Джин Вулф

Пятая голова Цербера

Деймону Найту, который одним запоминающимся июньским вечером 1966 года вырастил меня из бобового зернышка.

© К. Сташевски, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пятая голова Цербера

Когда плюща побеги под снежной пеленой,

Лишь филин ухает почти над головой,

Пока волк жрет волчат своих.

Сэмюэль Тейлор Кольридж, «Сказание о Старом Мореходе»

Когда я и мой брат Дэвид еще были детьми, нас заставляли ложиться в постель рано, не спрашивая на этот счет нашего мнения. Летом такое случалось особенно часто, и время сна наступало порой еще до захода солнца; а так как наша общая спальня размещалась в восточном крыле здания и широкие окна, выходившие во двор, были обращены к западу, жесткий розовато-красный свет струился по комнате целыми часами, пока мы лежали, наблюдая за пострадавшей от отцовских опытов обезьянкой, что корчила смешные рожи на парапете, или беседуя друг с другом на языке жестов.

Спальня находилась под самой крышей, а ее окна были снабжены коваными железными ставнями, открывать которые нам воспрещалось. Вероятно, причиной запрета были опасения, что в одно дождливое утро (когда только и могли мы надеяться, что разбитый на крыше сад наконец-то опустеет) взломщик сбросит вниз веревку и проберется внутрь. Конечно, в намерения этого гипотетического вора, отличавшегося, надо признать, изрядной отвагой, не входило бы просто выкрасть нас. Дети, будь то мальчики или девочки, в Порт-Мимизоне ценились невысоко; я знал об этом со слов отца, который тоже когда-то торговал ими, а потом забросил это дело, не приносившее прибылей. Ходили слухи – не знаю, сколько в них было правды, – что в городе работает некий специалист очень высокого класса, способный удовлетворить, за соответствующее вознаграждение, почти любую прихоть заказчика, в частности, доставить ему в считаные часы смуглую рыжеволосую худышку или такую же толстушку, а может, светловолосого мальчика вроде Дэвида или же бледного, темноволосого, кареглазого, каким был я. Дети бедняков или просто равнодушных к своим отпрыскам родителей составляли его основную добычу.

Однако тот воображаемый смельчак, который бы дерзнул выкрасть нас, не мог бы рассчитывать на выкуп, даром что во многих кварталах города мой отец пользовался славой исключительного богача. Причины этого были разнообразны. Начать с того, что немногим вообще было известно о нашем существовании, а те, кто знал, искренне считали, что отцу мы безразличны. И вновь я затрудняюсь сказать, насколько были эти слухи близки к истине. Во всяком случае, отец ни одним своим поступком не дал мне повода опровергнуть их, хотя в те времена я, конечно, еще не помышлял о том, чтобы убить его. Если же и эти соображения не кажутся вам достаточными, примите во внимание, что всякий, кто понимает общество, где он стал, возможно, наиболее постоянным элементом, осознал бы, что, уже вынужденный давать большие взятки тайной полиции, он останется открыт перед тысячей подобных атак, единожды поддавшись вымогательству. Это, да еще страх, в котором он наверняка жил, и стало, полагаю, основной причиной, по которой нас так никогда и не украли.

Железный ставень (в той самой детской спальне, где я сейчас пишу эти строки) выкован в форме асимметричного ивового куста, и в моем детстве он часто зарастал серебристой бругмансией (давно выкорчеванной). Мне тогда хотелось, чтобы бругмансия наконец закрыла окно полностью и впредь заслоняла бы от нас солнце, когда мы силились уснуть, но этого так и не произошло, потому что Дэвид, чья кровать стояла у окна, то и дело отламывал ее ветви и делал себе из четырех-пяти штук свирель. Пение свирели, становившееся все громче, в конце концов привлекало внимание нашего наставника Мистера Миллиона. Мистер Миллион всегда появлялся в комнате как бы из ниоткуда, совершенно бесшумно, катясь на широких колесах по щербатому полу, пока Дэвид притворялся заснувшим. Свирель Дэвид благоразумно прятал под подушку, в стол или даже под матрац, однако Мистер Миллион всегда находил ее и отнимал. Я так и не удосужился выяснить, что потом происходило с этими свирельками, отобранными им у Дэвида, – до самого последнего дня, хотя в тюрьме, слушая рев ветра или пурги за стеной, я занимал свой разум тем, что пытался разрешить эту загадку. Мистеру Миллиону не было свойственно стремление что-то сломать, выбросить, уничтожить – не мог он, значит, поступить так и с этими безделушками, разломив их или выкинув через окно в патио. Я очень хорошо представляю себе то смешанное с сожалением выражение, которое отображало лицо на его головном экране (в тот момент очень напоминавшее лицо отца), когда он вытаскивал свирельки из тайника, затем разворачивался и выплывал из комнаты. А что же он делал с ними затем?

Вчера я наконец вспомнил. Мы с ним проговорили некоторое время, а когда я смотрел ему вслед, наблюдая за его плавным, неспешным, но неудержимым перемещением к дверному проему, мне показалось, что нечто, какая-то характерная для давних лет деталь, исчезло бесследно. Я смежил веки и постарался как можно тщательнее припомнить, что же это могло быть, заранее отбросив всякие скептические настроения, и в конце концов доискался его: то был краткий металлический просверк над головой Мистера Миллиона.

Как только я это понял, то сразу догадался, с чем эта вспышка могла быть связана: то было краткое движение металлической руки вверх, словно он салютовал мне на прощание. Более часа я строил дальнейшие догадки относительно смысла такого жеста и пришел к малопродуктивному выводу, что, в чем бы он ни состоял, время стерло все его мотивы. Я попытался припомнить, не было ли в не столь уж отдаленном прошлом в коридоре, смежном с нашей спальней, каких-то ныне исчезнувших предметов: занавески, шторы, жалюзи, какое-то бытовое устройство, которое требовалось включить перед уходом, в общем, что-то, могущее объяснить этот жест. Но там не было ничего. Тогда я вышел в коридор и подверг тщательному осмотру пол и все следы, что на нем оставляла мебель, затем попробовал обнаружить крючки или гвозди, вбитые в стены за старыми гобеленами. Я задрал голову и осмотрел антресоли и потолок. И наконец, по истечении почти часа поисков, я оглядел саму дверь и заметил то, чего не замечал, проходя здесь тысячи раз прежде: как и все остальные двери в этом очень старом доме, эта состояла из сколоченных между собой панелей, и одна из них, игравшая роль притолоки, выступала из стены достаточно далеко, чтобы образовалось нечто вроде полочки.

Я вытащил в прихожую кресло и забрался на него. Полочку покрывал густой слой пыли, а в нем были погребены сорок семь свирелек моего брата и еще какая-то чудная мешанина маленьких предметов. Некоторые из них я помнил отчетливо, но о других был бессилен извлечь хоть какую-то информацию из недр своего сознания… Вот голубоватое в коричневую крапинку яйцо синей певчей птички, свившей гнездо у нашего окна – вероятно, кто-то из нас с Дэвидом разорил гнездо лишь затем, чтобы добыча в конце концов была конфискована Мистером Миллионом, но я этого эпизода совершенно не помню. А вот и сломанная головоломка, похожая на скопированное в бронзе переплетение внутренностей какого-то маленького животного; и еще одно чудесное воспоминание посетило меня, когда я увидел ключ – один из тех огромных, покрытых причудливой инкрустацией ключей, которые продавались ежегодно и давали в течение этого года своему обладателю право посещать определенные комнаты городской библиотеки после ее закрытия. Я предположил, что Мистер Миллион отобрал его у меня, обнаружив, что мы используем его как игрушку. Но как прекрасны теперь эти воспоминания!

Я знал, что у отца есть собственная библиотека, перешедшая ныне в мою собственность, но входить туда не имел права. Я смутно припоминаю, как стоял перед высоченной резной дверью, но не могу представить, как мал был тогда. Пока я глядел на нее, дверь распахнулась, изувеченная мартышка на плече моего отца прижалась к его ястребиному лицу, а ниже я увидел черный вязаный шарф и красный домашний халат. Еще дальше были бесчисленные стеллажи, уставленные книгами и заваленные исчерканными блокнотами, а за вертящимся зеркалом располагалась лаборатория, откуда шел отвратительный запах формальдегида. Я не могу припомнить, что он сказал и кто получил взбучку в тот раз – я или кто-нибудь еще, но отчетливо помню, как дверь закрывается, и одетая в розовое женщина, согнувшись так, чтобы ее прекрасное лицо оказалось на одном уровне с моим, заверяет меня, чтобы я не смел сомневаться, что все эти книги написаны моим отцом.

Как я уже сказал, нам с Дэвидом воспрещалось заходить туда; но, как только мы чуть подросли, Мистер Миллион начал дважды в неделю устраивать нам экскурсии в городскую библиотеку. Это были чуть ли не единственные случаи, когда нам было дозволено покидать дом, и поскольку наш наставник не любил втискивать суставчатые сочленения своего корпуса в машину, взятую напрокат, а веса его туши не выдержал бы ни один портшез, прогулки совершались пешком. Таким образом, в течение довольно долгого времени дорога в библиотеку оставалась единственной известной мне частью города. Пройти три квартала вниз по Салтимбанк, улице, на которой стоял наш дом, повернуть направо на рю д’Астико, прямо к рынку рабов, за ним миновать еще квартал – и мы у библиотеки. Ребенок, затрудняющийся различить необыкновенное и обыденное, как правило, воспринимает самые невероятные вещи совершенно спокойно и находит особый интерес в том, чему взрослый не уделил бы никакого внимания; и так мы, будучи очарованы залежами фальшивого антиквариата в кишащих мошенниками дебрях рю д’Астико, скучали, когда Мистер Миллион неизменно задерживался не менее чем на час на рынке рабов. Он был невелик, ведь Порт-Мимизон не считается крупным торговым центром; между торговцами и их товаром часто существовали самые дружественные взаимоотношения, благодаря которым рабы переходили от одного владельца к другому, ни о чем таком не подозревавшему, а в промежутках снова и снова возвращались к своему изначальному обладателю. Мистер Миллион покупал нам жареный хлеб, и мы грызли его, нетерпеливо постукивая пятками одна о другую, пока он пристально смотрел на базарную толпу, неподвижный, безмолвный, выглядывая в ней что-то известное только ему одному. А были там носильщики портшезов, чьи ноги бугрились узловатыми мускулами, банщики, с которых пот лил ручьями, закованные в кандалы гладиаторы, чьи глаза туманились дурманной дымкой или сверкали бессильной яростью, повара, слуги и сотни других. Но нам с Дэвидом все они были неинтересны, мы тяготились ожиданием минуты, когда сможем снова направиться в библиотеку.

Это величественное здание, выстроенное без оглядки на затраты в те давние времена, когда французский был официальным языком колонии, прежде занимали многочисленные правительственные учреждения. Парк, изначально окружавший ее, был трудами коррумпированных чиновников сведен подчистую, и теперь библиотека господствовала над окружающими лавчонками и постоялыми дворами. Узкий стреловидный переход вел нас к парадным дверям. Стоило оказаться внутри, и вся безобразная нищета куда-то исчезала, растворяясь в порядком обшарпанном, но несомненном великолепии. Главный зал был увенчан куполом. Вдоль стен самого купола обвивался спиральный балкон, уставленный основными книжными фондами. Все это богатство уходило ввысь не менее чем на полтысячи футов, и самый малый осколок каменного неба мог убить библиотекаря на месте. Мистер Миллион с достоинством прокладывал себе путь вверх по спиральным виткам, и тут уж мы с Дэвидом давали себе волю – в два счета обгоняя его, уносились вверх, пока, оказавшись на несколько полных шагов спирали дальше, не оставались предоставлены сами себе. Когда я был еще сравнительно мал, мне часто приходила в голову мысль найти здесь труды моего отца – ведь если, как утверждала та дама в розовом, он написал столько книг, что они с трудом умещаются в большую комнату, то некоторые из них наверняка могут оказаться и здесь. Поэтому я решительно карабкался по балкону, пока не добирался почти до самого купола, и там неизменно обнаруживалось что-нибудь новое и интересное. Полки уходили много выше моего роста, однако, убедившись, что за мной никто не наблюдает, я без колебаний забирался по ним, как лазал бы по деревьям или лестницам, расталкивая книги в поисках места мыскам своих коричневых сапожек, сбрасывая их на пол, где они и оставались вплоть до моего следующего визита, красноречиво свидетельствуя, что библиотечные слуги отлынивают от своих обязанностей и избегают карабкаться по длинному крутому балкону.

Вполне естественно, что самые верхние полки пребывали уже в совершеннейшем раздрае. Но – увы! – когда я в один прекрасный день добрался до самой высокой из них, то там, под толстым слоем пыли, не обнаружилось ровным счетом ничего, кроме книги очевидно астрономического содержания, написанной каким-то немцем и озаглавленной «Звездолет длиною в милю»[1], разрозненного номера «Понедельника ли, Вторника»[2], подпертого книгой о покушении на Троцкого, и томика рассказов Вернора Винджа.

Эта последняя книга была такой старой, что переплет чуть ли не крошился в моих руках, и попала туда, вероятно, по ошибке какого-то давно умершего библиотекаря, который прочитал потускневшую надпись на обложке «В. Виндж» (V. Vinge) как «Уиндж» (Winge) [3].

Я так и не нашел ни одной книги отца, но и не пожалел о восхождениях под купол. Если Дэвид соглашался взобраться туда вместе со мной, мы с ним гоняли наперегонки по склону балкона или съезжали по перилам навстречу медленно продвигавшемуся Мистеру Миллиону, обсуждая между делом возможность покончить с ним, обрушив на его башку увесистую копию какого-нибудь произведения искусства. Если же Дэвид отдавал предпочтение своим собственным занятиям и оставался внизу, я забирался под самый купол, где, утвердившись на хлипком железном карнизе, бывшем не шире любой из тех книжных полок, по которым я имел обыкновение лазать, обозревал окрестности, открывая поочередно каждое из окошек, прорезанных в железной, но столь тонкой стене, что, просунув голову через последнее из них, я мог почувствовать себя полностью там, снаружи, где свистел ветер, кружились птицы и плавно уходила вниз запачканная их пометом поверхность купола.

Повернув голову на запад, я мог видеть наш дом – ибо он был выше окружавших его зданий, а на крыше росли приметные апельсиновые деревья. На юге виднелись мачты заходивших в гавань морских судов, а в ясную погоду и в подходящее время дня я мог даже различить белые гребешки приливных волн, гонимых Сент-Анн между полуостровами, называвшимися Большой Палец и Указательный Палец. (А однажды – это я помню очень ясно – я увидел, посмотрев на юг, исполинский водяной гейзер, сверкавший в солнечных лучах и отмечавший приводнение звездолета.) К востоку и северу располагались различные городские постройки, крепость, центральный рынок, за ними же простирались леса и высились горные цепи.

Однако рано или поздно, соглашался Дэвид сопровождать меня или нет, Мистер Миллион призывал нас назад. После этого мы плелись за ним в одно из крыльев библиотеки, чтобы осмотреть научную коллекцию – это означало подбор учебных книг. Мой отец хотел, чтобы мы в совершенстве освоили биологию, химию и антропологию, и Мистер Миллион, в свою очередь, оставался доволен лишь тогда, когда мы оказывались в состоянии вести диспут по любой из тем, имевших отношение к этим наукам, на вполне сносном или даже профессиональном уровне. Я предпочитал науки о жизни, но Дэвид склонялся более к иностранным языкам, литературе и правоведению, и так вышло, что в конечном счете мы нахватались понемногу и того, и этого, да еще астрономии, психологии и кибернетики.

Выбрав книги, необходимые нам для занятий в течение нескольких ближайших дней, и позволив нам также взять что-то и для внеклассного чтения, Мистер Миллион обычно уводил нас в какой-нибудь тихий безлюдный уголок одного из читальных залов, где было достаточно места, чтобы разместить его суставчатое металлическое тело на стульях, утвердить их вокруг стола или же расположить так, чтобы не загромождались проходы. Обозначая формальное начало урока, он делал перекличку, и мое имя всегда называлось первым; я поспешно отвечал: «Здесь».

– Дэвид?

– Здесь. – У Дэвида на коленях лежит книжка с картинками – сборник адаптированных пересказов «Одиссеи», и Мистер Миллион ее не видит, а Дэвид тем временем изображает неподдельный интерес к уроку; солнечный луч пронизывает теплый пыльный воздух, падая через высокие створки окон на столешницу.

– Вы оба заметили каменные инструменты в зале, через который мы прошли несколько минут назад?

Мы киваем: каждый надеется, что ответит другой.

– Они изготовлены на Земле или на нашей планете?

Это коварный, но в общем-то легкий вопрос. Дэвид отвечает:

– Ни там ни тут. Они пластиковые. – И мы хихикаем.

Мистер Миллион терпеливо отвечает:

– Да, это, без сомнения, пластиковые имитации, но откуда же в таком случае взялись оригиналы? – Его лицо, столь похожее на лицо моего отца, но, как в те времена мне казалось, способное принадлежать только ему, было лишенным всякого выражения, холодным и отстраненным, ни заинтересованным, ни скучающим.

Дэвид отвечает:

– Они сделаны на Сент-Анн. – Сент-Анн – планета-сестра нашей, они обращаются вокруг общего центра масс, пока мы летим вокруг солнца. – В книгах написано, что так было, и до сих пор, может статься, аборигены там такие делают – а тут аборигенов никогда не было.

Мистер Миллион кивает и поворачивает свое неосязаемое лицо ко мне.

– Чувствуешь ли ты, что эти каменные инструменты занимали центральное место в жизни их создателей? Отвечай «нет».

– Нет.

– Почему?

Я отчаянно думаю, Дэвид не только не помогает мне, но еще и пинает меня под столом.

– Говори. Отвечай сразу.

Снисходит озарение.

– Но ведь разве это не очевидно? (Всегда хорошо начинать с такой формулы, даже если ты вовсе не уверен, что это возможно.) Во-первых, у аборигенов здесь не было достаточно хороших орудий труда, поэтому как те изделия могут принадлежать им? Вы можете сказать, что они нуждались в обсидиановых наконечниках для стрел и костяных рыболовных крючках, но это неверно: гораздо проще им было бы отравить воду соком известных им растений, а для примитивных народов самый надежный способ ловить рыбу – верши да сети из сыромятной кожи или растительных волокон. Точно так же ловушки или травля с помощью поджогов эффективнее, чем охота; и тем более не нужны каменные инструменты для сбора ягод, корневищ съедобных растений и всего, что наверняка было их самой важной пищей; коротко говоря, эти каменные штуки оказались здесь под стеклом витрины потому, что силки и сети давно сгнили, а каменные изделия остались, поэтому люди, смысл жизни которых подчинен их изучению, притворяются, что они важны.

– Хорошо. Дэвид? Будь оригинален, пожалуйста. Не повторяй того, что услышал сейчас.

Дэвид поднимает взгляд от книги, его синие глаза светятся презрением к нам обоим.

– Если бы вы спросили их, они бы ответили вам, что́ для них действительно важно: их магия, их религия, песни, которые они пели, и традиции их народа. Они убивали своих жертвенных животных осколками морских раковин, острых, как бритвенные лезвия, и не позволяли мужчинам иметь детей, пока они не выдержат испытание огнем, калечившее их на всю жизнь. Они жили в единении с лесными деревьями и топили младенцев, чтобы почтить духов своих рек. Вот что имело значение.

У Мистера Миллиона не было шеи, потому кивнуло только лицо, отображенное на его экране.

– Теперь мы обсудим человечность этих аборигенов. Дэвид начинает и отрицает.

(Я пинаю его, но он поджал свои крепкие веснушчатые ноги или спрятал их за ножки стульев: это жульничество.)

– Человечность, – говорит он самым убедительным голосом, – в истории человека ведет начало от того, что мы условно можем именовать Адамом, то есть изначального представителя такого земного рода; а если вы двое этого не понимаете, вы идиоты.

Я жду продолжения, но он закончил. Чтобы дать себе время подумать, я говорю:

– Мистер Миллион, нечестно позволять ему обзываться во время диспута. Скажите ему, что тогда это не спор, а свара, верно?

Мистер Миллион говорит:

– Не затрагивай личности, Дэвид. (Дэвид уже рассматривает картинки в главе, посвященной стычке циклопа Полифема с Одиссеем, и явно надеется, что я буду продолжать долго. Я почувствовал вызов себе и решил дать бой.)

Я начинаю:

– Аргумент, что вести происхождение человека нужно от этого земного вида, не является с очевидностью верным и не дает простора для дальнейших размышлений, поскольку существует возможность, что аборигены Сент-Анн были потомками некоей ранней волны человеческой экспансии – той, что, вероятно, старше гомеровских греков.

Мистер Миллион мягко замечает:

– На твоем месте я обратился бы к более достоверным аргументам.

Тем не менее я затрагиваю этрусков, атлантов, а также вдохновенно рассказываю об упорстве и экспансионистских помыслах гипотетической технологической культуры, населявшей континент Гондвану. Когда я заканчиваю, Мистер Миллион говорит:

– Теперь поменяйтесь: Дэвид утверждает и не повторяется.

Мой брат, конечно же, смотрит в книгу, вместо того чтобы слушать наставника, и я воодушевленно пинаю его, ожидая замешательства, но он говорит:

– Аборигены относятся к человеческому роду, потому что они все мертвы.

– Объясни.

– Будь они живы, было бы опасно позволить им присоединиться к нам, потому что они начали бы требовать всяких товаров и привилегий для себя; с мертвыми иметь дело куда интереснее, поэтому первопоселенцы истребили их всех.

