояснице – пара скрещенных топориков. Они коротко переговорили, после чего эльф повернулся, чтобы пройти к тропе и затем подняться из ущелья.

Певчий проковылял обратно к Блажке.

– Они позаботятся о кочевнике, – доложил он, – сделают для него все, что смогут.

– Правда? – Блажка не могла не отнестись к новости с сомнением.

– Правда, – буркнул Певчий. – Пошли, давай присядем. Нужно дать отдохнуть этой чертовой ноге.

Блажка позвала Овса.

Певчий отвел их за хижину, где стоял пень для колки дров, и уселся на него, раздраженно вздохнув. Больную ногу он оставил прямой. Здесь Блажка сумела лучше разглядеть его темные повязки. Они были сделаны из рыбьей кожи. Пожалуй, это еще не самое удивительное, что ей предстоит увидеть в Псовом ущелье.

– Сильно болит? – спросила она.

Певчий только отмахнулся.

– Пф-ф! Я же за этим сюда пришел, так ведь? Садись, вождь. У тебя такой вид, будто сейчас упадешь.

Он не ошибался. Блажка нашла в куче большое бревно, перевернула его и опустилась сверху. Ей приходилось упираться ногами в землю, чтобы сохранять равновесие. Овес остался стоять рядом с ней.

Певчий мрачно хихикнул.

– Я предложил бы вам вина, да эльфы его не делают. По крайней мере с нами им не делились. Сказали бы мне год назад, что я столько продержусь без единой капли – ни за что бы не поверил. Хотя, конечно… можно было бы много чего мне такого рассказать, во что бы я не поверил.

Старый трикрат сказал это добродушно, но в его голосе слышался и легкий упрек.

– Труднее всего – представить, что Мараные орками так с нами поступили, – продолжил он, и все чувства в нем вытеснил гнев. – Нахер их за это на веки вечные.

– Они за это поплатились, – сказал Овес.

– Как и мы, – добавила Блажка мягко.

Певчий нахмурился.

– Но я до сих пор не уверен, почему именно они решили так поступить.

– Шишак пытался переманить Овса. И отказывался признавать меня мастером копыта. Я решительно ему напомнила, что ни то, ни другое отнимать у меня он не вправе. Он обиделся.

Певчий долго всматривался в невидимую точку над землей, прежде чем поднять глаза и выдохнуть.

– А теперь что делать?

– Это я и хочу спросить у тебя, Печный. Я рискнула, придя сюда. Сейчас, когда мы здесь и мы живы, чего нам ожидать?

Певчий задумчиво поднял брови.

– Перед тем как уйти, я сказал копыту, что мы знаем о Рогах меньше, чем думаем. И чем дольше я с ними живу, тем больше становлюсь уверен в своей правоте. Сейчас я понимаю их еще меньше, чем в первый день, когда сюда пришел. Я думал, просто нужно время, но чем дольше мы здесь находимся, тем меньше они на нас обращают внимания.

– Они вас отвергают?

– И да, и нет. Если нужно что-то сделать, они делают. – Певчий указал большим пальцем на хижину. – Вот это построили. Помогли нам устроить сад. Дали одежду, корзины, горшки. Через несколько месяцев, как мы пришли, Берил заболела. Они принесли чай, дали припарки. Поэтому я и знаю, что они позаботятся о вашем раненом кочевнике. Не удивлюсь, если утром они придут и начнут строить хижины для всех вас. Если что-то нужно, они сделают. В остальном же они кажутся все равно что призраками.

– Иногда мы слышим их – до нас доносится смех и пение. Хотя я никогда не видел их в таком веселом расположении. И нас никогда не приглашали присоединиться. Мы здесь внизу, они там вверху. Мне четко ясно: они хотят, чтобы так оно и оставалось.

Блажка фыркнула с горьким смирением. Полуорки. Вечные изгои.

Она взглянула на ногу Певчего.

– Похоже, они хотя бы сдержали обещание перенести Пролазину чуму на тебя.

– Это вообще другая штука, моя дорогая.

– Расскажи.

Было заметно, что он не хотел рассказывать, но, снова сделав глубокий вдох, старик подчинился и собрался с мыслями. Он старался тщательно подбирать слова.

– Я думал, получится полная херня, что бы они ни делали. И не думал, что это будет так долго. Эта долбаная хрень жива. Она… сопротивляется. Я боялся, она не оставит мальчишку. Когда она ушла… пришла боль… – Певчий покачал седой головой. – Неудивительно, что он с ума сошел.

Блажка и Овес переглянулись. Спрашивать, кого он имел в виду, не было нужды.

– Когда я проснулся, через несколько дней, то подумал: «Ну хотя бы паренек теперь здоров». Но это, конечно, было не так. Не совсем так. Но они продолжают попытки, Рога. Приходят к нам время от времени, отводят в хижину, которую построили. А как Пролаза на них теперь смотрит… – Певчий засипел. – Эта пытка для нас всех, даже для эльфов. Эти их песни, их резкие движения, которые вы бы, наверное, сочли за танцы, если бы увидели, – они приносят им боль. Но для мальчонки это, наверное… черт возьми, ему все мое почтение! Это самый крепкий полукровка, что я видел в жизни, а ведь ему и четырех еще нет, нахрен!

По морщинистому лицу старого трикрата стекали слезы, и он их не стыдился.

– Я не торопился, когда убивал того чертова чародея, который придумал это мерзкое дерьмо в тех шахтах. Я отрезал ему яйца, оттрахал в зад ножом, сделал все самое жестокое, что мог придумать на тот момент. Но этого и близко недостаточно. Будь он жив, здесь и сейчас, я не смог бы причинить ему достаточных мук, чтобы заставить его отплатить за то, что он породил и что теперь унаследовал Пролаза.

Овес отвернулся и зашагал прочь от хижины. Возможно, он пытался избавить Певчего от унижения, видя его скорбь. Или не хотел выставлять напоказ свою.

– Остался еще один чародей, которого нужно убить, – напомнила Блажка.

Певчий вытер лицо.

– От Шакала есть новости?

Блажка покачала головой.

Певчий затих.

– В чем дело? – настойчиво спросила Блажка.

– Возможно, прежде чем все это закончится, мы захотим, чтобы он был жив, – проговорил старый полукровка серьезно. – Штукарь, я имею в виду.

На этих словах вернулся Овес.

– О чем это ты, нахрен?

– Об этом, – ответил Певчий, указывая на свою поврежденную ногу. – Эльфы никак не могут совладать с болезнью. Все равно что пытаться оседлать дикого варвара, которого обрили и смазали жиром. Эта чума никак не хочет отступать. Несколько месяцев назад я был незрячим. Нога была здорова, но глаза закрывали гнойники. И горло тоже. Судя по голосу Берил, на меня было страшно смотреть. – Певчий хрипло усмехнулся. – Думал уже, будто вернул свою женщину спустя долгие годы, только чтобы стать таким больным и отвратительным, что она едва может выносить мой вид.

– Самобичевание плохо на тебя действует, Певчий, – сказала Блажка.

– И мама у меня не такая слабачка. – Овес хмыкнул.

– Вы правы. Вы оба. Так что я буду придерживаться незыблемых истин. Чума вечно что-то выкидывает, и никто не знает, что будет в следующий раз, когда они к нам придут. Что она сделает. Я уже не молод. Это не самобичевание – чистый факт. А Пролаза? Он слишком мал. Ни один из нас не может выдерживать это достаточно долго. Остроухие дают нам перерывы, чтобы мы оставались в здравом уме и, наверное, чтобы они сами тоже. Но это утомительная борьба, и чума в ней побеждает.

– Рога справятся, – заверила Блажка, чуть не поморщившись от своих пустых слов.

– Я знавал одного кочевника, который мог завязать узел так, что только он и мог его развязать – такой он был мудреный, – проговорил Певчий, устало выдохнув. – А этот Штукарь? Он проделал такую же штуку. Месть – это хорошо, моя дорогая. Но если мы хотим избавить мальчика от его страшного оружия, то нам лучше начинать рвать волосы на лобке в молитвах о том, чтобы Шакко привел тюрбана живым.

Блажка встала, позволив опрокинуться своему импровизированному табурету. Затем, ступая по ковру из щепок, отошла туда же, где до этого был Овес. Постояла там спиной к хижине, вглядываясь в деревья на отдаленных утесах, казавшихся не более чем черной стеной в угасающем свете.

– Уже год прошел, Печный. Нам давно пора смириться с мыслью, что он не вернется.

Тут голос подал Овес:

– Ты на него уже не рассчитываешь?

Блажка обернулась.

– Я не рассчитываю на планы, которые предполагают сидеть и ждать его. С тех пор, как он ушел, могло произойти очень многое… без толку обо всем этом думать.

Лицо Певчего очерствело, притом что во взгляде осталось сочувствие.

– Я хочу кое-что сказать. Это может показаться жестоким.

– Валяй.

– Какой у вас есть выбор? У Ублюдков мало чего осталось. Наш дом разрушен, удел брошен, большинство людей сбежали. То, что осталось от копыта, только что примкнуло к самому старому пердуну, который сидит у них в изгнании. Мы не знаем, сколько еще Рога дадут нам здесь находиться. Они взяли нас только из-за долбаной чумы. Потому что знают: это единственное, чего боятся тяжаки. Но если у них и дальше не будет получаться ее обуздать, я сильно сомневаюсь, что они останутся такими же гостеприимными.

– Они используют нас, мы – их, – согласилась Блажка.

– И мы не так уж для них полезны, – заметил Певчий.

– То есть ты хочешь сказать, что у нас нет другого выбора, кроме как ждать, но при этом у нас остается все меньше времени? Это очень дерьмовый совет, Печный.

– У нас и обстоятельства дерьмовые, вождь.

Мрачную беседу рассеял аппетитный запах стряпни Берил, который добрался до них на крыльях древесного дыма.

– Она сейчас соберет весь урожай, что у нас есть, чтобы накормить мелких. – хихикнул Певчий.

– И высыпет на меня все проклятия за то, что подвергла их опасности.

Певчий даже не попытался поспорить. Овес положил руку ей на плечо.

– Ладно, все это потерпит до утра, – проговорил наконец Певчий. – После всех сегодняшних событий принимать поспешные решения было бы глупо. Вам двоим нужно отдохнуть.

Блажка поморщилась.

– А после рассвета разве станет лучше?

– Или хуже, – прорычал старый трикрат, – но ты по крайней мере успеешь выспаться.

Оставив Певчего сидеть на пне, они вышли обратно ко входу в хижину. Блажка подумала проверить сирот, но у Берил наверняка все было под контролем. К тому же испепеляющие взгляды хозяйки были ей сейчас ни к чему.

Отправив туда Овса, она быстро обошла лагерь, который разбили ее ребята. Сухой ровной земли было в обрез, поэтому традиционные ограничения пришлось сохранить. Беженцы из Отрадной ютились вокруг своих костров, сопляки – у других, а посвященные братья – у своих, самых ближних к началу тропы. Веревочный загон со свинами расположили поблизости, там варвары вынюхивали в земле остатки инжира, что им насыпали.

Ублюдки ели те же фрукты, только с чуть меньшим аппетитом, чем их животные. Колпак стоял, остальные сидели, прислонившись спиной к седлам или к деревьям. Когда Блажка подошла, Облезлый Змей молча предложил ей целый инжир. Она приняла фрукт и, усевшись рядом, вынула нож. Кроме инжира, у них было немного ячменного хлеба и сушеной рыбы.

Реальные ублюдки жевали еду, и никто не произносил ни слова.

Блажка не осознавала, насколько изможденной была, но когда присела, осознание хлынуло на нее со всей мощью, разбив вдребезги ее выносливость. И она откинулась на спину.

Без светлицы. Вместо стен у нее были ее братья.

Без кровати. Вместо матраца у нее была твердая земля, а вместо подушки – седло.

Без лихорадочных видений от мерзкого лекарства. Только естественное угасание сознания, что принесет либо сны, либо кошмары, а может, и вообще ничего.

Блажка вздохнула и позволила ночной песне ущелья себя убаюкать.

Сон.

Награда.

Она проснулась от смеха и солнечного света.

Дети играли, бегая друг за дружкой между деревьями, и правила игры, казалось, менялись с каждым радостным смешком. Похоже, здесь были все сироты, плюс некоторые из детей Отрадной. Игра уже развернулась настолько, что добралась до спящих Ублюдков.

Дозор Блажка не выставляла. Эльфы либо защищали их сами – либо нет. Хоть на одну эту ночь копыто оставило предосторожности и предоставило свою судьбу ветру. Итогом стал крепкий сон на твердой земле, забвение многодневного истощения. Чтобы разбудить их, потребовалась целая стая орущих детей, которые перескакивали через храпящие головы и вытянутые ноги.

Овес очнулся почти сразу, преувеличенно громко зевнул и вскочил, бросившись в погоню за радостно удивленными детьми. Игра тотчас превратилась в побег от сгорбленного чудовища с распростертыми руками.

– Вот дурень, – проговорила Блажка с ухмылкой, приподнимаясь на локтях, чтобы понаблюдать за тем, как Овес бредет за своей визжащей добычей.

Рядом с ней Хорек сидел с сонным, но веселым прищуром.

– Хорошо, наверное.

– Что? – спросил Облезлый Змей, все еще лежа на спине.

– Успеть забыть, – ответил Хорек.

– Днем да, наверное, – проговорил Колпак, плавно поднимаясь. – Но ночью многие плакали.

Хорек сморщил топороподобное лицо.

– Спасибо, Колпак. От твоего замечания мне прям радости прибавилось.

Баламут рассмеялся, повернулся на бок, пернул себе в руку и изобразил бросок в его сторону.

– Вот, лови еще радости.

Хорек лишь медленно и сокрушенно покачал головой, тогда как Облезлый Змей откатился в сторону, чтобы избежать противной вони.

Овес вернулся, улыбаясь до ушей.

– Это их проучит.

– Чтобы они так делали каждое утро? – спросила Блажка. – Ну да, ты молодец.

Овес не чувствовал себя виноватым.

– Разбудить нас могло и что-нибудь похуже.

– Как и что-нибудь получше, – заметил Хорек, проводя ладонью по своей промежности.

Блажка поднялась на ноги, потянулась и вытащила мечи из кобуры.

Все заметили движение в кустах. Пролаза, наполовину скрытый среди папоротников, смотрел на них с робким любопытством.

– Остальных ищешь? – спросил Баламут. Его голос вдруг стал высоким, ласковым и дурацким. – Они туда побежали.

Пролаза хотел было ринуться в противоположную сторону, но Овес схватил его прежде, чем тот успел сдвинуться с места.

– Пойдем-ка их поищем, – сказал трикрат и умчался вместе с просиявшим пассажиром.

Блажка направилась к хижине.

Колпак собрался с ней.

– Что-то хочешь сказать? – спросила она.

– Наши границы здесь, – ответил Колпак. – Мы в плену?

Блажка остановилась и посмотрела на бледного убийцу.

– Сегодня утром мне хочется двух вещей, Колпак. Терпения и поссать. Пожалуйста, не мешай ни тому, ни другому.

Колпак опустил подбородок и дальше за ней не пошел.

Певчий сидел перед хижиной, починяя небольшую горку детской обуви.

– Земляная яма? – спросила Блажка.

Старый трикрат указал налево.

– У восточного конца. Придется выкопать побольше, раз тут столько народу.

Блажка кивнула.

– Прикажу соплякам.

Она направилась в указанную сторону, пробираясь между деревьями и огибая самые густые заросли терновника. Горный ручей оказался не более чем чередой кое-как соединенных лужиц. Она ожидала, что земляная яма окажется самой дальней от потока свежей воды, но даже при том, что долина была совсем невелика, блуждать по ней можно было довольно долго, прежде чем отыскать нужное место. Тем не менее уже скоро она смогла идти по запаху и набрела на плетеный каркас, воздвигнутый, дабы дарить возможность облегчиться.

Блажка испытала смехотворную благодарность за эту грубую роскошь, избавлявшую ее от необходимости присаживаться на корточки.

Обратно она пошла другим путем, через середину ущелья, чтобы получить лучшее представление о местности. Даже там до нее доносилось эхо детских криков, равно как птичье пение и стрекот насекомых.

За ветвями вязов она заметила какую-то темную массу. А подойдя ближе, различила останки еще одной эльфийской хижины. Земляная крыша обвалилась, одна из каменных стен разрушилась, остальные стояли и рассыпались. Но несмотря на ветхое состояние, жилище выглядело явно больше того, где жили Певчий, Берил и Пролаза. Из тени провисшего входа выскочила фигура, заставив Блажку встрепенуться. Она инстинктивно потянулась рукой к тальвару, но остановилась на полпути.

– А-ах! – воскликнула девочка с восторгом на лице. Это была дочь кузнеца.

– Оллал, – выдохнула Блажка, обращаясь к радостному ребенку, но быстро раздражаясь. – Ты что делаешь?

Вопрос был глупый. Блажка знала, чем занималось дитя, но совсем не понимала, как ей пуститься в погоню с легкостью Овса.

Быстро сообразив, что это никакая не игра, Оллал убежала искать кого-нибудь без копья, торчащего из задницы.

Оставив разваливающуюся хижину, Блажка пошла на звук журчащей воды. Под ногами появился уклон, листва сменилась мелкими камнями. Выбравшись из зарослей, она обнаружила погруженную в тень чашу, куда с северо-запада впадал ручей, пробиравшийся по склону чередой мелких водопадов со стороны, противоположной той, где стояла Блажка. Примерно на полпути внизу, наклонившись к водопаду с устойчивой скалы, вымывала белье Берил.

Корзина с одеждой стояла на соседнем камне – ждала своей очереди. Промокшие ткани, уже павшие жертвой трудолюбия смотрительницы, были разложены вокруг. Блажка резко остановилась, гадая, сможет ли уйти обратно незамеченной.

– Подай белье, если не трудно, – крикнула Берил, даже не посмотрев в ее сторону.

Черт, значит, уйти не получится.

Блажка прошагала вдоль чаши, пока не оказалась над корзиной, и только тогда спустилась по склону. Присев на корточки среди нагромождения валунов, она взяла из корзины тунику и бросила ее Берил. В ответ ей прилетела мокрая вещь.

– Разложи где-нибудь.

Блажка вскарабкалась немного выше и шлепнула штанами по изгибу камня.

– Мне лучше вернуться к копыту.

– Не можешь уделить минутку и помочь мне? – спросила Берил, не поднимая глаз и продолжая полоскать одежду. – Слишком унизительно для вождя копыта? Или просто пытаешься от меня избавиться?

– Да. И то и другое.

Затылок Берил покачался, когда она выжимала воду из туники.

Блажка поднялась еще на шаг. Но голос Берил заставил ее застыть.

– Ты думаешь, я на тебя зла.

Это был не вопрос.

– Ты думаешь, я зла, – повторила Берил, – Полагаешь, будто знаешь, что у меня на уме. Но ты не знала этого, даже когда жила под моей опекой, Иза. И тем более не знаешь теперь. Колючка рассказала мне обо всем, что случилось. Не знай я ее так хорошо, не доверяй я ей так, как доверяю, то сказала бы, что она свихнулась. Псы, которые не умирают. Копыта полукровок убивают друг друга. Но она в своём уме. И я ей верю. После всего, что я повидала за жизнь, знаешь, во что из ее истории мне труднее всего было поверить? Что ни один ребёнок не погиб.

Берил выкрутила тунику в последний раз и вытянула шею, чтобы посмотреть вверх.

– Они все живы. Каждый, кого я оставила, и еще несколько сверх. Ты, наверное, думаешь, я чудовищная сука, раз считаешь, что я на тебя сержусь.

Блажка была потрясена благодарностью, которую слышала в голосе Берил, и отвернулась от нее, будто от удара мечом.

– Я была не одна. Наши мужчины защитили их от опасности. Ублюдки и сопляки.

Берил вернулась к своему занятию.

– Ну, они-то всегда будут винить себя из-за тех, кого спасти не смогли. Салик… Облезлый Змей, он извинялся передо мной за Метлу. Он так смотрел… это было хуже, чем то, что он хотел сказать. Почти.

Блажка коротко свистнула, и, когда Берил подняла глаза, вытянула руки, готовясь поймать тунику. Берил бросила. Блажка расстелила вещь и, вернувшись к корзине, кинула в ответ последнюю грязную одежду. Только сейчас она поняла, какими маленькими были все вещи.

– Это все сироток, – проговорила она, усмехнувшись при мысли о необузданном стаде голых ребятишек, беснующихся где-то в кустах.

– На южном конце долины есть пруд, куда впадает ручей, – сказала ей Берил. – Колючка с той полурослицей собрала самых маленьких, чтобы поплавать. Им очень нужно было помыться.

– Я только что видела дочку кузнеца, – сказала Блажка.

– Она их найдет, – ответила Берил равнодушно. – А ее родители сами могут постирать чертову одежду. Мне и этого достаточно.

– Там была еще хижина. Развалина. Но на вид не такая старая.

– Там жили девушки-эльфийки. Те, которых Шакал с Певчим освободили от Месителя. Когда мы пришли, они уже были там. Они все были не из Рогов, и их держали отдельно, пока…

Блажка нахмурилась. Перемена в голосе Берил ей не понравилась.

– Пока что?

– Пока они не начали мучить Игнасио. В конце концов они его убили.

Рябой капитан кавалеро был не из тех, кто часто приходил Блажке на ум. Когда-то он командовал мещанской кавалерией кастили и считался союзником Серых ублюдков. В итоге даже стал ручным псом Ваятеля. Псом, который также плел собственные интриги и поставлял пленных эльфиек Месителю. Последняя его партия получила, однако, свободу, но лишь после того, как перенесла черт знает какие мучения, находясь во власти болотника. Игнасио же держал Берил и Пролазу в заложниках, пока Штукарь пытался передать чуму Ваятеля Овсу, грозя их благополучию, чтобы принудить трикрата к сотрудничеству. План чародея был расстроен, но у Штукаря, как всегда, оказался путь к отступлению – и он лежал через маленького Пролазу. Игнасио сбежал, испугавшись, когда ребенка захватила чума, но Шакал указал на его след Рогам.

– Никто из нас не поверил бы, что он дойдет так далеко, – сказала Блажка.

Берил прочистила горло.

– А он не дошел. Его Рога отдали девкам. То был какой-то ритуал возмездия. Такой низкий человек, я уверена, убил бы их всех и попытался сбежать. Но он был уже усмирен и сломлен. Не знаю, что с ним сделали Рога, прежде чем привести сюда, но женщины, которых он однажды поймал, теперь сильнее боялись слепней, чем его. Они сначала обращались с ним как с рабом, потом – как с животным. В итоге от него осталась просто забитая, жалкая оболочка, он стал дурачком, которого колотили чаще, чем кормили. Мы никогда не разрешали Пролазе приближаться к той хижине – боялись того, что он мог там увидеть.

– А потом они взяли и исчезли. Певчий думает, они вернулись к своим, но я ни разу не видела их на вершине ущелья. Но куда бы они ни ушли, тело Игнасио осталось лежать перед хижиной, обессиленное и грязное. Я заставила Певчего всадить в него стрелу, прежде чем бросить в землю. Надеюсь, когда-нибудь ты поступишь так же с теми, кто убил Нежку.

Блажка видела злость на ее искаженном болью лице. Колючка, Метла и Нежка много лет были верны Берил, приходились ей практически дочерями – чем никогда не могла похвастаться Блажка. Теперь две из них были мертвы. Осознание этого откликнулось горечью.

Оставив одежду сушиться, они вместе отправились к пруду, где увидели, как в воде играли дети, и не одни. Овес, Баламут и Тоуро стояли по пояс в пруду, и у каждого на плечах сидело по найденышу. Махая руками, дети пытались сбросить друг друга, а потворствующие им бугаи вели борьбу между собой, стараясь нарушить равновесие своих противников. Они быстро создали союз против Овса, но трикрат с таким же успехом мог быть башней замка, которую никто не мог повалить. На краю пруда собрались ликующие зрители. Сопляки и жители Отрадной подбадривали своих фаворитов, и Блажка слышала, как они делали ставки, хотя ставить им было нечего. Остальные дети плавали вокруг поля боя, кто-то играл в собственные игры, кто-то – пытался повлиять на исход непрекращающимися брызгами.

Колючка и Жрика сидели на берегу, каждая держала на руках по найденышу. Мужчина из Отрадной держал еще одного. Пролаза сидел рядом со своей бывшей кормилицей и завороженно наблюдал за состязанием.

– Ему нельзя мочить повязки, – пояснила Берил, хотя слова прозвучали скорее как сожаление.

Блажка сочувственно кивнула. Чума не была заразной, если носитель сам ее не выпускал, но это знание трудно передать детям. Часто его не хватало и чтобы обуздать страх у взрослого. Другие сиротки сторонились Пролазы еще до того, как он ушел из Отрадной, – уже тогда он не мог скрывать свои язвочки. Теперь это отторжение проявилось снова. Блажка надеялась, что недавние ужасы, перенесенные найденышами, закалили их от беспочвенных страхов перед невидимыми бубонами их товарища. Но к игре, которая проходила сейчас, его не допустили их воспитатели.

Кроме него, в воду не зашла еще одна малютка.

Оллал действительно нашла пруд, но ее матери оказалось трудно заставить ее помыться. Обездоленной женщине удалось снять с девочки сорочку, но после она встретила решительное сопротивление.

Блажка скинула ботинки и стянула бригант.

– Ну черт, Иза, – проворчала Берил. – Неужели ты не можешь удержаться?

– Едва ли, – ответила Блажка, снимая штаны. – Да и мне тоже нужно помыться.

Поспешив к сражающимся матери с дочерью, она подхватила девочку. Оллал сидела у Блажки на плечах, прежде чем успела среагировать. Ее мать только издала удивленный вскрик.

– Ну давай, – сказала Блажка своей наезднице, входя в пруд, – эта игра называется «Брыкающиеся Кентавры», и я в твоем возрасте очень хорошо в нее играла. Тебе нужно просто свалить этих мальчишек.

Игра на самом деле называлась «Траханые Лошаки», и Блажка играла в нее только на сухой твердой земле, но Оллал не нужно было об этом знать.

– А если они меня свалят? – спросила девочка неуверенно.

– Тогда промокнешь. Так что если не хочешь мыться – тебе придется бороться за то, чтобы остаться грязнулей.

Первым их заметил Баламут: он даже слегка распахнул глаза, словно не мог поверить увиденному.

– Э-э… к нам присоединяется вождь.

Прежде чем остальные успели в полной мере это осознать, Блажка уже подступила вплотную. Мальчишки-полукровки, сидевшие на Ублюдках, не тратили времени на нерешительность и сразу погнали своих бугаев на свеженьких противников. Блажка почувствовала, как Оллал отшатнулось от их боевого рвения.

– Вперед! – крикнула она и выкинула ногу вперед под водой, пытаясь нащупать Тоуро. А когда нашла, подцепила его лодыжку и потянула на себя. Сопляк взвизгнул, падая с громким всплеском и роняя своего наездника.

– Вождь грязно дерется! – воскликнул Баламут, смеясь.

Овес попятился от Блажки.

– Ты и понятия не имеешь насколько.

Оллал уже хихикала, протягивая руки к мальчишке, сидевшему на Баламуте.

– Я не буду поддаваться только потому, что ты мой вождь, – заявил Баламут с дерзкой усмешкой.

– Хорошо, – ответила Блажка. – Буду знать, что мой голос за тебя не был ошибкой.

Баламут стоял на ногах уверенно, его наездник был сама агрессия. Неумелые толчки Оллал легко парировались. Зная, что у его парня преимущество, Баламут пошел в наступление и ему даже хватило наглости потянуться к Блажкиному бедру под водой, чтобы попытаться сдвинуть ее ногу. Она ускользнула от него и отошла на шаг, чтобы немедленно вновь двинуться в наступление.

– Баламут. – Она потянула себя за подол рубашки, чтобы промокшая ткань тесно прижалась к телу. – Все ещё видишь меня своей мамкой?

Он опустил глаза, завороженный просвечивающейся плотью. Один шаг и крепкий толчок – и отвлеченный полукровка потерял равновесие. И он, и его наездник, подняв кучу брызг, рассмеялись.

Блажка повернулась к Овсу.

– Остались только мы с тобой.

– На меня сиськи не подействуют, сестричка.

– Я побеждала тебя в эту игру еще до того, как они у меня выросли.

Мальчик-полуорк забарабанил Овса по голове.

– Вперед на них!

Трикрат усмехнулся и рванул вперед, подняв целую волну, лишь раз проведя своей ручищей по воде.

Блажка отскочила назад и мотнула головой, чтобы стряхнуть воду с лица. Затем по-крабьи сместилась вправо, вынудив Овса прекратить движение по инерции и развернуться. Шлепнув по воде, она тоже послала брызги, заглушив ими свой голос, чтобы переговорить с Оллал. И изложила ей свой план.

Они вместе двинулись противникам навстречу. Мальчик, оседлавший Овса, был крупнее Оллал, а на плечах трикрата выглядел еще внушительнее. Девочке будет непросто до него дотянуться, не говоря уже о том, чтобы его повалить. Зато она могла дотянуться до бороды Овса.

И как только они подобрались достаточно близко, Оллал схватила мокрую копну – точно по Блажкиному указанию. Овес удивленно хмыкнул и попытался вырваться, но хватка девочки была крепкой. Не замечая бедственного положения своего бугая, мальчик-полукровка стал рьяно толкать Оллал и сбросил бы ее десять раз, если бы она не держалась за Овса. Блажка даже сквозь бурлящую воду и крики Овса слышала гогот с берега. Трикрат попытался навалиться на Блажку, но она отступила назад. Затем попытался сбить ее с ног – она уклонилась, отведя его ручищи подальше от себя.

– Вот же цепкая обезьянка! – пожаловался Овес.

Блажка улыбнулась во весь рот.

– Сбрасывай ездока, Большой Ублюдок, и она отпустит.

Овес продержался еще мгновение, а потом, бросив «Эх, черт», расправил плечи, сбросив своего наездника. Потрясенный мальчишка испустил писк и с грохотом рухнул в воду.

Оллал тотчас отпустила бороду и взметнула руки в воздух, в ответ толпа снова возликовала.

Когда смех и свист утихли, Овес ухмыльнулся Блажке.

– Я еще на ногах, так что хочу еще один бой, – сказал он.

– Что думаешь, Оллал? – спросила Блажка.

– Да!

– Похоже, у тебя есть шанс.

– Только дайте мне свежего ездока.

Улыбнувшись шире, Овес повернулся и устремился к берегу. Увидев, что он приближается, Жрика встревоженно поднялась.

– О нет! Даже не думай!

Но Овес схватил не полурослицу. Он поднял Пролазу, усадил его на свои мощные плечи и направился обратно к пруду.

– Идрис, чтоб тебя! – крикнула Берил. – Ему нельзя мочить повязки!

– Он не будет, – ответил Овес уверенно. – Он не намочит.

Зайдя в воду, трикрат снял с головы промокший платок и повязал вокруг подбородка. Он мог бы и не подмигивать – Блажка сама знала, каков его план. Пролаза не мог намокнуть. А Оллал по-прежнему нужно было искупаться. Подняв и опустив брови, Блажка согласилась вступить в заговор. Они приблизились друг к другу, изображая бой ради своих ездоков. Но продолжать это слишком долго они не могли – иначе Пролазина повязка намокла бы от одних брызг, и тогда Берил заживо спустила бы с них шкуры. Оллал была старше его на несколько лет, но ни у одной человеческой девочки не могло быть серьезных шансов против даже маленького троекровного. Без посторонней помощи ее быстро оттолкнули назад – Блажка только убедилась, чтобы она не шлепнулась слишком сильно.

Очутившись в воде, Оллал заулыбалась.

– Отлично боролась! – похвалила ее Блажка, подавая руку.

Пролаза, сидя на Овсе, весь сиял, купаясь в хвалебных криках с берега и со стороны плавающих детей.

– В следующий раз его завалим, – сказала Блажка.

– Сейчас! – воскликнула Оллал.

Овес уже относил Пролазу обратно, туда, где ждали Берил с Колючкой – обе напряженно следили за трикратом. Матери хотелось его выпороть. Колючке – потрахаться.

Блажка беспомощно пожала плечами.

– Похоже, придется подождать следующего раза.

Разочарование Оллал продолжалось всего миг. Потом одна из девочек-найденышей подплыла к ней и плеснула водой в лицо, и они с неистовыми криками умчались прочь.

Блажка, улыбнувшись, воспользовалась моментом, чтобы умыться.

– Вождь?

Это был голос Баламута, очень неуверенный. Подняв глаза, она увидела его в нескольких шагах, ближе к берегу. Он указывал рукой куда-то в сторону.

На краю озера стоял эльф, на плечах его висела крупная лань, а в руке он держал лук, из которого, вероятно, ее убил. Теперь все стали его замечать, и веселья поубавилось. Те, кто находился на берегу, ближе всех к эльфу, немного попятились, но он не обращал на них внимания. Он стоял молча, выжидая, и смотрел только на Блажку.

Не видя других вариантов, она вышла на берег и подошла к эльфу. Похоже, это был тот же разведчик, который завел их в ущелье. Он смотрел на нее безмятежно, не отрывая взгляда от лица.

Блажка не знала, как Рога относились к наготе, но все же ей не слишком нравилась мысль, что вождю придется стоять перед этим властным остроухим в одной только мокрой сорочке. Но потом Овес и Баламут подошли, чтобы встать по бокам от нее, – и на них были только татуировки. Впрочем… у Овса на голове еще оставался платок.

Эльфа, казалось, не интересовали ни болтающиеся стручки, ни проглядывающая дыра.

– Вам, – сказал он на своем языке.

Блажка предположила, что он имеет в виду лань, хотя он никак на нее не указал.

– Благодарим вас, – ответила она на ломаном эльфийском.

Последовало долгое молчание. Никто не шевелился.

Блажка отважилась шагнуть вперед, протянула руку за ланью. Эльф наклонился, чтобы ее передать. Овес приблизился, чтобы помочь, и Блажка взвалила добычу ему на плечо.

После эльф снова застыл с каменным взглядом.

– Оскопленный будет жить. Еще несколько дней, и приведем его к вам.

Блажка позволила облегчению отразиться на своем лице, надеясь, что это покажет также ее благодарность.

Эльф указал на нее.

– Завтра мы придем за тобой. Одной. – И повернувшись на каблуках, направился прочь.

Блажка поспешила за ним.

– Подождите…

Как только она двинулась с места, эльф развернулся и выставил руку. Его лук был натянут, стрела нацелена прямо Блажке в глаз. Она услышала, как Овес выругался и бросил лань на землю. Блажка вскинула руки, одновременно чтобы предупредить дальнейшие действия своих братьев и показать эльфу, что она не представляет для него угрозы.

– Вопрос, – проговорила она. – Куда мне нужно будет идти?

Она уставилась на острие, потом на саму стрелу и наконец на глаз эльфа. Ничто из этого даже не шелохнулось.

– Выяснить, можно ли вам остаться, – ответил эльф.

Блажка кивнула и отступила на шаг, но эльф оставался натянут так же, как его тетива.

– Скажи белому выйти из-за деревьев. Я слышу его. Чую его мерзкое оружие.

Блажка нахмурилась, быстро соображая в попытке разобрать слова.

– Колпак?

Движение слева явило Колпака – он вышел из кустов с заряженным арбалетом в руках. Черт, она даже не видела его возле пруда и не знала, что он здесь.

Эльф плавно опустил лук, ослабил тетиву. Затем повернулся снова и ушел.

– Черти чертовские, – выдохнул Баламут.

Блажка увидела тревогу на лице Овса и кивнула ему.

Колпак прокрался к ним. Его мертвенные глаза до сих пор были сфокусированы на том месте, где растворился эльф.

– Ну вот, – сказала ему Блажка, – я поссала. А ты получил свой ответ.

– А как там терпение? – прошипел тощий полукровка.

Блажка одарила его искренней улыбкой.

– У нас есть мясо, нам не нужно бродить по пустошам, и я не умру по крайней мере до завтра. Так что пока, Колпак, терпения во мне – больше некуда.

Овес и Баламут рассмеялись, а она шлепнула Колпака по руке и поплелась обратно в пруд.

– Дача! Ты и Инкус, берите девочек – и в воду! Пора устроить женский бой!

Глава 31

Блажка собрала Реальных ублюдков еще до рассвета.

– Я ухожу говорить с Рогами, – начала она прямо. – Мы пришли за защитой. И похоже, что получили ее. Но будет ли так дальше… в общем, это предстоит решить. Во всяком случае, нам нужны ответы.

Ездоки согласно кивнули.

– Мед всегда говорил, что мой ужасный эльфийский может развязать войну, – продолжила она, вызвав пару смешков. – Поэтому есть большая вероятность, что я кого-нибудь оскорблю. Если это случится и я не вернусь, не бросайте эту дыру с мыслями о расплате. Слышите меня? Не нужно. Я уйду сама, как они сказали, и что бы там ни произошло – это будет мое дело. Вы не станете настаивать на том, чтобы пойти со мной или пытаться меня преследовать. Колпак, ты видишь, на кого я сейчас смотрю? Если у меня не выйдет, вам придется выбрать нового вождя. Я предлагаю Овса. Или любого другого, кроме Хорька. – На это снова ответили смешками. – Любого, кто сможет найти лучший выход и преуспеть там, где не смогла я. Поняли?

Кивнули только Певчий и Баламут.

Блажка пристально посмотрела на остальных.

– Я хочу знать, что меня слушают.

Ездоки пробурчали звуки согласия, но двое по-прежнему не отвечали.

– Колпак?

– Ты идешь сама, – согласился он после небольшой паузы. – Никакой мести.

Блажка посмотрела на последнего, кто крепко сжимал губы и молчал.

Овес сидел хмурый.

– Услышал и послушал, вождь.

– Когда, думаешь, они придут? – спросил Облезлый Змей.

Блажка посмотрел на начало тропы.

– Прямо сейчас, нахрен.

Пара эльфов спустились в ущелье пешком, безо всякого света, который указывал бы им путь. Не было среди них и разведчика, который принес лань – и повестку – накануне, хотя вооружены они были так же, как он. Она вышла встретить их без оружия, не считая катар, – надеялась, что чужеземные клинки не будут выглядеть такой угрозой, как знакомые арбалеты и тальвары. Эльфы не попытались забрать их, лишь жестом приказав идти впереди.

Сытый отдых пошел Блажке на пользу, и подъем по тропе показался ей долгожданной физической нагрузкой. Пока они шли, забрезжил рассвет, открывая безоблачное небо: день предстоял жаркий. В голубой выси охотились орлы, кружа над складчатыми ущельями Умбровых гор, простиравшихся перед Блажкой, по мере того, как она с Рогами поднималась все выше.

Достигнув вершины тропы, они двинулись по прохладной тени окружающих склонов и шли так все утро. Сами горы были ей незнакомы, но память подсказывала, что они должны давно были пройти мимо обитаемых ущелий со стенами из треугольных пещер. Однако склоны состояли лишь из голых скал, где не было видно ни признаков ухода, ни жителей. Блажка слышала, что каньоны Псового ущелья загадочны и ориентироваться в них могут только Рога. И углубившись в них сейчас, Блажка решила, что так оно и есть. Тропы, которые выбирали эльфы, были неуловимы и часто разветвлялись.

Вскоре они снова шли вверх, их путь пролегал по выжженной солнцем пыльной дорожке, зажатой между крутыми рыхлыми скалами. Впереди широкий утес разрезал небо пополам. Вынужденные идти по одному, эльфы поставили Блажку между собой.

– Надеюсь, ваши сморщенные ржавокожие старейшины сидят там наверху, – пробормотала Блажка по-гиспартски на тяжелом подъеме.

Ведущий эльф шагал вперед, не сбавляя темпа. Блажка все еще была в броске камня от вершины, когда проворный эльф закончил подъем и исчез из ее поля зрения.

– Видимо, срать долго хотелось. – Блажка пошутила по-гиспартски, но все равно повернулась, чтобы ухмыльнуться эльфу, который шел сзади.

Но на тропе никого не оказалось.

У Блажки закололо в затылке.

– Ну черт…

Она отскочила в сторону ровно в тот момент, когда в том месте, где она стояла, стрела разбилась о камень. Скалы, что окаймляли тропу, в качестве укрытия не годились: даже если бы Блажка легла на живот, она осталась бы открыта с гребня. Следующая стрела пронзила ее жгучей болью в левом плече. Оставаться здесь было нельзя. До вершины было еще с десяток шагов. И все вверх. Если отступать по тропе вниз – она оставалась бы уязвима гораздо дольше. Значит, вверх. Тем, кто стрелял из засады, будет труднее попасть, как только она окажется сразу под их скалистым насестом. Так что если они хотят ее убить – пусть хорошенько потрудятся.

Блажка рванулась вперед: два прыжка, и она снова была на тропе. Со всех сторон трещали стрелы и свистели мимо ее ушей. Она почувствовала, как их щепки жалят ее сквозь штаны. Она мчалась сквозь их бурю, понимая, что каждый шаг грозит ей стрелой в сердце, но неистово работала ногами.

Нырнув под утес, она врезалась в него бедром и плечом. Стиснула зубы, восстановила равновесие и побежала дальше. Сверху раздались голоса: лучники кричали друг другу, давая указания, сообщая о ее движениях. Они тоже передвигались, но и она не стояла на месте. Утес был слева от нее, справа – растущий обрыв. Впереди – траханая неизвестность.

Вдруг сверху спрыгнул эльф, почти ей на голову. Он выпрямился, нацелил на нее лук и натянул тетиву. Блажка не замедлилась. Эльф не колеблясь пустил стрелу, но Блажка находилась достаточно близко, чтобы отвести его лук в сторону, прежде чем щелкнула тетива. Затем, вынув другой рукой катару, рубанула по луку, расколов его надвое. Эльф отпрянул и достал топор. Блажка навалилась на него, ударила коленом в живот, согнув врага пополам так, чтобы он подставил затылок под ее удар локтем. Сзади едва слышно спрыгнул еще один эльф. Но все же она его услышала – и этого оказалось достаточно. Развернувшись, Блажка увидела, что второй стоял дальше и уже целился в нее. Она пригнулась, выхватила топор из упавшей руки первого и запустила его в другого. Тот отразил оружие, эффектно выстрелив в него из лука. Но Блажка устремилась к нему сразу, как метнула топор, и покрыла разделявшее их расстояние, когда эльф только накладывал на тетиву очередную стрелу. Они были чертовски быстры, эти остроухие, и струна рассекла воздух, прежде чем Блажка успела до него дотянуться. Она извернулась на бегу и почувствовала, как острие полоснуло ей мышцу между шеей и плечом, пройдя по касательной. Крякнув от боли, она наскочила на эльфа, отведя назад плечи и выставив вперед ноги. Ее ботинки ударили эльфа в грудь, и они оба тяжело завалились на лопатки. Блажка быстро подобрала колени, вытянула ноги, выгнула спину и вскочила.

Эльф сделал то же самое, и они снова оказались лицом друг к другу.

Блажка предприняла серию быстрых, витиеватых выпадов катарой в лицо эльфу, чтобы вывести его из равновесия. Эльф отпрыгнул назад, взялся за нож с рукояткой из оленьего рога. Блажка продолжала наступать, и лезвия заскрежетали друг о друга, когда он стал отражать ее атаки.

Бои на ножах требовали выдержки и сноровки, чтобы получить вознаграждение за старания. Но у Блажки не было времени. Стрел с вершины летело слишком много: эльфов там было явно больше, чем двое. И будет еще больше, если только они не уйдут за подмогой. В любом случае каждое мгновение, что Блажка тратила на эльфа с ножом, давало ему все больше шансов получить поддержку.

Единственным способом прекратить бой на ножах было просто не драться.

Блажка сделала размашистый выпад в сторону живота эльфа. Тот отскочил назад, как она и надеялась. И воспользовавшись образовавшейся дистанцией, Блажка развернулась и ринулась бежать, при этом внимательно прислушиваясь. Если бы она услышала топот погони, это бы значило, что уловка не удалась.

Раздался резкий стук – нож с оленьей рукояткой упал на камни. Улыбнувшись, она резко развернулась и прыгнула к краю обрыва. Увидев, что она убегает, эльф счел ее легкой мишенью и, бросив нож, принялся заряжать лук, который по-прежнему держал в другой руке. Он принял это решение быстро, но оказался застигнут врасплох ее внезапной сменой направления. Блажка поставила ногу на камень и оттолкнулась от него, изгибаясь на лету. Эльф крутанулся, надеясь вовремя выставить лук. И ему это почти удалось. Стрела пронеслась у Блажки под мышкой, и оперение чиркнуло ее по ребрам. Ударив сверху вниз, она всадила лезвие эльфу в предплечье. Он не закричал так, как поступили бы многие на его месте, а только коротко хмыкнул. Приземлившись, Блажка по инерции повалила его на землю и спасла его от боли, выбив из него сознание каблуком ботинка.

Дальше вдоль тропы, из тени утеса вырос силуэт. Выронив катару, Блажка перекатилась и схватила эльфийский лук. Стрела воткнулась в землю, где она только что стояла. Оказавшись на спине и посмотрев вверх, Блажка увидела на гребне эльфа – тот уже вынимал из колчана следующий снаряд. Откатившись назад, она взяла стрелу у своего поверженного противника, посадила на тетиву и, уперев лук в живот, подняла оружие и выстрелила.

Эльф вскрикнул – стрела угодила ему под мышку. Он завалился назад, исчезнув за краем обрыва. Это явно был не смертельный выстрел, но эльф вполне мог умереть от потери крови. Теперь поделать было нечего.

Блажка взяла колчан павшего эльфа, подобрала катару, сунула ее в ножны и двинулась дальше.

Засада. Долбаная засада! Рога предоставили им свою землю, дали свою пищу – и все, чтобы убить ее? Блажка ощутила укол страха за копыто, но рассудок не позволил ему возобладать. Если Рога хотели их убить, то могли бы сделать это, как только они прибыли. Дело было в ней. В ней одной. В отвратительном создании, посмевшем иметь в своих жилах их кровь, смешанную с орочьей.

Пробежав немного, она обнаружила узкий проход в основании обрыва и скрылась в нем. Блажка прислушалась: с горных деревьев щебетали невидимые птицы, но в остальном стояла тишина. Она осторожно двинулась вперед, выставив лук. Проход расширился, превратившись в колыбель, укрытую за надежными юбками далеких вершин. Она шла по возделанной земле. Вдоль тропы росли дикие деревца хурмы. За ними на ветру лениво покачивалась сероватая пшеница. Блажка в любой момент ожидала новой атаки, думала, что сейчас из пшеницы выйдут еще три десятка Рогов с нацеленными на нее луками.

Но ей встретился только воин с водопада.

Н’кисос.

Он стоял между деревьев, держа по бокам лакированные дубинки и преграждая Блажке путь. Камни, что находились внутри дубинок, светились бледно-голубым.

Блажка подняла лук и притянула тетиву к уху.

– Я не хочу…

Одна из дубинок взметнулась вверх, издав звук режущей пилы. Блажку ударило раскатистой волной, она чуть не упала с ног. Лук вылетел из ее хватки. Она заскрежетала зубами, вонзилась онемевшими носками в землю и чуть подалась назад, но все же осталась на ногах. Дубинки теперь кружились на полную силу, непрерывно осаждая ее жутким звуком. Они не затихали, но не сдавалась и Блажка.

Она прорывалась сквозь голос дубинок, даже когда тот впивался ей в кости и в нутро. Давление эльфийской песни грозило окутать ее темнотой, но она заставила себя сделать шаг вперед. А потом еще один.

Дубинки продолжали издавать колдовской шум, но его сила теперь Блажку не сдерживала. Она пробилась сквозь волну, и от резко спавшего напряжения чуть не завалилась вперед. Н’кисос тотчас опустил дубинки, сложил их, и ноги понесли его прочь с неестественно высокой скоростью. Но его отступление только распалило Блажкин гнев.

Она с криком прыгнула к нему.

И столкнулась с эльфом в воздухе.

Они сцепились на лету. Первый сокрушительный удар нанесла земля, заставив их отпустить друг друга. Блажка с грохотом покатилась по пшеничному полю. А остановившись, успела только встать на одно колено, когда эльф уже ринулся к ней через стебли. При падении он потерял одну дубинку, но оставшаяся летела к Блажкиному черепу, а сам он при этом пронзительно кричал. Она катнулась вперед, переплелась с воином ногами, извернулась корпусом и швырнула его на землю. Затем, вскочив на ноги, потянулась к катарам. Но не успела она их вынуть, как удар в ребра отбросил ее в сторону. Пшеница царапнула ей лицо, когда Блажка пролетела над полем, оказавшись за его краем. Н’кисос уже встал и быстро нанес новый удар. Но боль от дубинки не давала о себе знать, пока Блажка не очутилась на земле. Она увидела, как эльф выпрыгнул высоко над пшеницей – он летел по широкой дуге прямо на нее.

Блажка отскочила назад, когда он приземлился, вонзившись голыми ступнями в землю. Вступив в бой, она увернулась от дубинки, ухватила за запястье руку, что ее держала, попыталась приложиться коленом к животу эльфа, но в этот момент ее отбросило в сторону.

Урод был быстр. И силен. Дело оказалось не только в его дубинках.

Извернувшись, Блажка сумела приземлиться на корточки и воспользовалась позицией, чтобы выпрыгнуть и обхватить Н’кисоса за пояс, сбив его с ног. Она приземлилась на него и заехала головой эльфу в челюсть. Сместилась к руке с дубинкой и придавила ее к земле. Он вскинул другую, чтобы ударить ее, но она поймала ее обеими руками, вывернув локоть так, что он чуть не сломался. Эльф не издал ни звука, но его решительное лицо исказилось от боли. Теперь она над ним возобладала, над этим сильным воином, поразившим все ее копыто, этим надменным остроухим, который помочился себе на руку после того, как прикоснулся к ней. Блажка ухмыльнулась.

– Что, позорю я тебя, эльф? – поддразнила она на собственном языке. – Очерняю тебя? И… позволю тебе жить?

Лицо Н’кисоса отекло от давления на горло, но он все же выдавил ответ: сказал что-то по-эльфийски.

Появилась еще пара воинов: один смело выступил из пшеницы, другой спрыгнул с какой-то незримой точки среди скал. У обоих в руках были те же сияющие оружия, что у эльфа, лежавшего во власти Блажки. Раскосые глаза настороженно смотрели на нее. На их суровых лицах застыло будто бы высеченное в камне презрение.

Она ненавидела их не меньше. И даже больше.

В Псовом ущелье ждать помощи не приходилось. Здесь она встретит только осуждение этого властного племени. Блажка открыла рот, чтобы заговорить, чтобы выругаться, сказать Рогам, что Ублюдки уходят из их проклятого ущелья, но ее слова заглушил гнев. Раздался хруст, затем сдавленный крик боли. Блажка позволила сломанной руке Н’кисоса выскользнуть из хватки и поднялась над ним.

Взяла в руки катары.

Остальные эльфы бросились в атаку с противоположных сторон.

Блажка устремилась навстречу тому, что мчался с пшеничного поля, сама смутно осознавая, что в спину ее поражает режущая вибрация. Но она не обращала на вибрацию внимания, решительно сокращая расстояние до противника. Воин находился уже прямо перед ней и размахивал обеими дубинками. Блажка поймала их клинками. Энергия дубинок разлилась песней, когда оружия встретились. Взмахнув руками, Блажка отвела дубинки в сторону и врезала эльфу ногой по лицу.

Зная, что второй эльф наверняка близко, она резко развернулась, выставив катару перед собой. Эльф отклонился, присел и стукнул Блажку дубинкой по колену. Ее нога подогнулась, заставив очутиться наравне с нападчиком. Она атаковала его, ударив гардой катары в шею. Затем быстро оказалась на нем сверху, навалившись на горло, но эльф с обеих сторон стукнул ее дубинками по ребрам. Она пошатнулась от боли, освободив эльфу пространство, чтобы подняться на ноги и оттолкнуть ее. И от его сверхъестественной силы Блажка отлетела прочь.

Перевернувшись в воздухе, она приземлилась на краю хурмовой рощи. Теперь все эльфы стояли на ногах – в том числе Н’кисос с болтающейся сломанной рукой.

При виде их упорства Блажка почувствовала на языке привкус злобы. Она не стала ждать и ринулась на эльфов – сначала к раненому. Но даже в таком состоянии тот был быстр: парировал ее удары единственной дубинкой, выстроив идеальную защиту. Его невредимые братья пришли ему на защиту с песней собственных оружий.

Три противника. Пять дубинок, каждая из которых излучает колебания звуковых волн и сотрясает своей силой кости, когда удары достигают цели. Блажка обнаружила себя посреди бури, ее атаковали со всех сторон, но она ревела от собственной ярости. Одной катарой она ударила наотмашь и нашла бедро эльфа, другой почти выбила кричащее оружие из вражеской руки. Дубинка заехала ей по щеке, голова отклонилась в сторону, еще один удар пришелся в живот. Каждый такой удар сулил ей конец, но Блажка лишь чувствовала гнев там, где должна была появиться боль.

Один из эльфов пошатнулся, когда она рубанула ему по груди. Остальные двое отскочили в стороны, чтобы создать некоторую дистанцию. Затем все трое как один завращали своими оружиями, в каком-то особом ритме. Оказавшись между воинов, Блажка быстро попала в гущу рева.

– Хотите меня убить?! – прокричала она в терзающую ее бурю. – Так чего ждете? УБЕЙТЕ МЕНЯ, НАХРЕН!

Затем Блажка с решительным криком вырвалась из невидимого кокона и бросилась на единственного эльфа, у которого в руках оставались обе дубинки. Воин увернулся от ее первого клинка и в ответ взмахнул оружием, целясь ей в лицо. Блажка пригнулась, перекатилась, оказавшись сбоку от эльфа, и косым ударом сбила его с ног. Получив глубокий порез, он упал и начал извиваться на земле.

Последний невредимый эльф спрыгнул откуда-то с неба, обрушив дубинку со всей мощью своего падения. Блажка выставила перед ним клинок, остановив камень, который иначе достиг бы ее головы. Вдруг она увидела, как в светящейся поверхности шара появились трещины. Н’кисос ринулся на нее сбоку. Блажка, оскалив зубы, бросила одну из катар и схватилась за прикрепленный к дубинке камень. Эльф попытался потянуть оружие на себя, но она держала его крепко. И сильно сдавила в ладони. Камень издал последний жалобный хруст и лопнул в Блажкином кулаке в тот момент, когда к ней подоспел Н’кисос. Последовала ослепляющая вспышка – и финальная взрывная нота песни этой дубинки превратилась в ее предсмертный крик. Сбивающая с ног волна отбросила Блажку.

Какое-то время она лежала, как в дурмане, слыша только звон в ушах. Кое-как она поднялась на ноги и моргала, пока не вернулось зрение. Расстояние между ней и эльфами оказалось не меньше целого полета стрелы.

На ногах стояла только Блажка.

Двое Рогов лежали на земле и не двигались. Н’кисос еще пытался встать. Гнев Блажки сменился невольным уважением. Но дожидаться и проверять, удастся ли ему встать, было некогда. Ветерок принес голоса других эльфов. В дальнем конце долины появились всадники. Даже на таком расстоянии Блажка различила в боевом раскрасе ведущего красные слезы – знак войны. Она побежала обратно в ту сторону, откуда пришла, по пути подхватив упавшую катару. Олени Рогов ступали почти бесшумно, но ей не нужно было прислушиваться, чтобы понять: они пустились в погоню. Как только она достигла расселины и выбежала из ущелья, рядом с ее ногами в землю воткнулось копье.

Снова очутившись на тропе вдоль обрыва, Блажка услышала крики, доносившиеся справа и вынуждающие ее сместиться влево. Преследователи сокращали расстояние. Сзади и с вершины гребня доносились их крики. За Блажкой теперь следили пешие разведчики на возвышенностях, которые указывали путь наездникам. И если впереди были воины, то ей не удастся избежать боя. Но пока нужно просто нестись вперед.

От обрыва вниз спускалась тропа. Блажка замялась в нерешительности. Но крики и летящие сверху стрелы помогли ей сделать выбор. Она устремилась на спуск, оказавшись вне досягаемости для лучников. Ее новый путь оказался прямым и пологим. Блажка неслась по нему так, словно стремилась упасть и сломать себе шею. Наконец тропа запетляла, спускаясь все ниже в объятия ущелий. Вскоре путь ей стали преграждать папоротники и валуны, но она продолжала свой марш-бросок. Пыль под ее ногами темнела по мере того, как сгущались тени. Грунтовая тропа сменилась влажной грязью, а затем вовсе превратилась в узкий ручей. Блажка зашлепала ботинками по мелкой воде. Но по-прежнему слышала преследование Рогов.

Наконец она оказалась в небольшой ложбине, куда робко просачивался слабый свет. Но хотя солнце боялось вторгнуться в эти владения, его жару это не мешало. Впереди в скале виднелся вход в пещеру, тенистый и липкий. В него впадал ручей – словно скудное питье для зияющей черноты. И оттуда исходил пар.

Кроме этого входа, идти дальше было некуда.

Не имея иного выбора, Блажка поспешила в сырое устье, уходящее в темноту. Окутанная темнотой, Блажка проследовала вдоль ручья. Вскоре и солнце из ложбины перестало проникать вглубь. Блажка остановилась, пока ее наполовину эльфийское зрение вырисовывало из черноты скудные детали, которых хватило как раз на то, чтобы найти путь, придерживаясь за грубую липкую стену. Эхо, гулявшее по влажному воздуху, подсказывало ей, что полость была так же велика, как устье, а то и еще больше. Вверху чувствовалась пустота. Звук словно блуждал взаперти, понимая, что ему не выбраться, и, сдаваясь, погибал.

Еще ощущался запах. Слабый, еле различимый, дразнящий при каждом вдохе. Неприятный, тонкий душок. Не вонь испорченного мяса, не слезоточивый смрад свежих экскрементов. Это был скользкий запашок белья в стариковской спальне. Когда Блажка наконец вновь оказалась на свету и смогла видеть, она очутилась не в спальне – но в просторном гроте.

Пол его являл собой неровную и опасную россыпь камней. Блажка застыла посреди грубого естественного желоба между пологим склоном, по которому сюда пришла, и более крутым подъемом из плоских валунов, достигавшим дальней стены пещеры. Там в скале открывался треугольный выход, подобный тем, что она видела в ущельях Рогов. Сделанный с мастерством и заботой, с идеальными рельефными краями, он был окутан бледным светом, таким слабым, что Блажка не сразу поняла, почему к ней вернулось зрение. Тем не менее внутри треугольника также царила тьма.

Стена, в которой располагалось светящееся отверстие, было не единственной различимой гранью пещеры. Прямо над острой вершиной треугольника виднелась полоска крыши. Блажка также ощущала стены слева и справа – примерно на расстоянии броска камня.

Не видя иного пути, Блажка решила взобраться по склону и осмотреть светящийся портал. Несколько ступеней на этом пути были ей выше пояса. Подъем был чуть сложнее, чем казался. Она прикинула, как бы ей проще всего добраться до широкого выступа, тянувшегося сразу под проемом.

Затем сделала шаг и замерла.

В треугольнике возникло лицо – оно, будто пронзив поверхность чернил, медленно выплывало из непроницаемой тьмы. Лицо было женское, с угловатыми чертами, как у всех Рогов, только ее кожа была бледной и сияла тем же светом, что и камень, который обрамлял проем. Лицо выныривало в проем все ближе, пока не стал заметен головной убор из льдисто-голубых и серебристо-зеленых перьев.

Опустив подбородок, лицо посмотрело на Блажку холодным и безжалостным взглядом.

Блажка открыла рот, чтобы заговорить, но слова застряли в горле, когда лицо, показавшееся из тени, оказалось посажено на извивающееся тело огромной змеи.

Глава 32

Немигающие глаза внимательно наблюдали за Блажкой, пока сама тварь, шумно скользя бледным животом по краю проема, покачиваясь, спускалась в пещеру. Расстояние сыграло с Блажкой злую шутку, и только теперь она увидела истинный размер ужасного существа. Лицо было громадным, как колесо телеги, а узкие золотистые глаза – с Блажкин кулак. Змея плавно спускалась по уступам, сверкая белой чешуей.

Блажка выхватила катары и сделала один-единственный шаг назад, когда страх осознания пронзил ее вдоль позвоночника, от головы до сердца:

«Попытайся сбежать и умрешь».

Лицо эльфийской девы, увенчанное перьями, выглядело безжалостной маской, лишенной даже голодной агрессии хищника. Его взгляд будто свежевал Блажку, оставляя голой и бездыханной, погасив все огни ее решимости и овеяв ветром отчаяния. Лицо приблизилось, оказавшись на одном уровне с ней, однако тело все еще сползало по ступеням. Блажка могла бы плюнуть и попасть ему меж глаз. Оно находилось так ужасно близко, что его эльфоподобность превратилась в чудовищную пародию. Лицо парило рядом с Блажкой, словно одновременно игнорировало ее и оценивало ее ничтожность. Когда голова и шея повернулись в сторону, непрерывно поднимаясь, тело продолжило скользить вниз, укладываясь тяжелыми кольцами на пол пещеры, где стояла Блажка.

Черт, змея ее окружает!

Тварь снова опустила голову, и ее тело сжалось от напряжения. Теперь она находилась так близко к Блажке, что они могли поцеловаться. Но Блажка стояла уверенно, потея от страха, но стараясь не дрожать. Тонкие ноздри шевельнулись, принюхиваясь. Глаза-щелочки сузились, а зловещее золото, что их заполняло, потемнело от злобы.

Черт.

Челюсть распахнулась, являя полупрозрачные зубы. Из пухлого нёба торчало два изогнутых клыка – длинных, как клинки тальвара. Настоящая змея зашипела бы, но эта мерзость оставалась беззвучной, как сон мертвеца.

Тогда тишину нарушила Блажка.

– Знаешь… как для щели, ты что-то слишком похожа на стручок.

Она нырнула вбок, тут же почувствовав дуновение воздуха – чудище ее атаковало. Вонзив одну катару в покрытую чешуей плоть, Блажка попыталась перепрыгнуть через живое кольцо, чтобы выйти из окружения. Но туловище взметнулось, отбросив Блажку в сторону, как только ее ноги оторвались от земли. Она упала, приложившись плечом о каменный пол, и выронила катару из левой руки. Змеиная голова уже плыла поперек туловища, готовясь к новой атаке.

Причем очень быстро, нахрен!

Блажка отпрянула с ее пути, едва успев избежать клыков. Вытянув свободную руку, она ухватилась за перья – но тотчас отлетела, когда змея резко дернулась. Блажка врезалась в края плоских валунов, и те приветствовали ее болью. Поднявшись, она обнаружила, что стоит на полпути между полом и проемом. Змея тоже вытянулась: теперь она качалась поверх колец из своего туловища и наблюдала за Блажкой, ожидая, когда та двинется, чтобы покончить с ней.

Блажка дала себе обещание. Отрубить эту мерзкую голову и увидеть, как корчащийся труп в предсмертной агонии зальет пещеру кровью.

Когда Блажка вскинула клинок, демоническая тварь издала еще одно немое шипение. Змея обрушилась, словно молния, покрытая чешуей. Блажка тоже прыгнула ей навстречу, изо всех оттолкнувшись от земли. Они столкнулись с такой скоростью, что никто не успел бы нанести удар. Эльфийская голова врезалась в Блажкино туловище и вцепилась в него. Уступ врезался ей в спину так, что треснул камень. Змея потянулась кверху, но Блажка свободной рукой крепко ухватилась за ее оперение и тоже взмыла в воздух. Повиснув на твари, она рубанула ее по шее, пустив мутную кровь. Порез, однако, получился неглубоким, к тому же сглаженным раскачиванием змеи. Опустив голову, тварь быстро заскользила, стараясь сбросить с себя наездницу. Блажка подскакивала и билась о камни, отказываясь отпускать змею, но перья, которые она сжимала, не выдержали и оторвались. Тварь попыталась свиться в кольцо, чтобы снова взять Блажку в окружение. Но та резанула по белым чешуйкам, заставив змею ринуться прочь от ее оружия – вверх по ступеням. Блажка побежала следом. Тварь плотно свернулась наверху и отвела назад прижатую к туловищу голову.

Когда Блажка подобралась достаточно близко, змея бросилась на нее, но та наотмашь врезала ей по пасти катарой. Затем тварь, казалось, атакует снова, и Блажка опять взмахнула оружием, чтобы дать отпор клыкам, но змея сделала ложный выпад, остановившись еще на полпути к цели. Она как раз ждала, когда Блажка махнет клинком, чтобы открыться – и теперь укусила всерьез. Блажке едва удалось выставить руку, чтобы прикрыть лицо.

Огромные клыки прошли мимо ее плоти. Когда пасть сомкнулась, Блажка крякнула, попыталась высвободить руку, но цепкие челюсти никак не выпускали ее. В отчаянии она потянулась другой рукой к глазам сучьей змеюки, но чудище открыло рот – отпустив Блажку – и толкнуло ее, сбив с ног. Раздавленная тяжестью твари, она скатилась по ступеням, ничего не видя за болью и чешуйчатой плотью. Змея заскользила, закручиваясь спиралью по всей длине своего туловища, оплетая Блажку, пока та не обнаружила, что находится в вертикальном положении, полностью окутанная плотными кольцами, с прижатыми руками и сдавленными легкими. Эльфийское лицо зависло сверху, снова вялое и безразличное, чуть смещаясь в сторону по мере того, как сжималось туловище.

От невозможности вдохнуть у Блажки потемнело в глазах. Но она еще видела открывшуюся пасть и застывшую шею – тварь готовилась к убийству.

– Н’АЛЬ!

Давление ослабло. Блажка втянула воздух резким мучительным рывком. Лицо больше не смотрело на нее – его привлекло что-то над ней, за ней. Когда змеиные кольца позволили, Блажка повернулась в их объятиях, чтобы посмотреть, что так захватило чудовище.

Там из темноты возникла эльфийка – она спустилась по склону и умоляюще воздела руки.

Синица.

– Н’Аль! Н’Аль! Наган’Аль, Акис’накам!

Умоляющий взгляд был сосредоточен на змее, она говорила по-эльфийски – слишком быстро и горячо, чтобы Блажка разобрала слова. Опустив руки, она сбросила одежды, явив беременное тело. Голая, она припала к коленям перед змеей и продолжила молить ее, указывая на свой раздутый живот. Когда к Блажке в полной мере вернулось сознание, она сумела разобрать некоторые Синицыны слова.

– Наган’Аль. Помоги ей! Она не асилья кага арху. Ты это знаешь! Умоляю… Наган’Аль, как ты однажды уже делала.

Лицо, похоже, было зачаровано просительницей. Оно не слушало – оно взвешивало ее слова.

Синица затихла, сложив ладони и подняв их перед собой. Ее лицо было исполнено смирения и уважения, но ощущалась в нем и искра решимости, совершенно не воинственной, но от этого только более сильной. Блажка видела такую всего несколько раз в жизни – обычно на лице Берил или Колючки.

Змея повернулась к Блажке спиной, будто размышляя…

…и размоталась.

Блажка снова смогла дышать, когда змея медленно расслабилась, опустив ее на землю. Чудовище скользнуло вверх по каменным уступам и направилось в треугольный проем.

Блажка, ослабшая от боли, осталась лежать на камнях, наблюдая за тварью, пока кончик хвоста не исчез в темноте. Тогда по ее телу пробежала дрожь.

Синица стояла поблизости и одевалась. Одежда ее была грязной, как после долгой дороги. И сшитой на уньярский манер.

– Это ты была в Страве, – заявила Блажка.

Ответа не последовало. Эльфийка просто молча смотрела на нее.

– Черт. – Блажка попыталась перейти на эльфийский. – Я тебя видела. Думала, ты… наваждение.

Синица сделала пару шагов и склонилась над ней, коснулась ее подбородка. Открыла свой рот, как делает мать, когда хочет, чтобы дитя ей подражало. Обеспокоенная, что змеиная тварь каким-то образом ее отравила, Блажка подчинилась.

Синица плюнула ей в рот.

Потрясенная от возмущения, Блажка попыталась отпрянуть, но была слишком слаба, чтобы вырваться. Синица заставила ее закрыть рот, демонстративно сделала вид, будто сглатывает слюну.

Блажка, нахмурившись, выполнила повеление.

Только тогда Синица отпустила ее, отошла на несколько шагов и присела на корточки.

Блажка громко сплюнула в сторону.

– Какого хрена?

– Ты избавлена от дикарского языка, – пояснила Синица.

Блажка понятия не имела, что это значит, но по крайней мере эльфийка начала ей отвечать.

– Что это вообще сейчас было?

– Акис’накам – защитница моего народа. Последняя, кто у нас остался.

– А я бы сказала, у вас для этого есть достаточно воинов. – Блажка фыркнула.

– Даже самые смелые среди них не могут одолеть орочью погань.

Блажка горько усмехнулась.

– Орочью погань. Приятно сознавать, что ваш народ ненавидит меня так же, как тяжаков.

– Ты неправильно поняла.

– Не так уж неправильно, как ты думаешь, остроухая! Это твое траханое племя загнало меня сюда. Ваш Н’кисос такой гордый, что пытался меня убить. Но я не дура! Когда у него не вышло, остальные загнали меня в эту проклятую пещеру. И что-то я не слышала, чтобы ржавокожие когда-нибудь позволяли своей добыче сбежать.

Синица смотрела на нее с сожалением.

– Призрачный Певец завел тебя сюда, это так. Его храбросвященные прибыли вперед твоих истинных поводырей. Это не было волей Сидящей Молоди.

Блажка закрыла лицо обеими руками.

– О да, теперь мне все понятно.

– Ты иронизируешь.

Блажка смогла лишь, не открывая лица, разразиться беззвучным смехом.

– Зачем вы пришли в Псово ущелье? – спросила Синица.

– Моему копыту нужна помощь, – сказала Блажка, поднимая голову. – Нас изгнали с наших земель… – Она подготовила себя к тому, что не сможет произнести нужного названия, но то далось ей легко: – Асилья кага арху…

Она умолкла, озадаченная и застигнутая врасплох. Пытаясь припомнить слова, она не только вызвала их в памяти, но и сумела без запинки произнести. Только сейчас она поняла: все это время она говорила с Синицей по-эльфийски и не испытывала трудностей ни с произношением, ни с пониманием.

Блажка приоткрыла рот, поднесла руку к губам.

«Ты избавлена от дикарского языка».

– Ты что со мной сделала, нахрен? – прошептала Блажка по-гиспартски, просто чтобы убедиться, что все еще на это способна.

– Этот дар будет с тобой, пока я рядом, – ответила Синица на языке Рогов. – Тебе нужно много рассказать, а я с трудом тебя понимаю. Твой грубый эльфийский нам мешал.

– Чародейство траханое, – проворчала Блажка.

– За ним ты и пришла.

– Чтобы узнать, как его побороть! Как убить того гигантского тяжака, который управляет почти бессмертными дьявольскими тварями. Но теперь я вижу, что правильно не хотела сюда идти.

– Тебе не помогли? – вопрос был пронизан упреком.

– Если сослать нас в ущелье и запретить покидать его – это, по мнению Рогов, помощь, то да. Что же касается попыток меня убить, то я бы сказала, это, в общем, далековато от значения понятия «помощь».

Синица лукаво посмотрела на нее.

– Призрачный Певец и его воины отринули наш совет. Это было неразумно. Страх привел их к глупости.

– Призрачный Певец. Это тот ездок с красными полосками под глазами? Что-то по нему не было заметно, что он наложил в свои оленьи штаны, когда меня увидел.

– Путь нашего воина требует противостоять своим страхам, а не выставлять их напоказ.

Блажка снова подумала о том, как Н’кисос – теперь его имя прозвучало у нее в голове, как Кровный Ворон, – прикоснулся к ней у водопада.

– Почему они меня боятся?

– Крах-из-Плоти, – ответила Синица нараспев.

– Он не пойдет за нами сюда, – заверила Блажка, хотя в ее словах было больше убежденности, чем в мыслях. – А если пойдет, вашему народу хватит сил его побороть. Но нам – нет! У нас не было выбора.

– Они боятся не его. А тебя.

Блажка успокаивающе выставила ладонь.

– Нам нужно скорее разгрести это дерьмо, эльфийка. Я здесь торчу лишь потому, что только что выжила после объятий змеи в перьях со шлюшьим лицом, и теперь у меня ноги, как обмякшие стручки. И я не знаю, что ждет меня вне этой пещеры, поэтому не намерена оставаться тут дольше минуты-другой. Но мне нужно вернуться к моему копыту прежде, чем они выкинут какую-нибудь дурь, так что давай уже поясняй.

Синица кивнула.

– Похоже, тебя не волнует этот долгий конфликт между моим народом и орками, который принес так много смертей. Мы сами утратили бо́льшую часть этой истории. Достаточно только сказать, что древние эльфы жили в огромной лесной чаше с непостижимых времен. Вся магия, что осталась у нас от них, в основном заключена в реликвиях, которые мы разучились использовать. Если истории, что нам рассказывают в детстве, правдивы, то наши предки знали, как устроены чудеса, и жили в великом достатке. Но орки это уничтожили.

Наступила пауза, и когда эльфийка заговорила снова, ее слова зазвучали, будто заученные наизусть.

– И явились они из дымящихся джунглей Дар’геста, рожденные во гневе, без желания и без причины быть иными. Приносящие смерть и сеющие горе. Они ничего не строили, ничего не создавали, не сочиняли песен. Звери боялись и избегали их.

– Тяжаки как тяжаки, – признала Блажка.

– Это самое древнее упоминание о них, что у нас сохранилось. Они пришли в чашу наших предков и принесли туда войну. Но магия эльфов была сильна, как и их оружие. Они отразили захватчиков и могли бы избавить от них всю землю, но оказалось, что орки зачали падение чаши в утробах женщин, которых изнасиловали. Как теперь знают люди, некоторые из тех жертв пережили насилие и породили детей-полукровок. Они не могли знать тогда, но этому потомству было суждено погубить мир. Та пышная чаша стала теперь Затопленным морем, потому что орки впервые со времени своего создания познали способ стать сильнее.

Сильнее. Блажка почувствовала укол тревоги, услышав это слово. Ук’хуул. Самый сильный. Орки называли своих чародеев ук’хуулами.

– Они ничего не знали о магии, пока не смешали свою кровь с нашей, – продолжила Синица. – И остались бы в неведении, потому что не заботились о полукровках, которых зачали, но эти полукровки были столь же жестоки и кровожадны по натуре, что и их отцы. Они росли среди эльфов, но никак не могли научиться любви. И используя магию, которая текла у них в венах, они проявили себя теми же орками, стали самыми свирепыми воителями и самыми смертоносными чемпионами. Но никто из них не остался верен тем, кто их воспитал. Они стали Крахом-из-Плоти.

Блажка придвинулась ближе.

– Ты хочешь мне сказать, что орк, который превратил жизнь моего копыта в ад, которого удалось прогнать только Божьим голосом, – чертов полуэльф?

Синица кивнула.

– Но… я не такая.

– В тебе течет кровь моего народа. Это точно.

– Но ты сказала той суке-змее…

– Акис’накам. Прошу, прояви уважение.

– Ты сказала ей, что я не Крах, нахрен. И уж точно я не выгляжу, как тот бугай, который на нас охотится. И… во мне нет его силы.

На последнем заявлении она запнулась, припомнив бой с Н’кисосом. Тот прыжок, которым она его настигла, и тот факт, что ее не смогли остановить дубинки.

– Ты другая, – сообщила Синица. – Твоя мать пошла на большой риск, когда попыталась тебя изменить и сделать такой, какой ты стала.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Блажка.

Синица коснулась руками своего живота.

– У меня с ней много общего.

В Уделье все знали, что эльфы не выживают с орочьим семенем, что их женщины убивают себя, становясь жертвами насилия. Когда Блажка, Шакал и Овес увели Синицу со Старой девы, они присматривали за ней, чтобы та не попыталась покончить с собой. Хотя Блажка и выступала за то, чтобы отпустить ее и позволить сделать то, что ей нужно. И сейчас была очень благодарна Шакалу, который выиграл тот спор. О том же, как Синица снова понесла от орка, даже прямая и грубая Блажка расспрашивать не решилась. Вместо этого она задала другой вопрос, который не могла держать в себе:

– Почему ты меня спасла?

– Я считаю, что ты не испорчена проклятием Краха-из-Плоти. К счастью, Акис’накам согласилась. Это она тебя пощадила. Я всего лишь попросила.

– Полагаю, те, кто вынудил меня спуститься сюда, не думали, что это возможно.

– Да. Даже до того, как наша лесная чаша была затоплена, предки видели опасность в полукровках и делали шаги, чтобы не допустить их существования. Они заключали соглашения с древними могущественными существами, чтобы те помогали бороться с этим злом.

Блажка постаралась не смотреть в проем, что вел в логово змеи.

– Типа скармливали детей-полукровок чудовищам?

– Мой народ считает убийство детей гнусным. Поэтому долг порченой матери – принести в жертву себя, пока дитя еще не появилось на свет.

– В жертву этой змеебабе?

– Акис’накам – единственная, кто у нас осталась. Только она еще жива спустя столько лет после наводнения. Орочье семя сильно, и от него невозможно избавиться, когда оно прижилось. С людьми и эльфами тоже так, но для нас смерти матери недостаточно. Мы давно узнали, что скверная смесь эльфийской и орочьей крови страшно живучая. Это бесформенная мерзость, которая выживает и после смерти.

У Блажки вдруг скрутило живот.

– Погоди. Ты имеешь в виду?.. – Она знала это слово только по-гиспартски. – Месиво.

– Мой народ зовет его Поганью. Акис’накам – одно из немногих существ, что способны его уничтожить.

– Но я жила с этим дерьмом внутри! Оно меня чуть не убило, нахрен, но никаких магических штучек-дрючек мне не дало.

– Сила всех Крахов-из-Плоти исходит от Погани. Обычно она не отделяется, как случилось с тобой. Они рождаются с ним внутри, она – такая же их часть, как кровь, мышцы и кости. Она укрепляет их плоть, придает силу конечностям. Крах и Погань едины, как были едины все эльфы-полукровки с тех пор, как родился первый из них.

– Но не я, – сказала Блажка.

– Нет. Твоя мать прибегла к тайным учениям прошлого, извлекла знания, которые считались утерянными, чтобы найти способ избавить тебя от Погани, прежде чем ты войдешь в этот мир.

– Так… я не рождалась с ним. Оно просочилось в меня от Месителя.

– Да. Погань, что гнездится в Топях Старой девы, это останки Краха-из-Плоти, убитого там во время Нашествия. Там сражался мой народ, убивая полукровок огромной ценой. Но мы не могли рисковать, выпустив Акис’накама на поле боя, поэтому не могли окончательно уничтожить Погань. Крахи были убиты, их тела бросили гнить, и они стали тем, что ты называешь месивом. Потом они нашли человеческого ребенка и использовали его как свой сосуд.

– Коригари, – процедила Блажка настоящее имя Месителя. От воспоминаний ее слова наполнились желчью. – И ты послала его за мной.

Синица никак не отреагировала на обвинение.

– Чтобы спасти себя и жизнь, что теплилась во мне. И чтобы уничтожить его. Тот демон рьяно бросился к своей погибели. Это была ловушка, Блажка, но не для тебя. Я знала, кто ты. Ты та, кого раньше никогда не существовало. Полукровка, не испорченная проклятием Погани.

Блажка хмыкнула.

– Только этот Призрачный Песенник со своими ребятами в это не верят, поэтому они заманили меня в пещеру, чтобы скормить королеве змей. Но ты пришла сюда, попросила ее о пощаде, и что, типа теперь все хорошо, нахрен? – Блажка рассмеялась и покачала головой. – Какого черта, Синица? В последний раз, когда я тебя видела, ты была изгоем с выпученными глазами и, не помня себя, цеплялась за седельный рожок Шакала. А теперь, значит, заклинаешь змеедемонов ради меня?

– Это, по-твоему, смешно?

Снова закрыв лицо руками, Блажка бесшумно захихикала.

– О да, черт возьми! – Когда Блажка опять посмотрела на Синицу, та улыбалась. Слабо, еле заметно, но улыбалась. – Что?

Эльфийка отвела взгляд. Ее губы дрогнули, но улыбка не исчезла совсем. Она сохраняла молчание.

– Почему воины пустили тебя? – спросила Блажка. – Зачем мужчинам с оружием нужно было пускать сюда беременную женщину?

Улыбка померкла. Взгляд, который встретила Блажка, был полон неприкрытой скорби.

– Потому что меня чтят. И боятся.

Блажке захотелось снова рассмеяться, но на этот раз она сдержалась.

– Ты что, вождь Рогов, нахрен?

– Нет.

– Тогда в чем дело?

– Как ты и сказала. Изгой. – Эльфийка подняла руки и обхватила выпуклый живот.

Отринув все манеры, Блажка все-таки задала свой вопрос.

– Синица, что случилось с твоим первенцем?

К счастью, эльфийка не восприняла его в штыки. Просто задержала на Блажке взгляд, будто рассуждая, можно ли ей доверять. Затем наконец ответила:

– Жизнь, что теплится во мне, та же, что я несла, когда покинула вашу крепость. Я искала и нашла способ отсрочить ее выход, сберечь до тех пор, пока не буду готова.

– Способ? Ты имеешь в виду Зирко. Поэтому ты была в Страве. Он тебе помог.

Синица дала тишине послужить ей ответом.

– Ты хочешь, чтобы дитя родилось таким, как я, а не как Крах.

– На это я надеюсь. Я вернулась в Псово ущелье, чтобы встать перед Акис’накам, чтобы она меня судила. Я благодарна ей за то, что она решила пощадить меня, так же, как и тебя.

– Так… ты оказалась здесь, чтобы помочь мне, по чистой случайности?

Синица печально улыбнулась.

– Если предпочитаешь думать так, то да. Однако мой народ видит в таких совпадениях нечто большее. И я тоже.

Блажка тяжело выдохнула.

– Я не хочу показаться неблагодарной.

– Я не обижаюсь.

Последовала недолгая пауза.

– Ты же говорила, она меня пощадила. Акис’накам.

– Когда твоя мать впервые пришла сюда, ее время уже подходило. Она сделала все, что могла, чтобы ты не превратилась в Крах-из-Плоти, и встала перед судом Акис’накам. Та позволила ей жить, а значит, и позволила тебе родиться. Однако совет решил, что твоей матери нельзя оставаться со своим народом. И перед твоим рождением ей пришлось уйти.

– Черт, – прошипела Блажка. – И с тобой это случится?

Синица встала, в каждом ее движении ощущалась печаль.

– Пора нам получить ответ на этот вопрос. Нам обеим.

Глава 33

Синица вывела их обратно на свет. В нескольких шагах от выхода из пещеры она остановилась, чтобы шепотом предупредить:

– Ничего не говори. Ничего не делай.

Снаружи в ущелье их поджидала пара десятков эльфов на оленях и еще дюжина пеших воинов. Они стояли на страже, и когда Синица с Блажкой вышли навстречу их копьям и лукам, зашевелились.

Призрачный Певец стоял среди них, его раскрашенное лицо посуровело.

– Вы живы.

Прямолинейное заявление, от которого не стало ни легче, ни горше. Блажка уловила в его голосе слабую интонацию, давшую понять: он имел в виду одновременно и ее, и Синицу.

– Акис’накам так решила, – ответила Синица. – Я иду сообщить эту весть Сидящей Молоди. Или ты снова оскорбишь их желание, Призрачный Певец, преградив мне путь? И обесчестишь себя еще сильнее?

Взгляд воина оставался строг, но копье он опустил.

– Нет.

Когда Синица двинулась вперед, ездоки, потупив взгляды и убрав оружие, отвели своих оленей, чтобы дать ей пройти. Они словно стыдились собственной предосторожности. Чтили и боялись. Синица не ошибалась насчет отношения Рогов к себе, это было хорошо видно.

Блажка зашагала следом, но остановилась, поравнявшись с Н’кисосом, который стоял в окружении воинов со сломанной рукой на перевязи. Затем, облизав пальцы, прижала их к его лбу. Он распахнул глаза от переполнявшего его гнева, но ничего больше не предпринял.

– Лучше бы себе так сделал, Кровный Ворон, – сказала она ему со всей искренностью, на какую был способен ее свободный эльфийский. После чего, убрав руку, указала на место, которого прикоснулась. – Пусть кто-нибудь тебе сюда поссыт. Чтобы очиститься.

Синица обернулась на нее и слегка укоризненно нахмурилась. Остальные Рога гневно глядели на Блажку. Та, продолжая улыбаться, двинулась дальше. Вместе они с Синицей оставили воинов и пещеру позади, хотя Блажка не сомневалась, что они будут их преследовать.

Выбравшись из ложбины, они направились по ущельям. Путь был долгий. Небо окрасили сумерки. Ко времени, когда они достигли широкого и ровного каньона, воздух уже наполняли песни словно соревнующихся между собой ночных насекомых.

Внимание Блажки привлек мерцающий огонек. На обоих склонах ущелья, в треугольных пещерах двигались тени – кто-то подходил к самому краю, чтобы посмотреть на них. Синица шагала по тропике, ведущей к той стене каньона, где над линией деревьев был вырезан целый каменный улей огромных размеров. Когда Блажка посмотрела вверх, в каждом проеме ей почудилась змея с женской головой, и она не смогла сдержать дрожь, пробежавшую у нее по спине.

На уровне земли открывалась гораздо более крупная пещера, той же треугольной формы. В нее Блажка с Синицей и направились. Двадцать воинов стояли на страже с копьями и обтянутыми шкурами щитами, но Синица, не смутившись, вошла в прохладу пещеры безо всяких препятствий. Звездный свет сиял и спереди, и сзади, особенно ярко в конце прохода. Блажка ожидала, что они выйдут в очередную долину, но проход вывел их в пирамидальный зал. Наклонные стены были гладкими, через вершину проникал бледный свет, рассеивающийся по всему пространству.

Здесь полукругом сидели пятнадцать детей-эльфов, под каждым было расстелено узорчатое одеяло. Среди них были и девочки, и мальчики, самому маленькому было лет шесть, старший уже был почти взрослый. За каждым из детей стоял взрослый эльф, обязательно противоположного пола. Как и дети, они были разного возраста. Некоторые, очевидно, принадлежали к числу воинов, другие были седовласыми стариками.

Тишину нарушила одна из старших девочек. Ее голос заполнил сразу весь зал.

– Ты снова пришла к нам, Горькая Синица. Многие здесь думали, что наконец от тебя отделались. Но даже самые осторожные видят, что Беззаветная Пожирательница тебя пощадила. Акис’накам мудра, но ей не подвластна Цельная Память. Не думай, будто то, что ты до сих пор жива, гарантирует твое место здесь.

Такая властная речь из детских уст показалась бы нелепой, но девочка держалась так уверенно и спокойно, что сомневаться в ее авторитете не приходилось. У нее были манеры сильного предводителя.

Синица поклонилась с искренним почтением.

– Я ничего не думаю.

– Лья’зата также явилась, – произнесла другая девочка, вдвое младшая первой.

Снова прозвучало это слово, но на этот раз Блажка поняла его значение.

Отклонение.

Больше девочка ничего не сказала. Это было прямое замечание из уст ребенка. У Блажки по затылку побежал холодок по мере того, как в ней росло раздражение.

– Ее привело на суд лукавство Призрачного Певца, – сказала Синица. – Он пытался принести ей смерть, но стал тем, кто связал ее жизнь с моей.

Один из мальчиков поднял руку с колена, и женщина, стоявшая позади него, склонилась, чтобы расслышать его тихий вопрос. Затем, ответив так же скрытно, она выпрямилась снова.

– Она теперь – более сильное отклонение, – объявил мальчик. – Освобожденная от Погани во чреве, равно как и от того, что было в ней лишь недавно, а теперь пощаженная Акис’накам во второй раз. Я считаю, этого не следует оставлять без внимания.

– Да, нельзя оставлять без внимания, – добавила первая девочка, – но будем ли мы согласны с Горькой Синицей в том, что это благое знамение, или встанем на сторону наших предков и объявим неприемлемой угрозой?

Мальчик стукнул ладонью по ноге.

– Это угроза. Мы поступим мудро, если вернем отклонение обратно Пожирательнице и запретим кому-либо вмешиваться.

– Вам не придется, – вставила Синица. – Если вы желаете Блажке смерти, то Акис’накам вам не потребуется. Пожирательница уже исполнила свою клятву и приняла выбор. Краха-из-Плоти перед вами нет. Она, как говорят люди, полуорк. Они зовут по явной крови, а вторая половина мало что для них значит. Они вкладывают в свой язык угрозу. Но я прошу совет посмотреть на нее и называть иначе. Увидеть в ней ту половину крови, которая считается нашей. Прежде чем примете выбор, назовите женщину, которую можете казнить, полуэльфийкой. Акис’накам вернулась ко сну. И она не проснется ради угрозы, с которой можно покончить копьем или стрелой. Этот приказ может дать только Сидящая Молодь Цельной Памяти и быть свидетелем его исполнения – смерти.

Голос подал младший мальчик – судя по бесцветным глазам, слепой.

– Нам не стоит требовать ее крови. Как не должны мы и принимать ее к себе. Мудрее всего – изгнать с нашей земли.

Синица поспешила возразить:

– Изгнание равно смерти. Ублажка не Крах-из-Плоти, однако Крах-из-Плоти охотится за ней. Без нашей защиты у нее и ее племени нет надежды на выживание.

Совет умолк на некоторое время.

– Мы подумаем, – произнесла первая девочка и подала знак воинам.

Блажку с Синицей вывели из зала. Когда они оказались снаружи, их отвели в место чуть поодаль от входа в пещеру и приказали ждать. Стоя там в ночи, окруженная Рогами, Блажка осмелилась задать вопрос:

– Что это было?

Синица, глядевшая в темноту, выглядела недовольной.

– Моим народом правят самые многообещающие из наших детей. Мы верим, что судьба племени должна лежать на тех, кто наследует его будущее. Взрослые, которые стоят за ними, действуют как наставники, но могут давать советы, только если ребенок, которого они поддерживают, спросит их напрямую. И какой бы совет ни дали старшие, окончательное решение принимает Сидящая Молодь.

– Чудесно, – прошептала Блажка. – Скажи этим воинам, что им можно сразу пускать в ход свои копья. – Молчание. – Что будешь делать, если они не позволят тебе остаться?

Спокойствие Синицы впервые сменилось удивлением. Едва заметным, вызванным скорее любопытством, чем потрясением, но эльфийка явно переменилась в лице.

– Сидящая Молодь решает вопрос твоей казни, а ты беспокоишься о моей судьбе?

Блажка не ответила. Что ей было сказать? Что она не собиралась сдаваться смерти без сопротивления? Если только… ей не пообещают, что ее копыто и ее люди останутся в безопасности этих каньонов. Но сдержат ли они тогда обещание? Она не знала. Мысль о том, что ее могут приговорить к смерти, была просто мыслью, и все. Она помнила, как месиво убивало ее, и оно бы убило. Но то было дело будущего, которое, несмотря на ее очевидную возрастающую слабость, никогда по-настоящему не приближалось. Сама смерть оставалась вдалеке и, еле заметная на горизонте, только кусала и царапалась, пусть и непрестанно. Как там Овес это назвал? Повседневные трудности. Вот он об этом задумывался. А Блажка – никогда. Она выживала инстинктивно. Примерно так же, как чувствовала голод или дышала. Это происходило без рассуждений и не требовало позволения. Иногда, конечно, бывали вызовы. Блажка была на грани голодной смерти, ей отказывали легкие, но она тогда не думала о занесенных топорах, что непременно опустятся. Этот момент можно было отсрочить, а лезвия – затупить. Боль же могло вызвать что угодно. Уль-вундулас вообще был краем боли. Он приносил Блажке страдания каждый день, сколько она себя помнила. Но убить мог лишь раз.

И до сих пор этого не сделал.

Ее мысли развеяло прибытие Призрачного Певца. Он слез с оленя и подошел к страже – ему позволили войти в пещеру.

– Ваш детский совет и его будет судить? – спросила Блажка.

– Они послушают, что он расскажет, – только и ответила Синица.

Остаток ожидания они провели молча. Призрачный Певец вскоре вышел. Задержавшись снаружи у входа, он несколько мгновений смотрел на Синицу, не выказывая никаких эмоций, и все же его спокойствие, как и ее, было исполнено сожаления. Затем старший воин отвел взгляд и уверенной походкой двинулся дальше. Синица смотрела ему вслед, и Блажка только сейчас поняла, как сильно изменилась эльфийка. Это была уже не та замкнутая испуганная бродяжка, которую они вытащили из Топей Старой девы. Тогда она была потеряна: мучения, что она вынесла на болотах, лишили ее способности воспринимать окружающий мир. Эта Синица хоть и была сдержанна, но избавилась от налета безнадежности. Она была сосредоточена, даже энергична, как дикий цветок, трепещущий на выжженной равнине. Она была зрелой и уверенной. Эту Синицу легко было уважать. И доверять ей.

После ухода Призрачного Певца прошло еще много времени. Наконец стражники позвали Синицу и Блажку обратно к Сидящей Молоди.

От лица совета заговорила та же девочка.

– Горькая Синица, мы принимаем твое возращение. Ты многое перенесла в погоне за древними тайнами. Время и силы, лежащие за пределами нашего понимания, явили, что этой погоне не суждено завершиться. С нашей стороны было бы неразумно изгонять тебя, как это было сделано прежде.

– Я склоняюсь перед вашей добротой и предусмотрительностью, – ответила Синица, и Блажка услышала в ее голосе легкую дрожь. – Однако, при всем уважении, остаться я не могу. Мое задание не завершено.

– Тогда мы не станем тебя удерживать. Знай, что Призрачному Певцу был предложен способ восстановить честь. Он отказался и должен быть изгнан. Он отрекся от своих храбросвященных, чтобы избавить их от наказания. Лишь его сын последует в изгнание за ним.

Синица склонила голову.

– Это наполняет мое сердце скорбью.

– Это наполняет скорбью всю Цельную Память. Уход Призрачного Певца и Кровного Ворона – это большая утрата.

Затем заговорил старший мальчик – его внимание было обращено на Блажку.

– Что же до откло… полуэльфийки, ты и твое племя можете жить здесь дальше.

Блажке потребовалось мгновение, чтобы осознать услышанное.

– Мой народ может остаться?

– Да. – Старшая девочка опустила подбородок.

– А что с Крахом-из-Плоти?

– Если он посмеет явиться сюда, Беззаветная Пожирательница его уничтожит.

– Я благодарю вас, – ответила Блажка, испытывая прилив облегчения.

Затем их вывели из зала так же быстро, как привели.

– Идем, – сказала Синица. – Я верну тебя к копыту.

Пока они шли, Блажка не смогла сдержать улыбку.

– Тебе следует знать, я начинаю злиться на тех, кто спасает мою шкуру больше двух раз.

Синица не ответила.

– Это мой дурной способ выразить благодарность. – По-прежнему молчание. – Синица? Они сказали, ты можешь остаться. Зачем тебе уходить?

– Мне нельзя задерживаться. Я пришла, чтобы предстать перед Акис’накам, как положено, но чтобы спасти своего ребенка, я должна уйти.

– А почему вам не безопаснее здесь?

Синица не отвечала, пока они не достигли вершины тропы, что вела в болотистую долину, ставшую убежищем для Ублюдков. Только там она повернулась. Они стояли одни, вдали от костров, хижин и эльфийских пещер. Сияние ночного неба отражалось у Синицы в глазах.

– Ты благодаришь меня за то, что я спасла тебе жизнь. На самом деле я, во многих смыслах, ее оборвала. Я не думаю, что Крах-из-Плоти окажется настолько глуп, чтобы прийти сюда. Он не станет рисковать встречей с Акис’накам. Здесь он тебе не грозит. И поэтому ты никогда не сможешь уйти.

– Он, конечно, суровый сын тяжаков, – согласилась Блажка, – но мы не будем прятаться от него вечно. Когда Ублюдки будут готовы, мы вернемся в Уделье.

– Наверняка. Но если хочешь, чтобы у них появился шанс, ты с ними не поедешь.

Блажка стиснула челюсти.

– Еще раз, Синица. Если тебе есть что сказать – говори.

– Это принесет тебе боль.

– Я справлюсь.

– Краха-из-Плоти тянет к тебе. Не к твоей земле, не к твоему племени. Думаю, ты сама это знаешь, хотя и боишься сказать вслух.

Блажка похолодела, ее челюсти сжались еще сильнее.

– Ты… знаешь почему?

– Да. – Синицын голос звучал мягко, словно она раскаивалась. – Ты и Крах-из-Плоти – та’тами’ата.

Смысл последнего слова пронзил Блажкино сознание. Ее затрясло, бледный свет темного неба льдом отразился на ее коже. Она рассмеялась, борясь с растущей неприятной дрожью.

– Он меня не трогал, – процедила она сквозь зубы. – Пнул меня. Сдавил горло. Забил почти до смерти. Но не трогал. Этот траханый хер не насиловал. – Она снова рассмеялась, наслаждаясь легкостью, с которой ей давались эльфийские слова «траханый» и «хер». – Кто бы мог подумать, что вы, ржавокожие, такие же мерзкие, как мы, полуорки.

Эльфийка с печалью посмотрела на нее.

– Опять иронизируешь.

– О да! Ты же шутишь? Это точно шутка!