Ну и так далее. Солнечный блик путешествует через красную с черными прожилками столешницу – как путешествовал уже сотни раз. Мы выйдем через одну из боковых дверей и пройдем по заброшенной площадке между двух корпусов библиотеки. Там валяются пустые бутылки и разнообразные клочья бумаги, занесенные ветром, и однажды мы обнаружили там мертвеца в ярких лохмотьях, через ноги которого мы, мальчишки, взялись восторженно прыгать, пока Мистер Миллион молча не объехал его. Когда мы выйдем из двора на узкую улочку, горны крепостного гарнизона (поющие теперь так далеко) позовут солдат на вечернюю мессу. На рю д’Астико фонарщик уже возьмется за дело, а лавки опустят железные шторы. Тротуары, волшебным образом очистившиеся от заваленных хламом торговых лотков, кажутся широкими и голыми.

Наша собственная Салтимбанк-стрит изменится, когда прибудут первые клиенты. Седоголовые добродушные мужчины приводят юношей и мальчиков, красивых и мускулистых, но чуть перекормленных; молодые люди отпускают несмелые шуточки и улыбаются превосходными белыми зубами. Эти всегда являются первыми, и пока я не стал чуть старше, то всегда задумывался, почему они приходят так рано: потому ли, что седовласые хотят и получить удовольствие, и успеть выспаться; или потому, что они знают, что юноши, которых они приводят в заведение моего отца, после полуночи будут сонными и раздражительными, как не уложенные вовремя дети. Мистер Миллион не хотел, чтобы мы пользовались садовыми аллеями после заката, поэтому нам приходилось входить через парадное вместе с седовласыми, их племянниками и сыновьями. Садик размером не больше маленькой комнатушки примыкал к лишенному окон фронтону дома. В нем имелись: могилообразные терновые клумбы; маленький фонтан, чьи струи падали на непрестанно звеневшие стеклянные палочки, нуждавшиеся в постоянной защите от бродячих уличных мальчишек; железная трехголовая собака, чьи лапы давно скрылись под ковром мха. Думаю, что из-за этой статуи наш дом и получил свое имя – La Maison du Chien, хотя это могло иметь отношение и к нашему родовому имени [4]. Три головы были гладкими и могучими, с заостренными мордами и ушами. Первая рычала, средняя созерцала открывавшийся ей мирок сада и кусочек улицы с вежливым, терпеливым интересом. Третья, та, что ближе к кирпичной дорожке, ведущей к парадным дверям, заговорщически ухмылялась – я не могу подобрать более подходящих слов; и в обычае у клиентов моего отца было похлопывать ее между ушами, когда они выходили из дома. Пальцы гостей отполировали межушие третьей головы до гладкости черного стекла.

Таков был мой мир в течение первых семи с половиной лет моей жизни. Почти все мои дни проходили в маленькой классной комнатке, где властвовал Мистер Миллион, а вечера и ночи – в безмолвной спальне, отведенной для игр и шуточных потасовок. Иногда, как уже сказано, я посещал библиотеку, а еще реже бывал в каких-нибудь иных местах. Иногда я смотрел сквозь раздвинутые ветви бругмансии, как в нижнем дворике прогуливаются девушки в сопровождении своих клиентов, или же слушал их разговоры, доносившиеся из сада на крыше, однако все это меня не слишком занимало. Мне было известно, что распоряжавшийся всем в доме высокий человек с узким, похожим на мотыгу лицом, к которому девушки и служанки обращались «мэтр», – мой отец. Я также знал, что где-то существует одна женщина, очень странная, вселявшая в слуг ужас, по имени «мадам», однако она не приходилась матерью ни мне, ни Дэвиду, а также не была женой моего отца.

Вся эта жизнь, все мои мальчишеские годы, то, что можно было назвать детством, окончилась в один ничем не примечательный вечер, когда Дэвид и я отправились спать. Кто-то дернул меня за плечо и окликнул, но не Мистер Миллион, а другой человек, сморщенный горбун в потрепанной красной ливрее.

– Он хочет тебя видеть, – сообщил посланник, – вставай.

Я встал, и он увидел, что на мне нет ничего, кроме ночной пижамы. Это явно не предусматривалось данным ему заданием, и несколько мгновений я простоял, щурясь и позевывая, пока он колебался, как поступить.

– Оденься и причешись, – сказал он наконец.

Я повиновался, надев черные бархатные штанишки, в которых проходил весь день, а также (не знаю, чем было подсказано такое решение) новую чистую рубашку. Комната, куда он привел меня по пустынным коридорам, где и след простыл самых поздних клиентов, а также через иные залы и переходы, грязные, пыльные, заваленные крысиным пометом – туда ни один посторонний не допускался, – была та самая, на которую я наткнулся когда-то, с высокой резной дверью, перед которой мне читала мораль женщина в розовом. Я никогда не был внутри, но вот мой проводник постучал в дверь, и она отворилась раньше, чем я успел осознать происходящее.

Мой отец закрыл дверь, оставив меня стоять, отошел подальше и опустился в огромное кресло; на нем была та одежда, в которой я чаще всего его видел – красный халат и черный шарф, длинные густые черные волосы были зачесаны назад. Он смотрел на меня. Я помню, что мои губы дрожали – так сильно я сдерживался, чтобы не заплакать.

– Что же, вот ты и пришел, – промолвил он наконец, когда так прошло уже некоторое время, – и как мне называть тебя?

Я назвал ему свое имя, но он покачал головой:

– Нет, это не подходит. Когда ты здесь, со мной, у тебя должно быть свое особое имя, тайное. Выбери его сам, если у тебя есть такое желание.

Я молчал, потому что мне казалось совершенно непостижимым, как можно обращаться ко мне иначе, нежели при помощи этих двух слов, составлявших мое имя и бывших у меня предметом неизъяснимого, почти мистического поклонения.

– Хорошо, я сам выберу его, – сказал мой отец. – Ты будешь зваться Номер Пять. Подойди ко мне, Номер Пять.

Я так и сделал, и он произнес:

– Теперь мы сыграем в одну игру. Я буду показывать тебе картинки, а ты, все то время, пока будешь смотреть на них, должен о чем-то говорить. Рассказывать о том, что ты видишь на картинках. Если ты говоришь, ты выиграл, а если ты прервешься даже на секунду, то ты проиграл. Понятно?

Я сказал, что да.

– Отлично. Я знаю, что ты умный мальчик. Думаю, уместно сейчас сказать тебе, что Мистер Миллион присылает мне все записи разговоров с тобой и все отчеты об уроках и экзаменах. Ты догадывался об этом? Нет, лучше так: ты когда-нибудь задумывался, что он делает с этими записями?

– Я полагал, что он их выбрасывает, – ответил я, и мой отец наклонился ко мне, пока я говорил, что мне тогда весьма польстило.

– Нет. Они все собраны у меня тут, – он нажал какую-то кнопку, – и теперь помни, что ты должен все время говорить.

Но в первые несколько мгновений я был слишком удивлен, чтобы говорить. Словно по мановению волшебной палочки, в комнате возник мальчик намного младше меня, и разрисованный деревянный солдатик почти с меня ростом. Я коснулся их и обнаружил, что они бесплотны, точно воздух.

– Ну скажи что-нибудь, – напомнил отец, – что ты думаешь об этом, Номер Пять?

Конечно, я в первую очередь подумал о солдатике, и так же поступил малыш на картинке, выглядевший теперь годика на три. Он проковылял сквозь мою руку, как призрак, и попытался свалить фигурку. Я понял, что это такое. Это были голограммы – трехмерные изображения, образуемые интерференционным перекрыванием двух световых пучков. Все рассказы о них в моем учебнике физики казались мне крайне скучными, поскольку иллюстрировались плоскими рисунками шахматных фигур; теперь же прошло некоторое время, прежде чем я отождествил эти шахматные фигурки с привидениями, гуляющими в полночь по отцовской библиотеке. Мой отец терпеливо повторял:

– Говори. Скажи что-то. Опиши, что ты чувствуешь. О чем сейчас думает малыш?

– Ну, мальчику просто нравится этот большой солдатик, и он хочет сбить его на пол, если получится, потому что он понимает, что это всего лишь игрушка, но он не может смириться, что тот выше его… – Я проговорил очень долго, может быть, несколько часов. Солдата сменили игрушечные пони, кролик, тарелка супа с крекерами; но центральный персонаж каждой из сценок оставался неизменным, это был трехлетний мальчик. Когда горбун в красной ливрее явился снова, чтобы отвести меня в постель, я устал так, что горло заболело, а голос совсем охрип. Той ночью я видел сны, в которых маленький мальчик занимался то одним делом, то другим, и в этих видениях его личность странным образом наложилась на меня с моим отцом, а иногда я даже представлялся самому себе третьим наблюдателем, изучающим с некоторого расстояния нас обоих: наблюдаемого и того, кто его наблюдает.

Следующей ночью я заснул почти сразу же, как Мистер Миллион позволил нам идти в спальню, и успел лишь мысленно поздравить себя с этим. Но вскоре явился горбун, чтобы разбудить Дэвида. Я проснулся, но не подал виду, поскольку мне вдруг пришло в голову, что в противном случае он может забрать и меня; в те минуты на грани сна и бодрствования это казалось вполне возможным. Я проследил, как мой брат одевается и наскоро ерошит свои всклокоченные волосы в подобие прически. Когда он вернулся, я спал уже по-настоящему и не смог узнать, каково пришлось ему, пока Мистер Миллион не оставил нас, по своему обыкновению, в одиночестве на время завтрака.

Я пересказал Дэвиду свои впечатления, но то, что он поведал мне, было просто зеркальным отображением моего собственного вечера. Ему тоже показали голограммы, причем, по-видимому, те же самые: деревянный солдатик, пони. Его тоже заставляли говорить без перерыва, как это часто делал Мистер Миллион во время учебных диспутов и устных опросов. Но когда я поинтересовался, какое тайное имя выбрали для него, проявилось и несомненное отличие наших собеседований.

Он уставился на меня, не донеся до рта кусок торта. Я повторил вопрос:

– Каким именем он звал тебя, когда вы разговаривали?

– Он звал меня Дэвид. А ты думал как?

С тех пор моя жизнь переменилась; и эти изменения, выглядевшие временными, неощутимо превратились в постоянные, приняв форму, о которой ни Дэвид, ни я ничего в точности не знали. Наши игры и рассказы после отхода ко сну прекратились, и Дэвид все реже и реже делал свои свирельки из бругмансиевых стеблей. Мистер Миллион теперь позволял нам ложиться позже, тем самым как бы признавая, что мы стали старше. Примерно в это время он начал брать нас в парк, где была площадка для лучников и оборудование для разных игр. Этот маленький парк неподалеку от нашего дома был разбит на одном берегу канала. И там, пока Дэвид пускал стрелы в гуся, набитого соломой, или играл в теннис, я часто сидел, глядя на тихую грязноватую воду, или же бесцельно дожидался, когда появится один из белых кораблей с острым, как рыбацкий нож, носом и четырьмя, пятью или семью мачтами – их зачастую тащили посуху из гавани десять или двенадцать упряжек быков.

Когда мне исполнилось то ли одиннадцать, то ли (что вероятнее) двенадцать лет, нам впервые разрешили остаться в летнем парке после заката, посидеть на заросшем покатом берегу канала, наблюдая за фейерверком. Первый залп ракет вспыхнул над городом почти одновременно с тем, как Дэвиду стало плохо. Он скатился к воде, и его вырвало. Руки его по локоть ушли в грязь; красные и белые звезды во всем великолепии сияли над ним. Мистер Миллион взял его на руки, а когда бедный Дэвид успокоился, мы поспешили домой. Его болезнь не могла длиться дольше, чем действовал несвежий сэндвич, вызвавший ее, но пока наш наставник укладывал его в постель, я решил, что следует поближе подобраться к сцене, где шло представление, фрагменты которого я видел в просветах между вздымающимися домами, пока мы добирались домой. Мне запрещали подниматься на крышу после захода солнца, но я отлично знал, где ближайшая лестница. Пробравшись в этот запретный мир листвы и теней, пока пурпурные и золотые и слепяще-алые светлячки взмывали над крышей, я вдруг почувствовал головокружительное изнурение, словно только что поднялся с постели после приступа лихорадки; у меня перехватывало дыхание, внезапный озноб сотрясал меня, леденил кровь посреди жаркого лета.

На крыше было куда больше людей, чем могло показаться: мужчины без шляп, плащей или тростей (все это они оставляли на хранение в отцовских аппартаментах), а девушки, служившие у моего отца, в костюмах, обнажавших раскрашенные груди в отверстиях, заплетенных проволокой, словно птичьи клетки, или придававших им облик великанш (исчезавший лишь тогда, когда вы стояли совсем рядом с ними), или в платьях, отражающих лица и груди носящих их, как тихая вода отражает деревья, так что в мерцающих цветных вспышках они выглядели, будто королевы из колоды Таро в странных нарядах. Конечно же, меня увидели – ведь я пребывал в таком возбуждении, что даже не подумал спрятаться как следует; но никто не приказал мне уйти, наверняка они подумали, что мне разрешено взглянуть на фейерверк. Он длился долго. Помню, как один из гостей, грузный пожилой человек с тупым квадратным лицом, судя по всему – большая шишка, так торопился насладиться обществом своей девицы, совсем не желавшей уходить до конца представления, что пришлось передвинуть двадцать или тридцать кустов и маленьких деревьев, чтобы создать вокруг них маленькую рощицу. Я помогал официантам носить горшки и ящики поменьше и сумел пронырнуть в само сооружение, когда его закончили. Отсюда я мог еще понаблюдать сквозь ветви за рвущимися ракетами и «воздушными бомбами», но в то же самое время – за гостем и его nymphe du bois [5], смотревшей на фейерверк с куда большим интересом, нежели я. Мои мотивы, насколько мне помнится, заключались не в страсти подглядывать, а в простой любознательности. Я был в том возрасте, когда детям свойственна такая страсть, но прежде всего научная. Мое любопытство было уже почти удовлетворено, когда кто-то схватил меня за рубашку и выволок из кустов. Я ожидал увидеть Мистера Миллиона, но это был не он. Ловцом моим оказалась маленькая седовласая женщина в черном платье, подол которого, как я заметил даже в тот миг, свисал прямо от пояса до самого пола.

Думаю, что поклонился ей, так как она явно была не из слуг, но она никак не ответила на мое приветствие, так пристально глядя мне в лицо, что заставила меня подозревать, что в отсутствие роскошных вспышек она видит ничуть не хуже, чем при их свете. Наконец, когда появилось то, что можно было с достаточной вероятностью принять за финал представления – огромная ракета, со свистом вознесшаяся на реках пламени, – она на мгновение глянула вверх. Когда ракета взорвалась голубой орхидеей невероятных размеров и сияния, эта ужасная маленькая женщина снова вцепилась в меня и твердо повела к лестнице. Пока мы находились на ровном каменном полу верхнего сада, она, насколько я мог видеть, не шла, а скорее скользила по нему, словно ониксовая шахматная фигурка на полированной доске; несмотря на все, что произошло с тех пор, я помню ее именно такой: Черной Королевой, шахматной фигуркой, ни злой ни доброй, и Черной только затем, чтобы условно отличать ее от некоей Белой Королевы, увидеть которую мне так и не было суждено. Однако лишь только мы дошли до ступенек, плавное скольжение превратилось в тягучее подпрыгивание, отчего дюйма два-три ее черной юбки с перехлестом расстилались по каждой ступени, как будто ее туловище с каждым шагом ныряло, словно маленькая лодочка в порогах: рывок, затем мимолетная пауза, и почти падение на спину в столкновении завихрений. Она удерживалась на этих ступеньках не только потому, что цеплялась за меня, но и ухватившись за руку служанки, поддерживавшей ее с другой стороны. Я сперва, когда мы пересекли верхний сад, решил, что это скользящее движение было результатом отменно выработанной походки и хорошей осанки, но сейчас я заметил, что она в чем-то ущербна; возникло впечатление, что без нашей помощи она просто рухнула бы головой вниз. Как только мы достигли подножия лестницы, ее плавное движение возобновилось. Она кивком отослала горничную и повела меня по коридору в направлении, противоположном нашей спальне и классной комнате, пока мы не дошли до лестницы где-то на задах дома, винтовой, редко используемой, очень пологой, снабженной только низенькими железными перилами и на шесть пролетов уходящей в подвал. Здесь она отпустила меня и сухо велела спускаться вниз.

Я прошел несколько ступенек и обернулся взглянуть, не испытывает ли она каких-нибудь затруднений. У нее не возникло проблем, но и лестница ей была ни к чему. Ее длинная юбка свисала ровно, как занавес, а она плыла по воздуху, следом за мной, в центре лестничного проема. Я был так поражен, что остановился (это побудило ее сердито мотнуть головой), затем побежал. Я мчался по спиральной лестнице, а она скользила рядом со мною, обратив ко мне лицо, поразительно схожее с лицом моего отца, все время держа одну руку на перилах. Когда мы спустились на два пролета, она скользнула вниз и поймала меня так же легко, как кошка ловит отбежавшего поиграть котенка, и повела меня сквозь комнаты и переходы, куда мне никогда прежде не разрешалось заглядывать, и все эти чудеса так обескураживали, что у меня родилась сумасбродная мысль, а не завела ли она меня в какое-то совсем другое здание. Наконец мы остановились перед дверью, ничем не отличавшейся от прочих. Она отперла ее старомодным медным ключом с пилообразной бородкой и поманила меня вовнутрь. Комната была ярко освещена, и я смог ясно увидеть то, что лишь почувствовал на крыше и в коридорах: подол ее юбки, как бы она ни двигалась, не доставал до пола двух дюймов, и между ним и полом совсем ничего не было. Она показала на маленькую скамеечку для ног, покрытую вышитой салфеткой, и сказала: «Сядь», а когда я повиновался, подплыла по воздуху к качалке и уселась, глядя на меня. Спустя минуту она спросила:

– Как тебя зовут?

Когда я ответил, она вздернула бровь и качнула свое кресло, оттолкнувшись руками от стоящего рядом торшера. После долгого молчания она сказала:

– И каким же именем он тебя зовет?

– Он? – Кажется, я слегка отупел от недосыпания.

Она поджала губы.

– Мой брат.

Я немного расслабился.

– О, – сказал я, – так вы моя тетя. Я заметил, что вы похожи на моего отца. Он зовет меня Номер Пять.

С минуту она продолжала разглядывать меня, и уголки ее губ поползли вниз, как часто бывало у моего отца. Потом она сказала:

– Это либо слишком большой, либо слишком малый номер. Из ныне живущих сейчас находятся в этом доме только я и он, и я подозреваю, что он склонен учитывать еще и симулятор. У тебя есть сестра, Номер Пять?

К тому времени Мистер Миллион уже заставил нас прочесть «Дэвида Копперфилда», и когда она сказала так, то поразительно живо и неожиданно напомнила мне тетушку Бетси Тротвуд: я зашелся смехом.

– В этом нет ничего смешного или странного. Вот у твоего отца есть сестра – а почему у тебя ее не может быть? Так есть или нет?

– У меня есть брат, его зовут Дэвид… тетя.

– Ты можешь называть меня тетей Жаннин. А скажи, Номер Пять, Дэвид похож на тебя?

Я подумал и покачал головой.

– Совсем нет, тетя Жаннин. У него светлые кудрявые волосы, а не такие, как мои. Может быть, внешне мы немного похожи, но это сходство не очень сильное.

– Так, значит, он использовал одну из моих девчонок, – сказала тетя почти неслышно.

– Что?

– Ты знаешь, кто была мать Дэвида, Номер Пять?

– Мы же братья, нет? Я думал, что она была у нас одна, а Мистер Миллион всегда говорил, что она давным-давно оставила дом.

– Нет, это не так, – отвечала тетя, – и сейчас я бы хотела показать тебе фото твоей собственной матери. Хочешь на него взглянуть? – Она позвонила в колокольчик, вызвав служанку; та, сделав книксен, появилась из соседней комнаты, тетя отдала ей какое-то приказание, и служанка ускользнула обратно. Повернувшись обратно ко мне, тетя спросила:

– А чем ты занят весь день, Номер Пять, кроме того, что бегаешь по крышам и путаешься у взрослых под ногами? Тебя хоть учат чему-нибудь?

Я рассказал ей о своих экспериментах (я стимулировал неоплодотворенные яйцеклетки лягушек к половому делению и затем химической обработкой удваивал количество хромосом так, чтобы получить следующее поколение уже внеполовым путем) и о вскрытиях, которые меня поощрял делать Мистер Миллион, и среди прочего я обронил замечание: как интересно было бы провести вскрытие одного из аборигенов Сент-Анн, если бы хоть один еще существовал; ведь описания, сделанные первыми исследователями, очень сильно расходились, а некоторые первопоселенцы утверждали, что аборигены могли менять свой облик.

– Ага, – сказала моя тетя, – ты знаешь о них. Дай-ка мне проверить тебя, Номер Пять. Что такое гипотеза Вейля?

Мы уже проходили это несколько лет назад, поэтому я ответил:

– Гипотеза Вейля предполагает, что аборигены обладали способностью в совершенстве копировать облик и поведение человека. Вейль считает, что когда с Земли пришли корабли, аборигены перебили всех и заняли их места в кораблях, так что мертвы не они, а мы [6].

– Ты хочешь сказать, люди Земли, – сказала моя тетя. – Человеческие существа.

– То есть, мадам?

– Если Вейль прав, тогда и ты, и я – аборигены Сент-Анн, по крайней мере по происхождению; это я, думаю, ты и имел в виду. Ты считаешь, что он был прав?

– Я не думаю, что это имеет значение. Он сказал, что имитация должна была быть совершенной, и если это так, то они все равно такие же, как мы. – Я думал, что я ответил умно, но моя тетушка усмехнулась и закачалась быстрее. В этой тесной ярко освещенной комнатке было очень тепло.

– Номер Пять, ты слишком юн для семантических игр, и я боюсь, что тебя запутало именно это слово – совершенная. Уверена, что доктор Вейль использовал его скорее свободно, чем точно, как ты, кажется, полагаешь. Имитация едва ли могла быть точной, раз человеческие существа не обладают такой способностью, и чтобы копировать человека в совершенстве, аборигены должны были утратить ее.

– А разве они не могли этого сделать?

– Дитя мое, способности любого типа, раз возникнув, должны развиваться. А если так, то их следует использовать, в противном случае они отмирают. Если аборигены могли подражать так хорошо, что даже сумели утратить эту способность, то это был бы их конец, и, без сомнения, он настал бы задолго до того, как первые звездные корабли достигли Сент-Анн. Разумеется, нет ни малейших доказательств такой их способности. Они просто вымерли, прежде чем их успели толком исследовать, и Вейль, которому требовалось достаточно драматичное объяснение жестокого иррационального поведения окружающих, подвесил полсотни фунтов теории ни на чем.

Последнее замечание, и в особенности то, что моя тетушка выглядела такой дружелюбной, казалось, предлагало идеальный повод для вопроса о ее забавных средствах передвижения, но пока я старался его сформулировать, нас прервали почти одновременно с двух сторон. Вернулась горничная, неся огромную книгу, переплетенную в тисненую кожу, и протянула ее тетушке именно тогда, когда раздался стук в дверь. Моя тетушка рассеянно сказала: «Разберись тут…», а так как реплика могла быть с одинаковой вероятностью отнесена и ко мне, и к горничной, я удовлетворил свое любопытство другим способом – бросился к двери. Две из девиц моего отца, разодетые и раскрашенные до того, что казались более чуждыми мне, чем любые аборигены, – высоченные, как ломбардские тополя, так же мало похожие на людей, как ду́хи, с зелеными и желтыми глазами размером с яйцо, искусственно увеличенными грудями, выдававшимися почти до плеч, ждали в прихожей. Мне было приятно, что они вздрогнули, увидев меня в дверях. Я с поклоном впустил их, но когда горничная закрыла за ними дверь, моя тетушка тем же отсутствующим тоном сказала:

– Минутку, девочки. Я тут хочу показать мальчику кое-что, а потом он собирается уйти.

«Кoe-что» было фотографией, использующей, как я предположил, некую новую технику, заменявшую все цвета светло-коричневым. Она была маленькой, и, судя по ее общему виду и обтрепанным краям, – очень старой. На ней я увидел девушку лет двадцати пяти, худую и, насколько я мог судить, довольно высокую, стоявшую рядом с коренастым молодым мужчиной на вымощенной дорожке и державшую на руках ребенка.

Дорожка тянулась перед очень примечательным домом, длинным деревянным зданием высотой всего в один этаж, с крыльцом или верандой, менявшим свой стиль через каждые двадцать или тридцать футов так, что создавалось впечатление множества крайне узких домов, построенных стена к стене. Я считаю нужным упоминать здесь эту деталь, в то время едва отмеченную краем сознания, потому что много раз после своего освобождения из тюрьмы пытался найти хотя бы следы этого дома. Когда же мне впервые показали эту фотографию, меня куда больше заинтересовали лица девушки и ребенка. Последнее было едва различимо, его фигурка почти утопала в белом шерстяном одеяльце. Черты лица девушки были крупными, и на нем сияла ослепительная улыбка, в которой сквозило то редко встречающееся очарование – одновременно беззаботное, поэтичное и хитрое. Цыганка, подумал я вначале, но цвет кожи у нее был для этого слишком светел. Так как в этом мире мы все произошли от сравнительно малых групп колонистов, наше население довольно однородно фенотипически, и только мои занятия предоставили мне кое-какие сведения о других расах изначальной Земли. Во вторую очередь я подумал о кельтских народах, и на сей раз почти с полной уверенностью, что догадка эта справедлива.

– Уэльс, – произнес я вслух, – или Шотландия, или Ирландия.

– Что? – спросила моя тетушка. Одна девица хихикала: сейчас они сидели на диване, скрестив перед собой длинные, блестящие, словно полированные древки флагов, ноги.

– Не важно.

Моя тетушка бросила на меня испытующий взгляд и сказала:

– Ты прав. Я пришлю за тобой, и мы поговорим об этом, когда у нас будет побольше свободного времени. Сейчас же моя горничная проводит тебя в твою комнату.

Не помню никаких подробностей бесконечно долгого перехода с горничной до нашей спальни и даже тех слов, что я сказал Мистеру Миллиону в оправдание своего недозволенного отсутствия. Но какую бы легенду я ни сочинил, думаю, что он доискался правды, расспросив слуг, потому что никаких приглашений вернуться в тетушкины апартаменты не последовало, хоть я и ждал их потом несколько недель. Этой ночью – да, я совершенно уверен, что это была та же ночь, – мне приснились аборигены Сент-Анн, аборигены, танцующие с плюмажами из свежей травы на головах, локтях и коленях, аборигены, потрясающие сплетенными из коры щитами и копьями с нефритовыми наконечниками, и видение это продолжалось, пока их движения не передались моей кровати и не обернулись затянутыми в потрепанную красную ткань руками лакея моего отца, пришедшего позвать меня, как это делалось каждую ночь, в его библиотеку.

Именно в эту ночь, в тот самый раз, когда мне впервые приснились аборигены, – как я теперь уверен, изменилось и содержание наших с ним встреч, которые за четыре-пять лет уже сформировали вполне предсказуемую последовательность разговоров, голограмм, свободных ассоциаций, внезапных переходов от одной темы к другой – последовательность, о которой я привык думать как о неизменной, сменилась. После вступительной беседы, задуманной, по-моему, для того, чтобы сделать меня непринужденным (в чем он никогда не имел успеха), мне было велено закатать рукав и лечь на старый медицинский смотровой стол в углу комнаты. Мой отец приказал мне смотреть в стену, на полки, заставленные растрепанными тетрадями. Я почувствовал, как игла входит во внутреннюю сторону моей руки, но я не смог ни сесть, ни взглянуть на то, что отец делал. Затем он выдернул иглу и велел лежать смирно. После показавшегося очень долгим промежутка времени, в течение которого мой отец изредка щупал мой пульс или поднимал мои веки, чтобы взглянуть в зрачки, кто-то в дальнем углу начал рассказывать очень длинную и путаную историю. Отец записывал то, что говорилось, и временами задавал вопросы. Я счел ненужным отвечать, ибо рассказчик делал это за меня. Наркотик, введенный мне, казалось, не ослаблял своего действия с ходом времени. Вместо этого он словно уносил меня все дальше от реальности и того образа сознания, что лучше всего помогал сохранять индивидуальность мысли.

Потрескавшаяся кожа стола исчезла, и теперь это была палуба корабля, или крыло голубя, бьющееся высоко над миром; и меня больше совсем не интересовало, принадлежал ли звучавший голос мне или моему отцу. Иногда он звучал выше, иногда ниже, временами я чувствовал себя говорящим из глубины грудной клетки, много более широкой, чем моя; и его голос, узнаваемый только по мягкому шуршанию страниц тетради, вдруг напоминал мне высокие, пронзительные крики бегающих по улице детей, которые я слышал летом, когда мне удавалось высунуть голову в окошко у основания купола библиотеки.

Эта ночь снова изменила мою жизнь. Наркотики – вроде бы он давал мне по нескольку разных препаратов, – порой давали ощущение, что я не могу лежать спокойно, а бегаю взад и вперед часами, пока идет разговор, или тону в блаженных или неописуемо ужасных грезах; одним словом, они пагубно действовали на мое здоровье. Я часто просыпался по утрам с головной болью, которая мучила меня весь день, и стал подвержен припадкам крайней нервозности и тревоги. Самым пугающим было то, что выпадали целые куски суток, так что я обнаруживал себя проснувшимся и одетым, читающим, идущим и даже говорящим, но абсолютно не помнящим ничего из происходившего с тех пор, как я лежал прошлой ночью в отцовской библиотеке, бормоча что-то неразборчивое в потолок. Уроки, что велись для нас с Дэвидом, не прекратились, но в каком-то смысле мы с Мистером Миллионом поменялись ролями. Теперь я настаивал на соблюдении графика занятий; я выбирал тему и в большинстве случаев опрашивал Дэвида и Мистера Миллиона. Но часто, когда они уходили в библиотеку или в парк, я оставался в постели и читал, и думаю, что много раз я читал и занимался в минуты, когда сознавал себя лежащим в постели, до того момента, когда за мной снова приходил отцовский слуга. Разговоры Дэвида с нашим отцом претерпели ту же характерную перемену в то же самое время; но, должен я заметить, для него эти беседы сделались менее частыми – и становились все реже, пока лето расходовало свою сотню дней, потом перешло в осень и, наконец, сменилось долгой зимой, – и он, кажется, был меньше подвержен действию препаратов: их эффект был для него совсем не так силен.

Если задаться целью определить точное время, то именно той зимой я подошел к концу своего детства. Я впал в какое-то болезненное состояние; странным образом отвратив от детских забав, оно вдохновляло на эксперименты, которые я проводил на маленьких животных, а впоследствии занялся и анатомированием тел, нескончаемым потоком разинутых ртов и остановившихся глаз прибывавших от Мистера Миллиона. Я учился или читал, как я уже сказал, по многу часов; или просто лежал, закинув руки за голову, целыми днями пытаясь восстановить в памяти истории, которым так жадно внимал мой отец. Ни Дэвид, ни я не могли вспомнить достаточно, чтобы создать некую согласованную концепцию относительно истинной природы задававшихся нам вопросов, однако мне все же удалось удержать в памяти некоторое количество обрывочных сцен – уверен, вряд ли имели они место в действительности, зато не сомневаюсь, что по крайней мере какая-то часть их порождена была теми видениями и шепотами, исторгавшимися из моего рта и преследовавшими меня в вихрях и на волнах измененных состояний сознания.

Моя тетушка, прежде такая отчужденная, теперь частенько заговаривала со мной в коридорах и даже навестила нашу комнату. Я узнал, что она управляла всем хозяйством нашего дома, и благодаря ей мне выделили маленькую лабораторию в том же крыле. Но зиму я провел, как уже сказано, за своим эмалированным секционным столом или в постели. Оконное стекло было наполовину залеплено белым снегом, укрывавшим обнаженные стебли серебристой бругмансии. Клиенты моего отца попадались мне на глаза редко: они приходили в мокрых сапогах, со снегом на плечах и шляпах, отдувающиеся и краснолицые, отряхивая пальто в вестибюле. Апельсиновые деревья исчезли, садом на крыше больше не пользовались, а дворик под нашими окнами оживал только поздно вечером, когда полдюжины клиентов и их протеже, наслаждаясь жизнью и распевая на все лады под влиянием распитого, затевали игру в снежки – занятие, неизменно кончавшееся тем, что девиц раздевали и вываливали нагишом в снегу.

Весна застала меня врасплох, как она всегда поступает с теми, кто сидит взаперти. Однажды, когда я еще думал о погоде (если я вообще о ней думал) как о зимней, Дэвид распахнул окно и настоял, чтобы я пошел с ним в парк – и я обнаружил, что уже апрель. Мистер Миллион отправился с нами, и я вспоминаю, что, когда мы вышли через переднюю дверь в маленький садик, открывавшийся на улицу, он оказался весь увит молодыми побегами, в глубине которых скрывался что-то нестройно лепетавший фонтан; Дэвид похлопал железного пса по ухмылявшейся морде и продекламировал:

Тогда же пес возник

Четырехглавый у пределов света.

Я отпустил какое-то банальное замечание насчет его умения считать.

– О нет. У старухи Церберши было четыре головки, ты разве не знал? Четвертая – это ее целомудрие, и она такая сука, что ни один кобель его у нее не отнимет.

Даже Мистер Миллион хихикнул, но позже я подумал, глядя на пышущее здоровьем тело Дэвида, на разворот его плеч, в котором уже проглядывала мужская стать, что, если, как мне всегда казалось, три головы означали мэтра, мадам и мистера Миллиона, то есть моего отца, мою тетушку (то целомудрие[7], которое имел в виду Дэвид) и моего наставника, тогда четвертую следует приварить для самого Дэвида.

Парк для моего братца был, наверное, чем-то вроде рая, но я, чувствуя себя неважно, находил его довольно тусклым, скучным и провел почти все утро, скорчившись на скамье и наблюдая, как Дэвид играет в сквош. Около полудня ко мне присоединилась, не на моей скамейке, но на другой, достаточно близкой, чтобы эта близость ощущалась физически, севшая неподалеку девочка с гипсом на лодыжке. Ее привела сюда на костылях дама – сиделка или гувернантка, усевшись, как я видел, нарочно – между девочкой и мною. Однако у этой неприятной дамы была слишком чопорная осанка для того, чтобы ее опека могла иметь какой-то успех. Она сидела на краешке скамьи, в то время как девочка, вытянув свою поврежденную ногу, откинулась назад и таким образом дала мне хорошо разглядеть свой профиль, а он у нее был совершенно восхитительный; однажды, когда она повернулась с какой-то репликой к чудищу рядом, я смог рассмотреть ее лицо – карминовые губы и фиалковые глаза; скорее круглое, чем овальное, лицо, густая черная челка, наполовину скрывшая лоб; нежно округленные черные брови и длинные изящно выгнутые ресницы. Когда старуха торговка, продававшая кантонские рулеты с яйцом (длиннее ладони, прямо из кипящего масла, так что есть их надо с большой осмотрительностью, словно они отчасти живые), подошла ко мне, я сделал ее своей посланницей и, купив один себе, направил ее с двумя обжигающими лакомствами к девочке и сопровождающему ее чудовищу.

Чудовище, конечно, отказалось, девочка же – я был очарован этим зрелищем – умоляла: ее огромные глаза и горящие щеки красноречиво подтверждали аргументы, расслышать которые мне было трудно, хотя было видно всю пантомиму – «отказ будет беспричинным оскорблением безвинному незнакомцу», я так проголодалась и сама собралась купить рулет», «как глупо отказываться, когда бесплатно получаешь то, что хочешь». Разносчица, явно наслаждавшаяся своей ролью посредницы, изобразила, что вот-вот разрыдается при одной мысли о необходимости возвращать мне золото (которое на самом деле было мелкой бумажкой, почти такой же засаленной, как та, в которую был завернут рулет, и значительно грязнее), и постепенно их голоса стали громче, так что я слышал и девочку, у которой оказалось чистое и очень приятное контральто. Конечно, в конце концов они приняли мой дар: чудовище отвесило мне чопорный поклон, а девочка подмигнула из-за ее спины. Полутора часами позже, когда Дэвид и Мистер Миллион, следивший за ним с края корта, спросили, не хочу ли я позавтракать, я сказал, что хочу, подумав, что когда мы вернемся, я могу сесть поближе к девочке. Мы поели (боюсь, что я был очень тороплив) в маленьком чистеньком кафе возле цветочного рынка; но когда мы вернулись в парк, девочка и гувернантка исчезли.

Мы ушли домой, и меньше чем через час мой отец послал за мной. Я шел с некоторым опасением, потому что было время намного более раннее, чем то, когда обычно происходили наши встречи – еще не появился ни один клиент, а меня обычно приглашали после того, как уходил последний. Но бояться оказалось нечего. Он начал с расспросов о моем здоровье, и когда я сказал, что чувствую себя лучше, чем всю зиму, он принялся в самолюбивой и даже напыщенной манере, настолько не похожей на его обычную чуть усталую резкость, насколько вообще такое отличие можно было вообразить, говорить о своем деле и необходимости для молодого человека быть готовым самому зарабатывать себе на пропитание. Он сказал:

– Я уверен, что ты теперь – ученый-исследователь.

Ответив «Надеюсь, что стал им хотя бы в малой мере», я приготовился к обычному словоизвержению по поводу неоправданности занятий химией или биофизикой в мире, подобном нашему, где промышленная база так слаба; о никчемности экзаменов на государственную должность, которые не определяют даже степени готовности к ним, и так далее. Вместо этого он сказал:

– Рад слышать это. Честно говоря, я попросил Мистера Миллиона поощрять тебя в этом направлении насколько возможно. Уверен, он и так бы делал это: со мной было то же. Эти занятия будут для тебя не только большим удовольствием, но и… – он смолк, шумно прочистил горло и помассировал пальцами голову, – представят изрядную ценность во всех смыслах. И они составляют, как ты мог бы сказать, семейную традицию.

Я сказал – и почувствовал себя именно так, – что счастлив слышать это.

– Ты видел мою лабораторию? Там, за большим зеркалом?

Я не видел, хотя знал, что лаборатория именно за вертящимся зеркалом в библиотеке, и слуги порой говорили о его «лечебнице», где он составлял для них рецепты, ежемесячно осматривал нанятых девушек и иногда оказывал услуги очень личного характера тем клиентам, которые не додумались блюсти верность только нашему заведению и теперь прибегали к посредническим услугам своих более мудрых коллег. Я ответил, что мне бы очень хотелось на нее взглянуть.

Он улыбнулся.

– Однако мы удалились от темы. Наука есть великая ценность: так же, как я, ты найдешь, что она требует бо́льших денежных вливаний, чем производит. Тебе понадобятся реактивы, оборудование, книги и многое другое, равно как и средства на собственную жизнь. Наш бизнес позволяет не слишком бедствовать, и хотя я надеюсь прожить долго – отчасти благодаря науке, – наследник его ты, и в конце концов он станет твоим…

(Значит, я был старше Дэвида!)

– …каждую фазу того, чем мы занимаемся. Поверь мне, все одинаково важны.

Я был так поражен и, честно говоря, повергнут в восторг моим открытием, что пропустил часть сказанного им. Я кивнул, и это было достаточно уместно.

– Отлично. Я желаю, чтобы ты начал с парадных дверей. Этим занималась одна из девиц, и первый месяц она будет с тобой, ибо там следует выучиться большему, чем тебе кажется. Я скажу Мистеру Миллиону, и он все устроит.

Я поблагодарил его, и он, отворяя двери в библиотеку, дал понять, что беседа окончена. Я едва мог поверить, выходя, что это тот же человек, который беспощадно глодал мою жизнь почти ежедневно в предутренние часы.

С событиями в парке я это внезапное повышение не связывал. Теперь я понимаю, что Мистер Миллион, у которого в совершенно буквальном смысле слова имелись глаза на затылке, наверняка доложил моему отцу, что я достиг возраста, когда детские желания, подсознательно устремленные на родителей, начинают полуосознанно распространяться за пределы семьи. В любом случае тем самым вечером я принял на себя новые обязанности и стал тем, кого Мистер Миллион поименовал встречающий, а Дэвид (объясняя первоначальный смысл слова, родственного «вратам») – привратником нашего дома, – и таким образом нашел практическое воплощение тех функций, которые на символическом уровне исполнял железный пес в нашем саду.

Служанка, исполнявшая их ранее, девушка по имени Нерисса [8], выбранная не только потому, что она была из самых хорошеньких, но и самой рослой и сильной, крупнотелая, длиннолицая, улыбчивая девушка с плечами пошире, чем у большинства мужчин, осталась, как обещал мой отец, помогать мне. Наши обязанности были не слишком тягостны, ведь клиенты моего отца были людьми с общественным весом и богатством, не склонные к дракам или громким скандалам, кроме обычных последствий опьянения; и в большинстве случаев они побывали в нашем доме уже не меньше дюжины раз, а некоторые из них – даже сотни раз. Мы звали их прозвищами, бывшими в ходу только здесь (их Нерисса называла мне sotto voce [9], по мере того, как появлялись их обладатели), принимали их одежду и направляли их – или, если нужно, провожали – в разные части заведения.

Нерисса бросалась навстречу (это было жуткое зрелище, полагаю, для всех, кроме самых героических клиентов), позволяла себя ущипнуть, получала чаевые, а потом разговаривала со мной во время перерывов о случаях, когда ее звали наверх – обслужить какого-нибудь знатока, и о деньгах, что она получила в те ночи. Я же усмехался ее шуткам и отклонял чаевые так, чтобы дать клиентам понять, что я – часть управляющего персонала. Большинству напоминаний не требовалось, и мне часто говорили, что я поразительно похож на своего отца.

Когда я служил привратником еще совсем недолго, наверное, всего лишь третью или четвертую ночь, у нас появился необычный посетитель. Он пришел ранним вечером, но это был вечер такого сумрачного дня на самом исходе зимы, что фонари в саду уже час как были зажжены; по улице катили случайные экипажи, но лишь стук их колес доходил из тумана. Я открыл дверь и, как мы всегда поступали с незнакомцами, с вежливым интересом спросил, что ему угодно. Он сказал:

– Я хотел бы поговорить с доктором Обри Вейлем.

Боюсь, что у меня был очень глупый вид.

– Это Салтимбанк-стрит, 666?

Конечно да; и имя доктора Вейля, хотя я не мог ни с чем сразу отождествить ero, задело что-то в памяти.

Я решил, что это один из клиентов, которые использовали дом моего отца в качестве adresse d’accommodation [10]; так как посетитель выглядел совершенно пристойно, мне вовсе не было нужды держать его в дверях и спорить, невзирая на частичное прикрытие, обеспеченное садом, я пригласил его войти; потом я послал Нериссу за кофе, чтобы несколько минут поговорить с ним наедине в приемной, которой заканчивался вестибюль.

Этой комнатой пользовались очень редко, и служанки, вытирая пыль, обходили ее, что я и отметил, едва отворив дверь. Решив про себя рассказать об этом тетушке, я тут же вспомнил, где и когда слышал об этом Вейле. Моя тетушка, в тот самый первый случай, когда я говорил с нею, касалась его теории, что мы на самом деле – туземцы Сент-Анн, перебившие настоящих земных колонистов и скопировавшие их так подробно и точно, что вовсе позабыли наше собственное прошлое. Незнакомец уселся в одно из пыльных позолоченных кресел. У него была борода, очень черная и более пышная, чем допускалось по господствовавшей тогда моде, и если бы не кожа лица, он был бы даже красив – но она была такой бесцветной, почти белой, что это выглядело каким-то уродством. Его темная одежда была необычно тяжела, как войлок, и я вспомнил, как услышал от кого-то из клиентов, что рейсовый звездолет с Сент-Анн приводнился вчера в бухте, почему и спросил, не был ли он на его борту. Мгновение он казался изумленным, затем рассмеялся.