– Нет. Боюсь, нет.

– Тогда скажи это.

– Зачем? Ты и так понимаешь.

– Нет, не понимаю!

Синица набрала воздуха в грудь.

– Та’тами’ата…

Слово резануло Блажкин слух, будто зазубренным лезвием.

Соединенные чревом.

– Так мой народ называет братьев и сестер, которые рождаются близнецами. Тайны, которые открыла твоя мать, позволили тебе избавиться от проклятия, но не избавили от появления существа, которого она боялась. И которого боялись все эльфы.

Блажка едва смогла подавить крик, когда Синица договорила:

– Крах-из-Плоти – твой брат.

Глава 34

Среди полуорков никогда не бывало близнецов. Никогда. Орочье семя не делило чрева.

Эта мысль почти прожгла Блажкин мозг, пока она спускалась по крутой тропе в болотистую равнину. Синица молча шагала следом, держась рядом. Здесь, в ложбине, где деревья росли плотнее, свет луны едва проникал на тропинку. Они не сделали и пары шагов, как из темноты окликнул знакомый голос.

– Это я, Хорь, – ответила Блажка.

Хорек вышел из зарослей густого боярышника, прижимая к поясу арбалет.

– Вождь? Слава всем чертям. Мы уже собирались идти за тобой на рассвете.

– Что я по этому поводу сказала?

– Не чтобы, – стал оправдываться Хорек, – а…

Блажка прошла мимо него, не сбавляя ход.

– Что там случилось? – спросил Хорек.

– Куча всего, – ответила Блажка.

– Мне собрать ребят?

– Нет, пусть спят. Сам дежурь дальше.

– Кто это с тобой?

Блажка шла дальше.

– Ты чего, Хорь? Не можешь узнать женщину, которую хотел трахнуть, раз она с беременным животом?

– А она хочет трахнуться? – спросил Хорек им вслед с надеждой.

Блажка провела Синицу к хижине. Чумной хрюкнул и пошевелился в своем загоне, когда она прошла мимо, словно ее гнев вторгся в звериный сон. Блажка дала Синице знак подождать и прокралась внутрь. Осторожно переступая через спящих сироток, она добралась до кровати, на которой лежали Певчий и Берил, а между ними Пролаза. Глаза Берил открылись прежде, чем Блажка подобралась к ней, и едва заметно сияли в скудном свете.

– Выйдем, – шепнула Блажка и направилась наружу, не дожидаясь ответа.

Берил вышла из хижины через несколько мгновений после Блажки. Увидев Синицу, она озадаченно нахмурилась, но затем быстро узнала ее и расслабилась.

– Это…

– Да. Не обращай пока на нее внимания. Расскажи, как я родилась.

В проеме возник Певчий с эльфийском одеялом, накинутым на голый торс. Берил стояла молча, вид у нее был упрямый.

– Зачем? Раньше тебя это не интересовало.

– Просто расскажи и все.

– Блажка? – проговорил Певчий низким голосом, захромав от хижины. – В чем дело? – Его угловатое лицо было обращено к трем женщинам.

– Аврам, – проговорила ему Берил, не отводя взгляда от Блажки. – Приведи Идриса.

Старый трикрат сделал шаг.

– Стой на месте, Певчий, – сказала Блажка. – Если бы я хотела, чтобы Овес был здесь, я сама бы его привела. Со мной эльфийка, которую мы не видели почти два года, и она говорит, что тяжак, который охотится за Ублюдками, – мой долбаный близнец. Сейчас у меня нет ни повода, ни желания проявлять терпение. Так что выкладывайте все, что мне нужно знать, нахрен.

Берил сделала два шага вперед и залепила ей пощечину. Удар был крепкий, Блажкина голова мотнулась в сторону. Она ощутила соленый привкус, когда зубы изнутри резанули щеку. Она повернулась обратно, рыча, готовая ударить старшую женщину, но лицо Берил, будто из стали, закаленной в ярости, остановило ее.

– Ты здесь не вождь, Изабет. Не сейчас! Сейчас здесь нет ни Ублажки, ни Овса, ни Певчего, потому здесь нет копыта. Понятно? Есть только семья, а когда дело семейное, то я отдаю приказы. Я не собиралась когда-либо об этом рассказывать, но раз уж придется, то я намерена сделать это так, как считаю нужным. – Ее горящий взгляд переключился на Певчего. – Иди приведи нашего сына.

Блажка никогда не слышала, чтобы Берил говорила подобным тоном. Сам Певчий на мгновение растерялся, но быстро собрался и заковылял прочь, даже не взглянув на Блажку. Берил обошла вокруг хижины. Блажка спокойно двинулась следом, Синица тенью за ней.

Берил встала у поленницы, повернувшись спиной. Она не говорила и не шевелилась, пока Певчий не вернулся с Овсом. Младший трикрат выглядел чуть ли не испуганным, но его бородатое лицо немного расслабилось, как только он увидел, что и с его вождем, и с матерью все хорошо. Певчий подошел к Берил, легонько коснулся ее плеча и сел на пень для рубки дров. Овес приблизился к Блажке, на ходу неуверенно глядя на Синицу.

В отличие от Блажки он знал: лучше никаких вопросов не задавать.

Берил заговорила медленно, не глядя ни на кого, будто обращаясь к самой ночи.

– Она была смирной, твоя мать. Я никогда не видела, чтобы роженица была такой смирной. Не говорила ни слова по-гиспартски, но когда роды близятся, говорить особо нечего. – Теперь она повернулась и посмотрела только на Блажку. – Не знаю, что ты хочешь услышать, Иза. После почти тридцати лет я помню не так много подробностей. Это были самые легкие роды, что я принимала… и в то же время они дались нелегко. Когда ты появилась, я удивилась, что она захотела тебя подержать. Я боялась, что она может причинить тебе вред, но потом… увидела ее улыбку.

Блажка стиснула зубами раненую щеку, боль усилилась. Она не ожидала, что слушать это окажется так тяжело.

Берил увидела ее смятение и укрепила его продолжением рассказа.

– Ты была у нее на руках, в безопасности. Я внимательно за вами наблюдала, так и не доверившись до конца. И хорошо, потому что я как раз успела тебя поймать, когда у нее начались схватки. Я подумала, она вытолкнет послед, от этого многие умирают. Я помогла ей, видя ее кровотечение, я понимала, ей конец. Но послед, что оказался у меня руках, было тяжелым. И шевелился. Твоя мать умерла прежде, чем я вскрыла его. Я ни за что бы не подумала, что она родит орка.

Овес невольно вскрикнул. Блажка почувствовала на себе его взгляд, когда Берил продолжила:

– Черт, это вообще был первый младенец-тяжак, что я видела в жизни, но перепутать его ни с кем я не могла. И вы двое были совершенно не похожи. Такое случается у людей, иногда даже с близнецами, но не так. Ты не слишком отличалась от других полукровок, но он… был больше, темнее, даже по сравнению с троекровным.

Он. Блажке стало дурно. Синица сказала правду.

– Эльфийка родила полукровку и полнокровного. – Берил покачала головой. – Я никогда о подобном не слыхивала, но я ничего, по сути, и про остроухих тогда не знала.

– Они оба были полуэльфами, – сказала Синица по-гиспартски с заметным акцентом. – Он был порчен Поганью, а она нет.

Берил метнула в нее такой взгляд, что им можно было сразить наповал.

– Я и этого не знала. Я знала только то, что видела.

– Как получилось, что он все еще жив? – спросила Блажка, стараясь не трястись всем телом.

Берил сощурилась на нее, в сердитом недоумении.

– Ты когда-нибудь убивала детей, Изабет? Хоть каких-нибудь? Отвечай мне!

– Нет.

– И я нет. Я достаточно навидалась, как они сами умирают. – Она глубоко и судорожно вздохнула. – Эльфийку я похоронила сама, а мальчика спрятала. Старая хилячка по имени Бранка тогда еще была жива, это был ее приют в то время. Она уже почти ничего не слышала и мало что могло ее разбудить, поэтому укрыть его было несложно. Но приехал Певчий, и мне нужно было дождаться, пока он уедет в патруль, чтобы уйти самой.

– Уйти? – спросил Овес в замешательстве.

Ответ озвучила Блажка:

– Ты отнесла его в Дар’гест.

Эту мысль было едва возможно постичь. Немногие уходили южнее Кишки, пересекали Затопленное море и ступали на темную землю орков. Черт, не то что немногие – вообще никто! Но женщина с ребенком? Это отвергало все доводы разума, все, что, как казалось Блажке, она понимала в этой жизни.

Берил с вызовом подняла подбородок, будто до сих пор ожидала наказания за содеянное.

– Я взяла свина и поехала на юго-запад, пока не достигла удела Клыков. Они помогли мне пересечь Кишку. Они посчитали то, что я делала… не знаю, священным? Спасение ребенка-орка. Они чуть не приняли его к себе, но голосование провалилось. Думаю, даже Клыки наших отцов не настолько безумны, чтобы идти на такой риск и растить тяжака. Дар’гест был его единственным шансом на спасение – только среди своих родичей он мог выжить.

– Как? – спросила Блажка, услышав благоговение в собственном голосе. – Как тебе удалось вернуться?

Берил открыла рот, чтобы ответить, но на ее лице будто возникла пелена, и она запнулась. С глазами, полными слез, она приникла к Певчему, положила руку ему на плечо и отвернулась. Седой полукровка накрыл ее руку своей.

– Я поехал и привез ее, – ответил он хриплым голосом. И, весь перепуганный, продолжил: – Ее не было уже несколько дней, когда я вернулся. Потом прошло еще два, и только тогда Ваятель позволил мне уехать на поиски. Если бы не он, я бы успел ее перехватить. Я ее выследил, но Клыки к тому времени, как я достиг их удела, уже помогли ей уйти дальше. Я заставил их побрить себя налысо, оставил им Погранца и поплыл по Кишке. Когда достиг земли, замазал татуировки Ублюдков грязью. Никогда в жизни не был так рад тому, что я троекровный. Тем не менее приходилось держаться подальше от тяжаков, которые мне встречались. И вот так, медленно, не знаю, как долго, но я все-таки наше ее… среди них.

Взгляд Певчего стал пустым, опустился в землю, утонув в воспоминаниях. Затем он заморгал, смахивая слезы.

– Еще несколько дней я просто смотрел и ждал, когда выпадет шанс, мне хотелось умереть, хотелось убивать, каждый раз, когда кто-то из них… причинял ей вред. А потом, наверное, я истратил всю удачу, что дана мне в жизни, когда пробрался туда… и вытащил ее.

Теперь он плакал вовсю, тихо и не стыдясь.

Берил повернулась, успокоившись, положила руки Певчему на плечо и снова взялась за рассказ.

– Мы вернулись домой, – сказала она. – Ваятель был вне себя от ярости, хотел изгнать меня за кражу, но уступил здравому смыслу, когда я сказала ему, что Ублюдкам вернется с лихвой, если он подождет с полгода. – Она посмотрела на Овса, с обожанием и страхом. Он посмотрел в ответ, осознав наконец, почему тоже это слушает.

Берил легонько, будто извиняясь, пожала плечами.

– Если и рассказывать, то лучше все сразу.

– Я и не думал спрашивать, мать, – сказал Овес.

– Знаю. – Берил перевела взгляд на Блажку и разом очерствела. – Ты довольна, вождь?

Блажка стояла ошеломленная, но все же ответила:

– А ты? Ребенок, которого ты спасла, стал настоящим дьяволом. Из-за него мы теперь прячемся в этой дыре.

На этот раз Овес не сдержал удивленного возгласа.

– Тот здоровый орк, что чуть тебя не убил? Это твой брат?

– Нет, – резко ответила Блажка. – Не называй его так. У меня уже есть братья. И он не один из них.

Вцепившись друг в друга, Берил и Певчий молча смотрели на них, широко раскрыв глаза. Во взгляде Певчего читалось сожаление, но Берил пылала гневом. Выйдя из-за его спины, она шагнула к Синице.

– А ты откуда это знала, остроухая?

Синица оставалась невозмутимой перед ее враждебностью. Она изучала Берил, и пока та распалялась, терпение эльфийки, казалось, только росло. Наконец она набрала воздуха в грудь.

– По следам матери, которой ты помогла, теперь ступаю я. Я иду по ним с тех пор, как покинула болото. Мне потребовалось время, чтобы понять некие тайны. Что намеревалась сделать она – должна сделать и я. Там, где она преуспела отчасти – я должна преуспеть полноценно.

Овес выглядел явно встревоженным.

– Что это, черт возьми, значит?

– Блажкина мать избавила ее от Погани, но не лишилась ее полностью. Крах-из-Плоти все равно родился. – Синица посмотрела на Блажку. – То, что он не поглотил тебя во чреве, свидетельствует о силе магии, которую вызвала твоя мать. Я думаю, поэтому Акис’накам и пощадила ее, несмотря на присутствие Погани. Уничтожить ее значило бы уничтожить и тебя – ту, кого никогда прежде не существовало.

– И как это поможет мне против него?

Синица смутилась.

– Я не понимаю.

– Погань не убила меня во чреве. И не превратила в полоумную куклу, как Месителя. Крах не решился убить меня в первый раз. Благодаря этой магии я осталась в живых. Думаю, ее можно использовать и чтобы его уничтожить.

– Это будет… сложно.

– Убивать орков никогда не было просто.

– Он не обычный орк.

– Я знаю, нахрен.

– Но ты не видишь собственной природы. Ты лья’зата. Мой народ не ошибся, назвав тебя отклонением, но зря относится к тебе с таким презрением. Погань тебя не испортит, потому что никогда не была частью тебя. Само твое существование – это победа над злом. Ты чиста.

– И хрен с того, что чиста! Этого мало! Нужна какая-нибудь эльфийская песенка-заклинание, чтобы со слюнями, кровью и черт знает чем еще дать мне средство его победить.

Синица с сожалением посмотрела на нее.

– Такого нет.

Блажка подняла руку и указала вверх.

– А как же я дралась с Н’кисосом и остальными? Там было… что-то. Какое-то время во мне была та же сила и скорость.

– В тебе течет эльфийская кровь, – ответила Синица. – Оружие наших предков трудно в обращении и требует большой сноровки, но все же одаривает тех, кто его использует. На’хак И’эйо Лья и его храбросвященные сражались с тобой так, как сражались с Крахом-из-Плоти, применяя курхюл. Не исключено, что песнь их дубинок придала тебе силу вместе с болью, но…

– Но?

– Мой народ никогда не согласится обучить тебя владению этим оружием и никогда не расстанется с ним. А без него у тебя нет шанса причинить вред Краху-из-Плоти. Без Акис’накам у тебя нет шанса убить Погань внутри него. Однако они могут защитить тебя, пока ты здесь. Если же уйдешь, он продолжит на тебя охотиться. Его тянет к тебе, хотя едва ли он сам понимает почему. Но недоумение и любопытство не будут сдерживать его вечно.

– Уже не сдерживают, – прогремел Овес. – Блажка, я видел его в Отрадной. Ты бы не…

– Я бы превратилась в пепел, нахрен, Овес! И Погань тоже! Да, я бы умерла, но копыто было бы спасено. Эстефания была права. Черт, Хорек, который ей рассказал, был прав. Псы, Крах – им нужна только я.

– Хрень свиная, – проговорил Овес. – Ты что, забыла Щербу? А ездоков из Шквала бивней? Мараных? Этот чертов тяжак ведет себя так же, как все тяжаки. Убивает полукровок. То, что у вас общая мать, не значит, что ты всему причина. Насколько я понимаю, это повлияло лишь на то, что он тебя не убил, и нам следует быть благодарными за эту удачу.

Певчий встал и тяжело шагнул к остальным.

– Он прав. Не хочу отвечать тебе твоими же словами, Изабет, но самобичевание плохо на тебя действует. Я пробыл в этом ущелье дольше, чем предполагал. Может, и тебе придется. – Старый трикрат покосился на Синицу. – Но я не согласен с тем, что Краха нельзя убить. Гиспарта сотворила чуму, которая теперь на мне, ради одной цели. Убивать тяжаков. И их чародеев тоже. И она хорошо с этой целью справляется – уж мне ли не знать. Может быть, нам потребуется как следует запастись терпением, но как только Рога помогут мне перенять это дерьмо полностью, мы поедем вместе, вождь, и, клянусь, я покажу этому орку, каким крахом чума грозит плоти. Его плоти.

Блажка не стала возражать Певчему и решила не напоминать, как он признавался в своих сомнениях, что эльфы сумеют полностью избавить Пролазу от чародейской болезни. Может быть, прямо сейчас он испытал прилив новой надежды. Она не хотела лишать его этого.

– Мы пришли сюда перегруппироваться, Блажка, – сказал Овес, понимая ее молчание лучше, чем кто-либо. – Пусть пройдет немного времени. Псово ущелье – не конец для Ублюдков.

– Знаю. – Но оно могло стать концом для нее.

– Тебе нужно поесть и поспать, – сказала Берил, легонько взяв за ее локоть. Она часто касалась так Овса и Шакала, но не ее. Блажка посмотрела женщине в глаза.

– Прости, – проговорила она.

Берил нежно сжала ее локоть и затем отпустила.

– Мне тоже нужно отдохнуть, – сказала Синица. – С вашего разрешения, я переночую здесь. Если я буду с моим народом, это причинит им неудобства.

– Разумеется, – ответила Блажка. – Сможешь найти место?

– Да.

Блажка протянула руку к эльфийке, когда та повернулась, чтобы уйти.

– Спасибо.

Осторожно выскользнув из ее хватки, Синица обошла хижину.

– А теперь можешь мне объяснить? – спросил Овес. – Ее лица я точно не ожидал снова увидеть.

– Она… – Блажка постаралась подобрать слова, – делает все, что может, чтобы выжить. Ты был прав, Печный. Мы ни хрена не знаем об их народе.

– Мы знаем, что они уже не раз спасали наши шкуры.

– Да, но не все они согласны заниматься благотворительностью. Один приказал своим воинам убить меня. И убил бы, если бы не Синица. Вождям Рогов его решение не очень понравилось, но их предводитель наказан, этот На’хак И’эйо Лья. Призрачный Певец. Его ребята остались поблизости и, возможно, затаили обиду. Нашим парням нужно иметь это в виду в будущем. Нам стоит сохранять бдительность.

– На’хак? – спросил Певчий встревоженно. – Старший? С таким боевым раскрасом, будто плачет кровью.

Блажка кивнула.

– Ты его знаешь?

– Я никого из них не знаю. Но его я видел. Все видели, хотя только мы с Колпаком с ним ездили. Он вел Рога против орочьего ул’усууна.

– Когда Горнило пало? – спросил Овес. – Черт. Это значит, он спас наши задницы.

Певчий согласно хмыкнул.

– Более того, это Синица его убедила. Я видел, как она с ним разговаривала. Я бы сказал, они знакомы.

– Может, он ее отец? – предположил Овес.

– Трудно сказать, эти ржавокожие все на одно…

– Аврам, – предостерегла его Берил.

Певчий немного съежился.

– Я к тому, что На’хак пошел на ту войну из-за Синицы. А теперь получается, что она за нас, а он нет? Это очень странно.

– А знаешь, что еще более странно? – спросил Овес, проводя рукой вдоль челюсти и дергая себя за бороду. – Что в Гиспарте устраивают представления, где Ваятеля показывают героем. – На огромного полукровку обратились такие испепеляющие взгляды, что он смутился. – Что? Правда! Мне Лодырь рассказал.

Блажка, Певчий и Берил застонали и ответили ему хором:

– Заткнись, Овес.

Глава 35

Рога сдержали обещание.

Лодырь прибыл в ущелье спустя два дня, сам, без сопровождения. Он похудел, осунулся, выглядел слегка бледным, но куда лучше, чем в последний раз, когда его видела Блажка.

– Довели меня до самого спуска, – заявил он копыту, превозмогая легкую одышку, сидя перед хижиной Певчего. – И просто показали вниз. Думаю, они знали, что мне некуда больше идти.

На верхней части головы у него была та же грязная рыбья кожа, что и у Пролазы с Певчим, но если у тех это были повязки, то у Лодыря – цельный кусок, который прикрывал его изуродованный скальп, будто заменяя собственную кожу.

Увидев их взгляды, кочевник изобразил ухмылку.

– Они четко дали понять, что снимать ее не надо. Надеюсь, у меня вырастут волосы, как у них.

Хорек прочистил горло.

– А сделали что с… э-э… твоим…

– Сделали, – ответил Лодырь довольно. – Пришили бычьи яйца. С помощью своей магии. Теперь я могу напустить семени целое корыто.

– Охренеть! – воскликнул Баламут, кивая с яростным одобрением.

Облезлый Змей шлепнул его по затылку.

– Он шутит, дурачина.

Ублюдки отпустили еще пару шуток над младшим ездоком, а потом Хорек лукаво взглянул на Лодыря.

– А что ты там видел? Может, ржавокожих девок с перьями в волосах и качающимися бедрами?

– Не видел, – ответил Лодырь. – Я большую часть времени в лихорадке провалялся. От той горькой штуки, которую мне вливали в горло, у меня были яркие сны, но ничего приятного типа качающихся бедер в них не было. Потом я мог смотреть только на крышу хижины. Там были… чары? Фетиши? Какие-то висячие украшения из полированного камня.

Певчий понимающе хмыкнул.

– Это лечебница. Туда же меня с мальцом водят.

– Хорошо, что не курятник, – сказал Лодырь, хихикнув. – Вчера мне разрешили выйти, чтобы проверить, могу ли я ходить. Мне помогал седой мужчина, и еще рядом с нами всегда был воин. Как только они увидели, что я могу… в общем, вот я здесь.

– Мы рады, что ты вернулся, – сказала ему Блажка. – Отдохни и поспи.

– А больше тут и заняться особо нечем, – добавил Баламут, рассмеявшись.

Он был прав. И это представляло проблему.

Сопляки быстро расширили выгребную яму и теперь восстанавливали брошенную хижину. Такое большое жилище здорово улучшило бы условия изгнанников. Жители Отрадной удивились, когда Блажка заявила, что после завершения работ хижину предоставят им. Они явно ожидали, что копыто заберет ее себе. Но Блажке не хотелось окружать своих ребят удобствами. Ведь они не навсегда. Копыту было положено ездить в пустоши и плевать в лицо опасности, их тянуло к Уль-вундуласу. Блажка должна была вернуть их к этой первоначальной задаче. С ней или без нее.

– Реальные ублюдки, слушайте меня.

Вняв сигналу, Лодырь встал, чтобы уйти. Блажка положила руку ему на плечо.

– Твое место здесь. Если хочешь.

На лице тертого отразился отказ. Остальные наблюдали молча. Блажка пожалела, что попыталась навязать ему такое решение в данный момент.

– Подумай, – добавила она, избавляя от неловкости обоих. Кочевник, кивнув, ушел.

Оправившись, она посмотрела на братьев.

– Очевидно, что мы становимся сильнее. Что мы выздоравливаем. Это хорошо и очень важно, но нам также нужно обучать сопляков. Это по-прежнему наша обязанность.

Облезлый Змей почесал руку.

– Это проблематично, вождь. Здесь нам негде ездить на свинах, поэтому заниматься с ними будет невозможно. А на стрельбище мы потратим столько стрел, что не сможем их возместить. И без нормальной кузницы мы быстро затупим наши тальвары на занятиях. Вот и чем тут заниматься?

– Чем угодно, кроме этого, – ответила Блажка им всем. – Всем, кроме этого. Учите условные жесты, пока они не будут знать их назубок. Кулачные бои. Бои на ножах. Учите свиные шаги без свинов. Проявите смекалку, нахрен.

Все решительно закивали.

– Неважно, пробудем мы здесь еще день или год, мы покинем Псово ущелье как копыто. Других вариантов я не рассматриваю. Певчий, Колпак, научите нас думать и вести себя как кочевники. Мы не можем позволить себе делать упряжь, а наши арбалеты скоро развалятся нахрен. Нам нужно хорошо за ними ухаживать. И следить за свинами. Они, когда не бегают, становятся ленивыми и вредными, так что придумайте, что с ними делать. Вперед.

Все подскочили, чтобы взяться за работу.

Блажка отправилась искать Синицу.

Эльфийка с тех пор, как спустилась в долину, всех сторонилась. Спала отдельно, ела отдельно, а о том, где она находится, часто никто не знал. Она была совершенно неуловимой. Копыто не придавало этому значения. Те, кто знал ее в Горниле, помнили, какой она была немногословной.

Блажка обнаружила ее на высокой груде обвалившихся камней у западной стены ущелья, не заросшей деревьями. Утренний свет падал косыми лучами, заливая теплом скалы и придавая лицу эльфийки спокойствия и безмятежности.

– Что ж, ты позволила себя найти, – окликнула ее Блажка. – Думай себе дальше, будто ушла от нас.

Синица вдруг шикнула на нее. Не резко, почти нежно, словно хотела убаюкать. Но все равно, это был хренов шик.

Блажка открыла было рот, чтобы возмутиться, но закрыла, а потом открыла вновь. Не отрывая взгляда от неба, Синица приглашающе похлопала ладонью по камням рядом с собой. Со странным ощущением собственной глупости, Блажка огляделась, не наблюдает ли кто за ними, и взобралась на груду. Плоский насест был невелик, и разместиться на нем можно было, лишь прижавшись к эльфийке ребрами. Усевшись, Блажка ощутила неудобство от их близости, затем подобрала колени к груди и обхватила их руками. Тепло было в самом деле приятным, однако, только помассировав руки, Блажка поняла, что замерзла, и теперь отогревалась. Ее стало клонить в сон.

– Прости мою замкнутость, – сказала Синица, как только Блажка начала погружаться в дремоту. – Честно говоря, я не ожидала, что мой народ позволит мне задержаться. Быть здесь… дома, это дурманит. Уль-вундулас почти лишил меня чувства безопасности.

Блажка оторвала рот от сгиба локтя ровно настолько, чтобы спросить:

– Так зачем самовольно идти в изгнание?

– Я должна. Чтобы спасти ребенка, мне нельзя задерживаться тут надолго.

– Откуда… откуда ты знаешь, что у тебя будет по-другому? Не так, как у моей… матери?

На этот раз Синица посмотрела на нее.

– Знаю, потому что некоторые печали слишком велики, чтобы их повторять.

Блажка открыла рот, чтобы поспорить. И на нее снова шикнули.

Свет в каньоне сходил на нет, пока Блажка вела сопляков мыться на пруд. Все шагали слегка через силу, больные и грязные от многократных падений со свинов. Тренировка была утомительная – они сидели на спине неподвижного варвара и намеренно с него падали. Это было далеко от реальных условий, почти все равно что пытаться развить память тела и надеяться, что, когда свин побежит по-настоящему, враг закричит и будет грозить смерть – жизнь удастся спасти. Все потому, что она приказала претендентам выдержать сотню падений. Кроме того, тренировки не давали свинам отвыкнуть от седла и ездоков.

Блажка старалась, чтобы варвары не стали разбалованными. Черт, она старалась, чтобы все копыто не размякло, но было трудно не заметить, что даже самый заброшенный из каньонов Псового ущелья – рай по сравнению с медленно пожирающим всех адом Отрадной. Хорошо вымытая, Блажка сидела на каменистом берегу после тяжелого дня, но даже зная, что с заходом солнца приближается и ужин, не могла полностью свыкнуться с тем соблазнительным удовлетворением, что овладело Синицей.

Большинство сопляков отдыхали на противоположном берегу, некоторые уже спали. Ублюдки находились на полпути вдоль изгиба озера: они оставили вождю пространство из неловкой смеси уважения к ее положению и сильной потребности искупаться без набухших стручков. Блажка уже некоторое время сидела в рубашке и штанах, но дистанция по-прежнему соблюдалась: все ждали, что она первой ее нарушит. Но она сидела, не имея ни малейшего желания вставать и идти к ним.

Дача сделала это за нее.

Поначалу Блажка подумала, что женщина просто решила покинуть компанию остальных сопляков, но та обошла пруд и уверенно приблизилась к ней. Затем, не более чем в шаге, вынула нож.

Блажкина рука метнулась к одной из катар, что лежала рядом на камнях вместе с поясом.

– Спокойно, женщина! Черт, – проговорила Дача, вдруг замерев и подняв руки. Выглядела она более смущенной, чем встревоженной. – Чтобы вас убить, нужно побольше, чем кусок стали длиной со стручок.

Блажка расслабилась и снова положила руку на колени.

– Видимо, я не так уверена в своей неуязвимости.

– В общем, хотела только обрезать волосы, а не вскрыть горло, – сказала Дача, все еще уязвленная. – У вас уже ежик на голове. Если хотите сохранить эльфийскую прическу, за ней надо ухаживать.

Блажка провела рукой по щетине.

– Не знаю. Не знаю даже, зачем я вообще ее сделала. Сейчас это кажется дуростью.

– Вы хотели почтить память вашего ездока. В этом ничего дурного нет. Пусть у вас будет что-то от него. Ему бы это понравилось.

Блажка почувствовала, как у нее сжались губы. Мед был бы в восторге.

– Хотите, чтобы я это сделала, или нет? – переспросила Дача.

– Да, – ответила Блажка. – Прошу.

Одобрительно скривив рот, Дача подошла и села на корточки у нее за спиной.

Блажка посмотрела на короткое лезвие в ее руке.

– Длиной со стручок, говоришь?

– Вы никогда не трахались с хиляками, – пробурчала Дача, наклонив Блажкину голову. И заскоблила лезвием, ее движения были плавными и уверенными.

– А ты этим уже занималась, – заметила Блажка.

– Я состригла больше овец, чем вы можете представить, – ответила Дача. – И еще кастрировала. А раз или два брила мужчину.

– А кастрировала?

Лезвие продолжало скоблить, но ответа женщина не дала. Закончив одну сторону, она встала и села с другой.

– Ему бы здесь тоже понравилось, – проговорила Дача, и вместе с лезвием Блажки коснулось ее дыхание. – В эльфийской стране.

Блажка старалась не шевелиться.

– Кому? Ты про Меда?

– Мне трудно называть его иначе, кроме как Фадрике, но да.

– Он назвал тебе свое прирожденное имя? – удивилась Блажка.

Дача небрежно хмыкнула.

– Когда я с ним познакомилась, у него было только оно.

Блажка дернула головой так резко, что лезвие вонзилось ей в кожу и Дача выругалась.

– Эй, черт! Сидите смирно! Хотите, чтобы я вам шрам оставила?

– Ты знала Меда? – спросила Блажка, сверкая на нее глазами.

– Полжизни назад, – сказала Дача. И, лизнув большой палец, провела им по Блажкиной голове и прижала к ранке. – Добрею, когда кровь перестанет течь.

Затем с осуждением в глазах уселась рядом с Блажкой.

– Мы работали на одного господина в Гиспарте, – пояснила она. – Я была лет на шесть его старше. И уже давала наиболее симпатичным рабочим рукам мо́кнуть в моей щелке, когда он еще пшеницу косить не научился. К тому же тогда у меня еще не было этого. – Дача указала на шрамы на своем лице. – У меня глаза на лоб чуть не вылезли, когда я увидела его в Отрадной. Он повзрослел, возмужал, потерял руку, но это был он… тот самый мальчик-полукровка, влюбленный в эльфов. Фадрике. Поверить только. Но я восприняла это как знак.

– Знак?

– Что я правильно поступила, когда отправилась искать Ублюдков.

Блажка выдавила улыбку.

– Потому что он ушел за тем же.

– Ну нет. Тот мальчик ушел, чтобы примкнуть к долбаным эльфам. Сюда! В Псово ущелье!

Блажка сомнительно сощурилась.

– Точно вам говорю! – заверила Дача, поднимая руку, будто в шутку принося клятву. – Один из наших сборщиков урожая был ржавокожим. Добрый малый. И работал без устали. Любил рассказывать истории, эльфийские легенды и все такое. Рассказывал всем подряд. Про то, как его народ жил раньше, про орков, которые пришли и все порушили, про то, как мало эльфов соблюдают древние традиции и что они самые гордые, сильные и мудрые из всех остроухих. Он прямо по-заднему любил тех дикарей и говорил, что эльфы забыли, как жить, что цивилизация вынудила их предать свои традиции. И все трещал без умолку!

Дача издала звук, который выражал одновременно насмешку и отвращение. Затем взяла камешек и швырнула в пруд.

– Прошло несколько лет, и слушать его уже никому из нас не хотелось. Кроме юного Фадрике. Он поглощал все и просил еще. Они работали бок о бок целыми днями, и старый эльф молотил языком без умолку, а полукровка никогда не уставал его слушать. Легенды превратились в уроки, и вскоре они общались между собой только по-эльфийски. Мальчуган он был смышленый и быстро соображал.

– Это точно, – сказала Блажка.

– Вы ведь не заплачете, если я продолжу рассказывать? – спросила Дача с тревогой. И не за Блажку.

– Иди нахрен.

Дача удовлетворенно кивнула и выдохнула.

– Так вот, когда у Фадрике только начали расти волосы на яйцах, он решил уйти. Выбрил себе эльфийский гребень и все такое. Собрался найти эльфов, которые жили по старым обычаям, здесь в Уль-вундуласе, как он сказал. Хотел увести старого эльфа с собой, но оказалось, что тот просто бахвалился. Я думаю, его слишком присмирила Гиспарта. А может, он был трусом, который любил поболтать. Не знаю. Но после того, как его приверженец нас покинул, он сам не прожил и года. И Фадрике мы тоже считали мертвым. Уделье, как известно, губило и суровых мужчин, не то что юнца с вытаращенными глазами, который отправился искать Рога. О более дурацком поступке я в жизни не слыхивала. Думаю, он быстро это понял, раз нашел место там, где был, в седле, среди братьев по копыту, и Уделье стало ему таким же домом, как всем остальным. Но все равно у него остался долбаный эльфийский гребень! И если честно, теперь он уже не выглядел так тупо. Он выглядел… не знаю, правильно, что ли.

– Заслуженно, – тихо сказала Блажка.

– Точно. Заслуженно.

Блажка мало знала о жизни Меда до копыта. И сомневалась, что даже Облезлый Змей знал обо всем, несмотря на их дружбу в бытность сопляками и после. Мед никогда не рассказывал о том, откуда пришел. Его мысли всегда были устремлены вперед.

– Ты ему говорила? – спросила Блажка. – Что знала его?

– Не-а. Должна признаться, мне было немного забавно от того, что у меня был этот секрет. Что-то такое, о чем никто не догадывается. Но теперь… мне показалось, пришло время его рассказать. Хотела бы я увидеть его лицо, когда я сказала бы ему, что ушла так же глупо, как он.

– Чтобы найти женщину-вождя? – Блажка тоже бросила камешек в воду. – Это куда более глупо.

– Черт. – Дача грубо рассмеялась. – Я даже не была уверена, что это правда. Гиспарта кишит историями об Уделье, но нужно отделять зерна от плевел. И все равно, когда я услышала об этом, то больше оставаться не могла. Жизнь там была не из легких. Нередко приходилось оказываться по уши в страданиях. Мы, конечно, не опасались орков или кентавров, но… у нас были свои чудовища. Во многом куда хуже их, потому что с ними никто не хотел сражаться. А если попытаешься – заплатишь за это. И не смертью, а будешь расплачиваться из дня в день, снова и снова. Вот так и живешь во владении господина и страдаешь. Фадрике наслушался россказней старого эльфа и не смог больше оставаться. Я подумала, он чокнулся. А потом совсем о нем забыла. Но однажды вечером услышала, что женщина-полукровка стала мастером копыта. И на следующее утро мой разум уже покинул ту ферму. А еще через день – и мои ноги. Я не могла находиться там больше. Не могла, и все.

– Тебе повезло, что история оказалась правдой.

– Повезло, что я встретила Инкус, когда шла на юг! – воскликнула Дача. – Если бы не она, я никогда не перешла бы через Плавки. Она тоже сбежала от своих господ. И по той же причине, что и я. Когда мы достигли Уделья, то узнали от каких-то вольных ездоков, что вы не выдумка. Они сказали нам отправиться в ближайший к кастили бордель, куда рано или поздно придут ездоки из вашего копыта. И мы стали ждать. У Инкус было немного монет от ее выступлений, и Ресия дала нам комнату.

Блажка не хотела спрашивать, но любопытство вынудило ее задать вопрос:

– А Аламра?

– Аламра уже была там, – ответила Дача, стараясь говорить небрежно, но в ее голосе и осанке ощущалось некоторое напряжение. – Как и вы, я приняла ее за шлюху. Но нет. Ее тоже привело желание найти…

Она осеклась, поигрывая лезвием.

– Меня, – закончила Блажка.

– Думаю, да, – сказала Дача все так же напряженно, не отрывая глаз от ножа. – Я не так хорошо ее знала, чтобы сказать, чего она от вас хотела. Но, видимо, чего-то стоящего, раз зашла так далеко. Но раз вы не увидели, что она чего-то стоит, то какая разница?

Блажка решила на этом закончить. Она поставила на то, что Аламра чего-то стоит. И была ли она права – покажет время. Но не факт, что сама Блажка это увидит. Если она никогда не покинет эту долину, ей придется рассказать следующему вождю о том, что она сделала. Но до тех пор она будет молчать.

Через мгновение Дача отпустила недовольство и покосилась на Блажкину голову.

– Кровь остановилась. Давайте уже проверим, удастся ли все закончить, не напортачив.

Блажка подчинилась, наклонив голову и оставаясь неподвижной, пока лезвие доделало последние штрихи.

– Все, – объявила Дача. – Теперь вы выглядите вполне себе эльфийкой.

– Спасибо, – сказала Блажка, ощупывая гладкую голову.

Дача встала, будто о чем-то задумавшись.

– Почему он получил такое имя? – спросила она. – Мед.

Блажка подняла глаза.

– Расскажу про его копытное имя, когда у тебя появится свое.

– Я это запомню.

– Не сомневаюсь.

По ущелью разлился знакомый звук эльфийской боевой дубинки. Блажка, дернув головой, посмотрела вверх. Звук становился все громче, на резкие волны первой песни накладывались ответы других.

– Какого черта? – спросила Дача.

Из кустов появилась Синица.

Блажка вскочила на ноги, вопросительно глянув на эльфийку.

– Вторжение, – сообщила она. – В Псово ущелье.

Черт.

– За оружие! – крикнула Блажка через пруд.

Большинство братьев и сопляков уже были на ногах – поднялись, как только услышали шум. Дача побежала, чтобы разбудить Инкус.

– Сопляки! – крикнула Блажка. – Собрать людей. Отвести всех в главный дом. Не разбегаться. Вперед! Ублюдки, за мной!

И побежала к свинам.

– Что там у нас, вождь? – спросил Хорек, хватаясь за седло. Сигналы продолжали нарастать. – Судя по звукам, ржавокожие напуганы.

Блажка взялась за упряжь и накинула ее на спину Щелкочесу. Синица подошла с другой стороны свина. Ее обычно спокойное лицо исказилось в гримасе ужаса. Она решила, что Крах сюда не явится. И эта ошибка заставила ее оцепенеть.

Блажка потуже затянула подпругу ремнем.

– Это он?

– Никому еще не удавалось пройти так далеко, – ответила Синица.

– Возвращайся в хижину.

– Нет. Я нужна тебе, чтобы переводить песни предупреждения.

Блажка пожала плечами, соглашаясь. Ублюдки забирались в седла, готовые к указаниям.

– В это ущелье есть другой путь? – спросила Блажка.

– Нет, – ответил Облезлый Змей и указал на ближайшую тропу. – Всем, кроме птиц, придется спуститься отсюда.

– А как насчет тех псов? – спросила Блажка. – Можем мы поставить свои жизни на то, что они не смогут пройти иначе? – Все молчали. – Черт. Колпак, выдвигайся. Проверь каждую щель.

Бледный ездок двинулся в чащу.

– Остальные будут здесь, – приказала Блажка. – И стреляйте по всему, что придет по этой тропе. – Она вскочила в седло и зарядила арбалет.

Он заняли позицию чуть поодаль от прохода, в месте с хорошим обзором. Оттуда они могли сделать до двух залпов, прежде чем пришлось бы вступить в бой. Сигналы не затихали, но эльфы, которые их подавали, очевидно, двигались. Синица сосредоточенно прислушалась.

– Воины ищут, – сообщила она спустя несколько мгновений. – Вторженец от них ускользает.

Нацелив арбалеты на тропу, Ублюдки стояли на страже. Блажка подумывала послать гонца в хижину Певчего, расстроенная, что не приказала соплякам вернуться и доложить обстановку. Она повернулась к Баламуту, чтобы отправить его, но ее приказ заглушил громоподобный рев. Он заполнил всю долину, всколыхнув воздух. Не похожий на песню Рогов, но и не менее знакомый.

Это был яростный Голос Белико.

Блажка переглянулась с Овсом.

– Жрика, – сказал он и начал разворачивать Уродище.

– Будьте здесь! – приказала Блажка остальным. – Выглядывайте псов! – И толкнула Щелка, чтобы пошел следом.

Ущелье взвыло изнутри, словно с небес свалилась буря и приземлилась где-то среди деревьев. Когда свины, устремившись к источнику звука, направились сквозь заросли и мимо разбухших бревен, Блажка испытала облегчение от того, что те бежали не к хижине, а к заболоченной середине долины. Непроходимый папоротник, грязь и колючки преграждали их путь до тех пор, пока им не пришлось спешиться и, оставив свинов, продолжать путь пешком. Овес пробивался сквозь подлесок, ныряя под ветки, перепрыгивая через валуны и просто проталкиваясь вперед, когда ни первое, ни второе не было возможно. Блажка дышала ему в спину.

Звук затих так же резко, как возник.

Они на минуту остановились и, учащенно дыша, переглянулись. Жрика уже однажды отвадила орка. Теперь оставалось надеяться, что это ей снова удалось. О том, что еще могло свести на нет ярость Белико, не хотелось и думать. И они пробирались дальше. В такой глубине долина была уже погружена во мрак. Не слыша голоса, по которому можно было ориентироваться, Блажка теперь беспокоилась, что они идут вслепую, ведомые лишь отчаянием. Но Овес, должно быть, знал привычки полурослицы, потому что вышел на поляну, испещренную мелкими ручейками. Там валялась корзина, из которой уже расползлись улитки, оставив следы своего степенного побега. Оттуда за ними было легко проследить. Деревья стояли погнутые и покосившиеся, а мокрый дерн под ними был усыпан павшими ветками. След божьего дыхания.

Они обнаружили ее недалеко от самого разоренного места в затопленной ложбине. Полурослица стояла на коленях, по пояс в стоячей воде, опустив голову на грудь. Соскользнув по каменистому, поросшему мхом откосу, Овес достиг дна ложбины, прошагал через пруд и оказался рядом с Жрикой. Блажка осталась у края воды, держа арбалет наготове.

– Она жива! – воскликнул Овес.

Блажка, не теряя бдительности, вошла в пруд. Полурослица была едва в сознании, что-то бормотала и пошатывалась, будто пьяная. Овес поддерживал ее голову своей огромной рукой.

– Жрика! Куда он ушел?

Она указала пальцем. Ее рука так дрожала, что понять нужное направление удалось не сразу. Блажка с Овсом различили грубый коридор из раздавленного кустарника и сломанных веток, которые вели вперед от дальнего конца пруда.

– Уводи ее отсюда, – сказала Блажка, сама выдвигаясь к месту, куда Жрика, очевидно, зашвырнула орка.

– Ты не пойдешь драться с ним в одиночку.

– А какой у нас выбор? Может, я сдержу его, пока не придут Рога. Уходите.

Овес неохотно встал, подхватив полурослицу.

Блажка вошла под свод из листвы. Если Крах был ранен, ей, возможно, удастся его прикончить. Проверить, сможет ли он увернуться от стрелы, пущенной в глаз. Она дошла до конца и нашла прогалину в зарослях терновника. Он явно упал в том месте, но уже ушел.

– Черт!

Она резко повернулась и направилась обратно к пруду.

Напротив него Овес поднимался по откосу, покидая ложбину. По вершине быстро двигалась темная фигура, готовясь перехватить трикрата, когда тот ее достигнет. И он этого не видел.

– ОВЕС!

Он обернулся на Блажкин крик, увидел, куда она показывает, и мгновенно отпрянул назад, больше соскользнув, чем пробежав. Жрику он бережно прижимал к груди. Тень двинулась следом.

Блажка прижала арбалет к плечу и выстрелила. Фигура дернулась и упала, кувырком покатившись по откосу со стрелой в бедре. Овес, уже добежавший до пруда, обернулся на павшего – тот был слишком мал для Краха.

– Это не орк! – проорал он через пруд. – Какой-то тюрбано…

Фигура вскочила и бросилась на трикрата. Овес потянулся к мечу, но ошеломленная полурослица ему помешала. Блажка, рассыпаясь в проклятиях, ринулась на помощь, всколыхнув ногами пруд. Тальвар Овса был наполовину вынут из ножен, когда его противник в черных одеждах взметнул рукой, осыпав его голову лазурным порошком.

Блажка уже видела эту синюшную хрень. Штукарь швырял ее ей в лицо в Горниле, когда она была готова его убить. Это ничем не помогло, только немного пощипало в глазах.

Овес упал, будто получил молотком по лбу.

Нападавший был одет на восточный манер, лицо его скрывал платок. Внушительная фигура в развевающихся темных одеждах, плавно двинулась, наклонившись, чтобы схватить Жрику, которая теперь лежала рядом с Овсом.

Но Блажка уже была рядом, яростно крича, она выхватила тальвар и тем же движением нанесла первый удар. Противник пригнулся, перекатился и выскочил сбоку от нее. Сжал и выкрутил ей руку. Она сначала поддалась, но тут же присела и выскользнула из хватки. Затем, выпрямившись, ударила плечом, отбросила фигуру назад и снова пошла на нее с тальваром. Сталь зазвенела о сталь: противник встретил ее тальвар изогнутым лезвием, более широким и тяжелым, чем было у нее. Блажка видела подобные на бедрах зараценов.

Жрика говорила, что Зирко придет за ней. Похоже, коварный священник назначил цену за предупреждение тюрбаноголовым о Предательской луне и превратил их в своих мальчиков на побегушках.

Блажка принялась хлестать противника ударами, заставляя его защищаться. Он ловко отражал их или уклонялся, орудуя большим мечом со скоростью умелого фехтовальщика. А может быть, он не был просто фехтовальщиком: Блажка помнила о порошке, о стрелах, которые не наносили урона, и опасалась, что его колдовство на этом не закончится.

Пока они сражались у края пруда, издалека доносились крики – и они приближались. Вскоре стали различимы слова «Овес» и «вождь». Их искали ездоки копыта.

– Сюда! – крикнула Блажка, делая очередной выпад в сторону зарацена. Тот увернулся от стали и резко контратаковал своим ятаганом. В мгновение ока он перехватил инициативу и теперь атаковал, а Блажка защищалась. Нацелился ей в голову, но выпад оказался ложный: лезвие вывернулось, чтобы рубануть ее по ноге. Отступив, чтобы не остаться калекой, Блажка была вынуждена войти в пруд. Вода едва достигала колен, но этого было достаточно, чтобы ее замедлить. Зарацен залез рукой под свое одеяние, а когда вынул ее обратно, то бросил что-то мелкое – оно упало рядом с Блажкиной ногой. Вода тотчас взорвалась. Блажку подхватило ударной волной и отбросило назад. Она приземлилась на воду спиной. На мгновение погрузилась, но сразу вынырнула, отплевываясь. Меч по-прежнему был в ее руке.

Зарацен ринулся к Жрике. Вверху на краю ложбины возникли три знакомые фигуры с арбалетами в руках.

Блажка указала тальваром на бегущего.

– Валите его!

Баламут выстрелил первым, но поспешил и промахнулся. Хорек стоял на краю лицом к зарацену и выпустил следующую стрелу. Тюрбаноголовый, не сбавляя ход, отбил ее в воздухе. Когда ему оставалось четыре шага до полурослицы, стрела Облезлого Змея вошла в него сзади, чуть выше бедра. Сила удара развернула его, сбив с ног. Он упал рядом с Жрикой, и Блажка уже не удивилась, когда увидела, что он снова встает. Она ринулась к нему, расплескивая воду. Ублюдки вверху уже перезаряжали тренчала.

Овес пришел в себя, как только зарацен приподнялся на колено. Трикрат зарычал, подскочив и стрелой устремившись на зарацена. Пригвоздив его к земле, Овес осыпал его дождем ударов, но он все еще был под действием порошка, поэтому выпады выходили неуклюжими.

Хорек кричал ему, чтобы он убрался и дал выстрелить. Баламут уже карабкался по склону, чтобы помочь.

– Не приближайся! – приказала Блажка, зная, что молодому ездоку не хватит навыков справиться с таким противником. Она была всего в нескольких шагах оттуда, когда зарацен ухватился за руку, что прижимала его к земле, и вывернув ее, нарушил равновесие Овса. Трикрат завалился вперед, последний его удар пришелся просто в грязь.