– А ты неглуп, я вижу. Ну а живя с доктором Вейлем, наверняка знаком и с его воззрениями. Нет, я с Земли. Меня зовут Марш. – Он подал мне свою карточку, и я прочитал ее дважды, прежде чем смысл изящно оттиснутых на ней сокращений отложился в моем мозгу. Мой посетитель был земным ученым, кандидатом антропологических наук.

Я сказал:

– Я отнюдь не пытаюсь сострить. Я подумал, что вы могли быть с Сент-Анн. Здесь большинство из нас относятся к одному и тому же планетному фенотипу, за исключением цыган и преступников, а вы отнюдь не походите на его представителя.

Он заметил:

– Я и сам обратил на это внимание. О вас можно сказать ровно то же самое.

– Мне часто говорят, что я очень похож на своего отца.

– Да? – Он посмотрел на меня как-то особенно пристально. – Скажите, вы клон?

– Кто? – Я слышал это слово, но связывал его исключительно с ботаникой, и, как это со мной обычно бывало, когда я хотел блеснуть своими познаниями, я снова ощутил себя глупым первоклашкой.

– Я говорю о партеногенетическом размножении, так что новый индивидуум – или индивидуумы, можно получать тысячи, если захочется, – будет обладать генетической структурой, идентичной родителю. Это не согласуется с нуждами эволюции, поэтому на Земле такая практика незаконна, однако я думаю, что здесь за такими вещами следят не очень пристально.

– Вы говорите о людях?

Он кивнул.

– Никогда о таком не слышал. Сомневаюсь, что вы найдете здесь необходимую технологию: мы слишком отстали от Земли. Конечно, мой отец мог бы придумать для вас кое-что.

– Я не собираюсь делать ничего такого, – возразил он.

Тут вернулась Нерисса с кофе, и тем самым оставила невысказанным все, что мог еще поведать доктор Марш. Честно говоря, предположение насчет своего отца я высказал больше по привычке и подумал, что это маловероятно, выкинуть такой биохимический tour de force [11], но возможность есть всегда, особенно за крупное вознаграждение. Мы молчали, пока Нерисса расставляла чашки и наливала; когда она ушла, Марш оценивающе сказал:

– Весьма необычная девушка.

Я обратил внимание, что у него необычные глаза: ярко-зеленые, без коричневых крапинок, обычных для большинства зеленоглазых. Я очень хотел расспросить его о Земле и новых разработках, используемых там, и мне уже не раз приходило в голову, что девушки могут оказаться эффективным способом задержать его здесь или по крайней мере вернуть его сюда. Я сказал:

– Вам надо увидеть некоторых поближе. У моего отца прекрасный вкус.

– Я бы лучше повидал доктора Вейля. Или это он ваш отец?

– О нет! – сказал я с искренним сожалением.

– Но он здесь живет, или по крайней мере это тот адрес, что мне дали. Салтимбанк-стрит, 666, Порт-Мимизон, Департамент де ла Мэн, Сен-Круа.

Он выглядел очень целеустремленным; казалось, что, если я просто объясню ему, что вышла ошибка, он уйдет. Я сказал:

– Я слышал о гипотезе Вейля от моей тетушки. Она ее ярый сторонник. Может быть, попозже, вечером, вы захотите побеседовать с нею?

– Не могу ли я увидеться с ней сейчас?

– Моя тетушка принимает очень немногих; открoвенно говоря, мне рассказывали, что она поссорилась с моим отцом еще до моего рождения и редко покидает свои апартаменты. Управляющие отсылают ей доклады, и она, как я полагаю, ведет всю нашу домашнюю бухгалтерию, но очень редко можно увидеть мадам вне ее комнат или же впустить кого-то незнакомого туда.

– А почему вы говорите об этом мне?

– Чтобы вы поняли, что даже при наилучшем стечении обстоятельств для меня может оказаться невозможным устроить вам эту встречу. Пo крайней мере нынче вечером.

– Вы можете просто спросить, знает ли она теперешний адрес доктора Вейля, и если да, то где это.

– Постараюсь помочь вам, доктор Марш. Честно.

– Но вы не думаете, что так будет проще всего?

– Увы, нет.

– Другими словами, если вашу тетушку просто попросить об этом и не дать ей возможности составить обо мне свое суждение, то она может отказать мне в информации, даже если ей известен адрес?

– Было бы полезно сначала немного побеседовать. Есть много всего, что я желал бы узнать о Земле.

На мгновение мне показалось, что под черной бородой промелькнула сдержанная разочарованная усмешка. Он сказал:

– Но это я бы хотел для начала…

Его снова прервала Нерисса, наверное, с тем, чтобы узнать, не требуется ли нам чего-либо еще с кухни. Я готов был придушить ее, когда доктор Марш запнулся на полуслове и сказал:

– А не может ли эта девушка спросить вашу тетю, примет ли она меня?

Соображать пришлось быстро. Я рассчитывал пойти сам и, выдержав паузу, вернуться и объявить, что моя тетушка готова принять доктора Марша позднее, что дало бы мне добавочную возможность расспросить его, пока он будет ждать. Но была еще и вероятность (без сомнения, преувеличенная моей жаждой узнать о новых открытиях, сделанных на Земле), что он не станет ждать – или, когда и если все же встретится с тетушкой, непременно упомянет об этом инциденте. Если же я пошлю Нериссу, то останусь с ним, по крайней мере, до тех пор, пока она будет бегать к тетке, да еще есть основательный шанс, что моя тетушка окажется занятой каким-то делом, которое захочет довести до конца, прежде чем встречаться с незнакомцем.

Я разрешил служанке уйти, а доктор Марш дал ей одну из своих карточек, написав на обороте несколько слов.

– А теперь, – сказал я, – что вы собираетесь у меня спросить?

– О, про этот дом; на планете, колонизированной всего два века назад, он выглядит абсурдно старым.

– Он и был выстроен сто сорок лет назад, но у вас на Земле есть, должно быть, и намного старше.

– Думаю, что да. Их там сотни. Но один из них приходится на тысячу таких, которым меньше года. Здесь же почти все здания, что я видел, так же стары, как это.

– Мы здесь никогда не сбивались в кучу, и нам не приходилось ничего сносить; так говорит Мистер Миллион. И сейчас тут меньше людей, чем было пятьдесят лет назад.

– Мистер Миллион?

Я рассказал ему о Мистере Миллионе, а когда закончил, он сказал:

– Похоже, что у вас здесь есть несвязанный симулятор десять-девять, что весьма интересно. Ведь их было сделано всего несколько штук.

– Симулятор десять-девять?

– Миллиард, десять в девятой степени. В человеческом мозгу несколько миллиардов синапсов; но было открыто, что их деятельность прекрасно можно воспроизвести в компьютерной симуляции…

Казалось, не прошло и минуты, как Нерисса ушла, и вот она уже возвратилась. Присев перед доктором Маршем, она объявила:

– Мадам примет вас.

Я пробурчал:

– Сейчас?

– Да, – бесхитростно ответила Нерисса. – Мадам сказала, прямо сейчас.

– Тогда я провожу доктора. Останься у дверей.

Я сопровождал доктора Марша по темным коридорам, идя в обход, чтобы времени было побольше, но он, казалось, выстраивал в уме вопросы, которые хотел задать моей тетушке, пока мы шли мимо облезлых зеркал и рассохшихся ореховых столиков, и отвечал мне односложно, когда я пытался выспросить его, что происходит на Земле. У дверей тетушки я постучал. Она отворила сама; край ее черной юбки пусто свисал над ковром, куда еще не ступала нога человека, но я не думаю, что доктор Марш это заметил. Он сказал:

– Искренне сожалею, что обеспокоил вас, мадам, и делаю это лишь потому, что ваш племянник сказал мне, что вы можете помочь мне отыскать автора гипотезы Вейля.

Моя тетушка сказала:

– Доктор Вейль – это я. Входите, пожалуйста, – и закрыла за ним дверь. Я остался стоять в коридоре с разинутым ртом.

Я упомянул об этом происшествии при Федрии, когда мы повстречались в следующий раз, но ей было интереснее разузнать о доме моего отца. Федрией [12], если я еще не называл тут этого имени, звалась девочка, что сидела неподалеку от меня, когда я смотрел, как Дэвид играет в сквош. Она была представлена мне в следующую встречу не кем иным, как той самой чудовищной гувернанткой, которая помогла ей усесться рядом со мной и, о чудо из чудес, быстро отступила на точку, где, сохраняя возможность наблюдать за происходящим, по крайней мере не могла нас подслушать. Федрия вытянула перед собой сломанную лодыжку до середины гравийной дорожки и улыбнулась самой очаровательной улыбкой.

– Ты не возражаешь, если я присяду здесь? – У нее были превосходные зубки.

– Буду в восторге.

– Ты еще и удивлен. У тебя глаза становятся большими, когда ты удивляешься, ты не знал?

– Я удивлен. Много раз я приходил сюда, надеясь отыскать тебя, но тебя здесь не было.

– И мы приходили поискать тебя, и тебя тоже здесь не было, но я думаю, что никто не может себе позволить проводить в парке много времени.

– Я могу, – сказал я, – и я бы так и сделал, если бы знал, что и ты меня ищешь. Все же я приходил сюда так часто, как мог. Боялся, что она, – я покосился на чудище, – не позволит тебе вернуться. Как ты ее уговорила?

– Я не уговаривала, – сказала Федрия. – Ты что, не догадываешься? Ничего не знаешь?

Я признался, что не знаю. Я чувствовал себя дураком и был дураком по крайней мере в том, что говорил, потому что большая часть моего мозга была занята не тем, что формулировала ответы на ее замечания, но пыталась запечатлеть в памяти дивные переливы ее голоса, фиалковое великолепие ее глаз, даже слабый аромат ее кожи и мягкое, теплое прикосновение ее дыхания к моей холодной щеке.

– Так что, – говорила Федрия, – когда тетя Урания [13] – на самом деле она бедная кузина моей матери, – явилась домой и рассказала отцу о тебе, он выяснил, кто же ты такой, и вот я здесь.

– Ну да, – сказал я, а она рассмеялась.

Федрия была одной из тех девочек, кто вынужден разрываться между надеждой на супружество и мыслью о продаже. Дела ее отца, как она сама сказала, были ненадежны. Он спекулировал корабельными грузами, главным образом с юга – тканями и лекарствами. Большую часть времени он был должен крупные суммы, которые кредиторы не могли надеяться получить, разве что изъявляли желание ссудить ему еще больше. Он должен был, по идее, умереть нищим, но в то же время успел вырастить дочь, дав ей превосходное образование и снабдив деньгами для пластической хирургии.

Если к тому времени, когда она достигнет брачного возраста, он сможет позволить себе дать ей хорошее приданое, она свяжет его с более состоятельной фамилией. Если же у него будет туго с деньгами, девочка принесет ему пятидесятикратную цену обычного уличного ребенка. Конечно, для любой из этих целей наша семья была бы идеальной.

– Расскажи мне о вашем доме, – попросила она. – Знаешь, как его называют ребята? Cave Canem [14], или просто «Каве». Мальчишки считают, что это круто – побывать там, и все врут об этом. Почти никто не был.

Но я хотел поведать ей о докторе Марше и земных науках, а почти так же сильно – разузнать о ее мире, о «ребятах», которых она упомянула так небрежно, школе и семье, и она тоже хотела рассказать об этом. К тому же, хотя я сперва собирался в деталях описать услуги, которые наши девушки предоставляли состоятельным покровителям, были еще вещи, которые требовалось обсудить более настоятельно, вроде способности моей тетушки спускаться по лестнице, не касаясь ступенек.

Мы купили по рулету с яйцом у той же старухи, чтобы съесть их под холодным солнцем, и обменивались доверительными рассказами, и как-то расстались не только влюбленными, но и друзьями, обещая друг другу назавтра встретиться снова. Где-то ночью, – полагаю, почти тогда же, когда я вернулся, вернее, был возвращен, ибо едва мог идти от усталости, – к себе в постель после нескольких часов, проведенных наедине с отцом, погода переменилась.

Задержанный выдох поздней весны, или, может статься, раннего лета, проник сквозь ставни, и огонь в печурке нашей крошечной комнаты, казалось, тотчас же погас от смущения. Лакей моего отца, распахнув створки, впустил в комнату благоухание, принесшее с собой мысль о снегах, что тают сейчас в вечнозеленых лесах на северных склонах недоступно далеких гор. В десять часов я условился встретиться с Федрией и поэтому, прежде чем уйти в библиотеку, оставил соответствующую записку на столике у кровати, попросив разбудить меня на час раньше обыкновенного. Той ночью я спал, вдыхая нежный весенний аромат, и меня одолевали мысли – полубред, полуплан – о том, как нам с Федрией рано или поздно удастся скрыться от надсмотрщицы и уединиться на лужайке меж невысоких трав и голубых с желтым цветов.

Когда я проснулся, был час дня, за окнами лил дождь. Мистер Миллион, сидевший в углу и читавший книгу, любезно сообщил, что такая погода установилась с семи утра, а поэтому он не удосужился исполнить мою инструкцию. Меня, как обычно после заполночных бесед с отцом, преследовала тупая головная боль. Чтобы утишить ее, я взял один из порошков, которые он прописал мне, серый с анисовым запахом. Мистер Миллион заметил:

– Ты неважно выглядишь.

– Я так надеялся пойти в парк, – простонал я.

– Я знаю.

Он покатился через комнату, направляясь ко мне. Внезапно я припомнил, как доктор Марш назвал его несвязным симулятором. Когда-то, когда я еще был совсем мал, мне доставило немалое удовольствие впервые прочесть символы, выгравированные на его металлической голове. Теперь, впервые с той поры, я нагнулся, что дорого обошлось моей голове, и прочел их: они почти стерлись от времени. Там стояла эмблема земной кибернетической компании, а также, как я всегда считал, его имя: М ● Миллион (Мистер Миллион? Месье Миллион?).

И тогда я вспомнил, что точка в некоторых системах математической нотации используется как символ умножения. Это осознание свалилось на меня, как удар на задремавшего в уютном кресле человека. Он понял, о чем я думаю, по изменившемуся выражению лица.

– Память емкостью в тысячу миллионов слов, – прокомментировал он, – английский биллион или французский milliard, в латинской системе М обозначает 1000. Я как-то думал, что тебе это уже стало ясно [15].

– Ты… несвязанный симулятор. А каким бывает связанный симулятор, и кого ты имитируешь? Моего отца?

– Нет.

Лицо на экране, о котором я всегда привык думать как о принадлежащем Мистеру Миллиону, отрицательно покачало головой.

– Я, то есть симулируемая личность, пожалуй, являюсь не менее чем твоим прадедом. Он, то есть я, давно мертв. Чтобы в точности воспроизвести личность, необходимо подвергнуть клетки мозга послойному сканированию пучками высокоэнергетических частиц. Нейронные связи затем воссоздаются, или, как мы говорим, кор-имитируются, в компьютере. Процесс смертелен.

Я помолчал мгновение.

– А что такое связанный симулятор?

– Если симулятор должен быть заключен в тело, подобное человеческому, а не в металлическое, как у меня, механическая оболочка должна быть соединена – связана – с удаленным кором, поскольку даже самый совершенный словокор миллиардной емкости неизбежно превосходит размерами человеческий мозг.

Он сделал новую паузу. На миг его лицо рассыпалось на вихри светящихся точек, подобных сверкающим в солнечном луче пылинкам.

– Прости, но я не могу продолжать лекцию – впервые, хотя ты, несомненно, хочешь слушать меня. Когда-то, очень давно, перед операцией, меня предупреждали, что эта вот симуляция – мое нынешнее тело – в определенных обстоятельствах может проявлять подобие эмоционального отклика. Вплоть до сегодняшнего дня я считал это враньем.

Я хотел остановить его, но он выехал из комнаты, прежде чем я пришел в себя. Довольно долго, может, час или больше, я сидел, слушая, как дождь барабанит по стеклам, и думал о Федрии и о том, что сказал Мистер Миллион; все это смешалось с вопросами, которые сегодня ночью задавал мне мой отец, вопросами, словно ворующими у меня ответы, высасывающими меня досуха; я думал также и о снах, что вспышками возникали в пустоте, – то были сны о заборах, стенах и западнях, снабженных опускающимися решетками, которых не видно, пока вы не окажетесь за ними.

Однажды мне приснилось, что я смотрю в мощеный двор, огороженный колоннами коринфского ордера так тесно, что я не мог протиснуться между ними, хотя в этом сне я был всего лишь мальчиком трех-четырех лет. Попытавшись пролезть в нескольких местах, я заметил, что на каждой колонне вырезано слово – единственное, какое я мог потом вспомнить, было carapace [16], – и что вместо камней двор вымощен погребальными табличками вроде тех, что вмурованы в полы некоторых старых французских церквей, а на каждой было мое имя и разные даты рождения и смерти.

Этот сон преследовал меня даже тогда, когда я пытался думать о Федрии. А когда горничная принесла мне горячей воды – ибо теперь я брился дважды в неделю, – я внезапно обнаружил, что уже держу в руке бритву, и порезался ею так глубоко, что кровь струйкой сбегает на пижаму, а с нее на простыни.

В следующий раз, когда я увидел Федрию, что произошло через четыре или пять дней, она была поглощена новым проектом, в который втянула и меня, и Дэвида. Это была ни больше ни меньше чем театральная труппа, состоящая главным образом из девочек ее возраста, которые собирались летом разыгрывать пьесы в естественном амфитеатре парка. Поскольку труппа, как я сказал, состояла в основном из девочек, актеры мужского пола были редкостью, и вскоре наш с Дэвидом график был расписан буквально по часам.

Пьеса была написана членами репертуарной комиссии, а потому сюжет ее неизбежно был связан с утратой политической власти потомками исходных франкоговорящих колонистов. Федрия, чья лодыжка не успевала срастись ко времени нашей премьеры, должна была играть калеку-дочку французского губернатора, Дэвид – ее возлюбленного, отважного капитана шассеров, а я – самого губернатора; эту роль я взял охотно, потому что она была интереснее, чем роль Дэвида, и предполагала многочисленные изъявления отцовской любви к Федрии. День спектакля, пришедшийся на начало июня, я помню так живо по двум причинам. Тетушка моя, которую я не видел с тех самых пор, как дверь ее комнаты затворилась за доктором Маршем, в последний момент известила меня, что желает присутствовать и что я должен сопровождать ее. А мы, как, впрочем, и все начинающие актеры, так боялись пустого зала, что я спросил отца, не сможет ли он прислать несколько девушек – ведь в этом случае они потеряют лишь самую раннюю часть рабочего вечера, когда заказов много не бывает.

К моему огромному изумлению, он ответил согласием (лишь потому, наверное, что расценил это как отличную возможность разрекламировать заведение), оговорив только, что девушек следует вернуть восвояси к концу третьего акта, если прибудет посыльный с такой запиской.

Мне нужно было явиться не позже чем за час до начала пьесы, чтобы нанести на лицо грим, и потому едва перевалило за полдень, когда я явился за тетушкой. Она отворила мне сама и тут же попросила подсобить ее горничной, которая пыталась стянуть вниз какой-то довольно тяжелый предмет с верхней полки вделанного в стену шкафчика. Когда наши совместные усилия увенчались успехом, я с немалым удивлением признал в нем складную инвалидную коляску. Мы собрали ее под руководством тети, а когда закончили, она отрывисто сказала:

– Эй вы оба, помогите мне усесться.

И опустилась на сиденье, придерживаясь за наши руки. Ее черная юбка повисла на подставке для ног, словно спущенный палаточный тент, и я увидел контуры ее ног, тонких, как мои запястья, а еще – странное, походившее на седло утолщение пониже бедер. Она поймала мой взгляд и фыркнула:

– Не думаю, что до возвращения у меня будет нужда в нем. Приподними меня чуть-чуть, встань сзади и подхвати под руки. – Я подчинился. Горничная залезла тете под юбку и извлекла оттуда обтянутое кожей маленькое устройство, на котором она до той поры восседала.

– Пошли? – спросила тетя. – Тебе надо спешить.

Я выкатил коляску в коридор, горничная закрыла за нами дверь. Каким-то образом открытие, что способность моей тетушки летать по воздуху имеет совершенно физическое объяснение и по своей природе вполне механистична, ввергло меня в еще большее недоумение. Когда она спросила, отчего я так притих, я рассказал ей об этом и добавил, что, насколько мне известно, работоспособный образец антигравитационного генератора еще никому не удалось построить.

– И что, ты думаешь, что я в этом преуспела? А почему бы мне не взять его с собой на спектакль?

– Я думал, вы не хотите, чтобы его кто-то заметил.

– Чушь. – Она с некоторым трудом выгнулась на сиденье так, чтобы видеть мое лицо, а ее собственное было в этот миг очень похоже на лицо моего отца; ее безжизненные ноги напомнили мне палки, которые мы с Дэвидом в мальчишестве использовали, чтобы при помощи несложной магии уверить Мистера Миллиона, что лежим в постели лицом книзу ровнехонько-ровнехонько, в то время как на самом деле выкручивались чуть ли не узлом вокруг того, что он принимал за контуры наших спин под одеялом. – Это всего лишь обыкновенное изделие для инвалидов. Ты мог бы приобрести его в любом магазине медицинских и хирургических приборов. Внеся сверхпроводник, ты индуцируешь вихревые токи в прутьях-усилителях, что уложены под полом. Этот наведенный ток создает поле, направленное противоположно полю моего устройства, отталкивает его, а я могу летать – в той или иной степени. Наклоняюсь вперед – и двигаюсь вперед, выпрямляюсь – и останавливаюсь. Ничего сложного, а ты отчего-то так поражен этим.