Баламут, не внявший возражениям Блажки, подоспел, размахивая тальваром. Зарацен схватил его запястье и всадил колено в живот, сорвал с него арбалет и отбросил ездока на землю. Затем запустил тренчало в Хорька – точно в нацеленное полукровкой оружие. Хорек, вскрикнув, отшатнулся и выпустил стрелу в воздух. Овес вскочил и схватил противника сзади в тот момент, когда их настигла Блажка. Зарацен пнул ее обратно в воду. Пытаясь снова подняться, она увидела, как Овес обхватил его мощными руками, но несмотря на то, что зарацен был меньше, прочно удержать его не выходило. Захрипев от напряжения, Овес мельницей завертел противника и метнул над Блажкиной головой. Тот приземлился в центр пруда.

Сразу на ноги.

Когда он ринулся на нее, Блажка выставила перед собой тальвар.

– Девчонка, с дороги! – раздался сзади голос Жрики.

Зная, что сейчас будет, Блажка отскочила в сторону.

Белико излил свое негодование, обдав все вокруг пронзительным ревом. Поднимаясь из воды, щурясь от летящих в нее пылинок, Блажка увидела, что полурослица уверенно стоит на ногах, подавшись вперед. Веки отсутствующего глаза раздвинулись, явив открытый рот. Пруд покрылся рябью от изливающейся перед ним силы, над водой поднялся мокрый туман. Под натиском воды и ветра зарацен все равно держался, напрягшись, его одеяния неистово колыхались. Он поднял левую руку, прикрывая лицо.

Блажка выругалась, когда он сумел шагнуть вперед.

Она встала, не зная, что делать, если Жрика падет. Полурослица уже была на исходе сил, она припала на колени. Зарацен продолжал медленно, но неумолимо шагать в ее сторону. Шум слабел, Блажка уже могла слышать собственный голос.

– Готовьсь! – Взяв в руки тренчало, она принялась его заряжать.

Жрика рухнула. Белико затих.

Арбалеты были нацелены на зарацена, но когда он опустил руку, никто не выстрелил. Платок с его головы сдуло, и лицо, открывшееся под ним, заставило Блажкины пальцы застыть на спусковом крючке.

Повисла гробовая тишина, и только Овес нарушил ее, произнеся:

– Шакал?

Глава 36

Шакал. Он вернулся.

И вместе с ним пришел хаос. Хаос снаружи и хаос внутри.

Ублюдки кричали.

– Шак? Ты какого хрена творишь, брат?!

Овес. Он требовал ответов. Его массивное тело будто колебалось между тем, чтобы броситься навстречу другу и остаться на месте защищать Жрику.

– Вождь! Что нам делать?!

Облезлый Змей.

– Это не он, нахрен! – Хорек. – Вы что, не видите? Штукарь его изменил. Овес, бери, нахрен, тренчало!

Движение сзади, наверху. Снова крики. Теперь по-эльфийски. Рога прибыли, они тоже выкрикивали приказы и натягивали тетивы. Блажка слышала все, ощущала каждое движение, их смятение и гнев, готовность пролить кровь. Хаос снаружи.

Внутри он протекал медленнее, мучительно медленнее. В ее плечо все еще упирался арбалет, а взгляд был направлен вдоль кончика стрелы, которая указывала на лицо, которого не должно было быть там, где она его видела.

Он тоже не обращал внимание на все волнения, которые вызвал. Он смотрел только на нее. И не двигался – единственным движением была капающая вода.

И тогда Блажка увидела. Он не был зачарован, он был чародейской куклой. Это был Шакал. Такой же хитрый, такой же дерзкий, совершающий такие же дурацкие поступки. Это все было написано в его сознательном, непоколебимом взгляде, в котором читалось сожаление из-за того, что его узнали, и просьба о прощении.

«За что, Шакал? За что ты просишь прощения?» Блажке хотелось кричать, добавив свой голос в общую нарастающую суматоху. Но в этом не было нужды. Он мог прочитать все по ее лицу.

Блажка опустила тренчало.

– Реальные ублюдки! Опустить оружие!

Обернувшись, чтобы проверить, выполнили ли ее приказ, она заметила вдоль ложбины и дюжину эльфов – двое держали поющие дубинки. Хорек и Облезлый Змей послушались. Баламут еще только поднимался, приходя в себя. Арбалет Овса уже смотрел в землю.

Ятаган Шакала, стоявшего в воде, оставался у него в руке.

– Ты что, оглох? – спросила Блажка. – Я приказала членам моего копыта опустить оружие.

Шакал разжал пальцы, позволив воде поглотить его клинок.

Половина эльфов принялась спускаться к нему, тогда как остальные прикрывали их луками.

– Он из моих, – сказала им Блажка по-эльфийски. – Это было недоразумение.

Они не вняли ее словам. Шакала окружили и вывели из пруда. Он последовал за ними спокойно, хотя Блажка видела по его осанке, что он раздражен. Она смотрела ему вслед и уже через несколько мгновений вернулась к привычному комфорту его отсутствия. Ублюдки остались в ложбине одни и только обменивались ошарашенными взглядами.

Хорек с Облезлым Змеем спустились к Блажке и Баламуту. Овес снова опустился на колени перед Жрикой.

– Ты в порядке, вождь? – спросил Хорек.

Она нахмурилась: беспокойство показалось ей неприятным.

– Иди забери меч Шакала.

Пока Хорек, бурча под нос, рылся в грязи, никто больше не заговорил.

Все подняли головы, услышав шаги, и удивились, увидев на вершине ложбины Колпака. Тот редко давал возможность услышать свое приближение, но это было не единственной странностью. Он выглядел еще бледнее обычного – если такое вообще было возможно. Он присоединился к группе как раз в тот момент, когда Хорек вернулся с ятаганом.

– Никогда не догадаетесь, кого мы видели, – отчеканил топоролицый полукровка.

– Шакала, – ответил Колпак.

– Ты тоже его видел? – спросил Облезлый Змей.

– Нет. Он пахнет все так же. Я почуял его запах перед тем, как… – Колпак осекся и принял печальное выражение лица. Еще одна странность.

Хорек щелкнул пальцами.

– Он тебя вырубил. Ну нахрен! Тебя!

Хорек оказался прав: это стало ясно по острожному спокойствию Колпака. И тем не менее такое было трудно представить – тем более в случае с Колпаком. Может быть, это был уже не тот же Шакал, что раньше.

Блажка поймала себя на том, что смотрит будто сквозь своих братьев, на Овса, который потирал большим пальцем лоб Жрики. Полурослица была жива и размеренно дышала, но оставалась без сознания.

– Давайте отнесем ее в хижину, – сказала она.

На обратном пути Блажка отвела Облезлого Змея чуть в сторону от остальных.

– Почему ты пошел нас искать?

– Из-за Синицы. Она… читала звуки. Сказала, что вторженец уже здесь и по тропе идут только Рога, поэтому мы побежали на помощь.

Потом они еще немного прошли бок о бок, оба погруженные в раздумья. Молчание нарушил Змей, сказав почти шепотом:

– Черт, вождь. Как он это сделал? Как прокрался в Псово ущелье? И завалил Колпака? Я, конечно, слышал о нем, когда был сопляком. И Мед мне рассказывал. И я видел его в Горниле, как и всех вас. Но черт… Неужели он всегда был такой?

– Нет. – Блажка почесала растрепанные волосы. – Да. Типа того. Не знаю.

Жрику положили в кровать Берил. Пролаза забрался к ней, взял ее за руку. Другие сироты то и дело заходили в комнату из любопытства и тревоги, но Берил не уставала их прогонять. Блажка отвела Певчего в сторону, сообщила ему новости и отмахнулась от вопросов прежде, чем тот успел их задать.

– Не знаю, Печный. Это был он, но больше ничего я пока не могу сказать.

Затем отошла от него и от всех, спустилась к пруду, где обычно купались, и бросала камни, пока под ее ногами не осталась одна только грязь.

И черт возьми, ей стало легче!

Он был жив, он вернулся, именно тогда, когда копыто так в нем нуждалось. Опытный ездок, ловкий боец, не говоря уже о той силе, что навязал ему Зирко. Именно такая сила им требовалась, чтобы победить Краха. Если только Рога не сожгут его заживо за то, что ворвался в их страну ради какой-то своей неведомой херни!

Блажка подошла к самому большому камню на берегу и, отчаянно подняв его над головой, подальше зашвырнула в воду. Громкий всплеск принес ей успокоение. Она стояла и смотрела, как круги расходятся по поверхности воды.

А потом рядом с ней возникла Синица.

– Это был не Крах, – сообщила Блажка. Но, как оказалось, в этом не было необходимости.

– Знаю.

– Это был Шакал. – Блажка не была уверена, что Синица знала и это, но все равно решила сказать. – Он здесь, чтобы вернуть Жрику назад в Страву. Это ясно как день. Потому что ему приказал долбаный Зирко. А Ублажкой при этом называют меня!

– Он заключил сделку.

Блажка фыркнула. Неужели все так просто? Вот только о последствиях этого не скажешь.

– Что с ним будет? Потому что если твой народ не хочет потерять свою большую змею, им лучше хорошенько подумать, прежде чем бросать его в пещеру. Шакал может… хотя кому я говорю, ты же знаешь, какой он.

– Храбрый. Резкий. Неутомимый.

– Он долбаный идиот.

– Цель Акис’накам – поглощать Погань. Все прочее не привлекает ее внимания.

– Тогда что будет?

– Его будет судить Сидящая Молодь. Тебя, как его командира, тоже, наверное, вызовут.

– Я понятия не имею, что им рассказать.

– Лучше всего говорить правду.

– Я о нем целый год ничего не слышала.

– Значит, это и нужно сказать. Мне Сидящая Молодь не позволит там присутствовать. Тебе придется говорить и понимать. Открой рот.

– Только не надо опять. – Блажка скорчила гримасу.

– Нет. Нужно кое-что большее.

Еще больше недовольная тем, как это звучало, Блажка открыла рот. Синица протянула руку и надавила большим пальцем на один из Блажкиных нижних клыков, пока не проткнула кожу. Блажка почувствовала кровь на языке и сглотнула ее, как только Синица убрала руку. Затем закашлялась и пробормотала:

– Черт, ненавижу магию!

Синица оказалась права насчет того, что ее вызовут. Рога вскоре явились и потребовали, чтобы Блажка пошла с ними, вместе со Жрикой. Полурослица очнулась, но была еще слишком слаба.

– Скажи им, она еще не выздоровела, – прорычал Овес, сидевший у ее кровати.

– У нас нет выбора, Овес, – ответила ему Блажка насколько могла мягко.

Жрика села, слегка поморщившись. Затем отмахнулась от Овса, протянувшего руку, чтобы ей помочь.

– Ничего страшного. Хватит уже меня опекать. – Она повернула единственный глаз к другой стороне кровати, чтобы посмотреть на Берил. – Видимо, это у вас наследственное.

Блажка отступила, открыв проход. Жрика вышла из хижины не так уверенно, но старалась этого не показывать. Подниматься по тропе ей будет тяжело. Овес, очевидно, тоже так подумал, потому что явно вознамерился идти с ними. У Рогов было иное мнение на сей счет.

– Только вы, – заявил один из них, указывая на Блажку и Жрику.

Овес владел эльфийским в лучшем случае скудно, но смысл этих слов понял и тотчас ощетинился.

– Попытайся меня остановить.

В таком расположении духа троекровный, наверное, растоптал бы всех провожатых разом, но Блажка преградила путь, положив руку ему на грудь.

– Ты чего это? Хочешь стать как я и развязать войну?

– Я иду с вами, – заявил он, будто капризный ребенок.

– Овес. Я не допущу, чтобы с ней что-то случилось. Слышишь меня?

Задвигав челюстью под бородой, Овес неуверенно переводил глаза с нее на полурослицу и обратно. Его дыхание стало резким и прерывистым.

Блажка тихонько свистнула сквозь зубы, чтобы захватить его внимание.

– Она будет в безопасности.

Он кивнул.

– Как скажешь, вождь.

– Нет. Так говорит Блажка. – Она легонько шлепнула его по щеке.

Овес выдохнул, робко отступив на шаг.

– Скоро увидимся, Идрис, – подбодрила его Жрика.

И они ушли с эльфами. Как только они отошли подальше, полурослица поравнялась с Блажкой.

– Думаешь, мы ему соврали?

– О да, нахрен.

Подъем был не из легких, но Жрика не захотела, чтобы ее несли, поэтому путь выдался долгим. Но наконец они достигли пещеры Сидящей Молоди.

Шакал стоял в центре, без стражи и без веревок. Повреждений на нем не было видно, но это мало о чем говорило. Рога могли пытать его с тех пор, как он покинул ложбину, а дар восстановления, что он получил от Аттукхана, скрыл все свидетельства. Тем не менее Блажка не думала, что они бы так поступили. По крайней мере пока.

Эльфы, которые их сопровождали, указали Блажке и Жрике присоединиться к нему, а сами рассредоточились вдоль стен, обрамляющих вход в зал. Когда Блажка встала рядом с Шакалом, оказавшись между ним и Жрикой, то почувствовала, что он смотрит сквозь нее – на совет, который находился за ней.

Первой заговорила старшая девочка, и обратилась она к Блажке.

– Мы желаем услышать, что ты знаешь об этом вторженце на нашу землю.

– Его зовут Шакал, – ответила Блажка, вняв Синицыному совету отвечать честно и про себя благодаря ее за способность свободно говорить по-эльфийски. – Он из моего племени, но был в отъезде по заданию, что я ему дала.

– И? – проговорила младшая девочка.

– И он не должен был являться сюда.

Слепой мальчик склонил голову.

– А почему явился?

– А вы его спрашивали?

– Спрашивали, – ответил этот же мальчик. – Но хотим услышать, как считаешь ты.

Блажка сделала глубокий вдох, затем медленно выдохнула.

– Он обязан Зирко, Верховному жрецу Белико. – Затем склонила голову в сторону Жрики. – Зирко хочет захватить ее, вот он и щелкнул пальцами, а мой вольный друг прибежал, виляя хвостиком.

– Я прибежал, когда мое копыто было в опасности!

Слова Шакала прозвучали пылко, и хотя он сказал их совету, они были адресованы Блажке. Ей не стоило удивляться, что он теперь понимал и говорил по-эльфийски. Опять перемены, опять загадки.

– Зирко сказал, что среди моих братьев кое-кто скрывается, – продолжил он, – кое-кто, о ком они, возможно, не знают. И его нужно убрать, прежде чем этот кое-кто их не погубит. Когда я достиг их земли… я решил, что опоздал.

Блажка прониклась сочувствием. Но оно оказалось мимолетным – его изгнало более сильное ощущение боли от воспоминания о том, что случилось на самом деле.

– Жрика не уничтожала наш дом, – сказала она Сидящей Молоди. – Она помогла нам выжить, когда на нас напал тот, кто это сделал.

Лицо старшей девочки омрачилось.

– Крах-из-Плоти.

– Да, он, – подтвердила Блажка, прежде чем посмотреть на Шакала, – и Мараные орками. – И она отвернулась раньше, чем он встретил ее взгляд.

– Мараные орками? – переспросил самый младший мальчик в совете.

– Это другое племя полуорков, – пояснила Блажка.

Старший мальчик указал на Шакала.

– Какое задание она тебе поручила?

– Принести голову тирканианского чародея, который навредил нашему племени.

– Ты не знала, что он придет сюда, чтобы вторгнуться на нашу землю?

– Нет.

Первая девочка выставила руку, и взрослый эльф, стоявший позади нее, наклонился. Они поговорили шепотом. Затем мужчина выпрямился, и девочка снова обратилась к Блажке.

– Почему Герой-Отец из Стравы хочет захватить эту полурослицу?

– Вам нужно спросить у нее.

– Потому что бог, которого он сотворил, у меня в голове, – объявила Жрика, не дожидаясь вопроса. Она говорила по-гиспартски, хотя было ясно, что язык Рогов был ей понятен.

Больше половины Сидящей Молоди после этого заявления обратилось за советом, некоторым потребовался перевод. Блажка тем временем, больше не в силах себя сдерживать, взглянула на Шакала.

Он сразу повернулся к ней. Он сердился на нее за то, что она сочла его псом Зирко, и был в замешательстве после ее ответов о судьбе Отрадной, но то были лишь самые свежие из его эмоций, как листья, упавшие в колодец. На глубине, под ними, лежала неуверенность, сожаление, тоска и то же противоречивое облегчение, которое недавно заставило Блажку бросать камешки в пруд. Когда он ответил на ее взгляд, листья улетели прочь и она увидела осторожную радость в уголках его губ. Блажке отчаянно захотелось его ударить, захотелось с ним трахнуться. Сначала первое, потом второе. Или одно во время другого. Снова и снова. Только едва ли хоть к чему-то из этого отнесутся благосклонно, если она поддастся желаниям в зале, полном детей.

Обоих вырвал из размышлений очередной юный голосок.

– Мы не знакомы со всеми таинствами, в которые верят последователи Белико.

Жрика скривила рот.

– Если я начну в это углубляться, вы успеете настолько состариться, что сможете стоять за спиной у своих преемников. Давайте остановимся на том, что я не желаю возвращаться в Страву, и все.

– Мужчина-полуорк заявляет, что ты опасна, – сказала девочка.

– Если оставить меня в покое, то нет.

Мальчик посмотрел на Блажку.

– Вы знали, чем обладает полурослица?

– Как и вы, я не понимаю всего. Но да, я знала, что в ней есть сила.

Старшая девочка показалась недовольной.

– Мы не можем ни отрицать суда Акис’накам, ни мудрости и заступничества нашей вернувшейся сестры в твоем отношении. Однако ты также привела эту боженьку к нам, без нашего ведома и без нашего разрешения. Ты умышленно привела могущественную разрушительную силу на нашу землю. Твой своевольный ездок, по его собственному признанию, обладает схожим опасным благословением. Его вторжение было вызвано твоим присутствием, или, если точнее, присутствием полурослицы, находившейся под твоей защитой. Мы не вмешиваемся в отношения чужих богов, но и не желаем, чтобы на нашей земле разворачивался конфликт между последователями Белико. – Девочка посмотрела на Шакала. – Ты будешь немедленно выведен с нашей земли. Скажи Герою-Отцу, что он заслужил гнев Цельной Памяти. То, что он отправил прислужника, чтобы тот прокрался через нашу границу, накладывает пятно позора на десятилетия мира между нами. Если он еще кого-либо пришлет, мы выдвинемся на Страву с войной.

Эльфийские воины окружили Шакала и начали выводить его из зала.

– Мне нужно поговорить с ним, – сказала Блажка совету, но ей никто не ответил. Стражи, не колеблясь, покинули помещение вместе со своим подопечным. Зал снова наполнили решительные слова девочки.

– А ты, вождь Реальных ублюдков, своей ролью в этом вынудила нас задуматься о мудрости решения, которым мы позволили твоему народу здесь жить.

Блажка напряглась, когда Сидящая Молодь в лице старшей девочки вынесла свой приговор.

– Вы покинете наши земли и не вернетесь никогда.

– Вы не можете так… мы все?

– Все, – сказала девочка.

Блажка обвела взглядом лица всего совета, старательно избегая взрослых.

– Мы с братьями уйдем. От тех, кто останется, вам не будет угрозы. Там лишь дети, семьи, фермеры и торговцы. Они не опасны, клянусь вам.

– Когда вы пришли к нам, мы думали, что опасна ты сама, Отклонение. Сейчас мы видим больше угрозы в тех, кого ты привела с собой. Эта полурослица – не из твоих ездоков. Кто еще из твоего народа проявит способность навлечь беду на наше племя? Для нас было бы не мудро позволять кому-либо из вас оставаться в пределах наших границ.

Блажка упала на колени, ее отчаяние вылилось в бурный поток слов.

– Прошу. Не делайте этого. Я заберу ездоков и полурослицу, и мы уйдем. Только позвольте остаться остальным. Прошу!

Лица судей выглядели юными и невинными, но глаза смотрели холодно и были жесткими, как камень.

Глава 37

Оллал вцепилась в мать, когда Блажка заговорила, – и это было только одно испуганное лицо среди десятков. Одни пытались скрыть чувства за возмущением, другие за неверием, но на самом деле всех, кто услышал новость, обуял страх.

Оставаться дольше они не могли. Рога требовали, чтобы они ушли.

За укрытием каньонов Уль-вундулас, пуская слюни, ждал, когда они снова положат себя на его алтарь и обнажат свои горла. Самые убедительные маски были у сопляков, но Блажка все видела по стиснутым челюстям и сложенным на груди рукам. Псово ущелье было странным и угнетающим домом, но здесь была еда и вода, а по ночам не раздавался смех демонов. Но у них не было выбора. Пришло время уходить. Оба жалких заявления были произнесены Блажкой, и даже ее голос при этом казался грязным, будто тянущиеся руки нищего.

Она созвала всех на площадку перед большой хижиной, над которой так усердно трудились сопляки. Теперь она отослала молодых полукровок помогать Ублюдкам, которые уже были в курсе и собирались в дорогу. Выжившие Отрадной остались, лица родителей становились все неподвижнее по мере того, как вопросы детей достигали их слуха. Блажка заставила себя посмотреть на Колючку. Она тоже была объята страхом, но поспешила взять его в руки, проявив решительность ради шестнадцати найденышей, ютившихся вокруг ее юбки.

– Куда мы пойдем? – спросил отец Оллал, бывший кузнец.

– В Колыбель полукровки, – ответила Блажка. – Сыновья разрухи вас примут.

Она отошла прежде, чем раздались другие голоса. На пустые утешения времени не оставалось. Блажка, расправив плечи, направилась поперек каньона в другую хижину.

Худшее ждало впереди.

Берил с Певчим о чем-то горячо спорили, когда Блажка вошла. Ее появление заставило их прерваться. Пролаза сидел между ними и теребил забинтованными ручками орлиное перо.

– Ты должна заставить их пересмотреть решение! – заявила Берил, меняя мишень.

Блажка ничего не ответила. Эту битву с Сидящей Молодью она уже проиграла.

Берил устремилась вокруг стола.

– Тогда я пойду. Я заставлю этих эльфов подумать головой!

– Берил, – попытался образумить ее Певчий, но та все равно бросилась к двери.

Блажка преградила ей путь, собрав всю решительность в этом жесте.

– Уйди, Изабет.

Она не повиновалась и стояла на месте, глядя туда, где ближайшая ножка стола соприкасалась с полом. Если бы она подняла глаза, Берил увидела бы в них страх.

– Рога не передумают, – сказала Блажка. – Ни ты, ни я их не убедим. Они сделали выбор.

– Но сироты… – Гнев Берил был пронизан мольбой. – Они должны остаться! Почему их обвиняют в твоей неудаче?

Блажка снова сдержалась. Она хотела ответить что-то, но не смогла.

Берил с досадой отвернулась и, помедлив немного, предприняла новую атаку.

– Всю свою жизнь вы с Шакалом только портили друг друга! Почему вы оба так рады этому хаосу? Он не пробыл здесь и минуты! И к чему это привело? – Берил указала на Певчего и Пролазу, на себя. – Мы здесь из-за вас двоих. Уже с этим свыклись. С уединением. А потом приходите вы, у Пролазы появляется с кем играть, а теперь этих детей прогоняют в пустоши! Их нужно оставить здесь с ними, со мной. Черт побери, иди к Рогам и поговори с ними. Колючка с найденышами им ничем не угрожают. Вбей это им в головы!

– Если я вернусь… это не поможет.

– Тогда зачем ты пришла сюда, Иза? – спросила Берил с вызовом. – Просто уходи. Тебе уже удалось сохранить им всем жизни. Может, повезет еще раз сотворить это чудо. – Она с отвращением выдохнула, пренебрежительно покачала головой и отвернулась.

– Берил, – сказала Блажка, не в силах оттягивать этот момент дольше. – Рога не позволят остаться никому, кроме носителей чумы.

Берил застыла.

Певчий, сидевший рядом, побелел.

Берил медленно повернулась.

– Что?

– Эльфы позволят остаться только Пролазе и Певчему.

– Со мной. – Берил смотрела в угол хижины. – Они позволят остаться со мной.

– Нет, – ответила Блажка шепотом.

– Я ведь уже была здесь. – В голосе Берил послышалась паника. – Об этом мы условились изначально! Я была здесь, здесь и останусь. Вы уйдете, все уйдут, но мы останемся. Я, Пролаза и Аврам, как и раньше!

Блажка лишь покачала головой.

Берил издала истинно страдальческий крик, ее лицо исказилось, руки дернулись, пытаясь ухватиться за пустоту. Пролаза оторвал взгляд от своего перышка, впервые за все время обратив внимание на присутствующих в комнате. На его лице отразилось удивление и замешательство, вид скорби Берил испугал его и словно парализовал. Блажка тоже будто оцепенела. Она никогда не видела, чтобы Берил плакала, ни разу за всю жизнь.

Певчий подошел к ней, попытался удержать ее горе в своих покрытых шрамами руках. Его прикосновение только распалило ее, и она вырвалась из его объятий. Берил не могла совладать со всхлипами, бросая осуждающие взгляды на Блажку.

– Они не могут так поступить! Ты не можешь! – Протесты, отягощенные скорбью, срывались с искривленных губ, вылетая вместе со слюной.

Певчий снова шагнул к ней.

– Берил, мы уйдем. Все уйдем. Они не смогут нас здесь удерживать. Мы останемся вместе. – Ему удалось ее обнять. – Все будет хорошо. Клянусь. Все будет хорошо. Мы уйдем вместе.

Она издала сдавленный звук и затихла, но это внезапное спокойствие вызвало не облегчение. Она смотрела на Пролазу. Когда взгляд Берил вернулся к Певчему, ее челюсть снова задрожала.

– Нет.

Певчий поморщился, сделал вдох, чтобы ответить, но Берил призвала его к молчанию, нежно погладив по густым седым волосам, затем проведя рукой по щеке. Она мягко положила большой палец на складку в уголке глаза.

– Нет, – повторила она. – Вы должны остаться. Ради него. Избавь его от недуга Ваятеля.

– Мы можем найти другой способ, – возразил Певчий.

Берил покачала головой.

– У нас есть только этот способ. – Вытянувшись на цыпочках, она поцеловала его. Когда их губы отдалились друг от друга, Певчий позволил ей выскользнуть из своих объятий, и его подбородок упал. Берил опустилась на колени, притянула все еще озадаченного ребенка к себе и осыпала его голову, щеки и шею поцелуями и слезами.

– Любимый мой мальчик, – прошептала она.

Наблюдать за их прощанием было все равно что вторжением. Блажке хотелось отвернуться. Но это же было и ее наказанием, поэтому она, приняв его, не стала отводить взгляд.

– Пойдешь стирать, мама? – спросил Пролаза приглушенным в объятиях Берил голоском.

– Да, – ответила ему Берил.

– Я могу помочь?

Она снова чуть не расплакалась.

– Оставайся здесь, поиграй с Печей.

Вняв ее скрытому указанию, Певчий уселся на лавку, забыв о своей опухшей ноге.

Совершенно разбитая, Берил отпустила Пролазу и выбежала из хижины. Блажка шагнула в сторону, чтобы выпустить ее. Отважный Певчий сосредоточился на Пролазе, отобрав у него перо и принявшись щекотать мальчику лицо, на что тот ответил хихиканьем.

Блажка повернулась, чтобы уйти, но ее остановил хриплый голос Певчего, еще сильнее огрубевший от переполнявших его эмоций.

– Пусть возьмет Чумного. Теперь мне здесь свин ни к чему.

Блажка кивнула, зная, что он на нее не смотрит.

– Прости, Печный.

Певчий не прервал игры, ловко поддерживая равновесие между своей печалью и радостью ребенка, о котором ему теперь предстояло заботиться в одиночку.

– Просто уходи, Иза.

Выйдя наружу, Блажка присоединилась к Ублюдкам. Синица была среди них. Она собиралась уйти вместе с копытом и пробыть с ними до тех пор, пока они не покинут земли Рогов, а потом двинуть своей дорогой. Блажка не одобряла ее ухода, убеждала остаться в безопасности ущелья, пока она могла. Эльфийка решительно отказалась.

Оседлав свина, Блажка повела свой народ из сырой долины. Сопровождающие их Рога ждали в начале тропы, не менее тридцати наездников, вооруженных боевыми копьями и с полными колчанами. Рога повели их вверх по каньонам. День шел на убыль, как и горы. Еще до наступления сумерек они вышли из Умбровых гор и обнаружили свою повозку – та ждала их у подножия, груженная продовольствием, под надзором полудюжины эльфийских разведчиков.

– Скажи Сидящей Молоди, мы благодарны им за это, – сказала Блажка ведущему наезднику, но ее любезность осталась незамеченной.

Они постояли, пока Чумного и Паллу запрягли в повозку и Берил с Лодырем взобрались на нее, чтобы управлять, а Жрика устроилась между ними. Наличие продуктов не позволяло никому ехать лежа, но сам вид еды составлял приятное зрелище и для пеших, и для ездоков. Рога провели их поперек последнего длинного участка равнины к краю своей территории. Когда они пересекали ручей на границе, стояла уже абсолютная темнота. Эльфы дождались, пока все до последнего оказались вне их земель, и только тогда повернули своих оленей обратно в горы, еще различимые в падающем с ночного неба свете звезд.

Ведущий наездник немного задержался.

– Не возвращайтесь, – сказал он по-гиспартски, обращаясь ко всем, и ускакал.

Блажка приказала разбить лагерь. Поселенцы устали, а рядом была вода, плюс близость границы давала им некоторую защиту одним своим присутствием. Мало кто осмеливался подбираться к земле Рогов так близко. И тем не менее копыто и их люди оказались не единственными скитальцами во тьме.

Пока Блажка с факелом осматривала содержимое повозки, к ней подкрался Колпак.

– В чем дело? – спросила она, с прищуром глядя на мешок сушеного мяса.

– Шакал.

– Что Шакал?

– Он здесь.

Она выронила мешок.

– Опять на Жрику нападает?

Колпак еле заметно покачал головой.

– Нет. На этот раз он сам хотел, чтобы я его заметил.

Блажка спрыгнула с повозки.

– Мне покажи.

Они пересекли западную границу медленно разворачивающегося лагеря, вышли на бесплодную равнину, где в лунном свете серебрилась голая земля. Он был там – сидел на свине в выстреле тренчала от них.

– Побудь здесь, – сказала Блажка Колпаку.

Шакал спешился, когда она приблизилась. Он был в тех же одеяниях, что носили хиляки в пустынях. Злобный старик – черный свин, которого Певчий подарил ему перед отъездом, – фыркнул, когда Шакал от него отошел.

Они остановились, когда между ними осталось расстояние вытянутой руки. Повисла пауза.

– Я думал, это она уничтожила Отрадную, Блажка, – проговорил наконец Шакал.

– С этим я разобралась.

Она процедила слова сквозь зубы так тихо, что сама едва услышала.

Шакал склонился к ней.

– Что?

– С этим я разобралась, – сказала она, теперь громче. – Они были в безопасности. Им ничего не грозило. С этим я разобралась!

Она вынула катару и замахнулась, страстно желая всадить лезвие Шакалу в грудь.

Он не шевельнулся.

И она тоже.

– Черт, если бы я только могла что-то с тобой сделать, Шак. Если бы я только знала, что ты сразу не исцелишься.

– Я понимаю, что значит твой взгляд, Блажка. Ты хочешь меня убить. Думаешь, это не доставляет мне боли?

– Это ты так просишь прощения? – Она почувствовала, что повышает голос, но обуздала его. – Зачем ты ко мне приехал?

– Я не знал, что вы живы, пока не увидел.

Это была ложь, и она ее почуяла.

– Вранье это.

– Нет.

– Ну ладно, наполовину правда! Вырубить Колпака, скрыть лицо, драться против собственного копыта, нахрен? Ты чертовски хорошо понимал, что делал. Ты не хотел дать нам знать, что вернулся, это же ясно. Я хочу только понять почему.

Шакал посмотрел на нее.

– На этот вопрос нет простого ответа.

– Почему?!

– Потому что я еще его не убил!

Блажке не нужно было спрашивать, кого он имел в виду. Она опустила катару.

Шакал сделал вдох.

– Я собирался уехать опять, как только Зирко получит, что ему нужно.

– Я была права. – Блажка фыркнула. – Он позвал тебя оттуда, как охотничьего пса.

– Я думал, наступила Предательская луна, – сказал Шакал. – Но когда я прибыл в Страву…

– Стоп. Мне нужно знать, ты верен коротышам или нашему копыту?

– Я Ублюдок. Ты это знаешь.

– Я сейчас ничего, нахрен, не знаю! – Она выставила клинок ему в лицо. – Тебя давно не было, Шакал. Нам нужно уладить еще кучу вопросов. И один из них прямо сейчас. Если я позволю тебе войти в лагерь и дам возможность говорить с копытом, которому, как говоришь, ты верен, захочешь ли ты забрать Жрику? Потому что я могу дать тебе обещание, что Реальные ублюдки дадут ей защиту. Не говоря уже об Овсе.

– Блажка… Овес всегда защищал тех, кого считал маленькими и уязвимыми. Еще с детства. Помнишь крыс? Он не изменился. Мелочнику каждый раз, когда свинья давала помет, приходилось смотреть, чтобы Овса не было рядом с Горнилом, потому что он всегда привязывался к самым мелким. Эта полурослица в его понимании – то же самое. Очередной безобидный питомец, которого нужно беречь. Но она не безобидна, так ведь?

– Так, – признала Блажка. – Но пока она причиняла вред только нашим врагам, а нам нужны сейчас все союзники, которые могут быть. Нас кое-что преследует, Шакал. То, о чем ты ничего не знаешь. По сравнению с чем Меситель – все равно что садовый слизняк.

– Ук’хуул.

– Зирко тебе сказал. Значит, кое-что знаешь. Но далеко не все.

– Так расскажи.

– Потом. Сейчас мне нужно знать, что ты не сделаешь ничего без моего приказа, чтоб этот Зирко пошел нахрен.

– Можешь мне довериться.

Блажка сощурилась, желая, чтобы он говорил правду.

– Идем поговорим с ребятами.

Она начала было поворачиваться, но он не двинулся с места. А только чуть заметно скривил рот.

– Что?

– Твои волосы. Прическа Рогов.

– Это не в их честь. В честь Меда. Он мертв. И Дуболом тоже.

Лицо Шакала помрачнело, и он кивнул.

– Я проследил за вами от Отрадной. Нашел могилу на Батайяте. Сдвинул немного камней, чтобы посмотреть, кто в ней. О Дубе я не знал. Они были хорошими полуорками, оба.

Блажка не ответила на его слова сочувствия.

– Нам нужно возвращаться.

– Блажка. Еще кое-что. Я сделал это не потому, что так хотел Зирко. Я согласился, потому что он сказал, мое копыто в опасности. Эта Жрика, может, и не уничтожила Отрадную, но это не значит, что он ошибается на ее счет.

Блажка сжала челюсти.

– Шак, пока самой большей опасности это копыто подвергли мы с тобой. Подумай об этом. Я ручаюсь за полурослицу.

– Как я ручался за Штукаря? Нас уже обманывали могущественные союзники.

– Тогда это была твоя ошибка, – сказала Блажка, поворачиваясь к лагерю. – Не моя.

Колпак все еще ждал там, где она его оставила. Словно бледная статуя в лунном свете. После захода солнца капюшон ему был больше не нужен, и его белая кожа будто светилась. Взгляд был сосредоточен на Шакале, который вел за собой свина.

– Прости за прошлый раз, Колпак, – сказал ему Шакал, когда они приблизились.

– Этого больше не повторится.

Все трое направились в самое сердце лагеря. Поселенцы едва ли заметили присутствие Шакала, слишком занятые своими кострами. Сопляки разинули рты, увидев вернувшегося Ублюдка, но Блажка сразу приказала Лопо позаботиться о Злобном старике и отправила остальных нести дозор. Когда свина увели, с ухмылкой вышел Хорек, хлопнул Шакала по плечу и подал его ятаган.

– Надеюсь, ты не в обиде, что я приказал парням в тебя стрелять. Но ты вел себя как полоумный, брат.

– Все нормально, – заверил его Шакал, принимая меч.

Облезлый Змей и Баламут лишь приветственно кивнули. Для них Шакал был просто именем или образом. Когда они были сопляками, они лучше знали его свина, Очажка, чем самого ездока.

Овес стоял рядом со Жрикой, возле места, где сироты собрались вокруг небольшого костра с Берил и Колючкой. Трикрат несколько мгновений смотрел на Шакала, прежде чем подойти.

– Ты меня заколдовал, – проговорил он с осуждением.

– Ты ударил меня по лицу, – парировал Шакал.

Овес всмотрелся в него.

– Да, но ты все равно красавчик.

Шакал посмотрел на него так же внимательно.

– У тебя всегда была борода?

Далее последовал смех. Затем грубый, с шлепками по спине захват, переросший в искренние объятия.

У Блажки защемило в груди от зависти. Хотелось бы ей самой с такой же легкостью вернуться к старой привязанности, к новой страсти. Наверное, это было бы возможно, не будь она вождем. Но…

К ней подошел Лодырь и, указав подбородком на воссоединившихся друзей, спросил:

– Это кто?

– Шакал, – ответила Блажка, глядя на них. – Один из нас. Его давно не было.

– Они с Овсом что, задние?

Это рассмешило Блажку.

– Может, хоть ты их наконец в этом убедишь.

Увидев Берил, Шакал сделал шаг, ожидая еще одного воссоединения, но Овес остановил его, взяв за руку.

– Сейчас не время, брат, – прогремел он. – Не нужно пока.

Шакал не стал спорить.

По тому, как они с Овсом сейчас смотрелись вместе, у Блажки создавалось впечатление, будто он никуда и не уходил. Однако теперь, когда на Шакала падало больше света, она начинала замечать в нем перемены. Не только чужеземные одежды и меч, но и перемены в мимике, в движениях. Совсем мелкие, они будто врезались в него с каждым днем, проведенным вне Уделья, превращая его в того, кому было по силам ужиться в любом краю. В идеального скитальца. Блажка понятия не имела, где он побывал, но в его фигуре ощущались мириады дальних земель, бесчисленные лиги дороги и множества опасностей, которые ему довелось пережить. Он заверял, что остался Ублюдком, но она боялась, что он уехал слишком далеко и уже не мог вернуться.

Пора было это выяснить.

Блажка сделала полшага вперед.

– Реальные ублюдки, всем собраться! У нас есть нерешенные дела. – И указала на скалистый участок чуть в стороне от лагеря. Парни двинулись туда.

– Ты тогда серьезно говорила? – спросил Лодырь, когда она повернулась, чтобы направиться за ними. – Насчет места в копыте?

– Серьезно, – ответила Блажка, не до конца уверенная в том, правду ли говорит. – Давай сначала вернем тебя в седло. А потом сможем обсудить твое выдвижение на голосование.

Лодырь довольно улыбнулся и взмахнул рукой, выражая одновременно благодарность и понимание того, что сейчас следовать за ней он не имеет права.

Когда Блажка присоединилась к ездокам, те уже вставили факелы в землю, чтобы разговор проходил при свете.

Блажка начала с того, чтобы дать Шакалу объяснить свой набег на Псово ущелье. Овес не обрадовался мысли об угрозе копыту из-за присутствия Жрики, но он лишь нахмурился и держал рот на замке, пока Шакал не закончил. Затем недовольство трикрата распространилось на остальных членов копыта, когда они услышали, что Шакал до сих пор не убил Штукаря. Облезлый Змей с Баламутом пусть и не были посвященными братьями во времена чародея, но они были среди тех, кто бежал от пожара в Горниле и помнил падение Ваятеля.

Хорек почесал свой острый нос.

– Так… если Штукарь еще жив, какого хрена ты делаешь?

– Я его преследую, – ответил Шакал. – Иногда казалось, он вообще на другом конце света. Когда я уходил, его след уже почти остыл, но я полагал, он сбежит в Уделье. То есть либо в Гиспарту, либо на восточное побережье. Я предположил, что он не пошел бы на север, ведь в Гиспарте у него осталось не так много союзников после того, как провалился его план. В Урси мне повезло. Хозяин гавани запомнил его и сказал, что он сел на корабль, который шел к Раздетым островам.

– Там правда женщины все время ходят голые? – спросил Хорек, просияв.

– И мужчины тоже, как я слышал, – ответил Шакал. – Но точно не скажу. Я сомневался, что Штукарь позволил бы, чтобы его пункт назначения оказался известен, если только это не ложный след. Я поплыл в Кирнеолис, оттуда в Тредрию, где моя ставка себя оправдала. Я несколько раз чуть до него не добрался, но он знал эти города куда лучше моего и у него были друзья среди семей гильдии. Он ускользнул от меня и сбежал в Маджет. Оттуда я погнался за ним на восток. Когда я добрался до Уль-Кадима, моей охоте пришел конец. Штукарь исчез во дворах Тиркании, и уже мне пришлось прятаться от ножей Черного Чрева.

– Черного Чрева? – Баламут наморщил лоб.

– Клика чародеев, которым Штукарь служит и которыми одновременно командует, – ответил Шакал.

– Клика? – не понял Баламут.

– Они как копыто Штукаря, – пояснил младшему ездоку Облезлый Змей.

– А-а.

Шакал сложил руки на груди и продолжил:

– Еще на них работают убийцы, принцы, торговцы, пираты, проститутки и вообще все, кого можно купить и кем можно манипулировать. Не говоря уже о демонах, которых они обязывают себе служить.

– И их всех натравили на тебя? – спросил Овес.

– Натравили, – только и ответил Шакал.

Хорек тихо присвистнул.

– Так… и после всего этого и того, что мы видели в Псовом ущелье, ты что, тоже теперь чародей?

Шакал ухмыльнулся.

– Нет. Мне пришлось обучиться паре чародейских приемов, иначе у меня не было бы шансов выжить среди них. – От того, как на него все посмотрели, его ухмылка только расширилась, но он замечал в них и некоторую опаску. – Братья, это я. Тот же Шакал, что и всегда.

По вздрагиваниям, почесываниям и покашливаниям было очевидно, что он единственный верил этим словам.

Облезлый Змей рассеянно провел пальцами по покрытой шрамами руке.

– Если ты теперь не можешь добраться до Жрики и раз не убил Штукаря, это значит, ты опять уйдешь?

Шакал замялся.

– Это не ему решать, – сказала Блажка, привлекая все взгляды. – И ответ: нет. Штукарь может подождать. Шакал, ты нужен нам здесь, в Уделье. Пока у нас нет дома, Страве некуда слать нам птицу. Если взойдет Предательская луна, мы можем оказаться захваченными врасплох. Но ты ведь это узнаешь, так? Тебя будет тянуть в Страву.

– Да, – подтвердил Шакал.

– Значит, только на такое предупреждение мы и можем рассчитывать. До тех пор останешься с нами.

– Да, вождь.

Блажка вздохнула с облегчением.

– Ребята, необходимо позаботиться о наших людях. Им нужно дойти до Колыбели. Все остальное неважно. Настройтесь на это. Утром нашей единственной задачей будет сопроводить их в безопасности на юг. Я хочу, чтобы до тех пор, пока мы не почуем соленую воду, вы думали только об этом. Мы пойдем мимо уделов Сеятелей черепов и Шквала бивней. Если они согласятся нас принять, то хорошо, но рассчитывать на это мы не можем. Гроб не славится щедростью, а Свиная Губа наверняка исчерпал все свое милосердие к нам. Готовьтесь к тому, что нам придется пройти весь путь на восток. Ублюдки, вы отвели их на Батайят, отвели в Псово ущелье. Теперь мне нужно, чтобы вы показали себя самыми лучшими ездоками в Уделье еще раз.

– Чертовски верно, – сказал Хорек.

– Могу я предложить альтернативу?

Все копыто изумилось простому вопросу Шакала. Заинтригованная, Блажка кивнула.

– Поедем на восток, – сказал он. – Доберемся до Урси, сядем там на корабль и поплывем в Колыбель полукровки. Пройдем вдоль побережья. Урси ближе по земле и путь туда легче. Просто пройдем через удел Мараных. Даже если идти в спокойном темпе, это займет меньше недели.

Урси была крупной рыбацкой деревней, которая находилась почти ровно посередине восточного берега Уль-вундуласа. Как и почти все побережье, она принадлежала Короне, но, как и все ее земли в том краю, была почти заброшена.

– Откуда ты знаешь, что там будет корабль, который нас отвезет? – спросила Блажка.

– Потому что там пришвартован тот, что привез меня сюда, и он ждет, пока я вернусь.

Он понимал, что это признание причинит ей боль. И оказался прав, но ему стало легче от того, что это причинило боль и ему самому.

– Что думаете, братья? – спросила Блажка. – Ни у кого из вас нет морской болезни?

– Не знаю, – сказал Облезлый Змей.

– А свины разместятся на корабле? – Баламут почесал бритую часть головы.

– Не на любом, – ответил Шакал с улыбкой. – Но на этом места на палубе достаточно, чтобы вместить нас, наших варваров и людей.

– Только послушай этого полуорка, – пробормотал Хорек, толкая Змея локтем. – Капитан Шакал – Задний Мореход.

Блажка задумалась. Плыть на корабле было безопаснее, хотя она никогда этого и не делала. Да и с чего бы ей плавать? Копыта ездили на свинах. Ездоки не были моряками, нахрен. Но если Шакал мог посадить их на волны, то они скорее приведут людей к Сыновьям разрухи. Простое решение.

Она посмотрела на Шакала.

– Ты уверен, что капитан этого корабля согласится принять наших людей?

– Он хороший человек, – ответил Шакал. – Вот увидишь.

Еще мгновение раздумий, и Блажка одобрительно кивнула.

– Тогда, полагаю, поплывем. Колпак, я хочу, чтобы ты выехал прямо сейчас, разведал путь на завтра. И к утру возвращайся.

Бледный полукровка ускользнул прочь.

– Остальным – нести дозор. Ступайте.

Копыто стало расходиться, но двое остались.

Овес склонил повязанную платком голову в сторону Шакала.

– Тебе нужно рассказать ему, Блажка.

– Не нужно.

– Тогда я скажу.

– Нет, не скажешь.

– Он не скажет, – согласился Шакал. – И ты не скажешь. Хотя мне этого и хотелось бы.

Он опустил часть пустынного одеяния, скрывавшую его лицо, и на нем читалось беспокойство. Шакал посмотрел на нее не требовательно, но выжидающе. Она почти поддалась.

– Это может подождать до восхода, – сказала ему Блажка и отвернулась.

Она осмотрела лагерь, убедилась, что сироты не напуганы, народ Отрадной расположился максимально удобно, сопляки начеку. И только покончив со всеми обязанностями вождя, она поняла, что Синица ушла. Блажка решила не спрашивать, заметил ли ее кто-нибудь в этот момент. Ей оставалось только выбрать направление, всмотреться в ночь и беззвучно пожелать эльфийке всей удачи, что той понадобится. И даже больше.

Блажка поставила себя в середину дозорного расписания, в пару с Баламутом и Госсе, приказав им отойти к флангам лагеря, поближе к реке, а сама взяла центр. Она патрулировала полумесяц между ними, достаточно далеко, чтобы стук копыт Щелкочеса не будил спящих, но и достаточно близко, чтобы видеть свет огней. В конце каждого прохода она останавливала свина и рыскала по окутанным ночью пустошам в поисках признаков угрозы.

Больше всего она боялась конца своей смены.

Серых ублюдков погубили внутренние муки Ваятеля. Его жажда мести Гиспарте привела к ним Штукаря, заставила заключить союз с орками и разорвала копыто изнутри. Она не повторит его ошибки. Не будет держать Ублюдков мертвой хваткой и тащить их вниз, когда явятся ее собственные демоны. Она ненавидела Ваятеля, но и чертовски хорошо его понимала. Страх проявить слабость, потерять доверие копыта, опасаться, что высказанное мнение подорвет ее главенство. Это же самое давило на Ваятеля. Блажка могла только мечтать, чтобы ей оставалось просто представлять, как поступил бы он, и сделать наоборот, но ошибки скверного старика было не так легко отсеять.

Равно как и ее собственные.

И все же мог быть и иной путь. Она мечтала о нем, ломала голову, пытаясь его найти, но ее смена подходила к концу, а ответ так и не приходил. Она приказала Госсе и Баламуту идти спать, сказав, что сама разбудит их сменщиков.

И разбудила Жрику.

Когда полурослица открыла единственный глаз, они не обменялись ни словом, ни шепотом. По лицам обеих мгновенно пробежало понимание. Они уже поговорили обо всем, что нужно, после того, как вышли от Сидящей Молоди. И вместе ускользнули из лагеря, выкрали Щелкочеса и остались ждать за теми же камнями, где недавно собиралось копыто. И едва они устроились в седле, как из-за камней вышел Шакал.