– Я… да, мысль об антигравитации, наверное, немного напугала меня.

– Когда я однажды спускалась с тобой в подвал, – добавила она, – то воспользовалась железными перилами – они по счастливой случайности имеют форму катушки.

Пьеса наша прошла с изрядным успехом и сопровождалась предсказуемыми аплодисментами тех зрителей, кто был или по крайней мере мнил себя прямыми потомками легендарной французской аристократии. Публики собралось даже больше, чем могли мы рассчитывать: пятьсот человек или около того, не считая неизбежных карманных воров, полицейских и проституток. Во второй половине первого акта я по роли должен был около десяти минут просидеть за губернаторским столом, выслушивая доклады товарищей. И в этот отрезок времени как раз закатывалось солнце, окрашивая выходившую на запад сцену и небо сумятицей мрачных багрово-красных, пламенно-золотых, черных красок. На этом-то буйном фоне, отдаленно напоминавшем сомкнутые знамена адской армии, возникали, одна за другой, словно вытянутые тени фантастических гренадеров в коронах и плюмажах, головы, стройные шейки и вытянутые плечи дивизии demimondaines [17] моего отца. Они явились с опозданием и потому заняли последние оставшиеся свободными места в верхних рядах амфитеатра, окружая сцену подобно солдатам древнего правителя, оцепляющим мятежную чернь. Они расселись, настал мой выход, и я совсем позабыл о них. Это и все, что осталось в моей памяти от представления, помимо того досадного факта, что мое движение в каком-то эпизоде напомнило публике манеры и повадки моего отца, вызвав взрыв абсолютно неуместного хохота; в начале второго акта взошла Сент-Анн, заливая амфитеатр зеленым светом, и я четко видел ее извилистые речные русла и пышные луга [18]. К завершению же третьего акта явился горбатый слуга моего отца, и черно-зеленые тени девушек медленно потянулись прочь.

В то лето мы сыграли еще три пьесы, все с более или менее постоянным успехом. Дэвид, я и Федрия стали широко известным товариществом, причем я так и не узнал, по собственной ли охоте или по велению расчетливых родителей Федрия делила свое время между нами всегда примерно поровну. Когда ее лодыжка зажила, она стала превосходной компаньонкой Дэвида по играм с мячом и ракеткой, превосходя в этом отношении всех появлявшихся в парке девушек. Впрочем, так же часто она могла бросить игру на середине партии и прибежать ко мне, где внимательно выслушивала, иногда даже сочувствуя и бросая уместные реплики, моим интересам в ботанике и биологии, сплетничала и радовалась любой возможности вывести меня к своим друзьям и предоставить мне шанс блеснуть своим красноречием. И это именно Федрия предложила, когда стало ясно, что выручки от билетов за нашу первую постановку не хватит на костюмы и декорации для второй, чтобы на ближайшем представлении актеры прошли между рядами, собирая пожертвования; в темноте и толкотне можно было легко осуществить небольшие кражи во имя общего дела. Однако у большинства людей хватало здравого смысла не брать по вечерам с собой в театр, в сумрачный парк, денег больше, чем требовалось на билеты и мороженое или стаканчик вина в антракте; так что доход был скуден, и мы, особенно Дэвид и Федрия, скоро принялись обсуждать возможность более опасных и прибыльных приключений. Примерно в это время продолжавшееся и все углублявшееся исследование отцом моего подсознания приобрело черты жестокого и почти еженощного допроса, чья цель все еще оставалась мне непонятной и о которой, раз уж я подвергался ему так долго, я вообще даже не спрашивал, а пугающие провалы в памяти резко участились.

Я мог, как говорили мне Дэвид и Мистер Миллион, оставаться таким, как всегда, хотя, казалось, вести себя гораздо тише, чем обычно, отвечать на вопросы разумно, пусть без особой охоты, но затем внезапно вздрагивал и начинал озираться в знакомой комнате, в растерянности глядя на знакомые лица, среди которых оказывался обычно после полудня, без малейших воспоминаний о том, как проснулся, оделся, побрился, поел и пошел на прогулку. Хотя я любил Мистера Миллиона так же, как в детстве, я больше уже не мог после того разговора, в котором мне разъяснили смысл знакомой надписи на его боку, восстановить прежние доверительные отношения. Я всегда помнил, как помню сейчас, что личность, любимая мною, исчезла задолго до моего рождения; и что я обращался к ее имитации, по сути своей – строго математической модели, реагирующей так, как могла бы реагировать эта личность на речь и действия людей. Я никогда не смог бы точно определить, насколько Мистер Миллион взаправду обладает сознанием, что́ дает ему право говорить: «Я думаю» или «Я чувствую». Когда я спрашивал его об этом, он мог объяснить только, что сам не знает ответа, а не имея стандарта для сравнения, он не может сказать точно, являются ли его мыслительные процессы отражением истинного сознания или нет; да и я, конечно, не мог знать, отражает ли его ответ глубокие размышления души, каким-то образом ухитрившейся выжить в пляске рожденных симулятором абстракций, или мой вопрос просто запускает его, как фонограмму.

Наш театр, как я уже сказал, проработал все лето и дал последнее представление, когда на нашу сцену уже полетели опавшие листья, словно старые надушенные письма с заброшенного чердака. Когда аплодисменты утихли, мы, собственноручно написавшие и сыгравшие все пьесы сезона, были слишком вымотаны и не способны на большее, нежели просто смыть грим, переодеться и выбрести вместе с последними уходившими зрителями по заросшим сорняками тропам на проходившую за парком улицу и домой. Я помню, что был тем не менее готов вернуться на свой пост у отцовских дверей, но в тот вечер он выставил в вестибюль своего лакея дожидаться меня; я сразу был препровожден в библиотеку, где отец кратко объяснил мне, что вторую часть вечера он посвятит делам, и по этой причине ему хотелось бы поговорить (он так это называл) со мной пораньше.

Выглядел он усталым и больным, и мне пришло в голову, кажется, впервые, что однажды он умрет – и что в этот день я обрету сразу и богатство, и свободу.

Что я рассказал в этот вечер под наркотиками, я, разумеется, не помню, но зато помню сон, последовавший за опросом, так живо, словно проснулся лишь сегодня утром.

Я стоял на корабле, белом корабле вроде тех, что иногда волокли запряженные быками упряжки, таком медленном, что острый форштевень, казалось, вовсе не разгонял зеленых вод реки, протекавшей по парковому каналу. Я был единственным членом команды и также единственным, насколько можно было судить, живым человеком на борту. На корме, держа огромное колесо так вяло, словно это оно поддерживало и направляло его, а не он, стоял труп высокого худого мужчины, чье лицо, когда он поворачивал голову, чтобы посмотреть на меня, становилось лицом, отображавшимся на экране Мистера Миллиона. Это лицо, как я уже говорил, очень напоминало моего отца, но я знал, что мертвец у штурвала – не он.

На корабле я был уже давно. Казалось, мы плывем сами по себе, хотя ветер усиливался. Когда я ночами выходил па палубу и поднимался на мачты, реи, паруса и прочая такелажная оснастка корабля подрагивала и пела под его порывами, одна за другой мачты уходили вдаль, парус за парусом возвышался надо мной и парус за парусом вставал позади меня. Когда я день за днем работал на палубе, брызги увлажняли мою рубаху, оставляя на досках пятна вроде тех, что остаются от пролитых слез, быстро высыхавшие на ярком солнце. Не могу, как ни силюсь, припомнить, бывал ли я наяву на таком корабле, но, возможно, что бывал в очень раннем детстве, потому что звуки его, скрип мачт в гнездах, свист ветра в тысячах тросов, грохот волн о дерево корпуса были так отчетливы, так реальны и так живы, как и взрывы хохота и звон бьющегося стекла над головой, когда я ребенком старался уснуть, или пение военных труб из крепости, которые порой будили меня по утрам. Я был нанят для выполнения какой-то работы, но даже не знал, какой именно. Я вычерпывал ведрами нахлестанную воду, а потом выплескивал ее на приставшую к палубе кровь. Я тянул веревки, ни к чему, казалось, не привязанные, или, скорее, крепко привязанные к невидимым, неподвижным предметам намного выше такелажа. Я был вынужден постоянно следить за поверхностью моря с бушприта и кормы, с клотиков мачт, с просторной крыши рубки, но когда звездолет, сияя раскаленной обшивкой, с громовым шипением вонзился в море далеко от меня, я не сказал об этом никому.

И все это время мертвец у руля говорил со мной. Голова его вяло свисала, будто шея была сломана, и при рывках штурвала, который он держал, перекатывалась с плеча на плечо, перемещалась на спину, обращаясь глазами к небу, или же падала вниз лицом. Но он продолжал говорить, и по нескольким понятным мне словам я мог предположить, что он читает лекцию об этической теории, чьи постулаты казались сомнительными даже ему самому. Я чувствовал ужас, слушая его, и старался как можно дольше оставаться на корме, однако предательский ветер порой с жуткой четкостью доносил слова до меня, и когда бы я ни отрывался от своей работы, я обнаруживал, что стою куда ближе к рубке, чем мне казалось, иногда почти касаясь мертвого штурвального.

Когда же я пробыл на этом судне уже так долго, что почувствовал свинцовую усталость и глубокое одиночество, отворилась одна из дверей рубки, и оттуда показалась моя тетушка, плывя абсолютно ровно над раскачивающейся палубой. Юбка ее уже не свисала вертикально, как всегда, но хлопала, как полотнище знамени; казалось, будто она вот-вот улетит. Я сказал, сам не понимая, зачем это делаю:

– Не подходите к этому человеку у руля, тетя. Он может причинить вам зло.

Она же ответила так непринужденно, словно мы встретились в коридоре у моей спальни:

– Ерунда. Он уже очень далек от того, Номер Пять, чтобы причинить кому-то как зло, так и добро. О ком нам и вправду надо беспокоиться, так это о моем брате.

– Где он?

– Да здесь, внизу. – Она показала на палубу, как бы поясняя, что отец в трюме. – Он старается выяснить, почему корабль не движется.

Я подбежал к борту и глянул вниз, но увидел там не воду, а темные ночные небеса. Звезды – бесчисленные звезды – были рассыпаны передо мной в бесконечном просторе, и когда я смотрел на них, то осознал, что судно, как сказала моя тетушка, не летит вперед и даже не вращается, а просто замерло, бессильно накренившись.

Я оглянулся, и она сказала:

– Корабль неподвижен, потому что он закрепил его на месте, пока не узнает, отчего корабль неподвижен.

В это мгновение я обнаружил, что скольжу по веревке в то, что, видимо, было корабельным трюмом. Оттуда шел острый животный запах.

Я проснулся, хотя сначала этого не понял. Мои ноги внезапно коснулись пола, и я увидел рядом Дэвида и Федрию. Мы были в огромной комнате, чем-то напоминавшей заброшенное чердачное помещение, и когда я взглянул на Федрию, которая была сейчас очень красива, но как-то напряжена и покусывала губы, вдруг закричал петух, а Дэвид спросил:

– Как ты думаешь, где он держит деньги?

Он нес ящик с инструментами. Федрия же, ожидавшая, как мне теперь кажется, что он скажет что-то другое, или в ответ собственным мыслям проговорила:

– У нас куча времени; Мэридол[19] стережет.

Мэридол было имя одной из девушек, игравшей в нашей труппе.

– Если, конечно, она не сбежала. Где, по-твоему, деньги?

– Точно не наверху. Внизу, под офисом. – Она сидела на корточках, но теперь поднялась и направилась вперед. Вся в черном, от балетных туфелек до ленты, стянувшей ее черные волосы; белое лицо и руки производили странное контрастирующее впечатление, а карминовые губы были словно мазок краски, нанесенный и забытый по досадной ошибке. Дэвид и я последовали за нею. На полу, далеко друг от друга, стояли плетеные клетки; когда мы проходили мимо, я увидел, что там сидят птицы, по одной в каждой. Но только когда мы добрались до люка в противоположном углу комнаты, я понял, что эти птицы – бойцовые петухи. Когда столб света упал из какого-то верхнего окошка на одну из клеток, сидевший там петух встал и потянулся, показав свирепые красные глаза и перьевый плюмаж, кричаще броский, как у попугая макао.

– Пошли, – сказала Федрия, – дальше собаки. – И мы спустились за ней по лестнице. Этажом ниже творился сущий ад.

Собаки сидели на цепи в стойлах с перегородками, слишком высокими, чтобы мы могли их видеть, а между рядами стойл были широкие проходы. Это были бойцовые псы всех пород, от десятифунтовых терьеров до мастифов размером с небольшую лошадь, твари с головами бесформенными, как нарост на дереве, и челюстями, способными перекусить сразу обе мужские ноги. Гам от лая стоял невыносимый, он был словно плотная твердая масса, чьи вибрации сотрясали нас, пока мы спускались по лестнице, и на последней ступеньке я тронул Федрию за руку и знаками показал ей, что нужно немедленно уходить, поскольку к тому моменту уже окончательно уверился – где бы мы ни были сейчас, мы находимся там на свой страх и риск. Она покачала головой и, когда я не смог понять, что она сказала, даже и внимательно следя за ее губами, написала на пыльной стене послюненным пальцем: «Они лают всегда – на уличный шум – и на все звуки». Спуск на следующий этаж шел сквозь массивную, однако незапертую дверь, навешенную, по-моему, главным образом для защиты от гвалта. Мне стало лучше, когда эта дверь захлопнулась за нами, хотя шум все равно был оглушающим. К тому времени я полностью пришел в себя и хотел объяснить Дэвиду и Федрии, что не знаю, где я или что мы здесь делаем, но постыдился это делать. И в любом случае мне легко было догадаться, какова наша цель. Мы часто говорили – в то время я считал эти разговоры пустой болтовней – об одном-единственном ограблении, которое освободило бы нас от необходимости дальнейших мелких краж. Где мы, я обнаружил позже, когда мы вышли; а как мы решили пробраться сюда, я выловил из случайных разговоров. Сперва здание предназначалось под склад и стояло на рю д’Эгу возле бухты. Его владелец сдавал в аренду своих питомцев для всевозможных боев, и у него был самый большой выбор псов в Департаменте. Отец Федрии, который за вознаграждение брался перевезти что угодно куда угодно, приводил ее с собой, заходя к этому человеку, только что сбывшему часть груза; и так как было известно, что заведение не откроется до последнего колокольного прозвона молитвы ангелу Господню [20], мы пришли на следующий день сразу после второго и вошли через одно из чердачных окошек. Я затрудняюсь описать, что именно мы увидели, спустившись ниже псарни, на второй этаж этого здания. Бойцовых рабов я видел много раз, когда мы с Мистером Миллионом и Дэвидом пересекали рынок по дороге в библиотеку, но никогда больше одного-двух сразу, и всегда – прочно закованных. Тут они лежали, сидели и слонялись повсюду, и на мгновение я задумался, почему они не рвут в клочья друг друга и нас троих заодно.

Потом я увидел, что каждого удерживала короткая цепь, закрепленная в полу, и нетрудно было догадаться по исцарапанному и ободранному кругу на досках, как далеко раб может достать от той точки, где крепилась его цепь. Мебель, которая у них была, – соломенные матрацы, несколько стульев и скамеек, – или слишком легкая, чтоб нанести вред при ударе ею, или же крепко прибита к полу. Я ждал, что они будут кричать и угрожать нам, как они угрожали друг другу, когда закрывали их клетки на рынке, но они, казалось, смирились со своим состоянием. Все головы повернулись к нам, как только мы стали спускаться по лестнице, – вероятно, рабы ожидали каких-то подачек, но еды у нас, конечно, не было, и после первого взгляда они потеряли к нам интерес так же, как и псы.

– Они ведь не люди, правда? – спросила Федрия.

Сейчас она держалась прямо, как солдат на параде, и на ходу с интересом разглядывала рабов; следя за ней, я вдруг осознал, что она выше и тоньше, чем та Федрия, которую я воображал, когда думал о ней. Она стала не просто хорошенькой, а сущей красавицей.

Она переспросила:

– Ну, они вроде животных?

Я был сведущ в этом вопросе, поскольку посвятил ему несколько занятий, и рассказал ей, что в интеллектуальном отношении они не слишком отличны от детей, на крайний случай подростков, и что они начинают замедляться в развитии после специально проведенной операции на мозге и химически индуцированных изменений эндокринной системы. И разумеется, их отличают шрамы.

– Твой отец делает что-то в этом роде со своими девушками? – спросила она. – Для вашего дома?

Дэвид ответил:

– Крайне редко, это занимает кучу времени, а большинство мужчин предпочитают нормальных девушек, даже если у них чертовски странный характер.

– Я бы хотела посмотреть на них. На тех, к кому он все же приложил руку.

Я был под впечатлением от зрелища бойцовых рабов, окружавшего нас, и потому бросил:

– Но я полагал, что ты уже бывала здесь раньше. Откуда бы ты узнала о собаках?

– О, их-то я раньше видела, да и тот человек мне о них понарассказывал много всего. Наверное, я просто подумала вслух – как было бы ужасно, оставайся они людьми.

Глаза рабов следили за нами, и я подумал, могут ли они понимать, о чем мы говорим. Первый этаж был непохож на верхние, стены были отделаны панелями, где висели картины в рамах – рисунки рабов, петухов, собак и прочих интересных животных. Высокие узкие окна выходили на рю де Эгу и залив, пропуская лишь столько света, сколько было достаточно, чтобы чуть-чуть освещать то ручку богато украшенного кресла, обтянутого красной кожей, то полупустой графин, то квадрат темного коврика величиною с книгу. Я сделал три шага вперед и решил, что мы обнаружены: прямо навстречу шел темнолицый высокий узкоплечий молодой человек, замерший с выражением полной растерянности на лице. Как и я. Это было мое отражение в старинном стенном зеркале в позолоченной раме; и я ощутил внезапное смущение – сродни тому, что возникает, когда незнакомый тебе человек вдруг поворачивается в профиль и оказывается кем-то давно тебе известным, но увиденным с неожиданной, неизвестной стороны. Мрачный остролицый юноша этот был мной, как меня видели Федрия, Дэвид, Мистер Миллион и моя тетушка.

– Он здесь говорит с клиентами, – сказала Федрия. – Если ему нужно что-то продать, он велит слуге принести это вниз, не больше одного экземпляра за раз, и всегда избегает показывать остальных, однако лай собак все равно слышен, и потому как-то он сводил нас туда и показал, как это все выглядит.

Дэвид поинтересовался:

– И что, он показал, где деньги?

– Позади вот того гобелена. В действительности это занавес – когда папа говорил с ним, пришел человек, который был нужен хозяину, расплатился, и тот унес деньги за гобелен.

Дверь, оказавшаяся за гобеленом, открывалась в маленький офис, а в противоположной стене была еще одна. Я не увидел ни сейфов, ни сундуков. Дэвид взломал замок стола ломиком из своего набора, но там лежали только обычные бумаги, и я был уже готов открыть вторую дверь, когда услышал звук – царапанье – из комнаты за нею. Минуту или больше никто из нас не двигался. Я стоял с рукой на засове. Федрия, позади и левее меня, искала тайник под ковром – она так и не вставала, сидя на корточках, и ее юбка была словно черный пруд. От взломанного стола доносилось дыхание Дэвида. Шарканье возобновилось, и скрипнула доска. Дэвид сказал очень тихо:

– Это животное.

Я убрал пальцы от засова и взглянул на него. Он все еще сжимал ломик и был бледен, но улыбался:

– Там заперто животное, оно скребется лапами по половицам. Вот и все.

Я спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Нас бы услышали все, особенно когда я взломал стол. Будь здесь человек, он бы вышел, или, если бы он испугался, то предпочел бы устроить засаду и не шуметь.

Федрия сказала:

– Думаю, что он прав. Открой дверь.

– Но прежде – что, если это не животное?

Дэвид сказал:

– Это оно.

– Но если нет?

Я видел ответ на их лицах. Дэвид стиснул ломик, и я отворил дверь. Та комната была больше, чем я ожидал, но пустая и грязная. Свет лился из единственного окошка, высоко в противоположной стене. Посередине стоял большой сундук из темного дерева, окованный железом, а перед ним лежало что-то похожее на узел тряпок. Когда я сошел с ковра кабинета, узел зашевелился, и лицо, треугольное, как у богомола, повернулось ко мне. Подбородок его был на дюйм от пола, но в глубоких впадинах крохотными красными кострами тлели глаза.

– Должно быть, тут, – сказала Федрия. Она смотрела не на лицо, а на окованный сундук. – Дэвид, сможешь взломать это?

– Наверное, – сказал Дэвид, но, подобно мне, глянул в глаза оборванного существа.

– А с ним что делать? – спросил он через минуту и махнул в его сторону.

Прежде чем мы с Федрией успели подобрать ответ, существо оскалило длинные узкие серо-желтые зубы.

– Болит, – сказало оно.

Думаю, никто из нас не ожидал, что оно может говорить. На улице прогрохотала повозка, железные колеса заскрежетали по брусчатке.

– Уйдем, – сказал Дэвид. – Уйдем отсюда.

Федрия сказала:

– Оно же больное. Разве ты не видишь? Хозяин принес его сюда, где может присмотреть за ним и подлечить. Оно болеет.

– И приковал больного раба к своей казне? – Дэвид прищурился.

– Неужели не понимаешь? Это единственная тяжелая вещь в комнате. Все, что тебе надо сделать, – это подойти к нему и дать этому несчастному существу по башке. Если ты боишься, дай мне железяку, и я сделаю это сама.

– Нет, я.