Блажка покачала головой, издав беззвучный смех.

– Было время, когда только Колпак мог меня раскрыть.

– Было, – согласился Шакал. – Поэтому ты и послала его на разведку. – Он перевел взгляд на Жрику и спокойным тоном добавил: – Тебе не нужно бежать. Тебе нечего меня бояться.

– Я тебя и не боюсь, скуластый, – сказала Жрика. – Но и не доверяю тоже.

– Тогда поверь мне. – За спиной Шакала возник Овес.

– Идрис… – Жрика устало выдохнула.

– Я знаю этого полукровку, Жрика, – сказал трикрат. – Знал его задолго до того, как он стал Рукой Членохана. И я верю его слову. Ты в безопасности. Никто здесь не повезет тебя в Страву.

– Знаю. Потому что меня здесь не будет. – Полурослица выставила руку, предупреждая дальнейшие возражения Овса. – Я уезжаю, Идрис.

– Ты не можешь так поступить, Блажка, – вставил Шакал.

– Я вынуждена.

– Ты нужна своему народу здесь.

– Им нужно, чтобы я уехала от них подальше. Я уезжаю ради них.

– Это не значит, что вам необходимо ехать вдвоем, – заявил Овес решительно. – Дай я только оседлаю Ура.

– А что с нашими людьми, Овес? – спросила Блажка. – Ты хочешь сказать, что бросишь их одних в пустошах? Ты оставишь Колючку и сирот? И Берил?

Бородатое лицо трикрата омрачилось.

Ему на помощь пришел Шакал.

– Тогда я поеду. Овес и Жрика останутся с копытом. Блажка, я поеду с тобой.

– Ты даже не знаешь, что здесь творится, Шак.

– Так расскажи, – парировал он, распаляясь.

– Черти чертовские, этот орк… он преследует меня. Ему нужна я. Все, кто рядом со мной, в опасности. Неужели вы этого не видите, нахрен? Я забираю Жрику не для того, чтобы защитить от тебя, Шакал. Она едет, чтобы защитить меня от него.

Шакал сделал шаг к ней.

– Я тебя защищу.

– Хрен ты защитишь, – сказала Блажка.

– Я понимаю, ты мне не доверяешь. И даже понимаю почему. – И хотя оба утверждения были ложью, Блажка не стала с ним спорить. – Но из того, что я слышал об этом ук’хууле, у меня больше всего шансов тебя защитить.

И это не было бахвальство. Шакал говорил бесстрастно, так звучала только правда. Черт, ей хотелось позволить ему поехать. Сама мысль об этом приносила утешение. Блажку наполняла ненавистная радость, когда она думала о том, что, когда она встретит Краха, рядом с ней окажется Шакал. Если во всем Уделье и существовал полукровка, который мог выступить против этого страшного тяжака, то только он. Блажке хотелось принять его предложение – почти так же сильно, как хотелось швырнуть его обратно ему в лицо. Пока ее инстинкты устраивали между собой войну, Шакал продолжил:

– Дай мне поехать с тобой. Я смогу помочь.

Его голос оставался ровным, но во взгляде читалась мольба.

Блажкины противоречивые чувства сражались друг с другом. Не терпя больше искушения, которое цеплялось за каждое его слово, она стиснула зубы и резко, раздраженно выдохнула.

– Неужели ты не видишь? Ты мне не нужен. – Она указала за его спину, туда, где был лагерь. – Мне нужны они! Если ты считаешь, что можешь лучше всех защитить меня, то помоги им. Если хочешь исправить ошибки, то начни с этого! Потому что ты нужен мне здесь, Шакал. Ты же сам этого хотел, помнишь? Хотел возглавить копыто. Так вот оно. Попробуй сохранить их всех в живых. Поверь, это гораздо труднее, чем ты можешь себе представить.

– Я не вождь Реальных ублюдков. Ты вождь.

– И как вождь, я приказываю тебе. Оставайся с нашим копытом, докажи, что ты все еще один из нас, исправь свою ошибку. Наш народ был в безопасности. А ты забрал это у него, когда вернулся. Так исправь! Отведи их на удел Сыновей. Поговори с Отцом. И не вздумай отказываться от того, что он предложит.

– А что он предложит мне? – Шакал сощурил глаза.

– То же, что я доверяю тебе. Копыто.

Шакал сделал глубокий вдох, и впервые его уверенное спокойствие пошатнулось, явив застарелое, резкое неповиновение. Он боролся с ним, его глаза пылали, челюсть выпятилась. Блажка наблюдала в нем эту борьбу много раз. И он нередко ее проигрывал. Он собралась духом, готовясь вступить в назревающее противостояние.

– Я останусь, – сказал он, подавляя внутренний мятеж. – Я отведу наших людей в Колыбель. А когда дело будет сделано, отправлюсь искать тебя. И нахрен Отца и его предложения.

Жрика щелкнула языком и вытянула шею, чтобы посмотреть на Блажку.

– Он, конечно, не Колпак. Но я начинаю понимать, что в нем такого.

Блажка не сдержала улыбки.

– Я тоже.

Щелкочес фыркнул и покачал головой, когда к ним подошел Овес.

– Заткнись, свин, – буркнул огромный полукровка. Затем потянулся к Блажке и Жрике, чтобы обнять каждую по очереди. – Скоро увидимся.

Когда он отступил, подошел Шакал. Он протянул руку к Блажке, и она позволила ему обхватить ее сзади за шею. Они соприкоснулись лбами.

– Останься живой, – прошептал он.

– Хорош болтать попусту.

И он ее поцеловал.

Это показалось странным после стольких месяцев, после стольких страданий. Странным и живительным. Она оборвала поцелуй гораздо раньше, чем ей того хотелось, и оттолкнула Шакала.

Затем повернула свина и оставила все, что было ей дорого, в объятиях теней.

Глава 38

Кролик шипел на вертеле. Блажка повернула его в последний раз и начала поднимать над огнем.

– Еще рано.

Жрика уже в четвертый раз препятствовала ее нетерпению.

– Он сейчас весь высохнет, – жаловалась она, возвращая кролика на место.

– Это за тебя голод говорит.

– Чертовски верно, – пробормотала Блажка.

Она подстрелила кролика на рассвете, прямо из седла и на ходу. Ее арбалет был заряжен стрелой с широким наконечником, и она разорвала зверька в клочья, но лучше так, чем никак. К тому же у нее в колчане не было стрел для охоты. Она решила не останавливаться сразу: нужно было преодолеть еще немного расстояния. Поэтому она не давала свину передышки, пока солнце не поднялось над горизонтом. Теперь она сидела на корточках перед костром, желая, чтобы кролик готовился быстрее.

– Хватит, – объявила Блажка, снова хватая вертел. – Мы едим.

И она начала разделывать добычу ножом.

– Может, если бы взяла немного достойного мясца перед тем, как мы отъехали, ты бы сейчас так не зудела над этим недожаренным кролем, – сказала полурослица.

– Я не собиралась отнимать припасы у своих людей, Жрика.

– Я не это мясцо имею в виду, девчонка-полукровка.

Блажка взглянула поверх костра, и единственный глаз полурослицы ей подмигнул.

– Черт, – пробурчала она с набитым ртом. – Я позволила ему этот поцелуй, только чтобы он теперь всю ночь страдал от набухшего стручка.

– Как скажешь.

– Ой, да ну тебя нахрен! – Блажка вскочила на ноги и указала на навязчивую полурослицу кроличьей ножкой. – Если бы я знала, что ты будешь себя вести, как щелка по пояс ростом, я бы продержала этого кролика до тех пор, пока он бы не обуглился!

Жрика подняла глаза и сморщила лоб.

– А разве не все щелки по пояс ростом?

– Ты теперь еще и шутить будешь?

– А ты предпочла бы, чтобы я сердилась?

– Сердитость – мой образ жизни, коротышка.

– Да ну? А мне сдается, ты живешь голодом. – Жрика с деланой медлительностью впилась зубами в кролика. – Наверное, мне стоит есть быстрее. Пока ты не вырвала его у меня из рук своими зубами. Как сука.

Блажка почувствовала, что ее губы расплываются в улыбке.

– Какого хрена, мелкая ты…

Жрика приложила к уху руку и немного наклонилась.

– Мелкая кто? Ты уже говорила «коротышка». Это все, что ты можешь придумать?

– Да, – сказала Блажка, сокрушенно покачав головой. – Мой колчан оскорблений для полуросликов пуст.

Жрика вернулась к еде.

– Позорище. А мое любимое – «мелкая черная говнючка».

Блажка снова уселась на корточки.

Утренний ветерок был едва ощутим, но они расположились на голой равнине, и костер разгорался с каждым дуновением. Какое-то время его треск прерывался лишь звуками облизывания жира с костей и пальцев.

– Почему ты поехала со мной, Жрика? – пробормотала Блажка, снова набив рот. – Я благодарна, но… ты могла уйти своим путем. Тебе не обязательно переживать все невзгоды вместе со мной.

Маленькая женщина швырнула обглоданную кость в огонь. Затем, прежде чем ответить, вытащила хрящик из зубов.

– Я годами пряталась от своих. Хорошо знаю, что это такое, когда тебя преследует кто-то упертый и обладающий большой силой. С этим едва ли что-то поделаешь. По крайней мере, не обрушив гору на тех, кто этого не заслуживает. Тебе не нужно так же страдать, если этому можно помочь, если я могу помочь. Выпустить наконец Белико, получить шанс выплеснуть его гнев, да, я им воспользуюсь. Даже если он не будет обращен на Зирко.

Блажка сделала вдох.

– Вот и все, что я могу сказать по этому поводу, – добавила Жрика, пристально глядя поверх мяса.

– Ты можешь его уничтожить? Краха? – спросила Блажка.

– Ты пробовала когда-нибудь держать во рту горячий уголь? Нет, конечно нет, потому что это дурость. Но представь, что да. Сколько бы ты вытерпела? А представь, что он у тебя не во рту, а в глазу, и это не уголь, а землетрясение. У тебя в черепе. – Полурослица пронизывала Блажку взглядом. – Для меня не проблема убить для тебя этого орка. Ты была ко мне добра. Но мне понадобится вся сила, что у меня есть. И я не буду ничего обещать.

– Принято.

– А теперь мой вопрос к тебе, вождь копыта. Почему ты здесь? Почему не идешь на корабль с тем пылким полукровкой, который только что провел ночь, страстно желая тебя? Разве орк сможет проследовать за тобой через Затопленное море на восток? Мир не ограничивается одним Уль-вундуласом, и этот твой Шакал повидал немалую его часть. Вы вдвоем могли бы все бросить и никогда не оглядываться назад.

– Нет, не могли бы.

– Нет. Ты могла бы.

– Мы оба принесли одну и ту же клятву, Жрика.

– Девчонка, как по мне, ты хранишь ее только потому, что ничего другого не знаешь. Но о твоем мужчине такого сказать нельзя.

Полурослица лишь повторяла, будто эхом, страхи самой Блажки, но ее внутренняя тревога и высказанная мудрость относились к разным типам боли.

– Тогда, наверное, хорошо, что тебя не спрашивали.

Жрика слегка улыбнулась.

– Наверное.

– К тому же у вас обоих одинаковая дурость. – Блажка указала на запад. – До Стравы меньше четырех дней в ту сторону. А ты все равно здесь, испытываешь Зирко, который тебя ищет. Насколько я знаю, корабли способны выдержать вес полуросликов.

Жрика осталась совершенно неподвижной, за исключением одного пальца, которым коснулась повязки на глазу.

– Ты хоть представляешь, как далеко я находилась, когда нашла это? Ты даже названия того края не слышала, сопля ты удельская. А Хозяин-Раб вернул нас обратно после того, как я спасла его от веков разложения. И поверь мне, он закатит ту еще истерику, если я попытаюсь уйти. Когда я попытаюсь уйти. Будь моя воля, я бы сейчас лучше мерзла в холодном Кальмарисе или имела дело с демонами-вояками на Стрекозьих островах, чем пряталась в этой дыре Уль-вундуласе. Но Белико мне не позволяет. Так что не суди о том, чего не знаешь.

Теперь настал Блажкин черед пристально смотреть через костер.

– И кто теперь сердится?

– Хрен Беликов! – выпалила Жрика. – Идрис мне говорил, как ты любишь докапываться до каждой мелочи.

– Есть такое, – признала Блажка. – И я переняла это от них с Шаком, пока мы вместе росли.

– Я об этом достаточно наслышана и все знаю.

– Похоже, у него не было от тебя секретов. Жаль, тебе пришлось все это выслушать.

Блажкино замечание отрезвило Жрику.

– Ладно, не буду вспоминать, – сказала она. – Но если бы стала… это было бы пустой тратой времени. Уж лучше я бы слушала его россказни до конца жизни.

– Ты его любишь. – Это был не вопрос.

Наступила пауза, но полурослица явно обдумывала ее слова, а не уходила от ответа.

– Люблю, – проговорила она наконец. – Но не так, как ты своего мужчину. И не как того бледного полукровку, от которого я просто хотела бы, чтобы он позволил мне делать с ним все, чего мне бы хотелось. С Идрисом…

– Что? – подтолкнула ее Блажка с любопытством.

– Я в жизни не видела никого так подготовленного, чтобы выжить в этом краю. Огромный, как тяжак, и почти такой же сильный. Я видела, как он дерется. Видела, как убивает. Отмывала его, когда он был весь в крови, которую сам пролил, больше раз, чем можно сосчитать. В нем больше от орка, чем от человека, эта дикость – в самой его природе. Но он никогда не наслаждался ею, никогда не упивался смертью и не жаждал большего. Он просто рассказывал о тебе и о Шакале. А чаще о вас обоих. Рассказывал о вашей юности. О том, как растил Уродище с тех пор, как тот был мелким поросем. Рассказывал о своей матери. И он же забивал великанов в яме голыми руками, тогда как сотни голодных до крови людей орали вокруг. А что потом? Он рассказывал мне, как ему нравилось играть с каким-то умственно отсталым конюхом или с сиротой-полукровкой, покрытым чумными язвами. Я за свою жизнь повидала всяких мужчин, но никогда не встречала подобного. Я даже не знаю, как его назвать. И каждый раз, когда я стирала ошметки плоти с его лица, я боялась, что сотру с него и это качество. Но я люблю его за то, что этого так и не случилось. Потому что он не позволил. Я люблю его, потому что он дает мне надежду, что, может быть, эти пустоши не всех превращают в зверей, которые скрежещут зубами и царапаются, чтобы выжить.

– Наверное, ты не ненавидишь меня за то, что я отправила его в ту яму.

Жрика отмахнулась.

– Наверное, следовало бы ненавидеть. Но есть в Идрисе еще кое-что. Рядом с ним практически невозможно не любить то, что любит он. Хотя Уродище и пытается это оспорить.

Блажка согласно улыбнулась, выдержав паузу, чтобы ветер разрешил свое противостояние с огнем.

– Хочешь узнать, почему на самом деле я не потащила Шакала в эту темень и не раздеваю его догола?

Лицо Жрики загорелось с интересом.

– Потому я прямо сейчас чую запах своей промежности.

Блажка поднялась, чтобы ее ноздри оказались подальше от неприятного аромата. Жрика разразилась смехом.

– Вот что бывает, когда клянешься жить в седле, – выдавила полурослица.

Блажка поддержала ее смех и с сожалением покачала головой.

Стреноженный в нескольких шагах от них, Щелкочес посмотрел на их веселье и раздраженно фыркнул.

Вскоре они затушили костер, и тогда остался слышен лишь голос ветра.

Жрика обвела взглядом пустоши, что простирались во все стороны. Затем, хмыкнув, спросила:

– Ты уверена, что хочешь быть здесь?

Блажка кивнула, медленно поворачиваясь.

– Я хочу, чтобы он явился сюда.

– А потом?

– А потом все закончится. Неизвестно чем, но закончится.

И они стали ждать, не теряя бдительности, и день тянулся медленно и нудно. Когда наступила ночь, Блажка продолжала нести дозор, довольствуясь лишь светом луны и звезд и наблюдая, как облака неторопливо плывут по небу. Жрика дремала. Блажка себе такого не позволяла. Но с началом рассвета на горизонте появился не Крах. И не его псы. Блажка разбудила Жрику коротким резким свистом.

Полурослица встала и сощурила свой единственный глаз.

– Это что?..

– Да, – ответила Блажка, поднимая заряженное тренчало.

В их сторону скакал олень, и эльф на его спине выглядел им знакомо.

Н’кисос.

Сломанная рука молодого воина по-прежнему висела на повязке, поэтому он ехал, не держа оружия. Но Блажка все равно не сводила с него прицел.

– Ближе не подходи!

Она не знала, понимал ли он по-гиспартски, да ее это и не волновало. Если он не прислушается, стрела в шею ему все переведет.

Н’кисос затормозил оленя, повернул животное боком и указал в ту сторону, откуда прискакал. Его раскрашенное лицо подсвечивалось призрачным сиянием оленьих рогов.

– Какио Уа’супа.

Блажка больше не владела загадочным даром эльфийского, но узнала имя эльфийки, которая прежде его ей давала.

Горькая Синица.

Н’кисос заговорил снова.

– Ты поняла? – спросила Блажка у Жрики, не отводя от эльфа ни взгляда, ни оружия.

– Я нет, а Белико да. Он говорит, ржавокожий хочет, чтобы мы поехали за ним. Что его отец поймал Синицу.

– Черт.

– Но нам не обязательно с этим разбираться, – предположила полурослица.

– Она мне помогла. И не один раз. Поэтому обязательно.

К тому времени, как они с Жрикой забрались в седло, Н’кисос уже ехал обратно. Они проследовали за ним на юго-запад. Путь вышел недолгий. Синица шла пешком и далеко уйти не успела. А прятаться ей было негде.

Впереди равнина прерывалась лишь складками светлой пыли и отчужденными зарослями упрямых кустов. Синица стояла посреди этой выжженной пустоты и кричала на Призрачного Певца. Тот молча сидел на олене перед ней, и вид его был неумолим. Завидев Блажку, Синица попыталась броситься к ней, но Призрачный Певец выставил копье, чтобы преградить ей путь. Но ее криков он сдержать не мог.

– Уходи! – взмолилась Синица. – Тебе нужно уходить!

Снова оказавшись рядом с эльфийкой, Блажка стала понимать язык Рогов.

– Отпусти ее, – сказала она Призрачному Певцу, останавливая Щелка. Старший эльф был на расстоянии полета дротика, а его сын встал справа, и до него было вдвое дальше. – Следи за Н’кисосом, – шепнула Блажка Жрике, находившейся в седле перед ней.

– Твой свин у нас между ног нехорошо воспримет крик Белико на таком расстоянии, – пробормотала в ответ полурослица. – Как и беременная эльфийка.

Черт.

Блажка нацелила арбалет на Н’кисоса и заговорила с его отцом.

– Я не стану играть в твои игры, эльф. Отпусти Синицу. Дай ей подойти ко мне. Иначе всажу эту стрелу твоему сыну в глаз.

Ни один из воинов не отреагировал на ее угрозу. Их лица остались каменными. А в ответе Призрачного Певца чувствовался лед.

– Ты не можешь причинить мне большей боли. Ты не можешь доставить Кровному Ворону больше страданий, чем уже доставила.

– Сломанная рука – это еще не смерть, – ответила Блажка.

– Смерть лучше позора, – заявил Призрачный Певец. – Смерть лучше изгнания и бесчестья.

– Ты сам выбрал этот путь, – сказала Синица.

– Потому что ты побоялась по нему пройти! – От гнева, который вспыхнул в старшем эльфе, его олень взбрыкнул, но наезднику удалось совладать с животным и затем посмотреть на Блажку. – Отклонению не должно впредь быть бичом моей семьи.

– Уезжай, Блажка!

– Я не могу. – Блажка подтолкнула Жрику локтем, давая знак спешиться, затем помогла полурослице вылезти из седла и спустилась со свина сама. Не приходилось сомневаться: Щелк рванет с места, как только услышит Белико, зато так зверь хотя бы останется невредим. И не ранит их. Значит, одно препятствие устранили. Теперь осталось только разобраться с Синицей. На’хак и Н’кисос ушли из Псового ущелья до прибытия Шакала и не знали, какой силой обладает Жрика. Они опасались только Блажки, поэтому она могла удерживать их внимание на себе, шагая вперед с опущенным арбалетом.

– Ты сказала Сидящей Молоди, что наши жизни связаны, – сказала она Синице. – Нельзя верить в это и просить меня тебя оставить. И не в моих правилах бросать женщину с нерожденным ребенком на смерть.

– Это не ребенок, – заявил Призрачный Певец. – Ты ничего не понимаешь. – И отведя копье от Синицы, посмотрел на нее сверху вниз. – Делай, что должна.

Блажка вдвое сократила расстояние между Щелкочесом и оленем. Теперь она была так близко, что могла различить слезы в боевом раскрасе Призрачного Певца. Синица пошла в ее сторону, пока они не встретились.

– Иди же, – прошипела она. – Сейчас!

– Уйдем вместе.

– Нет. Это невозможно. Уезжай! Они ничего мне не сделают. Тебе нельзя оставаться! Прошу!

Синица была в отчаянии, граничащем с паникой.

Призрачный Певец заглушил ее слова своим властным голосом.

– Покончи с этим!

– Нет! – Синица резко обернулась к нему.

– Тебе дали второй шанс, а ты все равно отказываешься избавить нас от позора!

Ярость в лице старого воина заставила Блажку выступить вперед Синицы.

– Это твой позор, эльф. Ты говоришь, я ничего не понимаю, но я слышу, что ты говоришь о своей семье. Думаешь, я не вижу отца, который отрекся от дочери? Этот позор твой.

Призрачный Певец распахнул глаза, у него отвисла челюсть.

– Дочь? – переспросил он, переместив взгляд на Синицу. – Ты скрыла правду. – Обвинение прозвучало еще более грозно.

Блажка почувствовала, что Синица схватила ее за руку.

– Уезжай.

– Мне она такая же дочь, как тебе, – выпалил Призрачный Певец.

Эльфийка сжала пальцы сильнее.

– Не слушай.

– Горькой Синице не хватает смелости, так я скажу за нее.

– Молчи, На’хак!

Призрачный Певец ее не слушал.

– Женщина, которую ты, как тебе кажется, спасаешь…

– Не слушай его, Ублажка!

Отпустив ее, Синица схватила горсть земли, плюнула себе в руку и подбросила все это в воздух.

– м’хун нахи Н’кис’эло да вийела.

Слова Призрачного Певца лишились смысла. Потеряв дар понимания, Блажка бросила взгляд на Синицу, но эльфийка больше не смотрела ей в глаза, тогда она повернулась к Жрике.

– Что он, нахрен, сказал?

Полурослица стояла ошеломленная.

– Жрика!

– Он… он сказал…

Ее перебил голос Призрачного Певца, который перешел на гиспартский.

– Я сказать. Синица, – он указал копьем на Кровного Ворона, – мать Н’кисоса. И… – Копье переместилось в сторону Блажки, – твоя.

Когда он перестал запинаться, в ночной тишина повисла пауза.

Блажка нарушила бы ее хохотом, но Синицыно лицо подавило в ней желание смеяться.

Отчаяния в нем как не бывало. Губы эльфийка крепко сжала – чтобы сдержать рвущийся наружу крик боли. Влажные глаза горели от возмущения, а брови решительно сдвинулись. Ее трясло. Она прошипела что-то Призрачному Певцу. Язык Рогов снова стал для Блажки загадкой, но гнев этих слов был очевиден. Это были слова проклятия. И вместе с тем – признание.

Блажка почувствовала, как безумие, что окружало ее последние месяцы, принялось пускать корни, когда сказанное подтвердилось еще и уверенным видом самой Синицы. Если не обращать внимания на беременный живот, она выглядела не старше Блажки. Черт, а в те редкие моменты, когда улыбалась, и вовсе казалась моложе.

Схватив Синицу за плечи, Блажка заставила эльфийку посмотреть на себя.

– Она умерла. Моя мать умерла. Она умерла! Берил ее похоронила, нахрен!

По Синицыным щекам медленно покатились слезы. А она так же медленно начала терять самообладание.

– И то тело до сих пор под землей, – ответила она скорбно. – То, что стоит перед тобой, принадлежало несчастной дочери моего племени, чью жизнь унесла болезнь в Псовом ущелье.

Блажка крепче сжала пальцы – только эта хватка удерживала ее от того, чтобы упасть на землю.

– Я не… Я не понимаю.

Синица уже почти поддалась своей скорби, беззвучные слезы грозили сломать ее. Она хоронила их в яме глубокого сожаления, присыпала холмом отчаяния. Затем медленно подняла руку и нежно провела дрожащим большим пальцем по Блажкиным губам. А когда заговорила, с ее губ хлынула эльфийская речь, и Блажка понимала ее, будто родную.

– Я Возвращенная. Это редко случается среди моего народа, даже на нашей высоте, но мое племя чтит эту тайну.

Блажка слышала, как совет называл Синицу, но не поняла, что это был ее почетный титул. Ее чтили. И боялись.

– Как?

– Не могу сказать. Поначалу я не могла отличить видения, которые возникали у меня в голове, от ужасов того, что происходило перед моими глазами. Сама жизнь и воспоминания о ней были как два потока в одном ручье, оба холодные и неотвратимые. Я жила в вынужденных размышлениях, и мои новые шаги ступали по старому пути. Я, как и прежде, покинула земли своего племени, но меня задержали кавалеро, потом меня продали и заключили в разрушенной башне человека по фамилии Коригари. И там я снова пережила надругательство орков.

Блажке стало дурно от мысли, что она перенесла такие муки дважды. И от мысли, которую осознала, слушая воспоминания эльфийки. Когда она увидела эту девушку в первый раз, на болоте, та была вся грязная и лежала без сознания. Шакал со Штукарем вытащили ее из хижины Месителя, и потом все втроем чуть не стали добычей роха, если бы Блажка с Овсом их не нашли. Потом им всем пришлось бежать от Месителя. Во время погони Синица очнулась, когда Штукарь попытался переложить ее со своего свина на… Блажкиного.

– Ты знала, – сказала она, с трудом глядя эльфийке в глаза. – С самого начала знала.

– Ничего я не знала, – ответила Синица, отклоняя ее умоляющий взгляд. – Я ничего не знала о себе и не знала о тебе. Я будто только что родилась и была младенцем.

– А когда поняла? – спросила Блажка почти криком, сама не зная, почему это так важно, но ей хотелось скорее получить ответ.

– Когда Шакал увез меня из крепости, а Певчий освободил, я начала постигать истину о своей жизни. И даже тогда я думала, что сошла с ума.

– Но Рога так не думали, – сказала Блажка. – Они подчинились тебе, когда ты попросила помочь Серым ублюдкам. И потом опять, с Сидящей Молодью.

– Путь Возвращенных – это путь возмещения. Цельная Память долго верила, что мы живем снова, чтобы исправить горькие ошибки, совершенные до смерти. Семья мертвой девушки знала, что я не она, пусть у меня и было ее лицо и погребальное покрывало. Но связанными честью, чтобы помочь Возвращенной, стала не эта семья, а та, в которой я прежде жила. – Синица подняла покрасневшие глаза и посмотрела на Призрачного Певца. – Мой муж. И наш сын.

Блажка увидела, что Кровный Ворон стоял, отвернувшись.

– Но оба принимали меня медленно, – продолжила Синица. – И я ушла из Псового ущелья одна, безрассудно и ничего не зная, ведомая лишь рукой судьбы.

– Мы тебя искали, – сообщил Призрачный Певец.

– Я искал, – добавил Кровный Ворон, резко дернув головой.

Отец зыркнул на него так, что тот снова опустил взгляд в землю. Присмотревшись к нему теперь, Блажка вспомнила доклад Обхвата об одиноком эльфе верхом на олене, которого видели на уделе Серых ублюдков вскоре после того, как Синица попала в Горнило.

– Я пошел в бой, потому что ты настояла, – сказал Синице Призрачный Певец. – Послал своих храбросвященных против орков, чтобы спасти твое отклонение и ее племя. Ты говоришь, что я тянул с исполнением долга, а сама по-прежнему отказываешься выполнять свой. Ты скрылась и сбежала, ты замышляла избежать пути, по которому обязана следовать.

– Скажи мне, утерянная моя любовь, – ответила Синица, – ты можешь припомнить, почему ты был создан? Ты строил планы до своего рождения? Ко мне во второй раз осознание жизни пришло так же, как в первый, в одно долгое мгновение. Я этого не выбирала. Я не знаю, как оно случилось. И не знаю почему.

Призрачный Певец гневно указал на Блажку.

– Чтобы исправить ошибку – ее! Орки попортили тебя своей Поганью, а ты опозорила нас, сбежав от Акис’накам.

– Чтобы найти лучший путь! – воскликнула Синица. – Я путешествовала и страдала в одиночестве, чтобы найти, как не дать родиться Краху-из-Плоти и жить дальше. Я… думала, что мне удалось. Беззаветная Пожирательница пощадила меня, когда я наконец встала перед ней. Сидящая Молодь решила, что я могу остаться, если мои кровные примут меня. Но ты отказался, мой муж! Ты изгнал меня, чтобы я родила и погибла среди племени полуорков.

– Ошибка, – признал Призрачный Певец. – Твоя. Ты Возвращенная, и тебе ее исправлять. Перестать бежать, моя своенравная жена. Покончи с этим.

Презрительный взгляд воина скользнул к Синицыному животу.

Синица обхватила себя руками, будто защищаясь.

– Нет.

– В чем дело? – спросила Блажка с вызовом.

– Это… ты, – ответила Синица. – Эхо тебя. Как все в этой второй жизни, она соединена с первой. Когда я проснулась в этом теле, часть тебя вернулась ко мне. Вы оба.

– Оба? – переспросил Призрачный Певец, его олень стал тревожно переминаться с ноги на ногу. – О чем ты говоришь?

Ему ответил натянутый голос Жрики:

– Скоро узнаешь.

Блажка посмотрела вслед за полурослицей на запад.

– Черт.

По равнине пронеслась пара десятков быстрых теней. Их хозяина видно не было, но он наверняка не слишком от них отставал.

Послышался смех псов.

Синица закричала и схватилась за живот.

Блажка поддержала ее, когда у той подкосились ноги.

– Что…

– Уходи, – сказала ей Синица, ее лицо исказилось от боли. Она толкнула Блажку достаточно сильно, чтобы та завалилась на землю.

– У нас мало времени, полукровка! – предостерегла Жрика.

Вскочив на ноги, Блажка крикнула Призрачному Певцу:

– Уведи отсюда Синицу!

Если эльф ее и услышал, то не подал виду. Он издал боевой клич и, толкнув своего оленя, устремился к приближающейся стае.

Блажка повернулась к его сыну.

– Н’кисос!

Взгляд младшего воина переместился с Призрачного Певца на Синицу. Он разрывался между скачущим в пасти тварей отцом и матерью, корчащейся на земле от боли. В тревоге и замешательстве он не мог принять решение.

– Черт! – процедила сквозь зубы Блажка. – Жрика, будь готова!

– Рядом с этой остроухой…

Полурослица обернулась на Блажку, чтобы это сказать и не видела подоспевшего пса.

Его видела Блажка. Но было слишком поздно.

Слишком поздно, чтобы вскинуть арбалет. Слишком поздно, чтобы сделать хоть что-либо, кроме как понять: остальные были лишь отвлекающим маневром, и этот одинокий зверь шел с фланга, нацеленный на самую опасную добычу.

Гиена прижала Жрику к земле, ухватила зубами за руку и рванула прочь. Полурослица обмякла, будто детская кукла, когда тварь потащила ее по твердой земле. Блажка выхватила арбалет, прицелилась. Но прежде чем она успела спустить крючок, пса хлестнула, сбив с ног, волна звука. Жрика высвободилась. Пес быстро поднялся, но Н’кисос повел своего оленя между зверем и его добычей, держа дубинку в здоровой руке и управляя одними ногами. При этом он размахивал оружием и пронзительно кричал.

Блажка подбежала к Жрике. Та, очевидно, ударилась головой о камень и теперь лежала без сознания, а волосы ее были липкими от крови. Но главное, она дышала.

– Мой отец, – сказал Н’кисос.

Блажка подняла глаза и кивнула.

– Иди.

Когда его олень ускакал на помощь Призрачному Певцу, Блажка оглядела горизонт – она высматривала там рыскающих псов. И тогда увидела их.

Солнце уже поднималось над равниной. И вдали на его фоне вырисовывались силуэты, которые Блажка узнала бы лишь по одному стуку копыт.

Это были ее Реальные ублюдки.

Глава 39

Она не знала, как они здесь оказались. Их не должно было здесь быть. Но она знала, зачем они пришли. Они пришли за ней. Ее сердце должно было рвануться из груди, но она ощутила лишь страх за их жизни. Они не могли ее спасти. Не от этого. И она не была уверена, что сама может спасти их.

Повернувшись обратно, Блажка увидела Призрачного Певца – тот сражался в окружении стаи. Его олень скакал перед щелкающими пастями, сияя рогами и то и дело опуская огромную голову, чтобы оттолкнуть псов. Копье в руке эльфа не замирало ни на миг, и твари, которые оказывались на его пути, взвизгивали, когда острое лезвие пронзало их шкуры.

Н’кисос уже был рядом и разгонял стаю своей громогласной дубинкой. Он применял магию, которая ранее повергла Ублюдков, и Блажка почувствовала искру надежды, когда ее сила начала отбрасывать гиен прочь. Но их было слишком много. Вынужденный отбиваться сразу от пары десятков тварей, Н’кисос не мог сосредоточить песнь своего оружия на одном противнике достаточно долго. Но и псы не могли одолеть Рогов. Будто поняв, что сражаться с ними бесполезно, стая рассеялась.

И устремилась навстречу Блажке.

Семнадцать псов бежали со всех ног, взметая пыль. Блажка прицелилась в одного вдалеке и выстрелила. Стрела вошла твари в шею, и она упала. Но в следующий момент Блажка не сдержала ругательств, когда та дернулась, перекатилась и встала на ноги, снова устремившись вслед за своими дьявольскими собратьями. Она натянула тетиву, вставила стрелу, прицелилась, выстрелила. Еще один пес упал. Но лежать не остался. Она только задерживала их, но не более того. Еще один выстрел – и они уже будут совсем рядом.

Натянула. Вставила. Прицелилась. Выстрелила.

К последней ее стреле присоединилось еще три. Четыре пса свалилось. Сзади загрохотали копыта, сотрясая землю, и мимо нее промчались Злобный старик и Уродище с Шакалом и Овсом в седлах. И с ними – Колпак на своем безымянном варваре. Ее лучшие, самые опасные братья. За ними следом – Хорек и Облезлый Змей. Баламут. И Инкус на Чумном. Все неслись прямо к пастям надвигающейся стаи; свины бодали тварей бивнями, ездоки метали дротики. Одна из гиен завизжала, когда Овес метнул дротик с такой силой, что тот прошел насквозь ее туловища, пригвоздив к земле. Колпак вынул тальвар и принялся размахивать им во все стороны.

Перезаряжаясь, Блажка посмотрела на Синицу. Она лежала выпуклым животом вверх, выгнув позвоночник, и ее крики становились все громче.

– Синица! Мне нужно знать, что происходит!

Единственным ответом был истошный вопль.

Блажка всадила стрелу в очередного пса. Но ни одна тварь не оставалась на земле слишком надолго. Ездоки на свинах и оленях заставили стаю рассредоточиться. Но то была не победа. Только пес, которого проткнул Овес, не мог подняться, а просто дергался и скулил. Стрелы и дротики торчали из каждой твари, но ни одну даже не замедлили.

Ублюдки знали, что в этом бою им лучше не задерживаться, и повернули назад – туда, где Блажка стояла над павшей Жрикой.

Овес спрыгнул с Уродища прежде, чем его грузный свин полностью остановился, и опустился перед полурослицей на колени. Остальные, не выбираясь из седел, выстроились в защитное кольцо. Блажка заметила следы укусов у варваров Хорька и Уродища, но в остальном копыто выглядело невредимым.

– Вижу, ты проигнорировал мой приказ, Шак, – проговорила Блажка.

– Не я, – ответил он, не отрывая глаз от стаи. – Я рассказал им, чего ты хочешь. Но эти твердолобые полукровки проголосовали против.

– Наше место рядом с тобой, вождь, – заявил Облезлый Змей.

– А где, нахрен, наши люди? – спросила она с вызовом.

– В безопасности. Они в Трикрепости, – ответил Облезлый Змей.

– В Трикрепости?

– Долго рассказывать. – Хорек утвердительно хмыкнул.

– А почему вы взяли с собой чертову соплячку, тоже долго? – воскликнула Блажка, указывая на Инкус.

– Нет. – Хорек щелкнул языком. – Просто никто не захотел говорить ей, что ей нельзя ехать с нами.

– Вы сказали, если я буду сдерживать силу – вылечу из копыта, – произнесла Инкус монотонным голосом.

– Это не то, что я имела в виду!

Трикратка наклонила косматую голову.

– Видимо, я ослышалась.

Баламут рассмеялся.

– А-а, черт! Это я ее научил так отвечать! – Он поморщился, когда Синицыны вопли достигли очередного пика. – Что там происходит, вождь?

– А на что это похоже, дурачина? – сказал Облезлый Змей.

Блажка знала, на что это похоже. Но в то же время не понимала, что происходит.

– Нужно уводить ее отсюда.

– Некогда, – сообщил Колпак.

Блажка выглянула сквозь кольцо варваров. Стая перестраивалась для новой атаки.

– Твари попорчены Поганью. – Призрачный Певец с упреком посмотрел на Блажку. – Эту битву нам не выиграть.

Шакал утвердительно хмыкнул.

– Ты говорил, они демоны. Я знаю пару способов убить демона. – Он соскользнул с седла. – Вы езжайте. Я с ними разберусь.

– Пешком? – крикнул Хорек.

– Не хочу, чтобы мой свин пострадал, – ответил Шакал, не поворачиваясь.

– Он что… решил прогуляться до них? – спросил Облезлый Змей.

Хорек кашлянул.

– Долбаный Шакал.

Блажка не пыталась его остановить: этих тварей необходимо было убрать. Но и не стала сама взбираться на свина. Она не собиралась бежать отсюда. Как не собирались и ее братья. Это они ясно дали понять.

Овес придерживал своими ручищами голову Жрики.

– Как она? – спросила Блажка.

В ответ он только покачал головой.

Синица все так же страдала. Блажке не терпелось ей помочь, но она знала, что ее просто оттолкнут.

– Кто-нибудь из вас знает, что делать при… рождении детей?

– Только поросят, – ответил Облезлый Змей.

– Это мы все знаем, – заметил Баламут. – Дурачина.

– Вряд ли есть большая разница, – предположил Змей.

– Есть. – Колпак соскользнул с седла. Остальные ездоки изумленно наблюдали за тем, как бледный убийца сел перед Синицей на колени. – Я ей займусь.

– Даже думать об этом не стану, – пробормотал Хорек.

Шакал остановился в стороне. Меч его по-прежнему был в ножнах, тренчало висело за спиной. Темные одеяния развевались на ветру. Стая окружила его и стояла, завывая, но нападать не спешила. Псы топтались на месте, принюхивались и скалили зубы.

– Какого черта они делают? – спросил Баламут приглушенным голосом. – Боятся?

– Нет, – ответила Блажка, холодея.

Они выжидали.

Издалека показалась пугающая туша Краха.

– Ублюдки, оставаться на месте! – крикнула Блажка. – Защитить Жрику! Защитить Синицу!

И сама не стала ни ждать, ни взбираться в седло. Она рванулась навстречу Краху и достигла выстроившейся в круг стаи одновременно с ним. Ему псы позволили пройти. Но не ей. Выпрыгивая и кусаясь, они преграждали путь, тогда как Крах прорвался в круг. Шакал вынул меч, готовый его встретить. Блажке тоже хотелось вытащить оружие и пробиться к Шакалу, но послание гиен, выраженное низким, предупредительным рычанием, было ясным: не встревай.

Если бы она прорвалась, братья последовали бы за ней. И погибли. Ей оставалось только смотреть. И верить в самого дерзкого полуорка, что когда-либо появлялся в Уделье.

Шакал пригнулся перед ударом, который мог бы снести ему голову, отскочил назад, уклонился от страшного кулака Краха – а потом резанул орка по ребрам своим тирканианским лезвием. Но с таким же успехом он мог атаковать крепостную стену. Крах схватил его, но Шакал выкрутился, рубанув по руке, которая к нему тянулась. На этот раз клинок возымел действие. Блажка почти испытала восторг, когда на месте пореза показалась темная кровь.

Черт, он уязвим.

Но Крах ничем не показал, что ему больно. Он взмахнул раненой рукой с такой силой, что, без сомнения, мог бы повалить дерево, но Шакал снова увернулся. Крах был крупнее, сильнее, быстрее, его свирепость и вовсе не знала равных – но его противник оставался невредим. Шакал двигался с таким изяществом, что Блажка никогда прежде в нем не видела. Будучи и раньше искусным бойцом, теперь он действовал еще резче и точнее. Но и старые приемы Ублюдков никуда не делись.

Он послал шквал ударов ук’хуулу в лицо, а когда Крах закрылся от них руками, Шакал решительно зарядил ему ногой по яйцам. Но удар оказался ловушкой. Крах попытался ухватить его своей ручищей, но Шакал отскочил назад, заставив огромного противника сделать слишком большой выпад. Затем, крутанувшись, Шакал со всей силы приложился тяжаку сбоку по черепу. Лезвие аж отскочило от кости. Крах пошатнулся и, чтобы не упасть, уперся рукой в землю. Шакал не стал терять времени. Он бросился к ошеломленному противнику, поставил ногу на его широкое плечо и перескочил через него. Затем завис в воздухе, чтобы извернуться и перехватить меч. Направив его вниз при падении, вложив всю силу своих рук и всю инерцию, он вогнал изогнутое лезвие Краху в плечо рядом с шеей. Оно вошло на половину длины. Крах рухнул на колени, изо рта у него пошла кровь. Шакал, крепко державший меч, попытался провернуть его и всадить еще глубже, но Крах выпростал руку, заставив его отскочить.

Такое ранение было способно сразить любого орка. Но Крах поднялся на ноги.

Привыкшая к его ужасающей живучести, Блажка не удивилась. Даже когда он взялся за меч и принялся вытягивать его из своего тела. Но Шакала это ошарашило. Он уже чуял свою победу. Увидев, как она ускользает, он застыл как вкопанный.

– Шак, уход!..

Крах вынул меч и метнул его. Лезвие полетело прямо, будто копье, вонзилось Шакалу в грудь и сбило его с ног. Он упал на спину. Оказавшись на земле, он дернул ногами, с губ сорвался сдавленный стон, и он замер.

Шок ледяными руками выкрутил Блажкин позвоночник. Крик застыл у нее в горле, но имя Шакала все же раздалось – изреченное ошеломленным голосом Овса. Слезы встали у Блажки в глазах и вскипели прежде, чем успели упасть. Ее мышцы наполнились яростью, но тело отказывалось подчиняться.

Крах раздраженно закряхтел и дернул головой. Тогда стая, захихикав, бросилась к ее павшему любовнику, закрыв его своими мерзкими телами и начав кормиться.

Все, что удерживало Блажку, разом схлынуло.

Вытащив катары, она устремилась к бушующему полчищу псов. Стая переключилась на нее. Она ткнула одного в глаз, когда тот прыгнул на нее, всадив лезвие целиком в его голову. Мощные челюсти сомкнулись вокруг ее икры, клыки вонзились ей в кожу ботинка, прокусив заодно и ступню. Она заскрежетала зубами от боли, когда пес потянул ее ногу назад, пока она не потеряла равновесие и не упала. Тогда перед ее взором возникла стена страшных морд, оскаленных зубов, круглых ушей и черных глаз. Она уселась на корточки, размахивая лезвиями, но надеяться сдержать натиск не приходилось. В следующий момент ее вдруг схватили за запястье и, дернув назад, вытащили из зловонной массы. Несколько мгновений проволочили по земле, после чего отпустили. Лассо, что ее тянуло, ослабло, и Хорек, державший его, спрыгнул с седла.

– Вождь, нам нужно идти! – крикнул он, поднимая ее ноги.

Блажка оттолкнула его.

– Отстань! Шакал!

– Ему уже не поможешь. Его нет, нахрен! Вождь!

Она забилась в его хватке.

– Вождь, черт, смотри! Ты хочешь, чтобы Шакал стал последним? Или первым?

Хорек сумел ее развернуть. В броске камня от них Овес пылал яростью. Баламут с Облезлым Змеем держали его за руки, не давая броситься на Краха. И им это точно не удалось бы, если бы сзади трикрата не придерживала Инкус. И все равно Овес помаленьку тянул всех вперед.

– Нам нужно ехать! Сейчас же! – настаивал Хорек.

Рогам же теперь ничто не препятствовало. На’хак и Н’кисос с боевым кличем погнали оленей вперед. Старший воин скакал первым, конец его копья сиял тем же бледным светом, что камень в дубинке его сына. Призрачный Певец метнул свое оружие – оно засвистело на лету. Крах качнулся, когда копье вонзилось ему в грудь. Оно загудело, древко задрожало. Крах, ощерившись, потянулся рукой, чтобы вынуть копье, но оно взорвалось бурей жутковатого света, заставив орка пошатнуться. Призрачный Певец свернул в сторону, и Н’кисос, размахивая дубинкой над головой, промчался сквозь зависший лазурный дымок. Его олень, приблизившись к раненому чудовищу, опустил голову.

Крах поймал животное за рога. Раздался тошнотворный хруст: Крах провернул его голову, сбросив Н’кисоса, и зашвырнул олений труп в зверя, на котором сидел На’хак. Старший эльф исчез под брыкающимися телами двух животных. Н’кисос тяжело приземлился на поврежденную руку, но пытался подняться, стеная сквозь стиснутые зубы.

Крах медленно подошел к нему, намеренный прикончить.

Хорек потянул Блажку за руку.

– Вождь!

Он был прав.

Она вырвалась.

Довольно.

Она бросила катары.

Пусть больше никто за нее не умрет.

Она бежала со всех ног.

Прямо на Краха, подхватив по пути выпавшую дубинку Кровного Ворона.

Блажка пригнулась и оттолкнула одного ненавистного брата от другого. Крах обернулся, когда она врезалась в него всем телом. Она зарядила ему дубинкой в живот, ощутила удар звуковой волны. И прилив сил. Получив в челюсть, она снова пошла в наступление, и сила росла в ней с каждым ударом, что она наносила или получала. Она слышала собственное рычание, каждый ее вздох был вызовом против мощи противника, боевым барабаном ее воли. Она упрямо шла на гору.

Крах отбивался, неумолимый, как горный обвал. Его кулаки едва уступали размером Блажкиной голове и раз за разом стремились ее расколоть. Блажка пригибалась, размахивала дубинкой. Чудовищный ук’хуул остановил ее удар рукой, выбив дубинку. В следующий момент приложился ей по лицу, потом мощным кулаком в живот, согнув ее пополам. Кровавая слюна, слетев с ее губ, обрызгала орочью руку. Давясь желчью, она оправилась, увернулась от чего смогла, а от чего не смогла – приняла на себя, но избегать ударов стало для нее не так важно, как наносить их. Она отскакивала каждый раз, как он ударял ее, противопоставляя горе из твердого металла свое стальное лезвие. Нырнув под атакующую руку, Блажка схватила ее и повалила Краха, а потом врезала ботинком сбоку по ноге. После такого у него должна была треснуть кость, но бугай только подогнул ногу. Затем ткнул Блажку локтем по ребрам, когда она придавила его сверху. Он поднялся, попытался ее сбросить, но она впилась в кости под его плотью руками и зубами. Обхватила сгибом локтя его горло, вонзила пальцы в колотую рану, которую оставил Шакал, но Крах все равно не закричал.

Он оторвал Блажкину руку от своего горла, потянул, чтобы перекинуть ее через голову, и обрушил на землю. Блажка тяжело приложилась спиной. Но боль была ничтожна в сравнении с ее гневом. Крах поднял ее, подвесил за руку так, чтобы она оказалась перед его мстительным взглядом. Она врезала ему свободной рукой по скуле. Когда Блажка занесла руку для второго удара, он перехватил ее стукнул лбом по лицу.

От боли у нее потемнело в глазах. Что-то теплое и липкое капало с подбородка. Кровь вперемешку со слюной и гадостью, поднявшейся из желудка.

– ВОЖДЬ!

Она слышала приближение своих братьев – настоящих братьев. Подняла дрожащую руку и отвела за спину, давая знак не подходить. Они не слушались. Они были готовы умереть вопреки ее стараниям.

Ублюдки.

Послышался псиный скулеж – и он привлек внимание Краха. Блажка повернула голову, присмотрелась мутными глазами. Твари валялись друг на друге и дико корчились. По их телам ползло темное вещество. Не сразу сфокусировав взгляд, Блажка приняла его за месиво, но затем разглядела: это было не что-то текучее, а рой. Утреннее солнце отразило зелено-пурпурные блики черных жучиных панцирей. Они заползали в песьи рты, забивались тварям в уши, и оттуда, куда они проникали, поднимался маслянистый дым. Псы погибали один за другим: их тела дергались и обмякали, а насекомые до последнего наполняли их быстро раздувающиеся тела. Потом трупы стали скатываться с кучи, и из-под них выполз Шакал.

Его одежда превратилась в лохмотья, плоть была искромсана – и то и другое покрылось кровью. По всему телу зияли глубокие раны от укусов, местами обнажая кости, а одна, на горле, выглядела совершенно ужасно. Восточный платок был сорван с головы, и распущенные волосы пропитались запекшейся кровью. Он поднялся на ноги, меч все еще пронзал его туловище. Из его пальцев выпали блестящие осколки какого-то хрустального сосуда.

– Я… говорил вам… я знаю, как… убивать демонов, – произнес он глухим голосом. И указал на Краха. – А ты… ты тут не единственный, кто умеет… так.

Шакал поморщился, ухватился за меч и вытащил его из груди.

Крах уронил челюсть.

Блажка торжествующе ему ухмыльнулась.

– Ва Гара Аттукхан, урод.

Затем подобрала колени и пнула Краха в грудь, вырвавшись из его хватки. Затем, упав на землю, кувыркнулась и сразу оказалась на ногах.

– С дороги, девчонка! – крикнул знакомый голос.

Блажка отскочила в сторону, и божий гнев сбил Краха с ног.

Крик Белико обрушился на орка, рябью прошел по телу, вырвал костяные украшения.

– Сдохни, – прошипела Блажка. – Сдохни, нахрен!

Но Крах поднялся. Затем сделал шаг, разинул рот, но его вой оказался заглушен. Еще шаг, другой. Неудержимый, разъяренный, он шел навстречу Шакалу.

Блажка встрепенулась, когда мимо нее с катарами в руках промчалась Инкус.

– Не надо! – крикнула Блажка, ухватив трикратку за руку и заставив повернуться, чтобы она увидела ее губы. – Инкус! Голос Белико – это не просто звук. Это сама ярость. Ты не спасешься от боли.

– Вы не делайте мне больно, – последовал ответ. Инкус подняла катары. – Лучше одолжите их.

Инкус рванулась вперед, заметно притормозив, когда вошла в грохочущую область. Она остановила Краха и всадила одну катару ему в грудь, затем резанула второй. Ук’хуул отшатнулся. Трикратка продолжила наступление, избивая его руками-лезвиями. Плоть Краха поддавалась ножам, всаженным с такой силой, по туловищу растекалась кровь. Он выставил ладонь на пути следующего удара Инкус, позволив лезвию проткнуть ему кисть, и выкрутил ее, отобрав у трикратки оружие. Подавшись вперед, он повалил ее на землю. Инкус извернулась, чтобы ее не придавило, и, подцепив ногу Краха за коленом, перекатила их обоих на бок. Они сцепились в борьбе. При всех размерах трикратки, рядом с громадным ук’хуулом она казалась вполне обычной. И все же сбросить ее с себя он не мог. Инкус обхватила его туловище, уперлась ногами. Крах сцепил обе руки в единый кулак и занес над головой для сокрушающего удара. Белико выразил недовольство этим жестом. Крах покачнулся, когда оглушительный крик стал еще громче.

Блажка оглянулась. Жрика стояла, изливая безудержный божий гнев. Полурослица уже теряла силы, но ее поддерживал Овес. Инкус стояла к ним спиной, принимая всю тяжесть какофонии на себя. Напрягши сцепленные руки, трикратка приподняла Краха и повернулась, заслонившись им. Хотя у нее носом шла кровь, Инкус отставила одну ногу и удержалась против бури. Движения Краха стали вялыми под таким адским натиском. Потянувшись к волосам трикратки, он попытался оттянуть ее голову. Но его хватка начала слабеть. Что не выдержит первым – его сила или ее шея?

Инкус отказывалась сдаваться.

Первой не устояла Жрика. Полурослица рухнула, и Белико смолк.

Крах обрушил оба кулака на спину Инкус. Она свалилась на землю и не шевелилась. Переступив через нее, он продолжил идти к Шакалу, который неуверенно стоял посреди мертвой стаи, едва в силах держать меч.

Блажка обернулась, собираясь позвать свина, но ужасный визг заставил ее осечься. Уродище топал ногами, тряся огромной головой. Он начал извиваться, все более яростно, а визги звучали все интенсивнее. Овес оставил Жрику и отполз, чтобы заглянуть своему варвару в морду, схватил его за свинодерги, но Ур никак не успокаивался. Баламуту, Облезлому Змею и остальным свинам пришлось отпрянуть от крутня. Колпаку с Синицей тоже грозило попасть под корчащегося в приступе Уродище, но бледный полукровка или не мог, или не хотел перемещать рожающую эльфийку. Колпак сидел к Блажке спиной, склонившись между Синицыными коленями. Он продолжал ухаживать за ней с неестественным спокойствием, не обращая никакого внимания на суматоху вокруг. Что бы там ни родилось – это происходило сейчас.

Овес, продолжая кричать на Уродище, сумел-таки схватить обезумевшего зверя и уже пытался его побороть.

– Ур! Спокойно! Что с тоб…

– Вождь! – резко выкрикнул Баламут, отчаянно указывая пальцем.

Блажка обернулась, только чтобы увидеть: свинья Хорька несется прямо на нее. Но времени убраться с дороги у нее не осталось. Зверь боднул ее головой, и она отлетела, кувыркнувшись в воздухе, прежде чем рухнуть на землю. Она услышала крик Шакала.

Блажка приподняла голову и увидела, что он хотел ринуться к ней, но ноги его не слушались. Он рухнул, когда Крах добрался до него и навис над ним сверху.

Блажка попыталась встать, но ук’хуул взмахнул рукой в ее сторону, и ее снова впечатало в землю, по которой уже стучали копыта. Крах поднял Шакала за шею, и тот повис в воздухе. Свинья Хорька развернулась, чтобы совершить еще один проход. Блажка дождалась, пока она приблизится, и в последний момент откатилась в сторону.

Шакал боролся в удушающей хватке Краха.

– Где? – Голос гиганта звучал полным ненависти скрежетом.

Его взгляд упал на левое предплечье Шакала, и он ухватился за него свободной рукой, поднес к своему носу и понюхал.

– Вот!

Из сдавленного горла Шакала вырвались стоны, когда ук’хуул отвел его руку в сторону и потянул.

Ужаснувшись намерению Краха, Блажка вскочила на ноги и снова оказалась сбита околдованным свином. Баламут с Облезлым Змеем пытались захватить варвара Хорька с помощью лассо. Сам Хорек лежал на земле, либо мертвый, либо потерявший сознание от последствий внезапного предательства зверя.

Агония Шакала буквально разрывала воздух. Блажке нужно было во что бы то ни стало до него добраться. Она поднялась на колени, но ее вдруг охватило чувство тревоги. Ее снова сбило с ног.

Но на этот раз не свин.

Это оказалось месиво. Живая тьма снова повалила ее на землю. Чернила, ощутила она, прилипли к ее плоти, прикосновения казались знакомыми и пугающими. Оно ползло к ее лицу. Отшатнувшись назад, ничего не видя перед собой, Блажка попыталась сорвать его с себя, но месиво вцепилось в ее руки, присосалось к ним, чтобы помочь себе ее задушить. Оно затекало ей в ноздри, вливалось сквозь стиснутые губы. Блажка задыхалась от мерзости, засевшей у нее в горле, а когда та полезла ей в легкие – начала отключаться. Когда остатки отвратительного вещества исчезли у нее в носу, пелена спала с Блажкиных глаз. Воздуха ей в легкие не поступало, но она все же могла дышать – как младенец во чреве.

Перед ее сжатыми веками хлынул поток видений.

Руки Берил, молодые, покрытые кровью.

Чернота начала опускаться на ее отчаянное, взмокшее лицо, и Блажка поняла – с кошмарным бессилием, – что ее неумолимо затягивало в объятия смерти. Она закричала, противясь этому, выражая яростную мольбу. Но ее затянуло все равно.

Барабаны.

Она услышала гневный бой барабанов, гортанные завывания на языке орков. Старый тяжак ранил ее под палящим солнцем, вогнав в плоть острые изогнутые кости. Муки грозили утопить ее рассудок в безумии. Но она не кричала. Боль была для нее ничем. Боль была пуста, как пески вокруг.

Блажка отринула боль, заместив ее нахлынувшей силой.

Ее руки знали, что такое сила, и жаждали крушить. Она ломала кости, ломала черепа. И прорвалась на волю.

Она видела голод, видела охотников. И подавила их всех кровью. Пустыня закончилась, когда она прошагала на юг, и ее ноги коснулись травы. Там появилась стая. Не такая бездумная, как орки: звери не стали на нее охотиться. Они собрались вокруг нее, и она спала, чувствуя их дыхание во все фазы луны. Она поделилась с ними своей силой. Стая росла, щенки становились матерями. Орки продолжали искать, продолжали погибать. Дальше на юг, в курящиеся джунгли. Место чудовищной жизни и быстрой погибели. Но не ее, не ее стаи. Они выживали. И правили.

До зова. До притяжения.

Назад к травянистым полям. В пустыню. Стая пошла следом. И вместе они увидели большую воду, давно забытую, со времен боли и барабанов.

И перешли ее.

Блажка узнала Уль-вундулас.

Пустоши, такие буйные после бесплодных песков. Она узнала реки. Зов, притяжение заставляло ее идти вперед. Орки тоже здесь бывали. На своем пути она убила меньших своих сородичей, что сидели на прирученных кабанах, и разграбила повозку с припасами, что у них была. Блажка узнала татуировки ездоков.

Шквал бивней.

Она натравила стаю на орков, и звери перебили их так же, как всех остальных. Стая утащила орков прочь и попировала их плотью. Источник зова стал ближе, и Блажка увидела Щербу, почувствовала отвращение при его виде. Он приближался к источнику, к месту, где ему было запрещено показываться. Разъяренная, она послала стаю…

Блажка резко вскочила, втягивая воздух. Видения изодранными знаменами развевались у нее перед глазами. Щупальца воспоминаний щекотали ее нутро, и она больше осязала их, чем видела или слышала. Откровения грозили засыпать ее с головой.

Ошеломленная и испуганная, она смотрела на то, как Крах мучает Шакала.

«Нет».

Блажка оттолкнулась от земли, встала на ноги.

– …нет.

Равновесие подвело ее через два шага, и она упала ничком. И поползла на животе.

– Нет.

Блажка уперлась в землю руками, подобрала колени и двинулась вперед, будто зверь.

– Стой.

Пальцы ног нашли опору.

– Хватит!

Она полностью пришла в себя.

– СТОЙ!

Она говорила по-орочьи – на языке, которым владела, но редко пользовалась.

Но гнев Краха не стихал.

Блажка ухватила его за руку.

– Прошу.

Он, не обращая на нее внимания, продолжил тянуть. Блажка слышала, как плечо Шакала с щелчком вышло из сустава. Она попыталась ослабить хватку Краха, но тщетно.

– Я не знала!

Шакал бился в воздухе. Кожа его плеча натягивалась, начиная рваться. Под его дрыгающимися ногами валялся меч. Блажка схватила его и заглянула в свирепое лицо Краха.

– Не заставляй меня, – взмолилась она.

Он не собирался отступать.

Тогда, занеся ятаган над головой, Блажка с страдальческим криком обрушила его на плоть, которая, знала она, поддастся ему.

Рука Аттукхана с неистовым громом отнялась от тела.

Глава 40

– Вождь…

Слово достигло Блажкиного слуха сквозь рой огромных пчел.

– Вождь.

Сморщив лицо и уперевшись рукой, чтобы себе помочь, она сумела сесть.

– Вождь, слава чертям! – Баламут сидел перед ней на коленях, разинув рот. – Мы не знали, что делать. Дикари не подпускают нас к нему.

Блажка осмотрелась вокруг, от движения глаз в черепе расцвела боль. Ее переместили. Нет, ее отбросило. Ее, Краха и Шакала. Они взмыли в воздух и разлетелись кто куда. Но Шак теперь лежал возле нее, а перед ним на коленях сидел Овес. На лице трикрата застыла маска непонимания. Он не смотрел на нее – только на обрубок, в который она превратила руку Шакала, отняв ее чуть выше локтя. Рана была перевязана. Завернутый, покрытый пятнами сверток, лежавший неподалеку, мог быть лишь остальной частью руки.

– Он не мертв, – заверил ее Баламут.

Глаза говорили Блажке, что это ложь. Рука, что лежала у Шакала на груди, – что Баламут говорит правду. Шак дышал. Едва заметно, но он был жив.

И не только он.

По другую сторону от Блажки лежала Инкус, ее заросшая голова слабо шевелилась. Жрика тоже была здесь, хоть и без сознания. Хорек сидел рядом, с ошеломленным видом прижимая платок к рассеченной брови. За ним стоял Облезлый Змей – он присматривал за свинами Ублюдков, которые стояли стреноженные и спокойные.

Напротив Блажки Н’кисос сидел на коленях с Синицей, держа ее, несмотря на сломанную руку и явную боль. На’хак стоял поодаль. Старший эльф был весь в побоях и порезах. С топором в руке, он не сводил глаз с Краха, который находился в броске дротика от него.

Огромный ук’хуул стоял на коленях, обмякший, повесив голову, в центре мертвой стаи. В живых осталась лишь одна гиена, которая суетилась, поскуливая, между своих раздувших собратьев, из ее бока торчало сломанное древко дротика. Но животное было не единственным диким существом, бдевшим возле Краха. На свинах восседали Клыки наших отцов, которые образовывали грубый заслон вокруг него. Почти два десятка полукровок, украшенных костяными украшениями.

Кул’хуун стоял по центру и говорил с Колпаком.

– Они прибыли сразу после того, как ты… э-э… – Баламут прочистил горло. – Сразу после того, как тобой овладела та штука, которая вышла из эльфийской щелки и разрубила Шакала на две части.

Блажка положила руку на плечо молодого полукровки, чтобы с его помощью подняться с земли.

– Я не понимаю, вождь, – сказал он, вставая рядом с ней.

Блажка не ответила и посмотрела на Синицу. Эльфийка ответила сама.

Вытянутое лицо Синицы выдавало смесь новой вины, старой скорби и, несмотря на ее изможденный вид, великого облегчения. Такой взгляд Блажка много раз видела у Берил, особенно когда та смотрела на Овса с Шакалом, но изредка он бывал адресован и самой Блажке.

– Погоди минуту, – сказала Блажка Баламуту и отошла к Колпаку с Клыками.

– Я не могу позволить вам его убить, – объявил Кул’хуун, как только она приблизилась.

Блажка потерла глаза.

– Если бы мы могли это сделать, он был бы уже мертв.

Кул’хуун изучающе посмотрел на нее.

– Ты знаешь, что он такое, – заключил он.

– Знаю больше твоего. Только идем, расскажешь моим ребятам. Они могут… не поверить мне.

Настороженность в неумолимом взгляде Колпака дала понять, что об этом не стоило беспокоиться.

Кул’хуун спешился, оставив свое копыто, чтобы собраться с Ублюдками возле их раненых. Инкус уже сидела. Блажка дала Облезлому Змею знак бросить свинов и подойти. Только Шакал и Жрика не пришли в себя, и еще Овес был почти так же лишен чувств. Блажка надеялась, что, услышав правду, он придет в себя. Что же до остальных двоих…

– Я стал охотиться на ук’хуула с тех пор, как покинул Страву, – начал Кул’хуун, переходя с орочьего на гиспартский. – Много дней он оставался неуловим. Когда я нашел его, я был осторожен. Выслеживал его издали, наблюдал, когда получалось. Он передвигался странно. Шел устремленно то на юг, то на запад. Но через некоторое время всегда начинал волноваться и возвращался тем же путем, каким пришел. Всегда возвращался.

– Куда возвращался? – спросил Баламут.

– На наш удел, – ответил Облезлый Змей.

Кул’хуун кивнул.

– Он не хотел оставаться, но не мог и уйти. Как зверь в клетке, которого ничего не держит.

– Ничего такого, что ты бы увидел, – прошептала Синица, но ее слова, произнесенные по-эльфийски, мало кто услышал.

Кул’хуун лишь взглянул в ее сторону, прежде чем продолжить.

– Потом я понял: он знал обо мне, но ничего не предпринимал. Он меня не боялся. Он не обращал на меня внимания, как медведь не обращает внимания на лису. Орки считают себя сильнее нас, полукровок, но никогда не воздерживаются от убийства. Он не натравлял на меня своих псов. – Вождь Клыков посмотрел на Блажку. – Получилось, этот ук’хуул оставил в живых двоих. Я не понимал этого существа, поэтому вернулся на свой удел и приказал братьям захватить орка живьем. Мы выследили улюд и убили в нем всех, кроме одного. Того орка я допросил об ук’хууле, что правит зверями. Я никогда не видел, чтобы орк выказывал страх. До того дня. Он пытался скрыть свой страх злобой, но я видел, что он боялся. Мы вытащили из него весь рассказ, вместе с его внутренностями.

Пока Кул’хуун говорил, Блажка смотрела на своих братьев. Ее взгляд снова и снова возвращался к Овсу, но тот не подавал виду, что вообще слушает.

– Он рассказал о ребенке, которого по своей воле принесла в Дар’гест ведьма-полукровка, которая исчезла из загона для рабов вскоре после того, как ее туда посадили. Знали бы они, кого она им оставила, сказал орк, ребенка бросили бы умирать в пустыне. Но, не ведая, его отдали на попечение своим чародеям, потому что он был из их числа. Он был ук’хуулом. Те его растили, он выдерживал все испытания в обучении, научился извлекать магию из своих вен. Его сила не уступала силе всех его наставников. Они увидели в нем чемпиона, который поведет их в Дуульв М’хар, чтобы захватить наконец Уль-вундулас. Но, приближаясь к зрелости, он отверг ук’хуулов. И убил их.

– Погоди. – Хорек, прижимавший платок к затылку, поежился от звука собственного голоса. – Всех их, нахрен? А сколько их было?

Кул’хуун ответил, даже не моргнув:

– Сейчас ни одного. Юнец с кровью на руках стал последним. После убийства он сбежал от орков и достиг самых глухих чащоб внутренних джунглей, где не встречал никого, кроме зверей, которых умел подчинять своей воле. За ним посылали целые ул’усууны, сотни орков под командованием сильных т’хурууков, намеревавшихся повысить свое положение среди орд, убив этого ук’хуула-предателя. Но никто не преуспел и не сохранил себе жизнь. И его оставили в покое, а земли, где он обитал, избегали. У’руул Тарга Бхал – назвали его.

– Пустой Желудок Смерти? – Баламут сосредоточенно сдвинул брови.

– Это точные гиспартские слова, но значение иное, – ответил Кул’хуун. – Он – то, чего оркам невозможно понять. Существо без влечения к убийству, но обладающее неограниченной способностью разрушать. Они оскорбляют его, но не могут признать, что это имя дано ему из страха.

Облезлый Змей хмыкнул.

– Они называют его трусом, но сами не смеют бросить ему вызов.

Кул’хуун слегка кивнул.

– А вы, Клыки, что, – Хорек покосился на него, – пришли поклониться ему как какому-то божку-оркоубийце?

– Мы пришли, чтобы рассказать то, что знаем, – ответил Кул’хуун, на грани потери терпения. – И обнаружили, что ваша твердыня уничтожена. Мы увидели следы ук’хуула и его стаи, но также и следы Мараных орками.

– Троекровные уроды хотели нас прикончить, – сказал Хорек. – Как и ваш новоявленный герой со своими чертовыми сучками.

– Нет. Он пытался помочь нам. Помочь… мне.

Все взгляды устремились на Блажку. Даже Овес поднял глаза, и, хотя его гнев еще совсем не утих, его лицо придало ей силы высказать горькую правду.

– Крах… У’руул… – Она осеклась, сокрушенная. Черт. Она поняла, что до сих пор не знала, как он сам называл себя. Она знала только имена, которые ему давали другие. Имена, пронизанные ненавистью и осуждением. – Его тянуло сюда, ко мне. Он не знал почему, пытался сопротивляться, но не мог. Но он спас меня от кавалеро.

«Ты слаба на вкус».

– Ему… было любопытно. Наверное, думал, будто я другой ук’хуул, который пытается заманить его в ловушку. Но я была больна, я умирала. И не представляла угрозы. Он попытался вернуться в Дар’гест. – Блажка сделала глубокий вдох. – И если бы я не выжила, вернулся бы. Но я добралась до Стравы, избавилась от месива и выжила. Поэтому… он не смог уйти. И его потянуло обратно. Более того, он был вынужден меня защищать. Поэтому он и пришел, когда на нас напали Мараные.

– Бред свиной! – В рычании Овса не было ни капли спокойствия, которое сохранял Кул’хуун. – Эти псы на тебя напали.

– Они всего лишь животные, Овес. И я напала на них.

– Потому что они пытались загрызть меня, Жрику и троих детей!

Блажка покачала головой.

– Только тебя. Только троекровного. Как все Мараные.

– Но они не напали на меня, – заметила Инкус.

– Ты уже бежала из Отрадной, – пояснила ей Блажка. – Тебя не было рядом со мной.

Лицо Овса на мгновение расслабилось, но снова ожесточилось.

– Я знаю, что видел! Он не защищал тебя на руинах Горнила, Блажка. Это чудище хотело убить тебя.

Блажка живо припомнила ту ночь. Она видела, как Крах выступил против нее, снова почувствовала ту ярость, что он в ней вызывал. Она связала его и потащила в смертельную ловушку Горнила. Вспомнила, как Крах пытался ее ударить. Только на самом деле это были попытки ее схватить. Он мог в любой момент спрыгнуть, оставив ее гореть, но не делал этого, не желая уходить без нее. И сгорел сам.

– Я пыталась его убить, – сказала Блажка. – Ничто не причиняло ему боли со времен, когда он сражался с орками. Аль-Унанский огонь, он… это изменил. Я стала угрозой, я больше не была странной диковинкой. Я была источником, что не давал ему уйти, и я обладала силой причинять ему боль. Поэтому он пришел, чтобы себя освободить. Только сегодня он хотел меня убить. До этого он не намеревался вредить мне.

– Не намеревался? – Овес был так взбешен, что почти лишился голоса. – Дуболом мертв, Блажка. И убили его не Мараные. Он убил! Он заколдовал свина и убил одного из нас, и задолго до того, как ты его обожгла.

Копыто смотрело на Блажку и ждало ответа. И дать его ей было нелегко.

– Это не он сделал. Это была я.

Ее братья тревожно замялись.

– Погань, которая придает силы ук’хуулам, – отвратное дерьмо, – сказала им Блажка. – Само зло. Вот почему они все, с самого начала, служили оркам. Они нацелены на истребление. Но не Крах. Он владеет той же магией, но она его не портит. Он каким-то образом главенствует над ней и даже умеет ею делиться. Погань присутствует в псах, так же, как в нем самом, и они передали ее Сиротке, когда чуть ее не убили. Без воздействия Краха Погань свела бы псов с ума. Но Сироткой он не управлял, поэтому она поддалась.

– Я не понимаю, при чем здесь ты, – признался Облезлый Змей.

– Псы напали на Щербу из-за меня. Я сказала ему, что если он когда-нибудь вернется в Отрадную, я его убью. Крах почувствовал это через нашу… не знаю, связь, нахрен? Как и я, он не знал, что она существует. Сам не зная почему, он ощутил ненависть к Щербе. И натравил на него стаю. Щерба погиб, и его свин стал порченым из-за меня. Дуболом погиб из-за меня.

Облезлый Змей скривил губы, не соглашаясь с ней.

– Ты не можешь принимать это на свой счет, вождь.

Хорек посмотрел на ряд варваров.

– Так… это значит, что Клюзиана и Уродище тоже сойдут с ума?

– Нет. Он освободил их от порчи.

– Откуда ты знаешь? – спросил Хорек.

– Оттуда же, откуда и все остальное, – ответила Блажка и посмотрела на Синицу.

Баламут щелкнул пальцами, сияя от гордости за свою догадливость.

– Ребенок месива!

– Я не понимаю, – сказал Кул’хуун.

– Вождь и этот большой страшный говнюк – близнецы, – ответил Баламут. – Неужели не ясно?

Блажка не сводила глаз с Синицы, желая получить ответы на собственные вопросы.

Овес заставил ее подождать еще.

– Почему, Иза? – спросил он резко, держа огромную руку на груди Шакала.

Блажка указала туда, где Крах все еще стоял на коленях среди раздувшихся остатков своей стаи.

– Посмотри на него, Овес. Что бы ты сам сделал на его месте, будь те псы твоим копытом? Твоими братьями. Шакал именно это и сделал. Ради меня. Я причина. Гнев, что ты чувствуешь, что мы чувствуем, из-за Дуболома, из-за Меда и Метлы, и всех остальных, мы направляем на него. Скажи мне, что ты не захотел бы разорвать их убийц на куски.

Овес стиснул зубы, стараясь сдержать гнев, но огонь в его глазах уже остывал.

– Я не могла его остановить, – сказала Блажка. – Я могла только показать ему, что мы больше не будем пытаться ему навредить.

– Пожалуй, это помогло, – заметил Баламут с протяжным выдохом, пристально глядя на Краха. Затем посмотрел на Блажку, слегка тревожно. – Верно?

У нее не было ответа.

Он был у Синицы.

– Он придет к пониманию, – проговорила она по-гиспартски с акцентом. – Я ему помогу. Теперь это мой путь.

– Лучше просто дать ему вернуться в Дар’гест, – сказала Блажка.

Синица покачала головой.

– Его тянуло сюда неспроста. Так же, как я неспроста стала Возвращенной. – Она повернулась к Призрачному Певцу. Наконец он встретил ее взгляд, и они несколько мгновений молча смотрели друг на друга, прежде чем Синица продолжила: – Я боялась, все так, как сказал На’хак: что мое предназначение было избавить землю от моих детей. Твое рождение стало моей смертью. Я не могла позволить, чтобы мое перерождение стало твоей. Я боялась того, что случится, если мы втроем встретимся. Ведь с этого все началось – когда мы были вместе. И я оказалась права. Наше сближение исторгло мой плод. Я благодарна за то, что он не повлек ваших смертей.

– Тогда что это было? – спросил Баламут. – Потому что я чуть штаны не обгадил, когда он вышел. Клянусь, даже Колпак моргнул. Пусть всего раз, но моргнул!

Если Колпак и моргнул, сам он об этом не знал.

Синица дала ответ, которого ждала Блажка.

– Это был он. Твой та’тами’ата. Ты родилась, когда я умерла, пуповина, что нас соединяла, оборвалась, но он оставался внутри. Когда я очнулась в этом теле, часть его тоже стала Возвращенной. Я этого не знала, но поняла теперь. Пусть это была только его тень, она пришла к тебе, ее влекло к тебе, так же, как его. Он пришел из Дар’геста, чтобы найти тебя, так же, как я ушла от смерти.

– Но почему?

Синица вдруг погрустнела.

– Я столько от тебя скрыла, что боялась, ты не поверишь мне, когда я скажу… не знаю.

– Чтобы дать нам чемпиона орков, – сказал Кул’хуун, в его глазах загорелась уверенность. – Он сторонился их. Дрался с ними. Теперь он поможет нам их истребить.

Ему никто ничего не ответил.

– Я думаю, – проговорил Баламут, почесывая затылок, – любой полукровка с такой силой может сделать что захочет. Что мы бы тут ни говорили.

Облезлый Змей закатил глаза.

– Если бы он мог делать что захочет, его бы здесь не было, дурила.

– А, точно.

Хорек посмотрел на Блажку.

– Что теперь, вождь?

– Ты останешься сидеть здесь, пока голова не перестанет болеть. Мы поедем, как только Баламут со Змеем сделают волокуши для Шака и Жрики. – Названные полукровки подскочили, чтобы взяться за дело. – Я не хочу, чтобы ты опять упал со свина, Хорь, так что отдохни. Ты тоже, Инкус. Сидите здесь, пока я не скажу.

– Я бы не упал, если бы эта колдовская херь не овладела моей свинкой, – проворчал Хорек. Затем сощурился, глядя на Овса. – А твой как оказался цел?

– Нет такой магии, которая заставила бы Ура напасть на меня, – ответил Овес.

Блажка подошла к нему и положила руку трикрату на плечо.

– Наверное, это компенсация за то, что тебе приходится каждый раз смотреть на него.

– Точно, – пробурчал Овес и накрыл ее руку своей. Вторая при этом так и оставалась лежать на Шакале.

Когда волокуши были готовы, солнце уже высоко поднялось. Облезлому Змею с Баламутом пришлось далеко уйти, чтобы отыскать дерево. Когда они, завершив работу, позвали Блажку, та некоторое время сидела среди мертвых псов.

Крах так и не поднимал глаз.

Он не плакал, не держался за павших зверей, никак к ним не прикасался. Просто тихо сидел, и выглядело это жутко. Следов жучков, которых выпустил Шакал на гиен, не было, как и мух во всем Уль-вундуласе, которые жадно уселись бы на их мертвые тела. Раны на теле Краха уже перестали кровоточить. Блажка задумалась, заживут ли так же быстро раны у него внутри. И заживут ли вообще.

Она отважилась присесть к нему ближе. Он не обратил на ее присутствие никакого внимания. Клыки пристально за ними наблюдали, как и ее братья, – по разным причинам. Но ни те, ни другие не понимали: они не могли навредить друг другу. Больше нет.

Поэтому Блажка присела напротив Краха, влезла в его поле зрения. С такого близкого расстояния смотреть на эту громадину без трепета было непросто, даже несмотря на его почти полное спокойствие. Палящее солнце превратило бугры его мышц, развившихся за годы выживания, в первобытный кошмар. На страшные, изогнутые украшения из костей, покрывавшие его плоть, было тяжело смотреть. Когда-то их ему вставили орки, и теперь Блажка недоумевала, почему он так их и не снял. Найдя ответ, она горько хмыкнула.

– Женщины хороши только для двух дел, – пробормотала она. – Чтобы их трахать и чтобы они ублажали.

Слова, произнесенные по-гиспартски, не несли никакого смысла для Краха, однако звук ее голоса привлек его внимание. Он оторвал подбородок от груди, его янтарные глаза, взирающие из-под тяжелых бровей, были полны скорби.

Она снова заговорила, теперь сразу по-эльфийски и по-гиспартски, надеясь восполнить таким образом недостаток этих слов в орочьем.

– Спасибо. – И потом: – Прости.

Он встала и, выбрав себе путь между псами, отошла.

Синица встретила ее сразу за оцеплением, устроенным Клыками наших отцов. Она держалась на ногах немного неуверенно, но, как и ее чудовищный сын, эльфийка оправлялась от пережитого с пугающей быстротой.

– Останешься с ним? – спросила Блажка, озираясь на Краха.

– Да, – ответила Синица. – Буду чтить его как Возвращенного. Долг его кровных братьев – помочь ему найти свой путь.

– Куда вы пойдете? Я представить не могу, чтобы тебе позволили вернуться в Псово ущелье… с ним.

– Может, когда-нибудь. Пока же мы останемся с Кул’хууном и его племенем. Они обещали помочь нам. Их познания об орках глубоки. Я надеюсь, они создадут мост между тем миром, который мой сын знал прежде, и тем, что предстает перед ним теперь.

Блажка понизила голос.

– Будь осторожна. Кул’хуун сильный воин и хороший союзник, но Клыки нацелены сделать Краха кем-то, кем он, возможно, стать не пожелает.

– Спасибо за предупреждение. Я буду его помнить.

Чуть поодаль На’хак держал тайный совет с Н’кисосом. Они горячо о чем-то спорили.

Блажка подняла подбородок, указав на них Синице.

– А они? Останутся с тобой?

– Кровный Ворон – да. Он желает восстановить свою честь.

– Но не его отец.

– Нет. Раны в сердце Призрачного Певца чересчур глубоки.

Блажка на минуту задумалась, а потом покачала головой.

– Дело не в его сердце, Синица. А в его глазах. Он слишком ослеплен ненавистью, чтобы увидеть истину.

– Какую истину?

– Что у тебя получилось. Не отчасти, а полностью. Ты не принесла миру новый Крах-из-Плоти. Ты сделала то, что намеревалась.

Эльфийка обратила на нее красивое молодое лицо и посмотрела горькими, измученными тревогой глазами.

– Ты выросла мудрой, дочь.

От последнего слова Блажке стало немного не по себе, но она ничего не ответила. Просить Синицу не называть ее так было бы… жестоко.

– Синица, я знаю, что я тоже… кровная сестра. Но я не могу пойти с тобой. У меня…

Ее оборвала теплая рука, коснувшаяся лица.

– У тебя есть твои братья. У меня мои сыновья. Но они не одни и те же.

Синица подняла к Блажкиному лицу вторую руку, заглянув прямо в глаза. В ее взгляде была одновременно гордость и нерешительность – и чем сильнее становилась первая, тем больше слабела вторая. Затем Синица подалась вперед и медленно поцеловала ее лоб. Губы ее дрожали. Когда она отстранилась, ее руки еще на мгновение задержались у Блажкиного лица.

– Когда в следующий раз увидишь Берил, – сказала Синица, – прошу, передай ей эти слова: я благодарю тебя за былую доброту. Я благодарю тебя за жизни моих детей. За то, что страдала ради спасения моего сына. И за то, что выжила, чтобы вырастить мою дочь. Мою Ка’сикана.

Значение последнего эльфийского слова Блажка поняла мгновенно.

Ясная Ласточка.

И только в следующий тревожный миг она осознала: там, в другой жизни, таково было бы ее имя.

Глава 41

Чтобы достичь удела Мараных орками, Реальным ублюдкам потребовался остаток дня и целая ночь.

Всю дорогу Блажка боялась, что Шакал умрет, и надеялась, что Жрика очнется. Но ни того, ни другого не произошло.

Восходящее солнце застало их за пересечением реки У’хар вдоль оврага Гулиат. Блажка давно знала пограничные земли, но ни разу не ступала на восточный берег. Когда ее ботинки еще не успели просохнуть, перед копытом возникли ездоки.

Их было одиннадцать, все на свинах. Они шли неровной рысью, рассредоточившись по всей равнине. Ублюдки поехали им навстречу. Когда расстояние сократилось, Блажка заметила, что варвары были внушительных размеров. Однако ездоки на этих огромных зверях выглядели слишком малыми для троекровных. Лишь один из них сидел на свине более-менее уверенно, и он же казался самым грузным из всех. В броске камня от Ублюдков они начали натягивать поводья, но когда их огромные варвары наконец согласились затормозить, большинство из них находилось уже на расстоянии плевка от Ублюдков. Блажкины глаза метались от одного тощего неопытного ездока к другому. Вид этих полукровок ее озадачил. Все до последнего были лысыми и потрепанными. Ни один не носил бриганта. У половины на поясе висели тальвары, остальные были вооружены чем попало – от грубых копий до топоров для рубки дров. Лямок арбалетов Блажка насчитала всего четыре. В седле они держались кое-как, большинство могло сидеть, только ухватившись обеими руками за гриву варвара. Поверх каждого изможденного взгляда их лбы украшал сморенный шрам в виде трех вертикальных линий.

Рабы Мараных орками, во всей своей красе.

И среди них – знакомое, хоть и едва узнаваемое лицо.

Блажка опустила подбородок.

– Мозжок.

– Вождь, – отозвался кочевник. Его тонкие бакенбарды теперь казались прозрачными, хотя раньше их льняной оттенок, напротив, придавал им заметности. Желтизна пропала и с волос, чтобы поселиться в его глазах. Клеймо на лбу было не блеклым, как у его товарищей, но розовым.

– У нас раненые, – сообщила Блажка.

– Едем. Трикрепость недалеко. – Мозжок дал ездокам знак тронуться с места. – Шип, ты ведешь.

– Да, вождь, – ответил один из костлявых полукровок.

Остальные повернули свинов, большинство с заметным затруднением, и вошли в небрежный строй, который едва ли был способен продержаться хоть лигу. Ублюдки вернулись к своему оборонительному построению вокруг волокуш, что тянул Чумной.

Блажка толкнула Щелкочеса, чтобы поравняться с Мозжком. Тот смотрел вперед.

– Благодарю, что согласился принять наших людей, – сказала она его профилю.

Мозжок выглядел напряженным.

– В этом нет нужды. Это мы вам благодарны. Вы избавили нас от наших пленителей, несмотря на то, что сами сильно при этом пострадали. Я полагаю, моему копыту повезло встретить твое. Наш удел велик, а наше число мало. Эти ребята еще обкатываются, но патрули ведут усердно.

Блажкины братья рассказывали ей о Мозжке и других рабах, но их тогдашняя встреча вышла короткой. Ублюдки спешили разыскать ее и не стали задерживаться, получив заверения, что те присмотрят за народом Отрадной.

– Что случилось, Мозжок? Как ты оказался в плену? Ты ведь достаточно опытен, чтобы знать: Мараные вольных ездоков не жалуют.

Мозжок стиснул челюсти под бледными бакенбардами.

– Меня взяли почти под самой Отрадной.

– Шишак поставил своих за нами следить. – Блажка выдохнула.

Кочевник не ответил. Но она и не задала вопроса.

– Прости, Мозжок.

Он ехал молча. Не удивительно, что он в итоге встал во главе этой оборванной шайки. Потеряв хозяев, они должны были равняться на кого-то сильного, и как бы изможден и измучен ни был Мозжок, он по-прежнему оставался крепышом на фоне остальных. Бывший Сеятель черепов, некогда бросивший вызов Гробу, наконец обрел собственное копыто.

– Как вы себя называете? – спросила Блажка.

– Мы Троевольные.

– Уместно.

– Да. Но мы чтим не только освобождение от Мараных орками. – Отрешенный взгляд Мозжка прояснился. – Во-первых, мы вышли из чрева. Потом из рабства. А смерть освободит нас в третий раз, когда мы отдадим свои жизни, защищая Уль-вундулас.

Рассказывая это, Мозжок продолжал смотреть вперед, но даже глядя на его профиль, Блажка видела дикий блеск в его глазах и слышала фанатичную решимость в его голосе. Блажка опасалась, что время, которое кочевник провел в цепях, помрачило его разум.

Остаток пути она проехала с ним бок о бок.

Трикрепость оказалась не слишком внушительной крепостью. А вот гора, на которой она была построена, – да. Массивный кусок известняка возвышался над окружающими равнинами, подобно изолированному скальному островку, доминирующему над всем, что находилось вокруг.

Когда соединившиеся копыта приблизились к ее вершине, Блажка заметила несколько водоемов, от которых поднимался пар. Воздух был насыщен влагой, и всюду пахло горячими источниками. О крепости Мараных орками ходили слухи, что она располагалась на дремлющем вулкане, но мало кто воспринимал их всерьез.

Ездоки подошли к горе с юго-запада, но объехали, чтобы начать подъем по северному склону, где тропа пролегала сквозь сосновые заросли. Это был долгий, утомительный путь, и вершины они достигли почти к полудню. Выбеленные стены Трикрепости оказались вдвое ниже стен Горнила и не годились для сравнения в художественности. Ваятель был мерзким трухлявым говнюком, но в том, как возводить крепости, разбирался. А тот, кто основал копыто Мараных, предпочел круглый барбакан с двумя квадратными башнями, навесной стеной и цитаделью в середине. Укрепления были призваны защищать дюжину с лишним строений, занимавших остальную часть территории.

Но Блажку пока интересовало только качество стен.

Вдоль зубчатой стены показалось еще несколько лысых полукровок, и Мозжок криком заставил решетку со скрипом подняться вверх. Они въехали в ворота и очутились на просторном дворе.

Со стен позвал знакомый голос:

– Вождь!

Тоуро сбежал по каменным ступеням, перескакивая через одну, с копьем в руке, чтобы поприветствовать Блажку.

– Вождь. Сопляки обраду… – Увидев Шакала, молодой полукровка разинул рот. – Черти… чертовские. Он что, мертв?

– Будет, если так и продолжишь тут пялиться! – воскликнула Блажка.

– Я приведу Берил! – Все еще оторопелый, Тоуро поспешил уйти.

– Занесите его внутрь, – приказал Мозжок.

Берил появилась из цитадели, когда Овес поднимал Шакала с волокуш. На короткое мгновение она застыла на месте. Но уже в следующее жестом позвала их внутрь.

– Идрис!

Овес поднял Шакала по ступенькам и проследовал за матерью в строение. Оставив свинов с копытом, Блажка двинулась за мощной спиной трикрата, быстро пройдя через темный центральный зал, а затем по широкому коридору. Овес занес Шакала в одну из комнат, выходивших в коридор, и положил на крупную кровать.

– Нужно вскипятить воду! – объявила Берил. – Вино или уксус. Иголку. Кишечную струну. Острый нож. И любые растения, что здесь есть.

Тоуро, маячивший в проходе, снова поспешил прочь.

– Вы двое, – обратилась Берил к Блажке и Овсу, не отрывая глаз от обрубка Шакала, с которого уже снимала повязку, – Мы сейчас ее зашьем. Но сначала нужно сделать лоскут кожи. Для этого понадобится отрезать еще. Если вы этого не перенесете, найдите мне того, кто перенесет.

– Нет, – сказала Блажка. – Мы не будем этого делать.

Берил вскинула голову.

– Блажка! Он умир…

– Нет! – Блажка обернулась к Овсу. – Иди. Присмотри за Жрикой. Она понадобится мне здесь, как только очнется.

Овес мешкал всего миг. После он кивнул и спешно покинул комнату.

– Блажка, – взмолилась Берил, – сейчас не время!

– Время! Я знаю Шакала. Он никогда не задумывается подолгу, о чем бы ни шла речь! Он просто решает, не думая. И если бы он сейчас умирал, то его бы уже с нами не было. Поверь мне. Прошу! Просто… поверь. И помоги привести его в порядок.

Вдвоем они стянули с него ботинки, сняли то, что осталось от одежды. Тоуро, Дача и Тельчик принесли все, что просила Берил. И даже больше.

В комнату вошли Ублюдки, расположились по углам и стояли, пока Блажка не принялась всех выгонять, и только тогда они убрались в коридор.

– Нам нужно позаботиться обо всем остальном, – заметила Берил, указывая на раны Шакала.

Блажка помогла его омыть, затем прочистить и зашить раны от укусов, сменила постельное белье, пока Инкус приподняла Шакала. Только когда делать больше было нечего, Блажка опустилась в кресле. Оно, как и все в этой комнате, было огромным. Мараные обустраивали свое жилище для удобства троекровных. Зато Инкус, когда она выходила вместе с Берил, не пришлось пригибать голову под перемычкой. Кровать тоже была широкой, и рядом с Шакалом оставалось столько места, что Блажку мучил соблазн прилечь к нему. Но она все равно сидела в кресле, слишком грязная и уставшая.

Последние дни совершенно истощили ее силы.

Несколько раз она пошевелилась в кресле. Один раз, когда Берил вошла зажечь свечи и проверить жар Шакала. Потом, когда Баламут случайно пнул ножку кровати и выругался. Наконец, когда Колючка накрыла ее одеялом. Но усталость и мягкость меха, которым было обито кресло, каждый раз возвращали ее обратно в сон.

Однако сон сбежал от нее с быстротой испуганного кролика, когда она открыла глаза и увидела Мозжка с заряженным арбалетом. Дверь за его спиной была закрыта и заперта на задвижку. Блажка скользнула скрытой под одеялом рукой к катаре, которая все еще была в ножнах у нее на бедре. Она попыталась вынуть ее тайком.

– Этот чужеземный нож тебе ни к чему, – сказал ей Мозжок, не отходя от двери. Невозможно было преодолеть это расстояние прежде, чем он успеет выстрелить, и они оба это знали. – Я бы предпочел пасть от доброго тренчала, если ты предоставишь мне выбирать. – И, взяв оружие одной рукой за цевье, он протянул его ей.

Смущенная и встревоженная, Блажка могла только покачать головой.

– Я пришел дать тебе шанс убить меня, – сказал Мозжок. – Мое копыто не будет искать возмездия, если ты позволишь им выбрать нового вождя из их числа. Вы с Ублюдками можете оставаться здесь, сколько вам нужно.

– Мозжок… что? Зачем мне тебя убивать?

– Потому что это я сказал Шишаку, как взять Отрадную.

Кочевник выпалил признание резко, и на его лице отразился стыд. Но его тяготило что-то еще, поэтому Блажка выжидающе молчала.

– Они подстерегли меня. Допрашивали про вашу оборону, ваши патрули, где размещается копыто, где… ты спишь. Я им рассказал.

Голос Мозжка дрожал.

– Они тебя пытали, – сказала Блажка, пытаясь выставить сочувствие перед гневом.

– Нет. Они угрожали Мертвой Невесте. Угрожали моей свинье! Сказали… сначала ее ослепят. А в итоге, что заставят меня ее съесть. Как я мог?.. – Его стыд только усилился, когда из глаз хлынули слезы. Он прочистил горло, собравшись с духом. – Шишак поклялся, что если я скажу, что ему нужно, то смогу сесть в седло и ехать дальше. Я и сказал. Все сказал. Он не сдержал слова, взял меня в плен… и скормил мне мою свинью. Это из-за меня пострадало твое копыто. Потому что я испугался увидеть смерть моей свиньи. И боялся умереть сам, наверное. Поэтому… – Он снова предложил арбалет.

Блажка убрала руку от клинка. Затем изучающе посмотрела на Мозжка и поняла, что ему нужно отпущение вины. Он выбрал легкий способ. Она набрала в грудь воздух, затем протяжно выдохнула.

– Дерьмо случилось не из-за тебя, Мозжок. Ты просто помог. Это не значит, что ты не пошел по пути трусости. Ты струсил. Если думаешь, что должен за это умереть, приставь себе стрелу к подбородку и спусти крючок. Если хочешь моего прощения – заслужи его.

Арбалет опустился.

– Скажи как.

– Помочь мне и всем моим – чертовски хорошее начало. Если дальше будешь помогать с тем дерьмом, что грядет, так или иначе, – добьешься своего.

– Троевольные твои.

– Нет, вождь. Они твои. Но мне нужна лично твоя верность.

Мозжок стиснул челюсть и будто превратился в камень.

– Она у тебя есть. – И через мгновение заполнил тишину вопросом: – Ты заставила Шишака страдать?

Блажка подумала соврать, но предпочла этого не делать.

– Стрелой в сердце. Быстро.

Мозжок задумчиво провел языком по щеке.

– Жаль. Но было бы еще больше жаль, если бы он остался жив.

Он вздрогнул, когда дверь за ним громыхнула.

Из-за двери донесся голос Овса:

– Блажка! Со мной Жрика!

Вскочив на ноги, Блажка открыла дверь. Овес вошел, недоуменно посмотрел на Мозжка, который тут же выскользнул из комнаты. Вслед за трикратом вошли Жрика и Берил. Представшее в комнате зрелище заставило полурослицу застыть у косяка, но смотрительница протиснулась мимо нее и направилась сразу к кровати Шакала.

Блажка положила руку Жрике на плечо.

– Помоги ему.

Жрика оторвала взгляд от Шакала ровно настолько, чтобы изумленно посмотреть на Блажку.

– Я уже говорила тебе, девчонка, я не целитель.

Блажка наклонилась к ней и ткнула пальцем в повязку на глазу.

– Помоги ему.

– Ты что, с ума сошла?..

– Давай проверим.

Сунув руку в седельную сумку, Блажка вытащила сверток. Затем развернула отсеченную руку и поднесла поближе к Жрике. Берил испустила проклятия, а Овес отступил на шаг, когда рука начала судорожно сжиматься. Комнату наполнил гулкий шепот. Жрика, прикрыв рукой отсутствующий глаз, отпрянула от отрубленной конечности.

– Ты понятия не имеешь, чего просишь!

– Я знаю, что у тебя там Белико, – сказала Блажка. Она подняла дергающуюся руку. – А у меня тут Аттукхан. Они были братьями в жизни, не так ли?

– Вроде того, – пробормотала Жрика, не поворачиваясь к ней лицом.

– Я думаю, даже более чем. Ты хочешь сказать мне, что твой бог не поможет своему воителю? Потому что, судя по его голосу, ему прямо не терпится это сделать.

Полурослица оставалась неподвижной и ничего не отвечала.

Голос подал Овес – низкий, напряженный.

– Жрика. Прошу.

Женщина выпрямилась, повернулась к ним лицом, но руку с лица не убрала.

– Что-то ты раньше не жаловала, что он обязан Зирко, – сказала она Блажке, указывая на Шакала. – Ты не думаешь, что Хозяин-Раб затребует цену выше, чем Герой-Отец? Потому что он затребует, девчонка. Затребует!