Я подошел к сундуку на несколько футов и остановился. Дэвид сделал угрожающий жест в сторону раба:

– Ты! Проваливай.

Раб глухо заурчал и отполз в сторону. Он был закутан в грязное рваное одеяло и казался не крупней ребенка, однако кисти рук у него были непропорционально большие. Я повернулся и шагнул к Федрии, намереваясь убедить ее уйти отсюда через несколько минут, если Дэвиду не удастся вскрыть сундук. Ее глаза вдруг расширились, и прежде чем я понял отчего, раздался вскрик Дэвида и два глухих удара: сперва от падения ящика с инструментами, а потом и тела на пол. Федрия вскрикнула, с третьего этажа донесся собачий лай. Все это заняло едва ли больше секунды; я повернулся почти сразу же, как упал Дэвид. Раб выбросил руку, поймал его за лодыжку и в то же самое мгновение, сбросив свое одеяло, взгромоздился – едва ли я смогу подобрать лучшее определение – на него верхом. Я схватил существо за шею и дернул, пытаясь освободить Дэвида. Я полагал, что он вцепился в моего брата и его надо оторвать, но, ощутив мое прикосновение, раб рванул Дэвида в сторону и, не отпуская его, извернулся в захвате.

У него было четыре руки.

Я видел, как они извиваются, пытаясь схватить меня, и в ужасе отшатнулся, точно мне в лицо бросили крысу. Это отвращение спасло мне жизнь: он лягнул меня, и, если бы я держал его так же прочно, чтобы обеспечить упор, этот пинок мог бы пробить мне брюшную полость и убить на месте. Вместо этого он пролетел вперед, а я отскочил назад, задыхаясь. Я упал, перекатился по полу и вскочил уже вне пределов его досягаемости, как и Дэвид с Федрией. Какое-то мгновение, пока я пытался сесть, мы втроем смотрели на него, потом Дэвид иронически продекламировал:

Доспехи и мужа я пою, что судьбою

И мстительной Юноной ненавидим,

Отвергнут, изгнан, бросил берег Трои [21].

Ни я, ни Федрия не нашли сил рассмеяться. Федрия протяжно выдохнула и спросила:

– Как это возможно? Как они его такого сделали?

Я сказал, что ему, вероятно, пересадили чужую пару конечностей, подавив иммунный ответ организма на чужеродную ткань, и что при этом для наилучшей установки плечевого пояса ему наверняка удалили пару ребер.

– Я и сам проделывал такие опыты на мышах – хотя, конечно, в куда более скромном масштабе. Поразительно, что он так свободно пользуется обеими парами рук. Если только работать не с близнецами, нервные окончания никогда по-настоящему не приживаются. Кто бы ни сделал его, он должен был потерпеть сотни неудач, прежде чем добился желаемого. Этот раб стоит целое состояние.

Дэвид спросил:

– А разве ты не забросил мышей? Я думал, ты перешел на обезьян.

Нет, хотя и собирался; но работал я или нет, было ясно, что разговоры здесь ничего не решат. Я так и сказал Дэвиду.

– Я думал, что ты так и рвешься уйти, – ответил он.

Я и хотел, но теперь куда больше возжелал другого. Вскрыть и исследовать это существо я жаждал намного больше, чем Дэвид и Федрия хотели денег. Дэвиду нравилось думать, что он храбрее меня, и я знал это, когда сказал:

– Если хочешь, ты можешь уйти, но мной не прикрывайся, братишка, – и это решило все.

– Ладно, а как мы его убьем? – Он бросил на меня сердитый взгляд.

Федрия сказала:

– Он не достанет до нас. Мы можем кидать в него разные тяжелые предметы.

– А он будет швырять обратно то, что поймает?

Пока мы говорили, эта тварь, этот четверорукий раб, злорадно ухмылялась нам. Я был почти уверен, что он понимает человеческую речь, по крайней мере частично, и я сделал Дэвиду и Федрии знак, что надо выйти в комнату со столом.

– Не хочу, чтобы он нас слышал. Если бы у нас было оружие на древках, копья или нечто вроде, мы могли бы убить его на расстоянии. Что можно использовать? Какие-нибудь палки?

Дэвид покачал головой, но Федрия сказала:

– Минутку, я кое-что вспомнила.

Мы оба уставились на нее, а она свела брови, притворяясь, что роется в памяти, но в действительности даже сейчас наслаждаясь нашим вниманием.

– И? – спросил Дэвид.

Она щелкнула пальцами.

– Оконные шесты. Ну, знаете, такие длинные штуки с крючком на конце. Помните окна в приемной? Они высоко вверху, и пока хозяин говорил с папой, один из его служащих принес такую и открыл окно. Где-то здесь они и должны храниться.

После пятиминутных поисков мы нашли две. Они выглядели как надо: шести футов длины и диаметром в дюйм с четвертью, сделанные из твердого дерева. Дэвид повертел свою и притворился, что всаживает ее в Федрию, потом спросил меня:

– А что мы используем для наконечников?

Скальпель в футляре всегда лежал в моем нагрудном кармане, и я прикрепил его к шесту электрическим проводом, который вместо ящика с инструментами отчего-то обнаружился у Дэвида в кармане, но на второе копье для брата не удалось найти ничего, пока он сам не предложил взять осколок стекла.

– Нельзя разбивать окно, – сказала Федрия, – снаружи услышат. Кроме того, разве оно не сломается, когда ты попробуешь ткнуть его?

– Нет, если стекло толстое. Эх! Вы оба, смотрите.

Я посмотрел – себе в лицо.

Он показал на огромное зеркало, так напугавшее меня, когда я сошел с лестницы. Пока я смотрел, его ботинок ударил, и мое отражение разбилось вдребезги со звоном, от которого собаки зашлись лаем. Выбрав длинный узкий треугольник, он поднес его к свету, и тот сверкнул, словно драгоценный камень.

– Почти так же хорош, как те, что аборигены делали из агата и яшмы на Сент-Анн, не правда ли?

Мы уговорились атаковать одновременно с двух сторон. Раб залез на крышку сундука и оттуда без особой тревоги рассматривал нас глубоко посаженными глазами, переводя взор с Дэвида на меня, пока мы не подошли достаточно близко и Дэвид не бросился на него.

Когда стеклянное копье полоснуло раба по ребрам, тот крутанулся, схватил орудие Дэвида за древко и дернул на себя. Я ткнул его своим, но промахнулся, и прежде чем мне удалось выпрямиться и замахнуться снова, раб уже спрыгнул с сундука и подмял Дэвида под себя. Я наклонился над ними и стал колоть не глядя. Потом Дэвид взвизгнул, и я осознал, что вогнал скальпель ему в бедро. Я увидел брызнувшую из артерии яркую кровь, она хлестала вверх и окрашивала древко. Я оставил свое оружие, прыгнул через сундук и бросился на раба.

Он уже приготовился, лежа на спине и ухмыляясь, растопырив ноги и руки, как дохлый паук. Я уверен, что он бы в несколько секунд придушил меня, если бы Дэвид, уж не знаю, осознанно ли, не хлестнул его по глазам и я не проскочил между расставленными руками твари.

Больше и рассказывать об этом особо нечего. Он вывернулся из хватки Дэвида и притянул меня к себе, намереваясь прокусить глотку, однако я воткнул большой палец в его глазницу и удержал на расстоянии. Федрия с большей храбростью, чем от нее можно было ожидать, сунула копье Дэвида со стеклянным наконечником мне в свободную руку, и я пырнул раба в горло – полагаю, что распорол ему обе сонные артерии и трахею, прежде чем он издох. Мы наложили жгут на ногу Дэвида и ретировались, не получив ни денег, ни каких-то сведений о технике приживления второй пары рук, на которые я так рассчитывал. Мэридол помогла Дэвиду доплестись до дома. Я сказал Мистеру Миллиону, что брат упал и поранился, когда мы забрались в пустое здание, – но я сомневаюсь, что он нам поверил.

В связи с этим происшествием – убийством раба – следует поведать еще кое о чем, хотя мне так и хочется опустить это и сразу перейти к рассказу о другом моем открытии, так как оно произвело на меня тогда куда большее воздействие. То было всего лишь мимолетное впечатление, да и то значительно преувеличенное памятью. Когда я вогнал копье рабу в шею, мы так тесно соприкоснулись, что я увидел – не иначе в свете из высоких окон, что были прорезаны за нашими спинами, – двойное отражение своего лица в его зрачках, и мне показалось, что это его лицо. Я так и не смог забыть об этом и впоследствии неоднократно вспоминал рассказ доктора Марша о возможности выращивать бесконечное число идентичных индивидов путем клонирования, а также о том, что мой отец некогда имел репутацию продавца детей. После освобождения из тюрьмы я предпринял поиски моей матери, той женщины с фотографии, что показывала мне тетя; но все безуспешно, поскольку, вероятно, снимок был сделан задолго до моего рождения – и даже, может быть, на Земле.

Открытие же, о котором теперь надо рассказать, сделано было мною незамедлительно после того, как мы выбрались из того дома, и состояло в следующем: на дворе была не глухая осень, а середина лета.

Все мы – четверо числом, так как Мэридол тогда уже была в нашей компании, – так были обеспокоены состоянием Дэвида и измучены необходимостью сочинять легенду, объясняющую происхождение его раны, что шок, в который меня повергло это обстоятельство, оказался несколько смягчен. Но сомнений не было. Погода была жаркая, вязко-душная, как это обычно для лета. Деревья, в моей памяти бывшие голыми, стояли в густой листве, на ветках перекликались иволги. Фонтан в нашем саду больше не па́рил подогретой водой, как бывало в холодную погоду, когда возникала опасность прорыва труб; я омочил руки в его струях, когда мы вывели Дэвида на дорожку, и вода была холодна, как роса. Значит, мои периоды утраты сознания, мои сомнамбулические странствия в глубинах собственного разума растянулись так, что поглотили всю зиму и весну; и я почувствовал, что потерял себя. Когда мы вошли в дом, обезьянка, принятая мной поначалу за отцовскую, прыгнула мне на плечо. Впоследствии Мистер Миллион объяснил мне, что она – моя собственная, одно из моих лабораторных животных, ставшая моей любимицей. Я не узнал зверька, но шрамы под шерсткой и вывернутые конечности доказывали, что она меня знает очень хорошо. (С тех пор Попо со мной, и Мистер Миллион заботился о ней, пока я был в тюрьме. В хорошую погоду она карабкается по серым осыпающимся стенам этого дома; и когда она бежит по парапетам и я вижу ее сгорбленную фигурку на фоне неба, мне на секунду кажется, что мой отец жив, что меня снова призовут на долгие часы в его библиотеку, но я прощаю моего любимого зверька за это воспоминание.)

Отец не вызвал к Дэвиду врача, но лечил его сам, и если его даже и заинтересовало, каким образом тот получил свою рану, то он этого не показал. Мне кажется – и эта догадка, хоть и весьма запоздалая, может представлять ценность, – что отец думал, будто это я пырнул его в ссоре. Я говорю так потому, что он теперь словно бы чего-то ждал, оставаясь наедине со мной. Он не был трусом и за долгие годы привык иметь дело с худшими видами преступников; но со мной он больше не чувствовал себя в безопасности – он явно остерегался меня. Это могло быть и результатом того, что я сказал или сделал той забытой зимой.

Мэридол и Федрия, равно как моя тетушка и Мистер Миллион, часто заходили навестить Дэвида, так что его палата стала чем-то вроде общего места встреч, прерывавшихся только случайными визитами моего отца. Мэридол была стройной светловолосой добросердечной девочкой, и я ею, пожалуй, увлекся. Часто, когда она собиралась домой, я сопровождал ее, а на обратном пути ноги сами вели меня к рынку рабов, как мы с Мистером Миллионом и Дэвидом делали прежде; там я покупал жареного хлеба, сладкого кофе и следил за торгами. Лица рабов скучнее всего в мире: но я обнаружил, что неотрывно гляжу в них, и прошло много времени, месяц, может быть, пока я понял зачем. На площадь привели молодого мужчину, подметальщика. И лицо его, и спина были в рубцах от кнута, а зубы выбиты; исполосованное лицо было моим – или отцовским. Я заговорил с ним, намереваясь выкупить и отпустить на свободу, но он отвечал мне в просительной рабской манере, и я с омерзением повернулся и ушел домой.

Той ночью, когда мой отец вызвал меня в библиотеку – от чего я перед тем был избавлен в течение нескольких ночей, – я разглядывал наши отражения в зеркале, скрывавшем вход в его лабораторию. Он казался моложе, чем был; я – старше. Мы могли показаться одним человеком; когда он смотрел на меня, а я, глядя через eгo плечо, не видел отражения своего тела, но только свои и его руки, мы могли показаться бойцовым рабом.

Не могу сказать, кто первый предложил его убить.

Однажды вечером, когда я, проводив Мэридол и Федрию по домам, собрался лечь в постель, я осознал, что раньше, когда мы втроем, включая Мистера Миллиона и мою тетушку, сидели вокруг постели Дэвида, разговор уже заходил об этом. Не напрямую, конечно. Наверное, мы даже себе не признавались, о чем думали. Моя тетушка упомянула о деньгах, которые, как она мнила, были спрятаны в доме; Федрия замечталась про яхту, роскошную, как дворец; Дэвид завел речь о грандиозных охотах и политической власти, которую можно купить за эти деньги. Я же смолчал, но подумал о часах и неделях, о месяцах, которые он отнял у меня, о разрушениях моего Я, которое он глодал ночь за ночью. Я подумал, что могу нынче войти в библиотеку, а проснуться стариком или нищим. Теперь же я знал, что должен убить его: ведь если я выдал ему свои помыслы, лежа одурманенный на облезлой коже старого стола, то он убьет меня без колебаний.

Ожидая, когда явится лакей, я на скорую руку составил план. Не будет расследования, не будет свидетельства о смерти моего отца: я заменю его. Нашим клиентам покажется, что ничего не изменилось. Друзьям Федрии скажут, что мы с ним поссорились и я покинул дом. Какое-то время я буду скрываться от чужих глаз, а затем, под гримом, в темной комнате, буду говорить с избранными гостями.

План, конечно, был невозможный, но тогда я верил, что он реализуем и даже легок. Мой скальпель был готов. Тело можно было уничтожить в его же собственной лаборатории. Он прочел это на моем лице. Говорил он со мной как всегда, но я понял, что он догадался обо всем. В комнате стояли цветы, чего прежде никогда не было, и я задумался, не знал ли он об этом и раньше и не велел ли принести их ради особенного случая. Вместо того чтобы приказать мне лечь на обитое старой кожей ложе, он показал мне на кресло, а сам уселся за письменный стол.

– Сегодня у нас гости, – заговорщически сказал он.

Я непонимающе воззрился на него.

– Ты сердишься на меня. Я видел, как это растет в тебе. Не можешь ли ты догадаться, кто…

Его речь прервал стук в дверь, и он откликнулся: «Войдите!»

Вошла Нерисса, впустившая следом какую-то demimondaine – и доктора Марша. Я был крайне удивлен, увидев его; еще больше удивился присутствию девушки в библиотеке моего отца. Села она возле Марша так, что сразу было видно, что на эту ночь она в полном его распоряжении.

– Добрый вечер, доктор, – сказал мой отец. – Вы довольны приемом?

Марш улыбнулся, обнажив крупные квадратные зубы. Теперь он был одет в костюм самого модного покроя, но борода по-прежнему выделялась на бледной коже скул.

– И чувственно, и интеллектуально, – ответил он. – Я видел обнаженную девушку, великаншу в два мужских роста, проходящую сквозь стены.

Я сказал:

– Это все голография.

Он снова улыбнулся.

– Я знаю. И многое другое я видел сегодня. Я собирался перечислить их все, но, наверное, только утомлю вас; удовлетворюсь тем, что скажу: это поразительное заведение – но вы это и без меня знаете.

Мой отец сказал:

– Всегда приятно слышать это еще раз.

– Мы готовы продолжить нашу прежнюю дискуссию?

Отец посмотрел на demimondaine, та поднялась, чмокнула Марша в щеку и удалилась. Дверь библиотеки затворилась за нею с мягким щелчком.

Подобным звуку сработавшего переключателя или треску старого стекла.

С тех пор я много раз думал о той девушке; какой я видел ее, когда она уходила: туфли на высоченных каблуках и гротескно длинные ноги, платье, открытое со спины, начинающееся на дюйм ниже копчика. Длинная обнаженная шея, волосы, собранные кверху, перевитые лентами и крохотными огоньками. Когда она закрыла дверь, то положила, хотя и не могла этого знать, конец нашему с ней общему миру.

– Она дождется, пока вы выйдете, – сказал мой отец доктору Маршу.

– А если нет, я верю, что вы предоставите мне других. – Зеленые глаза антрополога, казалось, засветились в огне ламп. – Но чем я сейчас могу вам помочь?

– Вы изучаете расы. Можно ли назвать группу внешне схожих мужчин, мыслящих схожим образом, расой?

– И женщин, – улыбнувшись, прибавил доктор Марш.

– Собираете ли вы, – продолжил мой отец, – на Сен-Круа материалы для исследований, которые увезете с собой на Землю?

– Разумеется, я собираю материал. Но вернусь я на родную планету или не вернусь – это дело десятое.

Должно быть, я слишком пристально посмотрел на него; он ответил мне улыбкой, сделавшейся, если это было возможно, еще снисходительней, чем прежде.

– Вы удивлены?

– Я всегда считал Землю центром научной мысли, – сказал я. – Я легко могу представить себе, как ученый на время покидает ее для полевых исследований, но…

– Но не в состоянии вообразить себе кого-то, оставшегося в поле? Вдумайтесь в мое положение. Вы не одиноки – к счастью для меня – в своем уважении к сединам и мудрости материнской планеты. Как специалист с земной подготовкой, я тут же получил предложение возглавить кафедру в вашем университете с почти любой зарплатой, какую мне заблагорассудится назвать, с обязательным академическим отпуском каждый второй год. А путешествие отсюда до Земли занимает двадцать лет ньютонова времени; субъективно для меня это отнимет всего шесть месяцев, конечно, но когда я вернусь – если такое случится, – моей эрудиции будет уже сорок лет. Нет, я боюсь, что вашей планете и впрямь не обойтись без новоявленного светила науки.

Мой отец сказал:

– Мне кажется, мы отклонились от темы.

Марш кивнул и продолжал:

– Нет, я как раз уже почти собрался сказать, что антрополог лучше прочих приспособлен чувствовать себя как дома в любой цивилизации – даже в такой странной, как эта семья, что сконструировала себя самое. Думаю, что могу назвать это семьей, так как здесь еще два ее постоянных представителя, кроме вас. Вы – ты – не возражаешь, если я буду обращаться к вам обоим в единственном числе?

Он посмотрел на меня, будто давая мне возможность возразить, но не дождался и повел речь дальше:

– Я говорю о твоем сыне Дэвиде – поскольку именно в сыновних, а не братских, отношениях состоит он с твоей непрерывно продолжающейся личностью, – и женщине, которую ты зовешь тетушкой. В действительности она приходится дочерью твоему… э-э… раннему воплощению. Или более уместен термин версия?

– Вы пробуете, – сказал я, – подготовить меня к мысли, что я клонированный дубликат моего отца, и полагаете, что я буду шокирован. Не буду. Я уже некоторое время подозревал что-то в этом роде.

– Отлично! – сказал отец. – Рад это слышать. Честно говоря, когда я был в твоем возрасте, аналогичное открытие так потрясло меня, что я явился в библиотеку моего отца – мы в ней сейчас сидим – и был твердо намерен его убить.

– И ты так поступил? – спросил Марш.

– Это не имеет значения, главное, что такое намерение у меня возникло. Я смею надеяться, что ваше присутствие здесь облегчит Номеру Пять осознание данного факта.

– Ты его так зовешь?

– Это просто условность. Его имя такое же, как мое.

– Это пятый по счету твой клон?

– Нет, не пятый. – Отец ссутулился, его высокие худые плечи, затянутые в шелк старого халата, поднялись высоко вверх, придав ему сходство с дикой птицей, которая, как я вспомнил с некоторым трудом из учебника по естествознанию, называется ястреб-перепелятник. Его старая обезьянка прыгнула на столик. – Скорее пятидесятый, если вам так уж необходимо знать это. Я их делал просто для тренировки. Вы, люди, никогда не пробовавшие это осуществить, считаете такую технологию очень простой, поскольку вас вводят в заблуждение псевдонаучные слухи об этом; но вы даже представить себе не можете, насколько тяжело подавить возникновение спонтанных различий. Каждый мой доминантный ген должен был остаться доминантным, но люди – это вам не гороховые стручки, и очень немногие явления подчиняются простым законам Менделя.

Марш спросил:

– Ты убивал неудачные клоны?

– Он их продавал, – ответил я. – Когда я был ребенком, то никак не мог понять, отчего Мистер Миллион так любит смотреть в лица рабов на рынке. Теперь я знаю. – Я нащупал в кармане футляр со скальпелем.

– Мистер Миллион, – сказал мой отец, – немного более сентиментален, а я просто не люблю выходить из дому. Вот видите, доктор? Ваше утверждение о том, что мы тут все одна личность, следует откорректировать. Между нами имеются несомненные отличия.

Доктор Марш собрался ответить, но я перебил его.

– Зачем ты это сделал? – спросил я. – С Дэвидом и со мной? И с тетей Жаннин тогда, много лет назад? Зачем тебе все это продолжать?

– О да! – сказал отец. – Мы задаем вопрос, чтобы задавать вопросы.

– Не понимаю.

– Я искал самопознания, или, если угодно, мы искали самопознания. Ты сейчас здесь благодаря тому, что я делал и делаю, а я – из-за того, что когда-то сделал индивид, предшествовавший мне, который, в свою очередь, сотворен тем человеком, чей разум сейчас воплощен в Мистере Миллионе. И один из вопросов, ответа на которые мы ищем, таков – почему мы ищем? И даже более того.