Блажка услышала мудрость в ее словах. Но проигнорировала их.

– Как и Белико, я готова сделать все, что в моих силах, ради мужчины, который пролил за меня свою кровь.

Она отошла к кровати и приложила руку к культе Шакала. Затем, отступив, предоставила место Жрике.

Полурослица медленно подошла к нему и убрала повязку.

– Что ни случится – будет на твоей совести, девчонка.

Вернулся шепот – свистящий и сладострастный. Когда Жрика встала у кровати, веки ее отсутствующего глаза раздвинулись, и оттуда высунулся язык, который принялся исследовать пустоту перед собой. Язык потянулся к Шакалу, и полурослица хмыкнула от неприятного ощущения, будто противясь тому, что ее голову тянет вниз. С языка стала капать слюна, потекла по лицу Жрики, спадая на Шакала. Берил, стоявшая по другую сторону кровати, скривилась. Жрика почти коснулась раны носом, когда язык лизнул рваную плоть над локтем Шакала. Плоть зашипела, срослась и воссоединилась. Когда верхняя сторона была готова, Жрика подняла руку с кровати, чтобы язык смог завершить свою работу. В итоге на месте разруба осталась лишь тонкая полоска потемневшей плоти. Язык ушел, и Жрика отпустила залатанную руку, после чего с нарочитым достоинством поправила свою повязку и отправилась к двери.

Овес с благодарностью протянул ей руку.

– Оставь меня в покое! – рявкнула Жрика и покинула комнату.

Овес хотел было пойти за ней, но его остановила Берил.

– Идрис. Оставь ее.

Тяжело выдохнув, он потер рукой лицо и бороду и повиновался.

Блажка пристально смотрела на Шакала. Она надеялась увидеть в нем немедленную перемену, но псиные укусы выглядели по-прежнему страшно, некоторые даже кровоточили. Шакал, казалось, все еще находился на волосок от смерти.

– Вам обоим надо отдохнуть, – сказала Блажка. – Я о нем позабочусь.

Когда они выходили, Блажкин взгляд упал на ведро чистой воды с тряпкой, перекинутой через край. Она сама просила, чтобы его принесли, но не могла вспомнить, когда именно. Затем, вздохнув, сняла с себя одежду. Обтерлась тряпками, вычистив кожу, но мысли ее оставались такими же мутными, как вода в ведре. Закрыв дверь на засов, она легла рядом с Шакалом и положила руку ему на грудь, чтобы ощущать, как та поднимается и опускается.

Сон к ней не вернулся.

Ей захотелось выйти из комнаты, и она выбралась из кровати и оделась.

Овес сидел на табурете в коридоре. Колпак стоял, прислонившись к стене напротив.

– Мне нужно подышать, нахрен, – сказала она им.

Посмотрев в обе стороны, Блажка поняла, что не помнит, откуда пришла, когда они только прибыли в крепость. Увидев ее смятение, Овес встал.

– Я тебя проведу.

Блажка посмотрела на Колпака.

– Останешься с ним, хорошо?

Колпак кивнул.

Блажка последовала за Овсом по коридору, затем через большой зал, пока не оказалась во дворе. Троевольные ходили по крепостной стене, куда Овес отвел Блажку. Полукровки с выбритыми макушками лишь молча взглянули на них, не пытаясь остановить, и продолжили патрулирование. На вершине уже почти рассвело, и Блажка поразилась необъятности неба над головой. На такой высоте, когда солнечный свет только готовил вторжение на небосклон, пустоши были едва видны. Звезды все еще цеплялись за поле терновника, истончаясь до синевы.

Внизу уродливой, безвкусной данностью маячила Трикрепость.

Блажка склонилась над зубцом стены и глубоко вдохнула.

Овес последовал ее примеру, после чего толкнул ее локтем.

– Ты должна мне поклясться. Если Шакал… умрет, ты не будешь винить себя.

– Почему? Ты будешь?

– Нет. – Он снова ее толкнул, достаточно сильно, чтобы она чуть не потеряла равновесие. – Я буду винить тебя.

– Это я и имела в виду, дурачок.

Овес кивнул и сморщил нос, глядя на небо.

– Я знаю. Но если я буду тебя винить, это тебя не убьет. Поэтому поклянись.

Она посмотрела на него и солгала:

– Клянусь.

– Хорошо. – Он удовлетворенно кивнул.

Овес ошибался, считая ее натуру подобной своей. Смерть Шакала принесла бы чувство вины и боль, которые не угаснут никогда, но это ее не убьет. От осознания этого Блажке стало немного дурно, и она никогда не признается в этом Овсу. Тем не менее горькая правда состояла в том, что она все равно продолжит бороться. Она знала, что не может иначе, и задавалась вопросом: делает ли это ее бессердечной? И еще: только ли смерть может закончить эту борьбу? Она пыталась вообразить Уделье без его тягот, без кровопролитий, но у нее ничего не получалось.

И это был ответ.

Овес пристально смотрел на нее.

– Куда это твои мысли сейчас унесло?

Блажка поморгала. Оказалось, каким-то образом наступило утро.

– Черт.

– Что? – Овес уже не опирался на зубец. – Про что думаешь?

– Коригари.

– Кори?.. Про долбаного Месителя?

Блажка кивнула.

– Кул’хуун сказал, что Крах – последний из ук’хуулов. И что он убил остальных.

– Ты же сказала, что думаешь про Месителя!

– Так и есть. Он выкупал эльфийских женщин, думал, что, принеся их в жертву, исцелит Старую деву. И орков тоже убивал – думал, нужны и те, и другие. А когда узнал обо мне, полукровке с эльфийской и орочьей кровью, пришел за мной. Думал, я всех спасу.

Овес наклонился и растерянно пожал плечами.

– Но он был всего лишь куклой, Овес! Им управляло Месиво. Погань. Оно пыталось создать новых ук’хуулов. Новых Крахов! Они, должно быть, не слишком хорошо общались, а может, безумие Коригари помешало или… черт, ему, наверное, потребовалось много лет, чтобы направить свой вывернутый разум в нужное русло. Он как чертов свин, который пытается заставить своего ездока сесть задом наперед, но довольствуется тем, что тот садится боком.

– Ты не можешь знать…

Блажка шикнула на него.

– Орки отдали Нашествию многих из своих сильнейших воинов, и все они погибли на болоте и стали месивом, которое нашло себе тело и пыталось восполнить их ряды. Все потому, что ук’хуулов, которые еще были в Дар’гесте, убил У’руул Тарга Бхал. Мой траханый близнец! Орк, которого допросили Клыки, сказал, их вообще не осталось.

– Блажка, нельзя доверять какому-то орку, которого потрошили, пока он говорил. Черт, он еще сказал, что моя мама – ведьма, которая исчезла из загона! Я уже молчу о том, что у Кул’хууна и его банды набухают стручки, когда дело касается орков. Тот тяжак мог наплести им, что все орки перед боем засовывают свои шары себе в зад, и Клыки уже на следующий день будут пытаться пропихнуть свои мешочки себе до самых щек.

– А Штукарь?

– Ну… да, я уверен, он тоже был бы не против такого. Я-то до сих пор не сомневаюсь, что этот пухлый урод из задних.

Блажка взмахнула рукой у Овса перед лицом.

– Нет! Штукарь заключил сделку с орками. Пообещал им не применять чуму против них. И они пришли, Овес! Ты правда считаешь, что тяжаки стали бы договариваться с жирным чужеземным чародеем-полукровкой, если бы у них оставались свои? Ук’хуулы убили бы его прежде, чем он успел бы рот открыть.

– Допустим, ты права. Но я все равно не вижу, куда прет тот бешеный свин, которого ты ведешь.

– Это могло быть нашим единственным шансом, Овес.

– Шансом на что?

– На то…

Ее оборвал голос, донесшийся со двора:

– Вождь.

Колпак.

У Блажки перехватило дыхание. Она шагнула к краю стены и выглянула навстречу бледному полукровке.

– Шакал?

– Очнулся.

Ворвавшись в комнату, Блажка обнаружила, что он не только пришел в себя, но и сел на кровати, свесив с нее голые ноги. Берил пыталась удержать его в постели, но ей не слишком удавалось.

– Дай мне хоть штаны надеть, – сказал он жалобно.

– У тебя там не выросло ничего такого, чего я бы не видела, – парировала Берил. – Ложись обратно!

– Блажка, скажи ей!

Она не позволила себе подбегать к нему, а только скрестила руки на груди.

– Слушай Берил, или мы приведем Овса, чтобы он тебя уложил. – Едва она это сказала, как ее толкнуло сзади что-то большое и тяжелое. Не нуждаясь соблюдать сдержанность, Овес бросился прямо к другу и заключил его в сокрушительные объятия.

К дверному косяку прислонилось топороподобное лицо Хорька.

– Хм-м-м. Овес обнимает Шакала. И-и-и Шакал голый. Скажу ребятам, что все нормально, вождь.

И исчез из поля зрения.

– Заставил меня чертовски поволноваться, брат, – заявил Овес, отпуская его и принимая смущенный вид.

– Меня тоже, – призналась Блажка, глядя Шакалу в глаза.

– Ну, раз не хочешь лежать, то хоть поешь, – сказала Берил, направляясь к двери. Но не дойдя до нее, она остановилась и обернулась, подозрительно поджав губы.

– Что? – спросил Овес.

Берил оглядела их троих.

– Просто… я всегда немного боюсь оставлять вас троих в одной комнате.

И она закрыла за собой дверь.

Шакал не отрывал глаз от Блажки.

– Мне приснилось, что ты отрубила мне руку?

Она только покачала головой.

– Ну, ты же говорила, что хочешь меня грохнуть. – Он беззлобно ухмыльнулся. – Скажите только, что большой орк мертв.

Овес громко выдохнул.

– Жив. И он Блажкин брат-близнец.

– Какого?.. – изумился Шакал.

– Точно говорю, – подтвердил Овес. – Этот огромный тяжак – ее родной, кровный брат, и у них один папка-орк.

– Ты ему еще не рассказал? – спросила Блажка.

Овес с обвинением указал пальцем на Шакала.

– Он мне не давал!

– Это правда? – Отвисшая челюсть Шакала была обращена к Блажке.

– Правда, – ответила она, а потом добавила: – И Синица наша мать.

Это вызвало у Шакала смех, но через миг, увидев ее лицо, он замолчал.

Она подняла брови и медленно кивнула.

– Возвращенная. Из мертвых. В тело другой эльфийской девушки. – Она сделала паузу, чтобы он осознал. – Тебе есть что рассказать про свои странствия, чтобы это перебить?

– Нет… – признался Шакал, сидя со все еще отвисшей челюстью.

Огромное лицо Овса разделилось широкой улыбкой, глаза его были направлены на руку Шакала.

– Что? – Шакал отвлекся от своих мыслей.

– Я тут подумал, – проговорил Овес, почесывая бороду. – Помните, как мы в детстве ловили ящериц? Которые могли отбрасывать хвост, и тот потом отрастал, только меньше и другого цвета?

– Да, – отозвался Шакал.

– Так вот… я подумал. Если бы ты потерял часть… не Руку Аттухрена… а другую часть тела… она бы смогла отрасти меньше и другого цвета?

Овес захохотал над собственной шуткой и толкнул Шакала локтем так крепко, что тот едва не свалился с кровати, отчего тоже рассмеялся.

– Дурачье, – сказала Блажка, но затем их веселье распространилось и на нее.

Овес сумел перевести дух.

– Пойду поищу тебе штаны, Шак, и еще принесу еды, когда вернусь. Я… могу заблудиться. До сих пор тут не освоился…

– Было бы лучше, если бы он удержался от того, чтобы подмигнуть, – заметил Шакал, когда трикрат ушел.

Блажка заперла дверь на задвижку. Затем вернулась к кровати, и Шакал протянул к ней руки. Выдохнув, Блажка расслабилась, уткнулась лицом ему в шею. Так они простояли несколько минут.

– Спасибо, – сказал он наконец.

Она выпрямилась и посмотрела на него.

– Не благодари меня. Я не знаю, в чем ошиблась, а что сделала правильно. Но так всегда, если ты вождь, это я поняла. – Блажка только сейчас рассмотрела его как следует, когда он был чист и ее не терзал страх, что он умрет. Она провела пальцами по татуировкам тирканианских надписей и других странных символов на его груди. – Этих раньше не было.

– Их сделал один ульджукский мистик. Сказал, они защитят меня от афритов.

– Афритов?

– Демонов из огня и пыли.

Блажкин палец проследовал вдоль чернил вниз к его животу.

– И помогло?

– Ну, африт Черное Чрево, которого на меня натравили, убить меня не смог, так что… – Он по-мальчишески пожал плечами. – Думаю, у меня все же есть пара историй, которые смогли бы потягаться с твоей.

Блажка покачала головой.

– На это даже не надейся. Я тебя все равно переплюну.

– Ты же не слышала…

Она приложила палец к его губам.

– Кентавры спасли мне жизнь.

– Да ну нахрен!

– Да. Накормили, нашли моего свина и отпустили.

Шакал вытаращил глаза.

– Какие милые лошаки. И с чего они это сделали?

Теперь настала Блажкина очередь пожимать плечами.

– Можешь спросить у них в Страве, когда Зирко призовет тебя на следующую Предательскую. – Она покачала головой, сердясь на саму себя. – Черт. Прости. Я думала, что сцедила весь яд, но похоже, змея еще может напасть.

– Блажка… вряд ли я попаду в Страву. – Шакал поднял левую руку, продолжая поддерживать ее правой. – Это сложно объяснить, но Зирко… он всегда был рядом, у меня на задворках сознания. Не голос, но… его присутствие. Оно пропало. Я его больше не чувствую. Думаю, ты отрубила не только мою руку.

– А дары Аттукхана? – спросила Блажка, немного отклонившись назад, чтобы присмотреться к его ранам. Укусы заживают быстро.

– Дары возвращаются, – сказал он. – Но медленно.

– Тогда и Зирко может вернуться.

– Может, – допустил он, опуская руку.

– Даже если не вернется… Жрика предостерегла нас, Шак. Белико не помогает просто так. Теперь ты можешь оказаться привязан куда сильнее, чем Зирко. Поэтому я не думаю, что ты будешь меня благодарить.

– Поэтому ты сказала, что не знаешь, в чем ошиблась, а что сделала правильно? Давай пока просто порадуемся тому, что я жив.

– И все? – Блажка усмехнулась.

Шакал вздрогнул, когда ее рука скользнула по внутренней стороне его бедра, а губы приблизились к его.

– Времени у нас немного, – прошептала она, когда его губы сместились за ее ухо и знакомый трепет вызвал улыбку на ее лице.

Шакал только согласно хмыкнул и продолжил безмятежно прохаживаться губами по ее шее.

Она с воодушевлением запустила руки в его волосы.

Вдруг раздался назойливый стук в дверь – тот, что Овес всегда использовал, когда хотел их спугнуть.

– Заканчивайте, я вхожу!

– Очень вовремя! – раздраженно крикнул Шакал в ответ.

Блажка ласково шлепнула его по лицу и открыла дверь, впуская Овса. Тот держал в руках поднос, а через плечо у него висела одежда. Увидев Шакала, он закрыл глаза и отвернулся.

– Черти чертовские! Как у тебя вообще стручок набух? Тебя только что чуть не расчленили и чуть не сгрызли псы!

Блажка, рассмеявшись, забрала у него поднос, дав Овсу возможность бросить вещами в Шакала.

– Прикрой свое достоинство, полуорк похотливый!

На подносе лежала целая жареная курица, два сырных круга, хлеб с изюмом и вишней, связка сосисок и ведерко орехов и инжира. Была даже молочная запеканка. И вино. Когда Овес принялся наливать его в стаканы, Блажка с Шакалом застонали, зачарованно наблюдая за процессом.

Овес налил и себе.

– Надо отдать Мараным должное, кладовые у них что надо. Мозжок говорит, они так набиты, что аж трещат.

Обсуждение всего остального могло подождать. Когда делишь пищу с Овсом, есть нужно быстро. Втроем они растащили все, что было на подносе, и осушили бутыль вина. На середине трапезы Блажка, однако, уже ничего не чувствовала. Она не могла позволить себе соблазниться пиршеством, сексом или крепкими стенами. И не могла позволить Ублюдкам этим соблазниться. Ведь именно так они и представляли жизнь в копыте. Ее они помнили с лучших времен. Псово ущелье тоже служило им пристанищем, но чужим, диким. Комфорт, что они ощущали там, был обманчив, как лиса, которую кормят с рук. Но в этой каменной крепости, обставленной деревянной мебелью и набитой заветной, почти забытой едой, братья быстро и непринужденно вернутся к своим старым дурацким привычкам.

Блажка посмотрела на огромный инжир, что сжимала пальцами, и бросила его обратно на блюдце.

Овес нахмурился.

– Может, хватит на сегодня мрачных немигающих взглядов? На Колпака скоро будешь похожа.

– Я проснулся от такого взгляда, – заметил Шакал, опрокидывая остаток вина. – Пожалуйста, не заставляй меня переживать это снова.

Блажка не позволила его улыбке себя заразить.

Овес наклонился к ней.

– Блажка. Что тебя беспокоит, нахрен? У тебя получилось. Наши люди, найденыши – они здесь. В безопасности. И наши парни здесь. Шакал снова с нами. Мы вместе. Все. Никто больше не пытается нас убить. Все, кто пытался, получили по заслугам. Завтра, может, и будет по-другому, но сегодня-то что? Вождь, все закончилось.

Блажка встала.

– Нет. Не закончилось. Мы не все. Пока. Одного из нас здесь еще нет. И один враг еще не убит.

– Блажка, – произнес Шакал, – Певчий там, где…

– Не Певчий. Овес, собери копыто. Мне нужно провести голосование.

Они ушли до темноты. Со стуком копыт в ушах, с песком на зубах, Реальные ублюдки устремились к восходящему солнцу. Их свины, ничем более не сдерживаемые, бросили вызов пустошам. Ни кусты и валуны, ни гребни и разломы – ничто не умеряло их пыл. Без повозок, которые нужно было бы тащить с собой, варвары свободно неслись, позволяя своим ездокам насладиться почти забытой скоростью.

Блажка отдалась ритму галопа, и дующий в лицо ветер избавил ее от всех сомнений. Теперь они ни от кого не бежали. Теперь они сами гнались за расплатой.

Глава 42

Кастиль маячила под сенью грозовых туч.

В отличие от Трикрепости, которую со всех сторон защищали горы, последняя гиспартская цитадель в Уделье возвышалась на холме. Тяжесть ее укреплений, казалось, проминала скалистый подъем, точно воин в полном вооружении, взгромоздившийся на спину верного крестьянина.

Блажка всматривалась в стены, пока копыто преодолевало пустошь на пути к твердыне. Пушек она не видела, но знала, что им и не нужно быть видимыми, чтобы убить всех полукровок за ее спиной. Она приказала пустить свинов шагом и выстроиться единой колонной. Их построение, шаг и поднятые арбалеты явно выдавали их намерения. А они уже глубоко вступили в зону досягаемости пушек. Блажка предупредила братьев, что это оружие очень яростное. Каждый ездок знал, что если на стенах покажется дым и раздастся гром, то нужно бросаться врассыпную. Инкус поставили в хвост, и позади нее ехал только Овес, так что она увидит, если колонна начнет распадаться. Блажка отработала этот маневр по пути сюда и теперь, спустя три дня, была уверена, что каждый ездок сумеет выполнить его без всякого труда. Но не питала равной уверенности в том, что, если будет открыт огонь, это их спасет.

Поэтому она смотрела за стены.

И выдохнула, когда они достигли начала тропы, которая вела к воротам. Копыто двинулось по извилистому подъему. На четверти пути в темных фигурах, свисавших с зубчатых стен, стали различимы трупы. Первой выйдя из-за поворота тропы, Блажка смогла увидеть выражение лиц своих ездоков, когда те заметили эти висячие украшения. На них была написана мрачная решимость. Еще три поворота – и Блажка увидела то, чего ожидала. Тела оказались полуорочьими. Птицы и зной сделали свое дело, но на самых свежих из трупов сохранилось достаточно серой татуированной плоти.

Наверху их встретила привратницкая сторожка – она сама по себе выглядела как полноценный замок. Ворота были закрыты, решетка опущена, а сквозь бойницы над верхней дугой виднелись шлемы лучников. Блажка остановила Щелкочеса и развернула его боком, так чтобы копыто видело ее спокойствие. Они растянулись вдоль наклонной тропы, которая в дюжине шагов от сторожки сворачивала влево.

– Ой-ой! Не визит, а благословение! Щелковождь и ее шайка пепломазых.

Копыто развернулось к сторожевой башне, нависавшей над левым углом сторожки. Оттуда за парапет башенки с открытым верхом высовывался кавалеро Мането. Башня располагалась ниже зубчатой стены, что позволяло видеть в темной бороде кавалеро улыбку с черной прорехой на месте отсутствующего зуба. Блажка посоветовала братьям сдерживать гнев, что бы им ни пришлось услышать. Поэтому никто не стал огрызаться, хотя она и чувствовала возникшее напряжение. Все ждали, пока новый пес Бермудо прекратит тявкать.

– Похоже, ты, полукровочка, забыла, что тебя разыскивают.

– Не забыла, – отозвалась Блажка, поднимая голос. – Мне просто насрать. К тому же я не самая разыскиваемая из тех, кто здесь. – Она указала большим пальцем на Шакала. – Полагаю, за этого награда будет вдвое больше, чем за меня.

– Как минимум, – вставил Шак.

Мането перевел взгляд на него.

– По мне, так от других полукровок ничем не отличить.

– Думаю, ты хорошо знаешь мое имя. Готов поставить, Бермудо выкрикивает его, когда доит свой стручок.

– Значит, ты Шакал.

– Он самый.

Ответив хриплым натужным фырканьем, Мането переключил внимание обратно на Блажку.

– Решила обменять его на помилование для себя?

Блажка не ответила. Вопрос был просто насмешкой. Мането сплюнул, и плевок угодил в рыло свина Баламута, стоявшего дальше вдоль тропы.

– Так что в чем же дело, интересно? А-а! Не можешь прогнать со своего удела тяжаков. Пришла умолять доблестных воинов Гиспарты, чтобы о нем позаботились!

Это было сказано в адрес стражников, стоявших на стене, и вызвало у них грубый смех.

– Доблестным воинам Гиспарты не придется ехать на наш удел ради сражения, – ответила Блажка. – Мы вам его привезли.

К веселью воинов присоединился хохот Мането.

– Пришла устроить осаду, королева полукровок? Я насчитал всего семерых, кто разнюхивает божественную щель в твоем заду. Ничего не выйдет.

– Впусти нас. Посмотрим, насколько ты прав.

– Впустить в ворота целое стадо вонючих животных? Я уже молчу о свинах, на которых вы ездите! – снова смех. – Нет-нет, дамочка. Я думаю, вам лучше оставаться там внизу. Жаль только, что на небе такие тучи. Люблю смотреть, как грязнокожие потеют. Но! – Мането наигранно вздохнул и опустил косматую голову. – Будет досадно, если капитан не узнает, что его призовой полукровка был у наших ворот и умолял его впустить после такой долгой дороги. Этого лучше не допускать, да?

Блажка перевела дыхание, когда сученыш-кавалеро исчез из поля зрения. Щелкочес топнул, теряя терпение. Приструнив свина, Блажка повернулась в седле.

– Сохранять спокойствие, – приказала она копыту.

– Вождь!

Предостережение Облезлого Змея заставило ее вскинуть голову. Она вздрогнула, когда с зубчатой стены над воротами свалилось что-то большое. От щелчка цепи взвизгнуло несколько свинов, и Блажку обдало чем-то липким и вонючим. Она отвела Щелка на несколько шагов назад. Прямо над ней качнулось тело, ступня его единственной ноги едва касалась верха арки ворот. В отличие от остальных оно не было раздето. И это был не полуорк.

Бермудо.

Узнать его можно было лишь по отсутствующей ноге и капитанскому плащу. Труп стал разбухшим, скользким, с него капали гнилые соки.

Мането выскочил на стену и уселся в бойнице над отвратительным трупом. Затем начал раскачивать ногами в воздухе.

– Да-да, ваше благородие, – произнес кавалеро, задумчиво кивая. – Знаю, вы не рады оказаться здесь. Но смотрите! Шлюшка-полукровка принесла то, чего вы больше всего желали. Да нет же, не новую ногу! Того увертливого полукровку, который столько вас унижал. – Мането изобразил, будто прислушивается к трупу, кивнул. – Вы правы, сэр, вы правы. Да, это было некрасиво с моей стороны – не сказать хозяйке копыта, что вы устраиваете ужин для ворон. Да-да, я согласен, безусловно, что за такую оплошность меня следует отчихвостить, да, прекрасное слово, милорд. Этот позор проследует за мной до могилы, ваше благородие, раз я так подвел вас на службе.

Блажка почувствовала кислый привкус во рту.

– Совсем поехавший пес, нахрен, – прорычал Баламут за Блажкиной спиной. Она шикнула, чтобы он умолк.

– Пес? Пес? – отозвался Мането с искренне обиженным видом, будто это сказала сама Блажка. – Верный и смышленый, ты имеешь в виду? Думаю, эти качества у меня врожденные. Я всегда готов выполнить приказ, усердно пройдя суровую тренировку. Да-да, под руководством дамы! Я пес. Но, как и любой нормальный пес, я очень люблю играть. И всегда рад потрахаться. Всегда рад… ублажке. В этом, не сомневаюсь, мы звери одной породы.

Хотя угол был достаточно крутым, вдоль стены, где сидел Мането, мелькнуло какое-то движение. Блажка мало что видела на втором ярусе, расположенном выше него, – практически только одни зубцы, – но не сомневалась, что там собираются воины. Обращенные внутрь изгибы башен изобиловали прорезями для стрел, в черноте которых таилась смерть.

Мането встал и поймал равновесие на зубце. Довольно проворный для крупного мужчины с кривыми ногами, он принялся перешагивать через бойницы, ступая вдоль стены по зубцам.

– Верный. Вот я какой. Только верный человек способен удержать крепость после того, как умер его капитан. Только верный человек способен послать известие о его кончине. Письмо, полное глубокого сожаления, которое я отправил в Гиспарту, с рассказом о том, как добрый капитан наконец сдался своим ранам. От такого рассказа у тебя бы промокли глаза. А может, и щелка, если вы, полукровки, питаете страсть к поэзии, а? Потому что – дабы пощадить чувства придворных дам – я не стал излагать, как раны достопочтенного Бермудо усугубились после того, как я полночи избивал его ногами, пока он ползал по замку на животе. – Мането выдержал паузу, балансируя на одной ноге, по-детски вытянув руки в стороны. – Не знаю, куда он хотел приползти… может, к своей лошади?

Поставив ногу, Мането снова фыркнул. Затем лениво почесал промежность и снял с пояса кистень. Шевеля пальцами, он неспешно повращал оружием у бедра.

– И вот здесь ты начинаешь морочить мне голову. Выражаешь радостную идею, что принять командование должен кто-то получше. Тот, кто вышел из простолюдин! Довольно голубокровных, они все негодяи да полукровки. Это же Уделье, оно все равно что пульсирующий член! – Мането сделал вид, будто доит свой стручок. – Тут сами тяжаки пылью подавятся! Рот капитана извергал приказ за приказом, поэтому я набил его личинками. То, что он потерял ногу в битве с тяжаками, его ничему не научило. Он все равно рвался в бой. Только он ведь не собирался сам выезжать на повозке, так ведь? – Кистень перестал вращаться. – Все посылал нас воевать, такой весь в себе уверенный. Кавалеро – да, но из безродных, из тех, у кого слишком много долгов, кровных и денежных, чтобы думать о возвращении на север. Полагаю, если нам и умирать в этом долбаном краю, то уж лучше за твердыми стенами. И Корона нам в этом соблаговолит. До тех пор, пока мы будем посылать донесения о наших доблестных успехах в обороне.

Поток спеси на миг прекратился. Не глядя на копыто, Мането окинул взором пустоши. А когда заговорил дальше, в его голосе зазвучала горечь человека, которого предали.

– Уль-вундулас. Просто детская ловушка, о которую спотыкаются тяжаки, пока голубокровные прячут серебро и запирают двери. Ты знаешь это не хуже меня.

Блажка не знала.

– Здесь не твое место, – согласилась она. – Гиспарта со временем это поймет.

– Да ну? – довольным голосом спросил Мането.

Блажка не ответила. Она повернулась в седле, посмотрела на своих ездоков. Дальше всех вдоль тропы были Овес с Уродищем. Инкус находилась перед ними, ее лицо скрывали волосы. Облезлый Змей перекинул полуплащ через плечо, освободив покрытую шрамами руку. Колпак опустил своего тезку с головы. Баламут сидел, ухмыляясь. У Хорька тоже блестели глаза. Шакал, сидевший сразу за ней, подмигнул.

Блажка медленно слезла со свина и подняла глаза на Мането.

– Да. Так и есть.

– Ты лучше сядь обратно, дамочка. А то не сможешь умереть, как велит ваш полуорочий девиз, который вы так чтите.

Извилистая тропа сулила препятствия при отступлении. Залпы лучников грозили свалить и полукровок, и свинов. Возможно, не у многих из них был шанс достичь равнины. И тех потом добили бы из пушек.

Теперь рассмеялась Блажка.

– Ты думаешь, мы проделали весь этот путь, чтобы так сразу взять и поехать обратно?

– Вы приехали, чтобы умереть. Ни один полукровка не ступит своей грязной ногой за эти стены. Это я тебе обещаю.

Вдоль стены снова мелькнуло движение – за ней явно что-то происходило. Блажка не видела что и не слышала, но и так все понимала.

– Ты уже нарушил это обещание, и давно, хиляк, – сказала она, стараясь перехватить внимание Мането. – Вчера ночью там было двое. Колпак, конечно, надолго не задержался. Только заскочил на часик, нашел ту, что живет у вас уже несколько недель. Я обрадовалась, когда узнала, что ее так и не обнаружили, но ничуть не удивилась. Она не похожа на полукровку, потому что она, по сути, не полукровка. Я подумала, ей легко будет сюда проникнуть, учитывая, сколько припасов поставляет вам королевство.

Теперь со двора доносились крики тревоги, достаточно громкие, чтобы их было слышно за сторожкой.

Получилось.

Аламра пропустила сопляков и Троевольных через задние ворота.

– Твое обещание только что нарушилось сотню раз! – крикнула Блажка Мането. – Думаешь, мы не знаем про Шлюший ход? Девки Санчо проникали через него много лет. Не такая уж это и тайна. Нужно только, чтобы внутри был кто-то, кто знает, что мы придем, и откроет его.

Мането спустился с зубца, начал раздавать приказы, посылать гонцов.

Внутри не было сотни полукровок. Не было даже полусотни. И вошли они не через Шлюший ход, а через лаз в северной стене. Мането отвел слишком многих не в ту сторону. Блажка не дала ему времени осознать свою ошибку.

– Мането! – рявкнула она.

Гнев в ее голосе заставил лицо безумного кавалеро снова возникнуть между зубцов.

Блажка ухмыльнулась.

– Я же говорила, что запишу тебя на свой счет.

Его шок и гнев словно испарились, и на их месте возникла ядовитая улыбка.

– Видишь? – Он хихикнул. – Мы одной породы.

Он поднял руки – в них оказался арбалет. Он выстрелил.

Стрела вошла Блажке в грудь, проткнув ее бригант. И сломалась о кожу.

– Нет, – сказала она. – Я попородистее буду.

И в один прыжок очутилась на зубчатой стене. На втором ярусе.

Приземлившись среди ошеломленных лучников, она столкнула первого попавшегося воина вниз. Его крик отвлек тех, кто окружал Мането; а когда упавшее тело разбилось о парапет – все бросились врассыпную. Мужчина слева от Блажки так и не успел понять, как она возникла рядом с ним. Выхватив арбалет из его рук, она развернула оружие и вонзила стрелу ему в живот. Лучник, стоявший за ним, получил разряженным арбалетом в лицо. Его голова запрокинулась, он упал на флажки и больше не шевельнулся. У Блажки в руке оказался тальвар. Воины стояли по обе стороны от нее. Она резко повернулась налево и, рубанув клинком, рассекла первому мужчине горло. Над стеной взметнулся фонтан крови, и она двинулась дальше, нацеленная на следующего хиляка. Этот сумел направить на нее арбалет и выстрелить. Стрела вошла Блажке в плечо и отскочила прочь. Растерянность исчезла из глаз мужчины, когда Блажка разрубила его пополам. Он тоже улетел подарком для нижнего яруса. Все, кто стояли дальше, в панике бросились к двери, что вела в башенку сторожки. Они закрыли ее за собой. Блажка обернулась и увидела, что находившиеся по другую сторону поступили так же.

Лучники на нижнем ярусе опомнились после дождя из трупов и начали пускать стрелы, но Ублюдки отвечали им собственными залпами. Блажка слышала визг свинов, крики людей и полуорков. Она перескочила через стену и, приземлившись на ярус ниже, принялась убивать. Но на этот раз никому не позволила бежать. Только Мането среди павших не оказалось.

Выглянув вниз, она увидела, как копыто перестраивается. Теперь, когда защитников на стенах не стало, остались только башни, из бойниц которых летели стрелы. Две из них попали Шакалу в плечо и грудь, но он оставался на свине, крича и привлекая к себе внимание лучников. Колпак и Инкус ринулись к воротам пешком. Трикратка сцепила пальцы, и когда бледный полукровка на них запрыгнул, подтолкнула так, чтобы он сумел ухватиться за ногу Бермудо. Скользкий труп стал надрываться, когда Колпак принялся по нему карабкаться. Когда же он ухватился за цепь, голова Бермудо отделилась от туловища. Колпак быстро взобрался выше, переставляя руки, и очутился на стене.

Блажка кивнула ему и устремилась к башне справа.

Пора открывать ворота.

Дверь распахнулась под Блажкиным ботинком, заставив восьмерых мужчин в круглом помещении вздрогнуть. Ни она, ни Колпак не колебались ни мгновения. Они обрушились на хиляков с тальварами. Блажка кричала, разрубая кривым лезвием шлемы и нагрудники с такой легкостью, будто это обычная одежда. Колпак, казалось, даже не дышал, пока проносился по комнате, вскрывая яремные вены и отнимая конечности. Их больше ничего не сдерживало.

Дверь в противоположную сторону комнаты была открыта. Винтовая лестница за ней вела как вверх, так и вниз. Блажка с Колпаком ринулись спускаться и пробили еще одну дверь, чтобы снова ворваться в башню. Мужчины, собравшиеся за ней, оказались более подготовленными, и один из них встретил Блажку тычком алебардой. Она почувствовала, как наконечник стукнул ее по ребрам, но продолжала наступать, опрокинув держателя оружия. Не обращая внимания на павшего, она порубила стражников у бойниц, прежде чем их арбалеты успели выпустить еще залп стрел в ее братьев у стены. Колпак обезвредил остальных. В арке перед ними двери не было – только две ступеньки, которые вели в лебедочную. Там один мужчина стоял на коленях со щитом, другой, за ним, выставил арбалет. Блажка сбежала по ступеням и, подставив щеку, получила в нее стрелу, которая отскочила, расколовшись. Затем она пнула щит и запустила того, кто его держал, в арбалетчика. Мужчина стукнулся спиной о тяжелый механизм, а нисходящий удар Блажкиного тальвара прикончил его распростертого на полу товарища.

Сбегая по ступенькам из противоположной башни, им навстречу вывалились стражники. Колпак послал стрелу мимо Блажки, пронзив первого – прямо в кричащий рот. Блажка остановила выпад второго, ткнув его в живот, подняв и толкнув вверх по лестнице. В его спину тут же впились стрелы, пущенные его перепуганными товарищами. Блажка дала ему упасть вместе со своим клинком, а Колпак вошел следом за ней, проткнув стрелой еще одного стражника. Затем опустил арбалет, и, пока тот качался на лямке, схватил два ножа и швырнул один Блажке. А вторым перерезал пятерых мужчин, оказавшихся рядом. Когда последний хиляк упал, захлебываясь в крови, они вернулись в лебедочную.

– Прикрой дверь, – сказала Блажка.

Пока Колпак заряжал арбалет, она отперла лебедку и начала крутить рукоять. Цепи застонали, и задняя часть решетки начала подниматься из пола. Крутить огромный барабан лебедки можно было с обеих сторон, и, вероятнее всего, обычно это проделывали вчетвером. Блажка крутанула его с такой скоростью, что цепи резко заскрипели. Она зафиксировала лебедку, как только решетка оказалась вверху.

– Побудь здесь. И не дай им опять занять помещение.

Колпак кивнул.

Она вышла через первую стражницкую, сбежала по лестнице, убила четверых, поднимавшихся навстречу, и при этом даже не замедлилась. Хотя она никогда не бывала внутри этих башен, за свои посещения кастили Блажка очень хорошо познакомилась с тоннелем, проложенным под сторожкой. В его потолке находилась огромная дыра для трупов. Пронесшись через внутреннее пространство барбакана, она обнаружила помещение, в котором располагался люк. Мането, должно быть, не подозревал, что копыто сможет проникнуть в ворота, потому что не оставил здесь стражи. Блажка распахнула люк и спрыгнула в проем. Она пролетела три своих роста, но с частичкой Краха, что пребывала в ее венах, приземлилась она без всякого вреда. Темный тоннель был ограничен воротами с обеих сторон. Блажка устремилась к наружным дверям, сбросила с них балку и широко распахнула.

– Реальные ублюдки!

Инкус на Чумном вошла в тоннель первой. Перед ней в седле был Облезлый Змей – из его руки торчала стрела. Потом въехал Хорек, за ним Баламут – оба были невредимы. Щелкочес со свином Колпака следовали за остальными варварами, и сзади их подгонял Овес на Уродище. Шакал ехал последним.

– В тебе перьев больше, чем у гуся, Шак! – подколол его Хорек.

– В следующий раз сам будешь стоять смирно и изображать мишень, – ответил Шакал. Затем стиснул зубы и, закряхтев, вынул первую из семи стрел, что торчали из его тела.

Блажка указала им наверх.

– Прикройте вон там. Стреляйте в любого, кто оттуда выглянет. Они сейчас постараются закидать нас камнями, пока мы здесь.

Блажка отошла к стене тоннеля, у которой Инкус усадила Облезлого Змея. Прямо над правым бедром у него торчала стрела, и еще одна пронзала насквозь покрытую шрамами руку.

– Не повезло ни разу, вождь, – пробормотал он, когда она встала перед ним на колени.

Она погладила его по лицу.

– Живой вроде?

– И готов поубивать этих хиляков. Как они моего свина.

Их внимание привлекли щелканья тренчал: Баламут, Овес и Хорек принялись стрелять в дыру для трупов.

Хорек, выпуская стрелы, кричал им вслед:

– Мы за вами идем, хиляки. Слышите? МЫ ИДЕМ, НАХРЕН!

Блажка подошла к Инкус и указала на Змея.

– Я хочу, чтобы ты осталась с ним. Не знаю, будет ли еще безопасное место, когда мы пройдем за эти ворота, но если найдешь такое, идите туда. Он – твои уши. Ты – его ноги.

– Да, вождь.

Шакал отломил наконечник стрелы, застрявшей в его предплечье, и вытянул древко.

– Во дворе кастили хватит места как минимум на три десятка кавалеро, которые будут сидеть на конях, готовые пойти в атаку, как только мы прорвемся через ворота.

Не предупреждение, не выражение сомнения. Он просто прикидывал, скольких каждому придется убить.

– Хиляки на лошатах. – Хорек показал оскал.

– А как мы прорвемся? – спросил Баламут, глядя на огромные двери.

– Уверен, с этим вождь разберется, – заметил Овес.

Он дал копыту знак выстроить варваров вдоль стен тоннеля.

Блажка повернулась, чтобы посмотреть на Ублюдков.

– Единственный способ пройти вперед – это пробить себе путь, – сказала она. – Единственный способ выжить – это убивать. Живи в седле.

– УМРИ НА СВИНЕ!

Блажка устремилась к дверям и толкнула плечом в щель между ними. Окованная железом деревянная дверь прогнулась, балка снаружи треснула. Надавив обеими руками, Блажка широко распахнула ворота, и копыто ринулось в них двумя колоннами, по обе стороны от нее. Блажка запрыгнула в седло, когда Щелкочес несся вместе со всеми.

Никакого строя кавалеро перед ними не оказалось. Люди и лошади бегали по двору в панике. Воздух заволакивал дым, и плотнее всего он был за крышей казармы. Это могло значить только, что…

– Конюшни горят! – крикнул Баламут.

Блажка улыбнулась. Ее соплякам и Троевольным удалось куда больше, чем она ожидала. Им приказали нанести как можно больший урон, заставить гарнизон рассеяться. Но она и подумать не могла, что они попытаются проникнуть так глубоко к центру кастили.

Но ее радость исчезла, когда она увидела ужас на лице Овса.

– Муро…

Он толкнул Уродище, и поскакал галопом.

Ублюдки помчались через двор вслед за ним. Группа тяжеловооруженных кавалеро попыталась противостоять им, выставив алебарды, но залп стрел свалил передний ряд, заставив остальных бежать от наступающих свинов. Овес с Уродищем повалили большинство, копыто позаботилось об остальных.

Несколько опаленных лошадей пронзительно заржали, проскакав мимо. Затянутое тучами небо сливалось с дымом, превращая окружающий двор в котлован мрака. Достигнув конюшен, они обнаружили конюхов и безоружных кавалеро, которые бегали с ведрами воды. Завидев Овса, яростно выкрикивавшего имя Муро, все побросали ведра и устремились к строениям, что теснились глубже во дворе.

Спрыгнув с Уродища, охваченный паникой трикрат ринулся в набирающее силу пламя.

– Овес! Чтоб тебя! – крикнула Блажка.

Окрик его не остановил. Ничто бы не остановило.

Шакал хотел было спешиться, но во дворе раздался рев – со стороны строя вооруженных кавалеро, которые подходили, выставив копья из-за стены щитов.

– Нужно идти бивневой атакой! – воскликнул Хорек.

Сверху тоже доносились крики, и они раздавались ближе. Сквозь плывущий дым Блажка разглядела очертания западной стены. Огонь разрушил построения кавалеро в тылу, но те, кто оставался в привратницких башнях, теперь выходили защищать двор. Блажке хотелось пойти за Овсом и вытащить его из горящей конюшни, если придется, но раз лучники окружали их позицию…

– Хорь!

– Знаю, – ответил тот. – Зачистим парапет.

– Шак.

– Я выиграю тебе время.

И толкнув Злобного старика, он ринулся на копейщиков.

Блажка направила Хорька к западной стене.

– Ты бери ту сторону.

– А я? – спросил Баламут.

– Боюсь, для этого маневра нужно быть Серым ублюдком, – ответила Блажка.

Она направилась прямо к стене, Хорек – в противоположную сторону. Полетели стрелы. Блажка видела, как люди выходили из сторожки, а самые смелые бежали впереди своих товарищей по парапету. Блажка направила Щелка поперек двора, чтобы прикрыться от них строениями складов и мастерских. Стена была впереди. Блажка повернула свина направо и стала огибать камни, пока они не достигли ступеней, которые вели на парапет. Варвар едва сбросил скорость, когда взметнулся на них. Щелкочес был свином внушительных размеров, но и стены кастили были пошире, чем в Горниле. Ваятель учил Серых ублюдков гонять свинов вдоль парапета, чтобы те могли очистить его от вторженцев, если случится осада. Пусть это им никогда и не понадобилось. Видя ужас на лице лучников, когда Щелк понесся по парапету, Блажке пришлось отдать должное старому мерзкому вождю.

Первый получил стрелу в горло. Блажка отпустила тренчало повиснуть на лямке и вынула тальвар, когда ее свин перепрыгнул выступающий конец парапета. Хотя клинок здесь не слишком-то пригодился. Варвар сам срубал всех, кто находился вдоль стены. Люди стали спрыгивать с парапета, пытаясь избежать его окровавленных бивней и стучащих копыт, а некоторые от отчаяния теряли голову настолько, что вылетали за ограждение с внешней стороны. По другую же сторону от двора Хорек так же пропахивал западный парапет. Сторожка не позволяла им встретиться, но хиляки, которым удалось забежать внутрь, не захотели бы выходить обратно.

Впереди от Блажки убегал последний подбитый лучник. Ей нужно было сбавить ход Щелка, прежде чем они врежутся в башню, так что этот счастливчик мог бы остаться в живых… но вышел обратно из башни, шатаясь, с вываливающимися внутренностями. Вслед за ним появился Колпак, на его бледной коже была хорошо заметна кровь.

Блажка натянула поводья.

– Ты цел?

– Да. – Колпак нахмурил безволосые брови, будто вопрос сбил его с толку.

Развернув Щелка, Блажка выглянула во двор. Шакал на Злобном старике расстроил линию копейщиков. Свин крутился, разбрасывая их, одновременно с рубящим клинком Шакала. Один полуорк на свине против тридцати человек – и все равно с ними справился. А они бросились бежать. И наткнулись на Мозжка и его Троевольных, которые все были без свинов, но жаждали проявить себя в бою. Баламут сидел на свине перед горящей конюшней, выглядывая там Овса. Но тот все не выходил. Внимание Блажки привлекло движение на башне. Фигуры людей, которые передвигали что-то тяжелое. Ветер сдул дым, позволив получше разглядеть пушку, которая теперь была обращена ко двору. И орудийщики наклоняли дуло вниз.

– ОВЕС!!!

Ее крик поглотил гром пушки.

Горящая крыша конюшни разлетелась на куски, взметнув пылающие обломки. Блажка едва ли поняла бы, что прогремел второй взрыв, если бы кусок башни не разрушился прямо у нее над головой. Щелк испуганно завизжал, сместившись в сторону, когда обломки посыпались на парапет. Блажка обуздала свина, не давая отойти дальше. Дверь в башню завалило упавшими камнями.

– Колпак?! – позвала Блажка.

Бледный полукровка появился в темном проеме над завалом. Его не задело.

– Иди к Хорьку. Утихомирьте эти хреновины!

Колпак исчез в сторожке.

Посмотрев вдоль стены, Блажка увидела, как дыхание пушки уносится ветром над ближайшей башней. Дуло уже было направлено в ее сторону, и стрелок проворно заряжал свое орудие.

Оскалив зубы, она толкнула свина. Воины заметили ее приближение, закричали друг другу. Копыта Щелка застучали по парапету. Пушка стала наклоняться. Блажка подобрала ноги, устроившись в седле на корточках. Затем на полном скаку выпрыгнула к башне и, пролетев мимо зубцов, по пути снесла голову мужчине, который держал фитиль. А приземлившись, развернулась и встала перед остальными четырьмя. Те, увидев ее между собой и лестницей, припали на колени, моля сохранить им жизнь. Блажка шагнула к ним, размозжила одному череп о пушку, а еще двоим перерезала горло одним взмахом. Последний попытался убежать. Блажка метнула окровавленный тальвар ему в спину.

Раздавшиеся внизу голоса и топот вооруженных людей заставили ее выглянуть под стену. Два десятка кавалеро уходили пешком вглубь двора. Они держали строй, выставив вперед щиты и копья, нацеленные на атакующих ездоков. Даже Шакалу будет непросто сломать их бронированный строй, а Троевольные вовсе окажутся раздавлены.

Блажка взялась за пушку. Деревянный лафет заскрипел по каменным плитам, когда она подтащила орудие к краю башни. Она наклонила ствол вниз, взяла фитиль и коснулась маленького отверстия сзади. Пушка взбрыкнула, прогремела, изрыгнула дым – и куски кричащих людей разлетелись во все стороны. От построения кавалеро остались разбегающиеся счастливчики, уползающие раненые, стонущие умирающие и немые, разорванные в клочья погибшие.

От такого зрелища из Блажки вырвался дикий звук. Полусмех-полукрик, она выплюнула его в дымящуюся груду расчлененных хиляков почти с такой же силой, с какой вылетело пушечное ядро. На противоположной башне, видела она, Колпак и Хорек расправлялись с орудийщиками, которые уничтожили конюшню. Значит, оставалось разобраться только с башнями, примыкающими к цитадели.

В задней ее части, у самой высокой стены, ждало внушительное строение. На башнях она никого не видела: пушки стояли неподвижно, и вокруг никого не было. На крыше цитадели, однако, стояла одинокая фигура. Блажка не стала доставать арбалет. Вынув меч, она запрыгнула на стену и пошла по проходу к цитадели. Дверь в башню была открыта. Никто ей не препятствовал. Она поднялась по ступеням, обогнула башенку и направилась поперек массивной крыши.

Мането ждал у самой дальней стены. Он стоял к ней спиной на фоне затянутого неба и смотрел на север. Кистень свисал в его руке, тяжелая стальная головка покоилась на камнях. Он заговорил, не поворачиваясь.

– У вас, полукровок, завидный талант убивать. Все мои люди сбежали или погибли так быстро, что даже хорошенько просраться не успеешь.

– Ты сам к этому привел, хиляк, – сказала Блажка, идя вперед. – Вы все.

– Не-а, Щелковождь. Мы привели. И вместе сделаем то, чего ни один из нас не сделал бы в одиночку.

Мането повернулся. Вторая его рука была прижата к груди – он сжимал присмиревшую посыльную птицу.

Блажка остановилась.

– «Кастиль пала под полукровками. Гарнизон предан мечу». – Мането ухмыльнулся, щелкая по маленькой трубочке, прикрепленной к птичьей лапке. – Не то чтобы очень красноречиво, но, как говорят поэты, лаконичность – кровь правды жизни. Теперь они приедут. О да, приедут. Не по моей просьбе, не по твоей, не из-за вторжения тяжаков, нет. Они придут из-за чести. Голубокровные ненавидят, когда низы бунтуют. И хотя для них все низы, нет никого ниже вас, мерзких грязнокожих. Они придут, просто чтобы крестьяне не начали вместе с урожаем милордов выращивать еще и идеи. – Мането наполовину обернулся и вытянул руку за парапет. – Как думаешь, многие из ваших переживут, что их привезут на север в клетках?

– Отправляй. – Блажка ответила улыбкой на улыбку.

Победный блеск погас в глазах мужчины.

– Так вот зачем ты пришла. Магритта благословенная, ты хочешь войны.

– Отправляй.

Мането раскрыл руку.

Бросив меч, Блажка крутанула тренчало, зарядила, уперла его в плечо. Птичье тельце быстро уменьшалось на фоне одеяла облаков. Блажка спустила крючок. И сбила птицу. Она хотела, чтобы Гиспарта узнала, что она здесь сделала.

Но не сейчас.

Мането сбежал. Она мельком заметила, как он исчез в одной из башен. Блажка устремилась следом.

Кавалеро успел добраться до большого зала. Блажка нашла его там распростертым на полу. Дача колотила его по голове его же кистенем. Покрытая шрамами полукровка повернулась, вся окровавленная.

Тяжело дыша, она подняла кистень.

– Всю жизнь молотила зерно такими штуками. Этому дураку не стоило идти на меня с ней.

Блажка тут же забыла о Мането.

– Ты нашла Аламру?

– Идем, увидишь.

С кистенем в руке Дача вывела ее во дворик. Десятки мужчин стояли рядком на коленях. Большинство выглядели как прислуга, но были и кавалеро, и тяжелая пехота. За ними надзирали Инкус, Баламут и Шакал – все на свинах, с заряженными арбалетами. Бекир и Лопо стояли рядом, тоже нацелив тренчала на сдавшихся хиляков. Облезлый Змей сидел рядом, тоже с оружием, Тоуро стоял за ним. Здесь же были Госсе с Аламрой, мечи, что они держали, покрывала кровь.

Но дыхание к Блажке вернулось только при виде Овса. Весь в саже, он подошел, неся на руках вцепившегося в него Муро. Мальчик плакал у трикрата на шее.

– Это был он, – проговорил Овес, которого все еще трясло. – Муро устроил пожар. Услышал, как чокнутый кавалеро сказал, что Ублюдки едут в ворота… и хотел нас убить. А Муро устроил пожар, чтобы нас спасти.

Блажка положила одну руку на плечо друга, другую на голову мальчика.

Мозжок с Троевольными вышли из-за амбара, их было меньше числом, зато теперь они стали сильнее.

– Замок ваш, вождь, – сказал Мозжок.

Блажка сглотнула комок в горле.

За то, чтобы напасть на кастиль, проголосовали Реальные ублюдки. Но сделать это им позволила тирканианская проститутка, несколько храбрых сопляков, шайка бывших рабов и вечно обижаемый мальчик, лелеявший воспоминания о трикрате, который когда-то играл с ним в детстве.

Глава 43

На сбор мастеров копыт ушло больше недели. Блажка наблюдала за их прибытием со сторожки. Их сопровождал Зирко и солидная группа уньяр. Ворота были открыты, решетка поднята. Блажка спустилась во дворик встретить гостей.

Конюх замка подошел, чтобы взять мула, на котором ехал Зирко, но его остановил грозный взгляд одного из уньяр.

– Вам придется самим позаботиться о своих свинах, – сказала Блажка вождям полукровок. – Хиляки со свинами не справятся.

Кашеух нахмурился, но Заруб нашел это забавным.

Вождь Дребезгов спрыгнул с седла, поправил свой малиновый пояс и указал пальцем.

– Конюшни там, насколько помню.

– Больше нет, – сказала Блажка. – Мы перенесли их в парадный двор. Я велела плотникам построить навес, который временно ими послужит.

Заруб посмотрел на замковых слуг, занятых делом во дворе, и ухмыльнулся.

– Быстро их приручили.

– Это было несложно. Я не прежний управляющий. – Изменчивый нрав Мането оставил не один шрам на обитателях кастили. – Но они нам не доверяют. Просто делают что умеют и надеются, что если будут полезны, то сохранят жизнь. Мы еще выясняем, которым из них можно доверять, поэтому я бы не советовала вам есть и пить то, что они вам подадут.

Блажка повела всех в парадный двор и подождала, пока вожди поставят свинов в загон из трех стен.

Затем, наконец, указала на цитадель.

– Итак, значит, все собрались.

– Все? – возразил Кашеух. – Где Шишак и Клык?

– Кул’хуун уже прибыл. Шишак мертв.

– Мертв? – Свиная Губа был больше удивлен, чем встревожен. – Птица, которую я получил с посланием скорее ехать в Страву, прилетела из Трикрепости.

– Как и моя, – сказал Отец.

– Идемте, – только и ответила Блажка, двинувшись в сторону цитадели.

Для собрания она выбрала зал приемов, которым раньше пользовался капитан. Бермудо сохранял его скудно обставленным, предпочитая, по словам смотрителя, чтобы люди в его присутствии всегда стояли, но теперь перед его столом появились стулья. На одном из них сидел Мозжок. Гроб остановился, увидев его. Его крупное бледное тело стало неподвижно, лицо под полями шляпы помрачнело.

– А этот что здесь делает?

– Мозжок – вождь Троевольных, – сказала Блажка, направляясь к переднему краю капитанского стола.

Заруб усмехнулся, опускаясь на стул и расставляя ноги.

– Кого, нахрен?

– Троевольных, – ответил Мозжок. – Мы, полукровки, которых когда-то удерживали в рабстве Мараные орками, теперь стали копытом. Мы заняли их крепость и их удел и заявили на них свои права.

– Вы отправили птиц из Трикрепости, – сказал Отец, на его морщинистом лице росло негодование.

– И мне с просьбой сопроводить вас сюда. – Зирко прошел к табурету, приставленному ввиду его малого роста.

– Троевольные в долгу перед Реальными ублюдками за то, что те уничтожили Мараных орками, – ответил Мозжок. – Мы поклялись в верности их вождю.

Заруб покосился на Мозжка.

– Полагаю, тебе было достаточно просто сказать «да».

Возмущенный Отец повернулся к Блажке.

– Вы уничтожили другое копыто?

– Шишак напал на нас ночью, – ответила она, не желая заражаться его гневом. – Он уничтожил Мараных орками собственной гордостью.

– Если он держал рабов, то заслужил смерть, нахрен, – заявил Свиная Губа, изучающе глядя на Мозжка.

Кашеух сел вслед за Кул’хууном. Затем неохотно занял место и Отец, хрустнув суставами.

Только один вождь оставался на ногах.

– Гроб, – сказала Блажка. – Мозжок больше не просто ездок, который когда-то бросил вызов, чтобы возглавить Сеятелей черепов. Прими это, и перейдем к делу.

– Очень хорошо, – возвестил Гроб, но так и не сел.

– Зачем мы собрались, девчонка? – прогремел Отец.

– Мы собрались затем, старик, чтобы совершить то, чего ты хотел. Чтобы сделать Уль-вундулас сильным. – Блажка повернулась к Кул’хууну и обратилась к нему по-орочьи: – Сколько орков ваши ездоки видели в землях Клыков с прошлой весны?

– Немного.

– Ты проехал весь путь из Колыбели до Стравы, – сказала Блажка Отцу. – Сколько было тяжаков?

– Ни одного. – Старый полукровка покачал седой головой.

– Кашеух, а в твоем братстве?

Безобразный полукровка влажно кашлянул.

– Это что? Ты созвала нас птицами мертвого вождя, привела в замок, который по глупости захватила, а теперь корчишь из себя генерала? Нет! Мы ничего не видели. Но не тяжаки тебя должны беспокоить. У тебя, женщина, впереди большие неприятности из-за того, что Корона пожелает бросить твои кишки в костер и заставить тебя на это смотреть!

– Да, пожелает, и я тебе обещаю: ты будешь там же, следующим за мной.

Кашеух вскочил на ноги.

– Не угрожай мне, щель!

– А я угрожаю? – Блажка моргнула. – Ты, наверное, не расслышал своими размочаленными ушами. Я сказала: обещаю. И обещание это не мое, а Гиспарты.

Зирко прочистил горло.

– Гиспарта придет, чтобы узнать, какое из копыт напало на кастиль. Я сомневаюсь, что кого-либо, кроме Ублюдков и этих… Троевольных, заставят отвечать.

– Расскажи это гниющим кочевым, которых мы спустили со стен, – указала Блажка.

Заруб фыркнул и одобрительно качнул головой.

– Твои насмешки ничего не меняют, – сказал Кашеух, все еще стоя на ногах. – Гиспарта придет за тобой. Она не станет убивать нас всех. Копыта полукровок им нужны.

Блажка обошла вокруг стола и положила руку на спинку капитанского кресла.

– Копыта полукровок, – проговорила она задумчиво. – Бермудо сказал мне, что копыта полукровок – не более чем сторожевые псы и что наше время подходит к концу. Но он ошибся. Оно не подходит. Оно уже закончилось. Отец об этом знает. – Старый вождь сидел, помрачнев, когда все взгляды переключились на него. – Я это знаю. И подозреваю, некоторые из вас тоже. Гиспарта собирает войска, и теперь чуть быстрее, чтобы полукровки чувствовали королевскую власть, но не дайте себя обмануть: они всегда к этому готовились. Они отдали удел Скабрезов зараценам, усиливали оборону здесь в кастили, заново застраивали Кальбарку. Вы это проигнорировали. Каждый из вас. Вы можете и дальше игнорировать. Отойдите в сторону и насладитесь кровавой расправой, что устроит Корона над взбунтовавшимися Ублюдками. Кашеух думает, они удовлетворятся моей головой. А что потом? Развернутся и поедут домой? А что, по-вашему, будет с моим уделом и Трикрепостью? Они вернут эту землю себе, а если вы попытаетесь их остановить, окажетесь на колесе палача рядом со мной.

– Тогда мы позволим хилякам заселиться, – заявил Свиная Губа. – Мы позволим им разделить ношу защиты от тяжаков. Они вспомнят, почему мы им нужны, когда мы покажем Гиспарте, что никто так не способен противостоять оркам, как мы, когда мы покажем, что живем по нашему девизу.

Отец вздохнул.

– Мы покажем. Мы будем драться, потому что нам придется. Потому что хиляки отправят нас в самые тяжелые сражения. Я это уже видал. Они выжмут нас до последней капли крови. И мы все, каждый из нас, умрет на свине прежде, чем все закончится. Мы не докажем Гиспарте ничего, кроме того, что они уже и так знают. Мы здесь только для того, чтобы отдавать свои жизни вместо них.

– Это славный конец по сравнению с тем, что более вероятен, Отец, – сказала Блажка. – Ты рассуждаешь о Нашествии, которого может и не случиться.

– Поясни, – сказал Гроб.

Ответ дал Кул’хуун.

– У Орков нет ни прежней силы, ни прежнего единства. Их сильнейших больше нет. А иногда они боятся того, что обитает в Уль-вундуласе.

– Чего? – Отец скорее встревожился, чем воодушевился.

– Оружие, созданное Рогами, – вставила Блажка. Она не собиралась вываливать им все дерьмо о Крахе. – Сейчас оно под присмотром Клыков, рядом с Кишкой. Когда весть о нем дойдет до Дар’геста, тяжаки не захотят к нему приближаться. А это значит, у нас есть шанс.

– Шанс на что? – Свиная Губа наклонился вперед, обнажив огромные зубы.

– На то, чтобы захватить Уль-вундулас. Обрести собственную землю.

Блажка ожидала, что Кашеух снова выйдет из себя, но он лишь недоуменно смотрел на нее. Молчание нарушил Гроб единственным словом:

– Невозможно.

– Я так не думаю, – сказала Блажка. – Но даже если так, я бы предпочла умереть, пытаясь, чем позволить Гиспарте избавить Уделье от нас, уничтожая одно копыто за другим.

– Ты с ума сошла! – снова заговорил Кашеух.

– Может быть. Зато я точно не слепа.

Горбатый полукровка указал на нее пальцем.

– Эта потаскушка пытается сделать с нами то же, что и с Ублюдками. Соблазнить нас, чтобы мы исполнили ее желание. Хочет спасти себя нашими руками.

– Может, и так. – Заруб вяло пожал плечами. – Но я вот что скажу. Если Кул’хуун говорит, что орки наступать не будут, мне этого уже достаточно. И должно быть достаточно для вас всех. И Ублюдочка права. Мы проигнорировали Кальбарку, охоту на кочевников. Все-все. Не знаю, как теперь можно игнорировать то, что она взяла кастиль.

– Мы и не будем, – заявил Кашеух. – Лучше всего нам самим доставить ее и ее копыто в руки Короны.

Заруб рассмеялся.

– Ее копыто? Ты что, слепой, нахрен?

Кашеух сердито зыркнул на довольного вождя Дребезгов.

– В смысле?

– Он имеет в виду, что кастиль практически пуста, – сказала Блажка. – Ублюдков здесь нет. Если Гиспарта захочет голову, то ей придется довольствоваться только моей. И это будет проблемой.

Мозжок встал.

– Имейте в виду, я не останусь в стороне, если кто-то из вас попытается использовать Ублажку в сделке. Выньте сталь против нее, и я обнажу свою против вас.

– Я поддерживаю его предупреждение, – заявил Кул’хуун вождям. – Хотя оно защищает больше вас, чем ее.

Гнев Кашеуха угас перед грозными взглядами и спокойными голосами освобожденного раба и полуголого дикаря. Он сел обратно. Хмурый Свиная Губа, сидевший рядом, казалось, насупился еще сильнее, хотя не было понятно, ему не нравились угрозы или буйство Кашеуха. Отец выглядел не менее угрюмым. Зирко был занят отстраненным созерцанием, тогда как расслабленная поза Заруба вступала в противоречие с его активными глазами.

Гроб стоял у всех за спиной, молчаливый и непреклонный, под стать своему имени.

Блажка вздохнула, чтобы подавить всколыхнувшиеся эмоции.

– Я потеряла ездока из-за Мараных, хорошего ездока. Он однажды мне сказал, что стержень копыта заключен в одном – полукровках на свинах. Он был прав. Но… этого больше недостаточно. Обучать претендентов патрулированию, выслеживать улюды, выбирать лучших и сильных, надевать на них бригант и принимать в свое маленькое стадо – нам мало заниматься только этим. И дело в войне с Гиспартой. Вы думаете, я начала ее, взяв кастиль? Нет. Это была далеко не первая кровь. Они сами пролили ее еще очень давно. И они собирались проливать ее дальше, пока мы не станем слишком слабы и не сможем дать отпор. Продолжайте это игнорировать, и ваши земли превратятся в кладбища без могил.

– Уделье такое и есть, – сказал Гроб. – Сеятели черепов всегда это принимали.

– А я нет, – ответила Блажка. – Я не принимаю что-то только потому, что так было всегда.

– И как ты думаешь это изменить? – спросил Свиная Губа.

– Уничтожив Уделье ради Уль-вундуласа. Забрать эту брошенную землю и сделать ее нашим королевством.

– Захотелось стать королевой, да? – спросил Заруб, ухмыляясь.

– Мне корона не нужна. Я просто хочу сбросить с наших спин тяжесть Гиспарты.

Кислое выражение лица Кашеуха стало совсем прогорклым.

– И почему ты думаешь, что сможешь их одолеть?

– В одиночку? Не смогу. Если мы все…

– Невозможно, – Гроб отразил эхом самого себя.

– Вынужден согласиться, – сказал Заруб. – Даже если орки не придут. То, что нас мало, будет выгодно поначалу. Мы сможем избегать битв, разграблять их припасы. Когда придет зима, проходить через Умбры и Плавки станет трудно. А когда они откроются снова… – Он щелкнул языком. – У нас не будет сил для генерального сражения.

– Тогда нам нужно стать сильнее до конца зимы, – сказала Блажка.

– Пустые слова! – заявил Кашеух. – Ты только говоришь, и все. Сильнее. Мы уже потеряли Мараных орками. Сегодня мы не сильнее, чем в последнюю Предательскую, и не станем сильнее в следующий лунный оборот, если вообще останемся живы.

– Если ты считаешь только копыта, ты прав, – сказала Блажка. – Если игнорируешь наемников из Тредрии – ты прав.

Заруб наклонил голову набок, будто не расслышал.

– Каких наемников из Тредрии?

– Тех, что мы наймем, – ответила Блажка.

Воцарилась тишина – вожди осмысливали ее слова.

– Наймем? – Свиная Губа хмыкнул. – На какие шиши? Уль-вундулас никогда не был краем богатства.

Блажка обошла стол.

– Монет будет достаточно. В Яме Почета их хватит, чтобы подавился даже самый жадный мечник.

Кашеух оскалил зубы.

– В Яме? Головорезы в тех горах никогда не позволят забрать оттуда хоть что-нибудь.

– У меня есть пара троекровных, которые умеют быть очень убедительны. Эти головорезы почитают Большого Ублюдка, и многие из них слышали об Анвильской Невесте. Они достанут монет для наемников и распространят их среди бандитов. Тех людей не нужно долго уговаривать для нападения на Гиспарту, чтобы королевству было с кем еще повоевать. Может, найдется даже несколько таких, у кого будут яйца, чтобы пойти на юг и помочь взять Кальбарку. Хотя в этом я больше рассчитываю на полуросликов Зирко в тоннелях под ней. И еще к копытам добавятся вольные ездоки. Колпак уже их собирает. Самые хитрые из них сумеют избежать кавалеро. Еще полукровки придут из самой Гиспарты – я отправила на север тертого и беглого жнеца. Они знают, каково быть полукровкой в цивилизации, а теперь вкусили жизнь в Уделье. Как бы это безумно ни звучало, они уверяют меня, что есть и другие, подобные им, кто предпочтет умереть свободным здесь, чем жить там, работая на господских полях или развлекая голубокровок на карнавалах.

Заруб кашлянул.

– Ты уже спланировала эту войну.

Блажка кивнула.

Кашеух указал на Заруба.

– А ты уже все рассказал Гиспарте! Он был доносчиком для Короны.

– И пусть там знают! – воскликнула Блажка. – Пусть боятся! Любой из вас мог выдать наши планы. Кашеух, ты сам минуту назад хотел меня сдать. И вот поэтому-то мы слабы. Поэтому у нас нет шанса. Нет шанса у Ублюдков. Нет у Троевольных. И у Клыков наших отцов. Если сложить всех вместе, у копыт полукровок нет надежды на победу. И никогда не будет, если следовать только традициям. Нам нужны бывалые, закаленные ездоки, да, но также нам нужна и помощь, союзники, и нам придется их поискать. Если останемся разобщены – погибнем. Быстро ли, медленно – но погибнем. Но если будем вместе, то, возможно, нам удастся создать в Уделье что-то новое. Что-то, способное противостоять Гиспарте, Дар’гесту и всем, кто попытается подмять нас под себя. Если мы объединимся сейчас, то наше копыто, наше единое копыто будет расти. И все хваленые армии Гиспарты сотрутся в пыль под громом парных копыт. У вас станет больше шансов, если все будете со мной, но даже если вы все против меня – это ничего не изменит. Я иду на эту войну! Реальные ублюдки идут! Вы должны решить, станем ли мы единственным копытом, кому хватит отваги сделать Уль-вундулас чем-то бо́льшим, чем край отверженных.

– Нет, – заявил Мозжок решительно. – Не единственным. Троевольные с вами.

Кул’хуун встал и постучал костяшками пальцев по груди.

– Клыки наших отцов будут жить этой войной.

Отец опустил седую голову, сделал глубокий вдох. Когда он поднял глаза, на его лице была улыбка.

– Этим из Тредрии понадобится порт. Колыбель полукровки будет для них открыта. Сыновья разрухи окажут службу, вождь.

Заруб вдохнул воздух сквозь зубы и вскинул руку.

– Черт, Дребезги могут сражаться с кем угодно. Хоть со всеми сразу.

Свиная Губа задумчиво оглядел вождей.

– Очень хорошо. Шквал бивней прибавит сил.

– Как и Казанное братство, – сказал Кашеух. И в ответ на сомнительные взгляды добавил: – Мы не трусы чертовы.

– Гроб? – произнес Заруб. – Молчание не ответ.

Гроб сидел, скрестив мощные белые руки на груди. Сперва он помолчал мгновение, но затем прогрохотал:

– Если нам всем суждено умереть, то Сеятели черепов будут рядом, чтобы помочь нас похоронить.

Полукровки определились. Не высказался только полурослик.

Зирко сидел погруженный в раздумья, поставив руки на колени. Он ни на кого не смотрел, бурная реакция полукровок его не затрагивала. Блажка увидела на его лице тяжесть жизней всех тех, кто зависел от своего предводителя. Зирко глубоко вздохнул и ответил решительным кивком, словно соглашаясь с тем, что говорил ему внутренний голос. Затем полурослик встал с табурета.

– Нет.

Весь зал напрягся.

Зирко посмотрел только на Блажку.

– Нет. Я не могу пойти на такую войну. Страва была здесь задолго до копыт полукровок. По воле Великого Белико и под его защитой она останется здесь и когда закончится тот конфликт, что вы разжигаете. Мы пережили Великое нашествие орков. Я смею надеяться, что мы переживем и это. Я не стану приказывать уньярам – кто так верно служил моему народу и моему богу – погибать от рук врага, с которым им нет нужды воевать. Мы не держим зла на Гиспарту, и я не стану навлекать на нас ее гнев. – Жрец, крошечный по сравнению с окружающими, но не уступающий им в авторитете, обвел всех ясным взглядом. – Но я не буду выступать против вас, мастеров копыт, если вы не начнете приносить вред тем, кто находится под защитой Белико. Это все, что я могу пообещать.

Блажка почувствовала, как атмосферу в зале отравляет сомнение. Уньяры были крупнейшей боевой силой Уль-вундуласа. Их потеря была ощутима, не говоря уже о том, что это заставило колебаться остальных. Она посмотрела на маленького жреца.

– Ты это сделаешь.

– Я не могу.

Его отстраненное спокойствие вызвало у Блажки улыбку.

– Мне нужно напомнить всем вождям о том, что сказал Шишак в день, когда ты, Герой-Отец, показал нам зараценов. Как мне ни противно это говорить, он был прав, возложив вину за уничтожение Скабрезов на тебя. Мы лишились одного копыта из-за тебя, Зирко. Ты лишил их предупреждения о Предательской луне, и они так и не оправились от урона, что причинили им кентавры. Ты наказал их за то, что они отказались проливать кровь за тебя. Теперь ты ожидаешь, что копыта полукровок помогут защитить Страву, но сам лишаешь нас своей помощи.

– Я много раз помогал копытам в прошлом, – ответил Зирко. – И в последний раз твоему, Блажка из Реальных ублюдков.

– А помог бы ты нашему копыту, – осведомилась Блажка, – если бы у одного из наших ездоков не было Руки Аттукхана?

– Похоже, ты уже сама нашла для себя ответ. Если я дам свой, он ничем мне не поможет. Что же до сосуда Аттукхана, я скажу, что он сам по себе служит свидетельством моей помощи.

– Оказанной, чтобы получить собственную выгоду, Зирко. Ты не делаешь ничего, что не приносило бы пользу твоему народу.

– Похоже, мне следует напомнить тебе о помощи, которую я оказал тебе, не получив ничего взамен. Когда я освободил тебя от зла и не потребовал воздаяния.

– Ты спас мою жизнь, – согласилась Блажка. – По настоянию той, кому ты помог. К тебе приходила Синица, Зирко. Ей нужна была защита, и ты ей ее предоставил, но не думай, что я не поняла почему. Ты знал, кем она была беременна. Возможно, не точно, но знал, что в ее чреве заключалась великая сила. И хотел ее заполучить. Не думай, что я… что она… не видела, куда повернут твой ум. Я не знаю, как ты намеревался ее использовать, но у тебя был замысел на этот счет, жрец.

– О чем это ты говоришь? – спросил Отец настороженно.

Никто не ответил.

Зирко жалостливо взглянул на Блажку.

– Я не стану помогать вам воевать с Гиспартой.

Блажка шагнула к полурослику и склонилась над ним.

– Станешь, не то, клянусь тебе, Зирко, разрушения придут в Страву не из-за орков, кентавров и хиляков.

Полурослик лишился своего спокойствия. Белки его глаз вспыхнули на темном лице. Вдвое ниже ее ростом, в простых льняных одеждах и сандалиях, жрец принял такой грозный вид, что вся комната, казалось, сжалась вокруг него. Вожди встали со стульев. Даже Гроб отступил на шаг.

– Я чую ту же силу в тебе, Блажка, вождь Реальных ублюдков. Будь осторожна: пусть она не сделает тебя излишне самоуверенной. Ты подвергаешь себя опасности, угрожая моему народу.

– Я тебе не угрожаю, – ответила Блажка. – Угрожает Жрика.

И зал, и жрец вернулись к обычному своему виду. Он попытался восстановить маску спокойствия, но та затрещала по швам в уголках рта и во встревоженных глазах.

– Я немногое знаю о богах, – примирительно сказала ему Блажка. – Но я знаю, что Белико сердит. Я слышала его гнев. И в отличие от его приверженцев в Страве я слышала его истинный голос. Не знаю уж, как он говорил с тобой, зовущим его Хозяином-Рабом. Жрика, кажется, думает, он бы тебя уничтожил. И Страву тоже.

– Она не может, – прошептал Зирко. – Она не должна.

– Так останови ее. – Блажка услышала яд в собственных словах. – Пошли Шакала отнять у нее язык Белико.

На лице Зирко дернулся мускул.

– Не можешь, да? Он теперь свободен от тебя. Аттукхан больше не в твоей власти.

– Это ты сделала?

– Я! Я делаю все ради блага своего народа, так же, как и ты. Мне нужна твоя помощь. Я попросила ее. А теперь я требую! Только я знаю, где находится Жрика, Зирко. Она не желает выступать против тебя. Это уничтожило бы уньяр и полуросликов. Она этого не хочет. Я этого не хочу. Вопрос в том… хочешь ли ты?

Полурослик на миг опустил взгляд. А когда поднял снова, в его живых глазах воцарилось спокойствие.

– Нет.

– Присоединишься к нам?

– Да, – выдохнул Зирко.

Блажка не хотела, чтобы так получилось. Принуждая к союзу сегодня, она наживала врага на завтра. Но у нее не было выбора. В этой битве придется сразиться, когда закончится война.

Война, которую принялись планировать вожди Уль-вундуласа.

На следующее утро все вернулись на свои уделы, к своим задачам. Блажка хотела передать через Кул’хууна послание для Синицы, но не смогла выдумать ничего, кроме жалкого выражения надежды на ее благополучие. Эльфийка была права. Ее истинными братьями были Ублюдки, и Мозжок, отправляясь в Трикрепость, получил приказ для них – возвращаться в кастиль.

Зирко тоже получил послание.

Зарацены прибыли через четыре дня.

Двести всадников ждали снаружи, вне досягаемости пушек.

Блажка выехала из кастили одна и спустилась на равнину.

Тариф Абу Нусар встретил ее на полпути на мускулистом жеребце, закованном в латы. Сам мужчина тоже был весь в доспехах, а на его бедре висел ятаган. В отличие от своих подданных он не носил шлема – только зеленый платок.

– Вождь Ублажка, – сказал он, приветствуя ее решительным кивком.

– Тариф. Боюсь, чая у меня нет.

– Чай для гостей. Не для врагов.

– Разве мы враги?

– Я был честен, когда сказал, что выступлю против тебя, если ты решишь стать врагом Гиспарты.

Блажка взглянула на его всадников.

– Ты намерен вернуть кастиль.

– Пока я здесь потому, что ты пригласила меня говорить. Поэтому сперва я намерен тебя выслушать.

– Тебе не нужно брать кастиль силой, – сказала ему Блажка. – Такие дела. Я не собираюсь ее защищать. Поэтому я и позвала тебя сюда. Потому что я намерена, Тариф, отдать кастиль зараценам.

Тариф уставился на нее.

– Мой народ сражался во многих войнах, военачальник. Мы не попадаемся в такие простые ловушки.

– Это не ловушка. Я могу остаться с твоими воинами. Ты можешь въехать в кастиль, осмотреться сам. Никакой засады тебя там не ждет. Даю тебе слово.

Тариф задумался лишь на миг.

– Твое слово принято. Твое предложение – нет. Ты не можешь отдать то, что тебе не принадлежит.

– Ты сам сказал, что вы сражались во многих войнах. Думаю, ты знаешь, что она моя, потому что я ее завоевала. Кастиль – самая грозная крепость из оставшихся в Уделье, а у тебя достаточно воинов, чтобы ее заселить. Восемьсот всадников, способных отбиваться из этих стен, станут силой, которую этот край не знавал много лет.

– Зачем тебе это? – спросил Тариф.

– Чтобы сделать Уль-вундулас сильнее. Потому что Гиспарта этого не сделает.

Тариф смахнул муху со своего лица.

– Скажи мне, военачальник Реальных ублюдков, почему ты просишь меня лишить себя чести, предав тех, кто дал новый дом моему народу?

– Потому что они предали тебя прежде, чем ты ступил на эту землю, – ответила Блажка. – Потому они не дали тебе ничего. Земля, которая у тебя есть, была пуста. Прежде она принадлежала Скабрезам, но пустоши сделали то, что обычно делают пустоши, и от них остались только воспоминания. Тот удел принадлежал пустоши задолго до того, как его заняли зарацены. Это не ваш дом. Вы временные жильцы, вассалы Гиспарты. Они будут вас использовать, а когда ваш народ обратится в пыль – просто забудут.

– Это ты так говоришь.

Блажка стиснула зубы. Он ее не понимал.

– Тариф, в первую нашу встречу ты почувствовал себя уязвленным от того, что я назвала тебя тирканианцем. Обидно ведь, когда тебя принимают за того, кто отнял у тебя родину. А кто ты, по-твоему, для Гиспарты? Ты думаешь, они понимают разницу? Думаешь, им есть до этого дело? Полуорки, которые прожили здесь десятилетия, тебе ответят: нет. Ты тюрбаноголовый, ты поедатель песка. Очередной полукровка, привязанный к своему клочку земли, от которого ждут, что он станет лаять и кусаться, когда ему дадут команду. Не оставайся верен жестокому хозяину только потому, что он еще не успел тебя пнуть.

– Ты говоришь о нашей встрече. Я припоминаю, ты не доверяла мне из опасения, что мой народ подчинен другому хозяину. Чародею-полуорку. Он по-прежнему такой же враг тебе, как и Гиспарта?

– Да.

– Тогда почему ты доверяешься зараценам в грядущей войне?

– Потому что однажды мне не удалось уберечь хорошего, достойного воина от его проделок. Мне нужна твоя помощь в этой войне, но также я хочу спасти тебя от того, что на уме у Штукаря.

– Знай, что я уважаю твои намерения. Но мой ответ прежний. – Тариф вынул ятаган. – Ты пришла одна, поэтому мы решим все между собой. Мой народ признает исход нашего боя.

– Тариф…

– Если убьешь меня, они не навредят вам и вернутся на свою землю. Замок останется твоим. Новый шейх будет решать, следует ли зараценам отдавать долг Гиспарте.

– Черт возьми, услышь меня! В таком бою тебе не победить.

Не слушая ее, мужчина развернул коня и направил его прочь от нее.

Блажка стиснула зубы, когда Тариф снова повернулся к ней в выстреле тренчала. Он поднял клинок. Блажка до сих пор не вынула тальвар, когда он пришпорил своего жеребца.

– Ну нахрен!

Она вынула лезвие.

Зарацены закричали, поддерживая главаря. Нет, не поддерживая. Они его предупреждали. Из-за их криков Тариф натянул поводья. Его воины указывали на восток, вынимали свои мечи. Блажка посмотрела в ту сторону. Оттуда по равнине мчался галопом еще один ездок на варваре. Прямиков к двум сотням зарацен. В одиночку.

Расстояние было велико, но Блажке не нужно было ждать его приближения, чтобы понять, кто это.

– Шакал! Стой!

Он должен был привести Ублюдков из Трикрепости и, должно быть, взял на себя и роль разведчика. Зарацены находились между ней и Шакалом и двигались всем строем ему навстречу. Тариф пришпорил лошадь, чтобы присоединиться к ним.

Блажка тоже толкнула Щелкочеса, но ей нечего было надеяться достигнуть их вовремя.

Что еще хуже – недалеко позади скакал и Овес. С выпрыгивающим из груди сердцем Блажка изо всех сил поскакала в гущу кричащей кавалерии, в ужасном предвкушении момента, когда к голосам всадников примкнет звон стали и ржание лошадей.

Боевые крики зараценов звучали странно. Нет. Знакомо. Они… смеялись.

Всадники остановили коней и расступились, когда Блажка подошла к ним.

Шакал и Тариф оба спрыгнули с седел, обнялись и заговорили на языке, который она не понимала. На их лицах сияли улыбки. Блажка тоже слезла со свина, сбитая с толку, ближайший зарацен разразился новым смехом – над тем, что Шакал сказал их командиру. Когда Тариф увидел, что она подходит, его улыбка исчезла и он что-то тихо сказал Шакалу. Тот, хлопнув его по плечу, покачал головой и ответил. Затем дал Блажке знак подойти к ним. Овес тем временем подъехал с другой стороны, настороженно хмуря бородатое лицо.

– Вождь, это Тариф Абу Нусар, – сказал Шакал.

– Я знаю, кто это, нахрен, – сказала ему Блажка, преодолевая остаток расстояния до него. – А ты откуда его знаешь?

– Мы вместе сражались, – ответил Шакал.

– Это скромный ответ, – сказал Тариф, улыбаясь. – Он спас жизнь мне и многим из моего народа. Это о нем я тебе рассказывал, вождь Ублажка. Это он рассказал нам об этих землях и предложил жить здесь.

Блажка ткнула пальцем в Шакала.

– О нем? Он же не чародей, нахрен.

Тариф с сомнением покосился на нее.

– Он дрался против пары афритов и получил такие раны, что должен был умереть бесчисленное число раз, но одержал победу. Такие демоны не погибают от рук обычных мужчин.

– Я сказала, чародей был жирным! – воскликнула Блажка.

Шакал скривил рот.

– Жирным?

– Нет. – Тариф поднял бровь. – Не говорила. Ты назвала его жопой. Это же значит, что он весельчак, да?

– Это значит, что у него большая жопа!

Тариф поднял вторую бровь, поняв, в чем дело.

– А-а.

– Да уж, можно ошибиться, – хихикнул Овес и, выбравшись из седла, схватил Шакала за зад. – Тут и правда мясца хватает!

– Отвали нахрен! – Шакал шлепнул его по руке.

– Почему ты мне не сказал? – крикнула Блажка с вызовом прямо в его лицо.

– Я знал по имени только его, Иза! Не знал, как зовется его народ. До сих пор. Мы просто оказались на одной стороне в бою против Черного Чрева. Когда с ним было покончено, нам нельзя было задерживаться, но я понял, что они кочевники и чертовски хорошо дерутся в седле, поэтому предложил им отправиться в Уделье.

Блажка глубоко вздохнула и отстранилась. А потом заехала Шакалу по лицу.

Зарацены разразились новым смехом, когда он свалился на землю. Тариф смеялся громче всех.

– Он сказал, ты не упоминал о нас! – крикнула ему Блажка. – Тебе времени не хватило, что ли?

– Я знал, что ему нужно разрешение Гиспарты, чтобы сюда приехать! – ответил Шакал, не вставая, и вытер кровь с разбитой губы. – Мое имя только доставило бы им хлопот. И я не был уверен, что они придут.

– Я тебе говорила!

– Не говорила!

– …да!

– Ты уверена?

– Нет! Ну нахрен! – Блажка вонзилась пальцами в свои волосы.

Овес смеялся так громко, что у него перехватило дыхание.

Тариф подал Шакалу руку и помог встать.

– Нити Судьбы нельзя оборвать. Как оно и должно быть. – Его лицо стало серьезным, когда он снова посмотрел на Блажку. – Шакал мне не враг. И как я вижу, тебе тоже. А я обязан ему жизнью – это долг куда больший, чем перед Гиспартой.

– Ты обязан ему дважды, раз он не дал тебе сразиться с вождем, – проговорил Овес, вытирая глаза.

– Зарацены станут вашими союзниками в любой битве, – объявил Тариф. – Если вы нас позовете.

– Мы зовем, – ответила Блажка.

– Тогда покажите нам наш замок.

Блажка поручила Аламре показать Тарифу кастиль. Женщина прекрасно знала и крепость, и родной язык мужчины. Когда осмотр был завершен, он оставил половину своих воинов и уехал с остальными, чтобы начать подготовку зарацен к переезду. Блажка отправила Аламру с ним в качестве посланника.

– Первое время он, скорее всего, будет бояться, что сделал неправильный выбор, – сказала Блажка Аламре, седлая для нее лошадь. – Смотри, чтобы он оставался непоколебим. Но… постарайся не допустить, чтобы его жена перерезала ему горло. Или тебе.

Миловидная хилячная невозмутимо улыбнулась.

– За это не стоит переживать. Ключ к мужчине вроде Тарифа Абу Нусара – в его жене. Она и сделает его непоколебимым, так что мне нужно лишь склонить ее на вашу сторону.

Блажка, натянув подпругу, фыркнула.

– Ты пробыла с ним всего полдня. Ты не можешь знать наверняка.

– Скажите мне, вождь, когда вы поднимаете арбалет, сколько времени вам нужно, чтобы понять, что вы попадете в цель?

– Мгновение, – ответила Блажка.

Аламра позволила себе взгляд, полный самодовольства.

Когда зарацены уехали, в ворота вкатилась повозка, набитая сиротами. На облучке сидел Лодырь, управлявший варварами, и рядом с ним – Колючка. Остальные Ублюдки ехали сзади. Овес подъехал, чтобы помочь спуститься Колючке, Муро не отходил от трикрата ни на шаг, будто привязанный.

– Проследи, чтобы всех накормили и заселили, – сказала ему Блажка.

Шакал подошел к ней.

– Я спускался в свои старые покои.

Блажка улыбнулась. Он говорил о подземельях.

– Там уже не так людно, как перед нашим отъездом в Трикрепость, – заключил он.

От этой мысли у Блажки стало кисло во рту.

– О тех, кто явно сулил проблемы, я попросила позаботиться Колпака. Насчет остальных – посмотрим. Надеюсь, кто-нибудь из них поможет нам как следует разобраться с этими пушками.

– Тут и я бы помог, – вызвался Шакал. – Видел, как ими пользуются в Тиркании.

– Хорошо.

– Я бы тоже взглянул, – сказал им через плечо Лодырь, продолжавший распрягать повозку. Закончив, он передал свинов ожидавшему Бекиру и подошел. – На некоторых карнавалах, где я участвовал, тоже использовали немного черного пороха. На одном даже была фальшивая пушка.

– Тогда займитесь вдвоем, – предложила Блажка.

Лодырь взглянул на Шакала.

– Давай сходим посмотрим чуть позже? Мне нужно смыть пыль из горла.

– Вино и огневые смеси. – Шакал хихикнул. – Жду не дождусь.

– Ну, я имел в виду воду, но если хочешь, чтобы стало поинтереснее…

– Давай… начнем на ясную голову, а там посмотрим, как пойдет.

– Договорились. Вождь. – Лодырь кивнул Блажке, хлопнул Шакала по плечу и зашагал прочь.

– Осторожно, Шак, – сказала Блажка, когда тертый отошел достаточно далеко. – Рядом с ним и с Тарифом, Овес может приревновать.

Он отмахнулся.

– Овес такой же, как мы все. Повидал уже шлюх на своем веку. К тому же любой, кто приревнует к потерявшему то, что потерял Лодырь… должен быть чертовски мелочным сыном тяжака.

Блажка ответила на его улыбку. Она ненавидела то, что Шакал так долго отсутствовал, но ей нравилось, каким его сделал мир.

На следующее утро Блажка с восходом солнца вышла на крышу цитадели. Посмотрев на север, она сощурила правый глаз от яркого света. Она никогда не любила рассветы – они всегда приносили одно и то же искушение. Ее тянуло все бросить, и эта тяга подпитывалась трудностями, что сопровождали ее жизнь. Она ненавидела себя за это желание – поддаться слабости. Она ненавидела себя почти так же сильно, как ненавидела Ваятеля, и Мането, и Шишака, и всякого прочего урода, который заставил ее сомневаться в том, что она заслужила свое место в этом бесплодном краю. Вот и сейчас наступил очередной такой день.

Блажка посмотрела на зубец стены перед собой. И выпростав руку, ударила по кладке. Когда она отняла кулак, посыпалась известка и обломки камней. Она проследила за тем, как ветер сдул пыль с костяшек пальцев, унося ее прочь. Теперь она могла так же легко разбить любого врага. И все равно восход будил в ней старые желания. Призывал бросить эту жизнь, что проходила на грани непреодолимого.

Дорога, оставшаяся позади, была усеяна болью, сомнениями и жестокостью. Каждый шаг по ней служил вызовом. И все же она привела Блажку к такой власти, что ей больше не стоило бояться ни одного живого существа. Но как же ее собственный народ? Защищать его, сражаться за него – было чудовищно трудной задачей. Она могла сокрушить их врагов, но осколки стольких битв все равно были способны уничтожить тех, кого она любила, и оставить ее на коленях перед кучей их трупов. Ее сила никак не могла облегчить бремя заботы о стольких жизнях. Дорога впереди пугала ее, но она не могла поделиться своим страхом с теми, кого ей предстояло вести.

Только не с ними.

Блажка подошла к голубятне, расположенной на вершине цитадели, и широко распахнула дверцу. Птицы, сидевшие внутри, их было не меньше двух дюжин, суетливо взмыли в воздух. Все полетели на север, каждая с одинаковым посланием. Блажка написала его столько раз, что выучила наизусть.

«Вы зовете нас полукровками. Вы зовете нас грязнокожими. Вы зовете нас пепломазыми. Вы зовете нас так из ненависти. Как вы станете нас называть, когда научитесь нас бояться?»

Блажка смотрела на небо, когда ее вызов улетел в Гиспарту. И прошептала новому дню:

– Вот и узнаем.

Благодарности

Работа над этой книгой заняла более двух лет. За это время список людей, которые поддерживали меня, стал длиннее – в отличие от моей памяти. Приношу извинения тем, кто заслужил упоминания, но не нашел его здесь. Не стесняйтесь присылать мне сообщение в духе: «Какого хрена, мужик?»

Во-первых, я должен выразить огромную благодарность моему бесконечно терпеливому редактору, Джулиану Павиа. Он прошел со мной через то, что можно назвать не иначе как приступом (или парочкой) «черновикового безумия». Все классические сомнения и страхи относительно сиквела ударяли со всей силой, но я не получал ни осуждений, ни обвинений, несмотря на головную боль от переносов даты выхода книги. Джулиан, спасибо за все твое понимание и помощь в том, чтобы донести до читателей лучшую версию этой истории.

Также я очень признателен остальным блестящим ребятам из «Краун» – Анжелине, Кейтлин, Стейси, Лэнсу и всем, кого я, может быть, и не знаю. Я до сих пор испытываю благоговейный трепет перед тем, сколько преданных делу профессионалов работают на благо ездоков-полуорков.

По другую сторону Атлантики – спасибо Анне, Джеймсу, Назии, Эмили и всей команде британского «Орбита»! Вы, ребята, своим заразительным увлечением этой серией превратили свой уголок мира в чертовски воодушевленное копыто.

Спасибо Джули Уилсон из PRH Audio за то, что привела Гарри Ненгла и Уилла Демрона продюсировать аудиокнигу «Серые ублюдки». Все вы проделали потрясающую работу!

Мне повезло заручиться сочувствием Джозайи Банкрофта. Как и у оказавшего на меня большое влияние Роберта Говарда, у меня есть друг-писатель, который понимает, что это путешествие из себя представляет (и в хорошем, и в плохом смысле). Хотя, честно говоря, мой друг по переписке куда круче Лавкрафта[4].

Тем из вас, кто щеголяет в футболках «Серых ублюдков», – респект за дополнительную (и наглядную!) поддержку. Эти достойные полуорков дизайны сделал талантливый Иен Лино, и мне здорово повезло, что его талант проявился на этом бренде.

Большое почтение моему покойному прадеду, Чарльзу Артуру Френчу-младшему. Спасибо за то, что научил меня лучше понимать глухих и показал почти сверхчеловеческие способности чтения по губам.

Я в долгу перед блестящим в своей скверности писателем Джессом Буллингтоном за имя Блажкиного свина.

Еще я украл у Майка «Эвереста» Эванса (по его просьбе) Темного Свина, добавив его к канону Уделья. Твое здоровье, дружище!

«Серым ублюдкам» повезло обрести ряд невероятных заводил в книжных магазинах, самые заметные из которых – Виктория из «Загадочной галактики» и Бет из «Пауэллс». Спасибо, что советовали книгу каждому, кто не сбежал после затравки… и за то, что преградили дорогу тем немногим, кто сбежал.

Джим Ходжсон, жду не дождусь увидеть тебя в следующем сезоне «Чужестранки». Скучаю по твоему мускусу.

Благодарю доктора Алерона Конга и доктора Дейвиса Ашуру за подтверждение моих догадок о выживании после кастрации.

Также в последнее время стадо модным приподнимать шляпу перед Дирком Эштоном. Наверное, это потому, что он самый добрый человек в литературном мире. Или же подлый злодей. Смотря кто спрашивает. Но мне он всегда был верным союзником, поэтому сочтем его искренним и милым.

Вас, задолго до «Живи в седле», у нас с тобой было другое приветствие. Как всегда, мой друг, – Будем живы!

Марк Лоуренс, десятина моей души едет к тебе с курьером.

Роб, спасибо, принимаешь меня как есть, всегда проверяешь и держишь на плаву.

Ежедневная поддержка, которую я получаю от родных, ошеломительна. Мама, от тебя эта книга получила пример стойкости, сочувствия, упорства и милосердия, – пример длиною в жизнь. Ты становишься лучше, когда те, кого ты любишь, переживают худшее, и это счастье и это бремя ты несешь всю жизнь, как никто другой. Папа, я, может, и не всегда просил тебя о помощи, но я знаю, что могу и что, когда попрошу, ты отдашь мне все и даже больше. Уайетт, ты еще мал, чтобы читать эту книгу, но вот одно слово для тебя: КАКА. Ты – сокровище моей жизни. Лиза, лучше всего выразить благодарность тебе я могу так: мы, наконец, ее закончили. Спасибо, что закопалась в нее и сохранила рассудок, даже когда я сходил с ума. Люблю вас всех.

В этом году я наконец встретился воочию с моим агентом Кэмерон Макклюр. Мы вместе устроились в окопе и вступили в ближний бой, работая над этой книгой, особенно в последние месяцы, когда дела шли совсем плохо. Кэмерон, ты лучший агент в своем деле, потому что ты гораздо больше, чем агент. Ты соратник, советник, наставник, доверенное лицо и невероятная подруга. Ты не способна на пустую болтовню и не терпишь ее от меня. Есть только одно копытное имя, достойное тебя. Спасибо, что ездишь со мной, Вождь.

И наконец, спасибо всем читателям. Без вас эта мечта бы развеялась. Я бесконечно благодарен каждому из вас.

Оставайтесь в седле, полуорки!

Джонатан

Об авторе

Джонатан Френч живет в Атланте с женой и сыном. Он заядлый читатель комиксов, опытный бросальщик кубиков странной формы и серийный посетитель конвентов.

Примечания

1

Cortejo (исп.) – дамский угодник (Здесь и далее – прим. пер.).

2

Старинная испанская монета.

3

Гарига – низкорослые заросли вечнозеленых кустарников.

4

Американские классики фэнтези и хоррора Роберт Говард (1906–1936) и Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) были друзьями по переписке и обменялись сотнями писем, но ни разу не встретились лично.

Content

Джонатан Френч
Реальные ублюдки
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Благодарности

Об авторе

Примечания