Он резко наклонился вперед, и маленькая обезьянка подняла белую мордочку и яркие тревожные глаза, чтобы взглянуть ему в лицо.

– Мы жаждем дознаться, почему терпим неудачи, почему другие возносятся к вершинам славы и меняются, а мы остаемся там, где и были.

Я подумал о яхте, про которую говорили мы с Федрией, и сказал:

– Я здесь не останусь.

Доктор Марш усмехнулся. Мой отец сказал:

– Кажется, ты меня не понял. Я хотел сказать, не в физическом смысле здесь, но здесь социально и интеллектуально. Я путешествовал, и ты можешь, но…

– Но все рано или поздно завершается здесь, – сказал доктор Марш.

– Мы кончаемся на этом уровне! – Думаю, что это был единственный случай, когда я видел своего отца возбужденным. Он почти лишился дара речи, яростно тыча пальцем в дневники и пленки, загромождавшие стены. – И сколько поколений? Мы не достигли славы или власти даже над этой заброшенной крохотной колониальной планеткой. Что-то надо изменить, но что? – Он уставился на доктора Марша.

– Ты не уникален, – сказал доктор Марш, затем усмехнулся. – Тривиальное замечание, не правда ли? Но я имел в виду не твое существование в виде двух версий. Я хотел сказать, что с тех пор, как это стало возможно, там, на Земле, в последней четверти двадцатого столетия, все это проделывалось в той же последовательности множество раз. Мы заимствовали из механики термин, теперь это называется релаксацией – плохая терминология, но уж какая есть. Тебе известно, что такое релаксация в инженерном смысле слова?

– Нет.

– Есть задачи, которые не решаются прямо, непосредственно, но могут быть решены методом последовательных приближений. Например, для решения задачи переноса тепла может оказаться невозможным рассчитать температуру в каждой точке поверхности тела необычной формы. Но инженер, или его компьютер, может принять в качестве первого приближения подходящую температуру, проверив, насколько изменятся результаты, затем вывести новые значения. Когда уровень приближения возрастает, результаты последовательных прогонов программы сближаются друг с другом, пока изменения не становятся незначительными. Вот поэтому я и сказал, что вы с ним в сущности одна и та же личность.

– Хотелось бы мне, – нетерпеливо сказал мой отец, – чтобы вы помогли Номеру Пять понять, что эксперименты, поставленные на нем, особенно наркотерапевтические опросы, которым он так сопротивлялся, настоятельно необходимы. Что, если мы хотим стать бо́льшим, чем были, мы должны найти и понять… – Он уже перешел на крик и вдруг резко оборвал себя, чтобы совладать со своим голосом. – Для этой цели Номер Пятый был создан, для этой цели и Дэвид – я надеялся узнать что-то при скрещивании.

– Что, без сомнения, рационально, – одобрил доктор Марш, – учитывая существование доктора Вейля, продукта более ранней селекции. Но если для тебя так важно исследовать свое младшее воплощение, было бы только полезно, если бы и он изучал тебя.

– Подождите минуту, – сказал я. – Вы продолжаете утверждать, что он и я идентичны. Это неточное утверждение. Я вижу, что в некоторых отношениях мы схожи, но я совсем не то, что мой отец.

– Нет различий, которые нельзя отнести за счет возраста. Сколько тебе лет? Восемнадцать? И тебе… – он взглянул на моего отца, – я бы сказал навскидку, что почти пятьдесят. Есть, видите ли, только две силы, которые порождают различие между человеческими существами: это наследственность и окружающая среда, природные условия и питание. И так как личность складывается главным образом в течение первых трех лет жизни, то решающим оказывается домашнее окружение. Сейчас почти каждый человек рождается в каком-то окружении и растет в нем, хотя оно может оказаться настолько суровым, что приведет к его гибели; и ни одна особь, кроме как в вашей ситуации, которую мы называем антропорелаксацией, не создает это окружение сама – оно подготавливается усилиями предшественников.

– То есть вы хотите сказать: если мы оба выросли в этом доме…

– Который ты построил, обставил и наполнил отобранными тобой же людьми. Но постой. Я предлагаю обсудить движущие мотивы человека, которого никто из вас не видел, человека, родившегося в месте, созданном родителями, полностью отличными от него: я имею в виду первое звено цепи…

Я перестал следить за разговором.

Я пришел убить моего отца, и необходимо было заставить доктора Марша уйти. Я следил за ним, – как он наклоняется вперед в своем кресле, как его длинные белые руки делают короткие рубящие жесты, как его жесткие губы движутся в рамке черных волос: я следил за ним и ничего не слышал.

Было похоже, что я внезапно потерял слух, или же Марш перешел исключительно на мысленную речь, а я, сочтя эти мысли глупой ложью, отключился от их восприятия.

Я сказал:

– Вы с Сент-Анн.

Он с изумлением взглянул на меня, остановившись на середине неслышной фразы.

– Да, я был там. Я провел несколько лет на Сент-Анн, прежде чем очутиться здесь.

– Вы родились там. Вы изучали там свою антропологию по книгам, написанным на Земле двадцать лет назад. Вы абориген, или, во всяком случае, абориген-полукровка, но мы – люди.

Марш глянул на моего отца, потом ответил:

– Аборигены вымерли. Ученые на Сент-Анн пришли к однозначному выводу, что их не существует вот уже почти столетие.

– Вы не верили этому, когда явились повидаться с моей тетушкой.

– Я никогда не рассматривал всерьез гипотезу Вейля. Я интересовался воззрениями всех, кто опубликовал здесь что-нибудь по моей специальности. У меня вправду нет времени слушать подобные бредни.

– Вы абориген, и вы не с Земли.

Вскоре мы с отцом остались наедине.

Большую часть приговора я отбыл в трудовом лагере посреди Рваных Гор. Это был маленький лагерь, состоявший обычно из полутора сотен заключенных – их бывало и меньше восьмидесяти, в пору зимнего мора. Мы рубили лес, жгли уголь и делали лыжи, когда попадалась хорошая береза. За лесными опушками мы собирали соленый мох, имевший лекарственные свойства, и строили долгие планы, как бы устроить обвал, который передавил бы патрульные машины, сторожившие нас, хотя почему-то момент никогда не наступал и скалы никогда не обваливались. Работа эта была тяжелой, сторожа проводили в точности ту самую политику строгости и справедливости, которую неведомый тюремный совет заложил в их программу, и проблема жестокости или любимчиков была решена раз и навсегда, так что говорить о ней оставалось лишь хорошо одетым людям на публичных собраниях. Или же так было принято думать. Я иногда часами рассказывал нашим стражам о Мистере Миллионе, а потом однажды нашел кусок мяса, и чуть позже – плитку сахара, бурого и зернистого, словно песок, спрятанную в том углу, где я спал.

Преступнику редко удается извлечь из преступления выгоду. Но суд, как мне рассказали много позже, так и не смог найти доказательств, что Дэвид был сыном моего отца, и сделал наследницей мою тетушку. Она вскоре умерла, и письмо от поверенного известило меня, что по ее желанию я унаследовал «большой дом в городе Порт-Мимизон, вкупе с меблировкой и прочими относящимися к нему принадлежностями». Этот дом, «расположенный на Салтимбанк-стрит, 666, находится в данное время под надзором робота-служителя». Так как тот робот-служитель, что держал меня под надзором, не снабдил меня никакими письменными принадлежностями, я не смог ответить.

Время улетало на птичьих крыльях. Я находил мертвых ласточек у подножия северного склона утеса осенью, а весной – у подножия южного склона.

Я получил письмо от Мистера Миллиона. Большинство из девушек моего отца разбежались во время расследования обстоятельств его смерти, оставшихся он вынужден был уволить после смерти моей тетушки, обнаружив, что ему они не повинуются, считая его тупой машиной. Дэвид уехал в столицу. Федрия удачно вышла замуж. Мэридол была продана родителями. Дата на листке отстояла на три года от даты моего суда, но как долго письмо добиралось до меня, я не мог сказать. Конверт много раз вскрывали и распечатывали, он грязен и порван.

Один из наших стражей впал в бешенство, сжег пятнадцать заключенных и всю ночь сражался с другими стражами клинками белого и синего пламени. Менять его не сочли нужным.

Меня, однако, перевели вместе с несколькими другими в лагерь далеко к северу, где я смотрел в пропасти среди красных скал, такие глубокие, что, бросив камешек, я мог услышать, как цоканье перерастает в грохот осыпающихся камней – а через полминуты слышать, как и этот звук затихает в глубине, но никогда не завершается ударом о дно, теряясь где-то во тьме. Я представлял, что со мной люди, которых я знал. Когда я садился, прикрывая от ветра свою миску тюремной баланды, неподалеку садилась Федрия и с неизменной улыбкой заводила рассказ о своих друзьях. Дэвид часами играл в сквош на пыльных плацах нашего лагеря, спал у стены подле моего собственного угла. Мэридол вкладывала свою ладонь в мою, пока я тащил пилу в горы.

Со временем все эти призраки поблекли и выцвели, но даже в последний год я никогда не засыпал, не сказав себе в последнюю минуту, что Мистер Миллион может утром повести нас в библиотеку. И никогда я не просыпался без страха, что лакей отца пришел за мной.

Потом мне сказали, что я должен с еще тремя перейти в другой лагерь. Мы несли с собой еду, но едва не померли по дороге от голода без присмотра. Оттуда нас отправили в третий лагерь, где нас допрашивали те, кто не был заключенным, подобно нам, а свободными людьми в мундирах; они тщательно записывали наши ответы и наконец приказали, чтобы нас вымыли и переодели; затем они сожгли нашу старую одежду и дали немного густого варева из ячменя и мяса.

Я очень хорошо помню, что именно тогда я наконец позволил себе понять, что это означает. Я опустил ломоть хлеба в свою миску, и, когда вынул, он пропитался приятно пахнувшим соком, к нему пристали ячменные зернышки и кусочки мяса; я подумал о поджаренном хлебе и кофе на рынке рабов не как о чем-то прошедшем, а как о чем-то из будущего, и мои руки затряслись так, что я не смог удержать свою чашку, и мне захотелось броситься к ограде и закричать. В следующие два дня мы, шестеро теперь, уселись в повозку, влекомую мулами. Она тащилась по петлявшей дороге, почти все время под гору, пока за нашими спинами не скончалась зима, пока не исчезли березы и хвоя и не засветились цветы и свечки на ветвях дубов и каштанов, под которыми тянулась дорога.

Улицы Порт-Мимизона кишели народом. Я мгновенно затерялся бы с непривычки, если бы не носилки, нанятые для меня Мистером Миллионом, но я велел носильщикам остановиться и купил (на деньги, что он дал мне) газету у разносчика, чтобы наконец узнать точную дату. Вполне обычный приговор мой предусматривал заключение на некоторый, неизвестный заранее, срок от двух до пятидесяти лет. Хотя мне были известны месяц и год начала моего заключения, в лагере было невозможно узнать число текущих лет, которые все считали и никто не знал. Человек мог схватить лихорадку, и спустя десять дней, когда был достаточно здоров, чтобы вернуться к работе, говорил всем, что прошло два года или их просто не было. Затем ты сам подхватывал лихорадку. Я не могу вспомнить ни одного заголовка, ни одной статьи из купленной мною газеты. Я читал только дату в начале, всю дорогу домой.

Прошло девять лет. Мне было восемнадцать, когда я убил своего отца. Сейчас мне было двадцать семь. Я полагал, что мне уже сорок.

Облезлые серые стены нашего дома были все те же. Железный пес с тремя волчьими головами все так же стоял посреди сада, но фонтан молчал, и клумбы вместо мха и шиповника полнились сорной травой. Мистер Миллион расплатился с моими носильщиками и ключом отпер дверь, которая во времена моего отца всегда запиралась на цепочку, хотя и без навесного замка.

И тогда невероятно высокая и худая женщина, продававшая на улице пралине, бросилась к нам. Это оказалась Нерисса, и теперь у меня есть служанка и могла бы быть наложница, пожелай я того, хотя мне нечем ей платить.

Я теперь должен объяснить, наверное, почему я писал этот отчет, который уже отнял у меня не один день; и я даже должен объяснить, почему я это объясняю. Ну ладно. Я писал затем, чтобы раскрыть себя себе, и теперь я пишу, чтобы, я знаю это, временами перечитывать то, что я пишу сейчас, и останавливаться в изумлении. Возможно, к тому времени, когда я это сделаю, я разрешу тайну собственного естества, а быть может, она уже не будет меня интересовать.

Со времени моего освобождения прошло три года. Этот дом, когда мы с Нериссой вновь вошли сюда, был в запущенном состоянии. Моя бедная тетушка провела здесь свои последние дни, как сказал мне Мистер Миллион, в поисках предполагаемых сокровищ моего отца. Она не нашла их, и не думаю, что они вообще существовали; теперь, зная его характер лучше, чем она, я верю, что он тратил большую часть того, что приносили ему его девушки, на свои эксперименты и оборудование. Первоначально я и сам очень нуждался, но репутация дома привела людей. Женщин, которые искали покупателей, и мужчин, которые хотели у них кое-что купить. Вряд ли необходимо большее, сказал я себе вначале, чем просто сводить их вместе; и сейчас я довольно состоятельный человек. Федрия живет с нами и тоже работает; ее блестящее замужество окончилось крахом.

Прошлой ночью я работал у себя в операционной и услышал, как кто-то скребется в библиотечную дверь. Я отворил, при ней был ребенок.

Настанет день, когда им понадобятся наши услуги.

История, записанная Дж. В. Маршем

Если ты желаешь владеть всем на свете, тебе не должно

ни к чему стремиться.

Если ты желаешь стать всем на свете, тебе не должно

быть ничем.

Если ты желаешь познать все на свете, ты не должен

знать ничего.

Ибо если ты возжаждешь владеть чем-либо, ты не сможешь владеть Господом – а Он есть твое единственное сокровище.

Св. Хуан де ла Крус[22]

Девушка по имени Ветви Кедра Качаются жила в стране движущихся камней, где годы длиннее, чем где бы то ни было, и с ней случилось то, что обычно происходит со всеми женщинами. Тело ее располнело и сделалось неповоротливым, груди набухли и налились молоком. Когда меж ее бедер появилась влага, мать отвела ее в место, где рождаются на свет новые люди, туда, где сходятся два скальных утеса. Там, на песке узкой бухточки, подле камня, только что скатившегося вниз и замершего в переплетении хилых кустиков, где все незримое глазом располагает к материнству, она принесла двоих детей мужеска пола. Первый из них родился на заре, и так как в тот миг, когда он показался наружу из материнского чрева, подул порыв ветра, холодного ветра с гор, которых еще не коснулось теплое око рассветного солнца, мать дала ему имя Джон (в их языке это было общее обозначение мужчины, и все мальчики получали имя Джон) Восточный Ветер. Второй шел не так, как обычно выходят из утробы нормальные младенцы, – головой вперед, как человек, взбирающийся на кручу, – но вперед ногами, как делает мужчина, опасливо пробующий, в какое новое место ему предстоит спуститься. Его бабка пеленала его братика, не подозревая о том, что родились двойняшки, и потому ноги его коснулись земли прежде, чем кто-то успел подхватить мальчика. Поэтому мать назвала его Джон Пескоходец.

Она ощутила в себе силы подняться вскоре после того, как родила, однако мать воспретила ей двигаться без нужды.

– Ты себя убьешь, – сказала она, – лучше дай им поскорее попробовать грудь, ибо я вижу, что недостатка в молоке у тебя не будет.

Ветви Кедра Качаются взяла по ребенку на каждую руку, приложив по одному ротику к каждой своей груди, и опустилась обратно на песок. Ее тонкие черные волосы, гладкие, как шелк, взвились вокруг ее головы темным обручем. На щеках ее виднелись полоски слез, пролитых в родовой муке. Ее мать начала разгребать песок голыми руками, и достигнув слоя, что все еще хранил силу солнца умершего дня, засыпала им ноги дочери.

– Спасибо, мама, – сказала Ветви Кедра Качаются. Она смотрела в два припавших к ее груди младенческих личика, еще пахнувших ее собственной кровью.

– Так поступила моя мать, когда я родила тебя, так же должна будешь поступить и ты со своими дочерьми.

– Но у меня сыновья.

– Первые роды убивают или делают крепче. У тебя будут еще дочери.

– Надо омыть их в реке, – предложила Ветви Кедра Качаются.

Она села, а спустя некоторое время смогла встать. Она была симпатичной девушкой, но сейчас ее внезапно опустевшее тело казалось почти лишенным формы. Она пошатнулась, но ее мать сноровисто поддержала ее, чтобы та не упала. Когда они подошли к реке, солнце стояло высоко, и именно там у матери Ветви Кедра Качаются отобрали Джона Восточного Ветра, а ее саму утопили на мелководье.

Когда Пескоходцу сравнялось тринадцать, он уже вымахал так, что стал похож на взрослого. Эти годы его мира, куда так и не прорвались корабли, были долги, потому его кости уже достаточно окрепли, а руки стали длинными и сильными. На его теле не было ни жиринки (люди страны движущихся камней вообще не отличались склонностью к ожирению), и он уже мог считаться полноправным собирателем пищи, если бы не странные сны, посещавшие его. На исходе тринадцатого года его жизни его мать и ее кровный брат по имени Летающие Ноги решили послать мальчика учиться к жрецу. Так он оказался совсем один в странной гористой стране, где скалы высились чуть ли не до самых облаков, а все живое было чем-то мелким и незначительным в сравнении с ветром, солнцем, пылью, песком и камнями. Он держал путь на юг – всегда на юг, день за днем, а по ночам ловил скальных мышей, осмелившихся подойти близко к его подстилке, и сворачивал им шеи. Утром мыши иногда пропадали, а иногда нет.

В полдень пятого дня путешествия он достиг теснины Вечного Грохота, где и проживал жрец. Ему посчастливилось добыть ложного фазана, которого можно было преподнести в дар. Он тащил его на себе, ухватив за покрытые перьями лапы, а большая лысая голова и вытянутая шея птицы болтались у него на закорках, пока он шагал вперед; зная, что в этот день славно поработал, как и положено настоящему мужчине, и будучи уверен, что доберется к теснине еще до заката (Летающие Ноги указал ему приметные места на пути, по которым следовало выверять направление, и он их все уже повидал), он шествовал гордо, хотя и не без острастки. Он услыхал рев теснины Вечного Грохота еще до того, как та стала видна. Земля впереди казалась совершенно безжизненной, пейзаж оживляли только редкие скалы и кусты, и непохоже было, чтобы на его пути могло существовать хоть что-то, кроме камней. Там раздавался приглушенный гул, в воздухе висела рябь. Продвинувшись еще немного вперед, он увидал плотное облачко водяной пыли. Это, однако, не могла быть теснина Вечного Грохота, ибо прямо перед собой он видел все ту же каменистую равнину, да и звук был не так уж силен. Но когда он сделал еще три шага, звук внезапно перерос в рев. Земля затряслась. Прямо под его ногами разверзлась белопенная расщелина. Он мгновенно вымок до нитки; сперва его бросило в жар, а затем в холод. Камни здесь были мягкие и мокрые, они беспрерывно тряслись, как в лихорадке. Он очень осторожно сел, потом спустил ноги во тьму. Где-то на самом донышке ее струилась белая вода. Именно так, как всегда и делает мужчина, опасливо пробующий, в какое новое место ему предстоит спуститься, он начал нисхождение в теснину Вечного Грохота. Постепенно небо стало пурпурным лоскутком размером с ноготь его пальца, усыпанным дневными звездами, а водяной ленты все еще не было видно. Только отыскав место, где она брала исток, он пробился в пещеру жреца.

У истока стоял шум ревущей воды и висела пенная завеса брызг, но пол пещеры загибался все круче; там и сям на уступах лежали камни, сорвавшиеся некогда сверху. В полной тьме Пескоходец карабкался, отчаянно цепляясь руками и ногами, словно дикий зверь, зажав в зубах приготовленного в подарок ложного фазана, и наконец его пальцы коснулись ног жреца – тот сидел, сложив руки на ссохшихся коленях. Он положил рядом с ним своего фазана, расчистив место среди маленьких высохших косточек, оставшихся от прежних подношений, и вернулся тем же путем. Он чувствовал себя загнанным в западню. Затем пришла ночь. Он кое-как свернулся на выбранном месте и вскоре уснул, даже несмотря на непрестанный шум потока; и дух жреца не являлся ему в снах.

…Ложем его был тростниковый плот, плавающий в нескольких дюймах воды, окруженный величественными деревьями, растущими каждое из своего кольца змеящихся корней. Древесина их была белой, будто сикоморовая, и ветви вырастали до неимоверной длины, прежде чем исчезнуть в тени собственной листвы. Но он спал и не видел этого. Круг, посреди которого он плавал, был таких размеров, что деревья образовывали его естественный горизонт, мешая точно разглядеть то место, где необозримая чаша небес, опрокинутая донышком кверху, смыкалась с земной поверхностью. В нем что-то изменилось, но он не мог назвать точную природу этих перемен. Члены его удлинились и смягчились, хотя он не двигался. Глядя в небо, он вдруг почувствовал, что падает туда. Плот заколыхался так слабо, что эти движения с трудом можно было заметить, – в такт с биениями его сердца. Это был его четырнадцатый день рождения, так что созвездия занимали то же положение, в каком они располагались в ночь его появления на свет. Когда настанет утро, солнце взойдет в созвездии Лихорадки; но сейчас планета-сестра, чей величественный голубой диск казался теперь тонкой кожурой плода над смыкающимися кронами деревьев, заслоняла собой две яркие звезды – два Глаза, единственно доступных взору в созвездии, известном как Дитя Тени. Все планеты изменили свои пути. Он стер из памяти знание о том, что Снежная Женщина теперь проходит через Пять Цветов, и представил ее в Посевах, где, как он знал, она располагалась в ночь его рождения. Он представил Стрижа в Молочной Долине, Мертвеца в созвездии Утраченных Желаний.

…И Водопад, безмолвно струящийся по небосклону.

Чья-то нога возникла в поле его зрения. Восточный Ветер тут же выпрямился и сел, наученный долгим опытом балансировки движений плота.

– Чему ты обучился? – спросил Последний Глас, величайший из звездопроходцев, его учитель.

– Не столь многому, как я бы мог пожелать, – с нескрываемым сожалением отвечал Восточный Ветер, – боюсь, что я заснул. Я полагаю, что мне предстоит порка.

– Во всяком случае, ты честен, – отметил Последний Глас.

– Вы часто говорили мне, что желающий возвыситься должен быть готов признать любую свою ошибку.

– Я также учил тебя, что не всяк преступник, кто приговорен.

– Как со мной поступят? – спросил Восточный Ветер, стараясь, чтобы его голос звучал твердо.

– Приговор отложен на неопределенный срок, ведь лучше тебя мне помощника не найти. Но да, ты спал.

– Всего лишь задремал на минутку. Я видел странный сон, но такое со мной уже случалось раньше.

– Да.

Строгий и властный, Последний Глас склонился над своим учеником. Синеватый свет планеты-сестры выхватил его бледное, бескровное лицо, с которого ежедневно, как это предписывалось ритуалом, выщипывали несколько клочков бороды. По бокам его лица некогда прошлись закаленные в потоках лавы Гор Мужества лезвия, так что волосы росли тугим гребешком – но были при этом гуще, чем у любой женщины.

– Мне снова снилось, что я стал человеком из холмов и явился к истоку реки, дабы в священной пещере услышать пророчество оракула. И я лег у быстрой воды, там, где мог надеяться получить его.

Последний Глас промолчал. Восточный Ветер добавил:

– Я вижу, вы надеялись, что я выйду на дорогу меж звезд, но, как видите, сон мой духи не почтили вниманием [23].

– Очевидно. Но что говорят тебе звезды о нашем завтрашнем предприятии? Возьмешься ли ты дуть в раковину, выброшенную морем?

– Если так велит мне учитель.

Когда Пескоходец проснулся, то понял, что вконец озяб и закостенел. Ему и раньше снились такие сны, но, как правило, быстро таяли при свете дня, так что, если в этом последнем видении и содержалось некое послание, он бессилен был постичь его. Единственное, что он знал наверное, так это что Последний Глас – отнюдь не тот самый жрец, в гости к духу которого он сейчас явился. Несколько минут он размышлял, а не остаться ли в пещере, пока сон не сморит его снова, но потом поглядел в чистое утреннее небо высоко над головой, подумал о теплом солнышке, сиявшем с него над плато, и оставил эту идею. После этого он начал подъем. Когда он с решительностью оголодавшего переполз наконец с последней ступени на раскаленную пыльную землю и прилег отдохнуть, был уже полдень.

Часа ему хватило, чтобы снова встать и выйти на охоту. Охотником он был хорошим, сильным, молодым, а терпением превосходил длиннозубую дикую кошку, что способна лежать, вытянувшись на скальном карнизе, весь день, если понадобится, а то и два, вспоминая, как мяукают и тяжко дышат ее детки, как они забываются кратким сном и снова принимаются плакать от голода, пока она не убьет ради них. Когда Пескоходец был всего на год или два моложе, находились и другие, не такие сильные, как он сам; они перебежками передвигались с места на место, устраивали засады, охотились до заката, а потом с пустыми руками и впалыми животами возвращались к месту ночлега, надеясь поживиться остатками и умоляя матерей выдавить им хоть капельку молока из грудей, теперь принадлежавших младшеньким. Эти уже умерли. Истина, которую им довелось выучить, заключалась в том, что место ночлега несложно отыскать, когда у тебя полон желудок, но для мучимых голодом оно все более отдаляется, пока на третий подряд прошедший впустую день не скроется из виду навеки.

Итак, два дня Пескоходец охотился так, как это было у людей холмов в обычае: все замечал, все подбирал, вынюхал гнездо мышиной совы и поживился ее детьми, будто креветками, раскусил накопленные семена, выдавливая из них сладковатую сердцевинку; кожа его покрылась мурашками и стала цвета пыли и холодного камня, растрепанные волосы разрушили четкую красоту очертаний головы, и он стал неслышим, как туман, что подбирается к высоким землям и незаметен, пока не коснется щеки – а тогда уж ослепляет.

За час до того, как спустилась тьма второго дня, он пересек тропу клещевого оленя – маленького безрогого копытного, которое находит себе пропитание, слизывая с камней коричневых кровососущих насекомых, что, привлеченные цокотом его копытец, выползают из глубоких щелей у источников вод. Он шел по тропе, пока восходила и становилась царицей небосклона планета-сестра, и все еще следовал по оленьей дороге, когда синие континенты соседнего мира наполовину утянулись за высочайшую из курящихся гор запада. Потом он услышал торжественную песню – ее Дети Тени поют, когда им выпадает такая большая добыча, что ее хватит прокормить все рты, – и понял, что пропал.

В великое старое время видений, когда Бог был властителем людей, люди безбоязненно ходили меж Детьми Тени по ночам, а те, в свою очередь, без страха разделяли с ними день. Но Долгий Сон отдал свои годы реке в далеком прошлом, уплыл к заболоченным лужкам и умер там. Однако, думал Пескоходец, великий охотник (а так как, даже не выйдя из детского возраста, он получил – с молоком впитал – дар, позволявший настоящему мужчине смотреть глазами, что ему не принадлежат, и смеяться увиденному, он сказал так: «великий и очень голодный охотник») может попытаться вновь ступить на старые пути. Разумеется, всему хозяин единственно Господь. Пока солнце спит, Дети Тени могут убивать не разбирая левой и правой руками, но какими придурками они выкажут себя, попытавшись убить его, коли Господу это неугодно, будь то днем или ночью.

Он шагал молча, но держась прямо и гордо, пока синий свет планеты-сестры не высветил место, где клещевого оленя окружили, подобные слетевшимся на пролитую кровь летучим мышам, Дети Тени. Задолго до того, как он подошел близко, их головы повернулись на высоких шеях – совершенно свободно, как головы сов.

– Доброго вам утра в месте обильной пищи, – вежливо сказал Пескоходец.

Пять шагов он прошел в тишине, потом разомкнулись уста, не принадлежавшие человеку, и ответили:

– И правда, пища обильна.

В месте ночлега женщины, желая припугнуть детей, которые заигрались так допоздна, что тени стали длинней их самих, говорили, будто зубы Детей Тени источают отраву. Пескоходец не верил в подобный вздор, но слова эти ему живо припомнились, как только заговорил другой. Он понимал, что «обильной пищей» никак не может быть клещевой олень, но сказал:

– Очень хорошо; я слыхал вашу песню – вы пели во много ртов, и были они полны. Но это я пригнал к вам ваше мясо, потому я прошу, дабы вы поделились им со мною – или я убью самого большого из вас, которым я мог бы напитать себя самого, а остальные могут потрудиться над костями, когда я буду сыт. Мне вообще-то все равно.

– Люди не такие, как ты. Люди не едят себе подобных.

– Это вы о себе? Ну да, только если голодны, но вы ведь все время голодны.

Несколько голосов тихо, напевно произнесли:

– Нет.

– Я знаю человека по имени Летающие Ноги – он высокий и не боится солнца. Он убил одного из вас и оставил голову для ночной жертвы. Но когда он проснулся, череп был очищен от плоти.

– Это лисы, – вступил голос, которого прежде ему не доводилось слышать, – или же, что более вероятно, убил он не нашего, а местного юного из себе подобных. Мышек, маленьких мышек вы оставили нам, заявившись сюда, а теперь ты требуешь, чтоб мы отдали тебе часть оленины. Дороги же поистине мышки. Мы бы могли задушить тебя во сне, подумай об этом.

– Вы бы понесли большие потери.

– Да я прямо сейчас могу тебя убить. В одиночку. Да-да. Потому-то мы забираем ваших ребятишек, что приходят к нам, скуля и хныча, – мы успокаиваем их, чтоб они не шумели, и потом насыщаемся ими вволю. – Одна из темных фигур поднялась и вышла вперед.

– Я не сосунок, мне четырнадцать лет. И я не пришел сюда истощенным и больным. Я уже ел сегодня и получу пищу снова.

Дитя Тени, что поднялось при тех словах, сделало шаг вперед. Несколько его соплеменников дернулись было в ту сторону, словно бы желая остановить его, но так ничего и не сделали.

– Ну же, иди сюда! – воскликнул Пескоходец. – Думали выманить меня из места моего сна, чтоб убить среди скал? Ах ты детоубийца!

Он напряг руки и колени, почувствовал силу, которой наливались его кисти. Прежде чем бросить такой вызов, он решил для себя, что, если Дети Тени попытаются убить его, он немедля сбежит, даже не пытаясь вступить в схватку, ибо уверился, что с легкостью перегонит этих коротконожек. Теперь, впрочем, он был так же точно уверен, что, ядовиты укусы этих тварей или нет, он с легкостью справится с коротышкой, вышедшим ему навстречу.

Голос, обратившийся к нему, звучал настойчиво, но так мягко, что походил скорее на шепот.

– Ты не должен причинять ему вреда. Он свят.

– Я не собирался с вами драться, – ответил Пескоходец. – Я лишь пришел за положенной мне частью туши клещевого оленя, которого я пригнал прямо вам в руки. Вы пели, что добыча обильна.

Дитя Тени, вышедшее сражаться с ним, уронило:

– Самым маленьким из моих пальцев, маленький звереныш, я переломаю твои кости, так что они проткнут тебе кожу и выйдут наружу.

Пескоходец отстранился от хищно тянувшихся к нему когтей и высокомерно произнес:

– Если ты одной с ним крови, усади его на место. Или он мой.

– Он свят, – ответили несколько голосов. Слова эти были подобны ночному ветру, что вечно скитается в поисках пристанища.

Левой рукой он мог бы вырвать скрюченные когти, правой – крепко ухватить противника за маленькую тощую шейку и задушить его. Пескоходец занял боевую стойку и ждал нападения, полуприсев и тем выгадывая определенное преимущество перед крадущимся врагом. Но так получилось, что в тот самый момент плюмаж дыма, венчавший вершину одной из Гор Мужества на самом краю поля зрения, рассеялся, и свет планеты-сестры на краткий, как мгновение ока, миг упал на лицо Дитяти Тени. Оно оказалось темным и измученным, с запавшими щеками, вялым носом и безвольным ртом, откуда стекала тонкая струйка, с большими глазами во впадинах обвисающей плоти, а размерами не превосходило личика ребенка.

Хотя впоследствии Пескоходец припоминал все эти черты очень ясно, в тот миг, при быстром просверке синего света, он не обратил на них внимания. Вместо этого он увидел лица всех людей, что его окружали, – узрел силу, которой они мнили себя исполненными, вдоволь поев мяса, постиг, что они суть не более чем жалкие дурачки, на которых дунешь – и упадут; а прежде он никогда не видел ничего подобного, потому что был очень молод. Когда когти коснулись его гортани, он стремительно увернулся и, дрожа и задыхаясь – отчего именно, он не мог понять, – побежал к сгрудившимся у туши клещевого оленя темным телам.

– Взгляните-ка, – сказал голос, который первым заговорил с ним. – Он плачет. Ну же, мальчуган, быстрее садись и раздели нашу трапезу.

Касания маленьких темных рук заставили Пескоходца опуститься на корточки подле туши клещевого оленя. Кто-то произнес, обращаясь к Дитяте Тени, чьи пальцы мгновением раньше тянулись к его глотке:

– Ты не должен причинять ему вреда, ибо он наш гость.

– А-а.

– Спору нет, милое дело – позабавиться с ними. Это указывает им их истинное место. Но теперь дайте ему насытиться.

Кто-то еще вложил ломоть сырой оленины Пескоходцу в руки, и, как это было у него в обычае, он тут же с жадностью проглотил мясо, чтобы кто другой не выхватил добычу. Дитя Тени, только что угрожавшее ему, положило руку ему на плечо.

– Боюсь, что я напугал тебя.

– Пустое. Все в порядке.

Планета-сестра закатилась, и в осеннем небе, очистившемся от ее сияния, засверкали созвездия: Женщина с Горящими Волосами, Пять Волосатых Ног, Аметистовая Роза, которую люди заболоченных лугов и топей [24] называли Тысяча Щупалец и Рыба. Плоть клещевого оленя была приятна на вкус и так же приятно отягчала желудок, и внезапно Пескоходец почувствовал умиротворение. Эти скрюченные фигурки вокруг оказались его друзьями. Они разделили с ним трапезу. Было очень хорошо сидеть так, в кругу друзей, и наслаждаться отменной едой, пока Женщина с Горящими Волосами стоит на голове в ночных небесах.

Голос, который первым заговорил с ним (хотя теперь он не всегда мог определить, из чьего рта он исходит), произнес:

– Теперь ты наш друг. Много времени миновало с тех пор, как мы в последний раз принимали тенедруга из местных.

Пескоходец не понял услышанного, но ему показалось безопасным и вежливым кивнуть. Он так и сделал.

– Ты говоришь, мы пели. Когда ты явился, мы пели песню Множества Полных Ртов. Теперь же она звучит в тебе, то песня счастья и довольствия, хоть и без контрапункта.

– Вы кто? – спросил Пескоходец. – Я не понимаю, кто из вас это говорит.

– Я здесь. – Двое Детей Тени раздвинулись, и темное пятно меж ними, которое Пескоходец принял было за тень от валуна в звездном свете, затвердело и обрело очертания: впалое лицо, горящие глаза.

– Рад встрече, – ответил Пескоходец и назвался.

– Меня зовут Старый Мудрец, – представился старейший из Детей Тени. – Я тоже искренне рад встрече.

Пескоходец заметил, что сквозь тело Старого Мудреца просвечивают звезды, так что, очевидно, это был призрак. Впрочем, Пескоходца это не слишком обеспокоило – призраки были частью повседневной жизни (чаще предпочитая, однако, оставаться в мире сновидений; а кто б не хотел, если б мог), а дружественно настроенный призрак мог стать ему ценным союзником.

– Ты полагаешь, будто я тень усопшего, – сказал Старый Мудрец, – но это не так.

– Мы все, – дипломатично заметил Пескоходец, – лишь тени, отброшенные ими.

– Нет, – возразил Старый Мудрец, – я не таков. Ты наш тенедруг, и я поведаю тебе, что я собой представляю. Видишь всех остальных – таких же верных друзей твоих, как и я сам, – собравшихся здесь, у этой туши?

– Да. – Пескоходец пересчитал их: не появился ли вдруг кто еще. Их было семеро.

– И ты мог бы сказать, что каждая из них значит. Есть у нас песня Множества Полных Ртов, песня Извилистых Небесных Тропинок, куда никому нет доступа, Охотничья песня и песня Старых Печалей, которую мы поем, когда Дерущаяся Ящерица стоит высоко в летнем небе и мы видим в ее хвосте маленький желтый самоцвет – наш старый дом [25]. И другие тоже. Твои соплеменники говорят, что песни наши временами тревожат их во сне.

Пескоходец кивнул, не прекращая жевать.

– Теперь пойми, что, когда ты говоришь со мной или твои люди запевают свои песни в ночных убежищах, пение это остается всего лишь сотрясанием воздуха. Когда ты говоришь, когда один из этих, других, говорит с тобой, и это также всего-навсего сотрясание воздуха.

– Когда говорит гром, – сказал Пескоходец, – все дрожит и трясется. А сейчас я чувствую, как что-то слегка дрожит и трясется в моей глотке, когда я говорю с тобой.

– О да. Твое горло сотрясает себя самое и, следовательно, воздух, как трясется тростник, когда мужчина впервые раздвигает заросли рукою. Но когда мы поем, воздух дрожит и сотрясается иным образом. Мы сотрясаем его, порождая Дополнение. Я и есть та песнь, какую поют в унисон Дети Тени, я и есть их мысль, когда они думают все вместе об одном [26]. Протяни руки перед собою, ни к чему не прикасаясь, и представь себе, что они исчезли. Вот так мы сотрясаем воздух.

– Это же ничто, – высказался Пескоходец.

– То, что ты кличешь ничем, отделяет все вещи в мире друг от друга. Когда оно исчезнет, все миры полетят навстречу друг другу и пожрут друг друга в огненной смерти, из коей рождены будут новые миры. Но послушай меня. Коль скоро ты наречен тенедругом, то, прежде чем минует эта ночь, ты должен научиться, как позвать нас на помощь, если такая тебе понадобится. Это легко. Вот как это можно сделать: когда ты слышишь наше пение – а ты поймешь, что, вслушиваясь в себя, лежа или сидя недвижно и неслышно, так что мысли твои устремлены единственно к нам, можно услышать его на очень далеком расстоянии, – тебе долженствует мысленно присоединиться к нему. Запеть ту же песнь. Воспой с нами, мы услышим эхо нашей песни в твоих мыслях и поймем, что мы тебе нужны. Попытайся так поступить.

Сидевшие вокруг Пескоходца Дети Тени затянули песню Дневного Сна, повествующую о солнечном восходе, о первом свете, длинных тенях и танцах пылевых дьяволов на вершинах холмов.

– Пой с нами, – потребовал Старый Мудрец.

Пескоходец запел. Поначалу он пытался ввести в песню что-нибудь от себя, как было заведено у людей в месте сна, но Дитя Тени ткнуло его в бок и нахмурилось. И после этого лилась только песня Дневного Сна, такая, какой он ее слышал от них, и вскоре все они пустились в танец над костьми клещевого оленя, как могли бы танцевать пылевые дьяволы.

Теперь он видел, что Дети Тени не все так стары, как представилось ему сперва. Двое из них действительно были морщинисты и костисты; в обличье одного было что-то женское, хотя, как и у всех остальных, волос у нее было всего ничего, пара клоков, двое не были ни стары, ни молоды, а еще двое, казалось, едва вышли из мальчишеского возраста. Танцуя, Пескоходец всматривался в них и диву давался, что они кажутся одновременно молодыми и старыми – в то время как другие казались и старыми, и молодыми. Ему было видно значительно лучше, чем в те мгновения, когда они сидели на карачках подле туши клещевого оленя, и вдруг – обе эти мысли посетили его одновременно, удивление подпитывалось удивлением – он понял, что восточная сторона черного небосклона окрасилась розово-пурпурным, а Детей Тени стало лишь семеро. Старый Мудрец исчез. Он повернулся к восходящему солнцу – в какой-то мере инстинктивно, в какой-то мере предполагая, что Старый Мудрец ушел тою дорогой. Когда он обернулся снова, то обнаружил, что Дети Тени растаяли, рассеялись среди скал. Остались только двое, а потом вообще никого. Он подумал было пуститься вдогонку, но почувствовал, что они не желали бы того.

– Ступайте с Богом! – крикнул он громко и помахал обеими руками.

Первые лучи нового солнца [27] очертили все вокруг черным и золотым. Он покосился на клещевого оленя, с чьих костей все еще свисали скудные лохмотья мяса, и подумал, что можно бы расщепить их и извлечь мозг. Полушутя он произнес, обращаясь к останкам:

– Доброго вам утра в месте обильной пищи.

И ел, пока не явились муравьи.

Часом позже, прочищая межзубные промежутки ногтем, он вспомнил свой сон предыдущей ночью. Старый Мудрец, как ему показалось, мог бы истолковать это видение. Он пожалел, что не обратился с такой просьбой. Если поспать сейчас, при дневном свете, едва ли приснится что-то путное, но он устал и озяб. Он растянулся на солнышке. Неподалеку проходила какая-то женщина, и очертания спины показались ему смутно знакомыми. Он встал и пошел за ней. Он шел быстрее этой женщины. Вскоре он увидел ее четче и узнал свою мать, но, попытавшись приветствовать ее, обнаружил, что не может этого сделать. И тут же – это он-то, который ни разу не терял равновесия! – споткнулся о камень. Он замахал руками, пытаясь удержаться от падения, все его тело затряслось, и он понял, что сидит один, неподвижно, весь в поту от солнечного жара.

Он поднялся, продолжая дрожать мелкой дрожью, и стал соскребать песок, приставший к ладоням, подошвам и спине. Глупость. Нет смысла спать днем – его дух оставит тело и отправится странствовать, и если жрец явится к нему во сне, никого не будет в теле, чтобы принять его. Может статься, что такая беспечность разгневает жреца, и он оставит его, чтобы никогда больше не удостоить своим вниманием. Следует либо вернуться в пещеру и снова попытать счастья, либо признать провал и отступиться. А это будет невыносимо. Значит, он вернется в ущелье. Но не с пустыми руками.

Ложного фазана, которого он принес в первый раз, оказалось недостаточно. Это могло произойти оттого, что жрец по тем или иным причинам не был к нему расположен. Но – и эта мысль принесла ему некоторое удовлетворение, – столь же вероятно, что ложный фазан не слишком соответствовал величию момента откровения. Возможно, что клещевой олень, если ему посчастливится отыскать второго, удовлетворит чаяния. Он пришел с севера. Пойти сейчас на восток – значит пересечь то самое ущелье бурлящей воды, вдоль которого он уже брел, отправиться на запад – означает углубиться в безводную каменистую глушь, примыкающую к пылающим горам. Он пошел на юг.

Высота понемногу увеличивалась. Растительности и так было не очень много, а теперь она и вовсе повывелась. Серые скалы сменились красными. После полудня неустанная ходьба вывела его на вершину хребта. И там он увидел то, что лишь дважды дотоле доводилось ему видеть за свою жизнь: крошечную изобилующую водой долину, оазис посреди высокогорной пустыни, где сохранилось довольно почвы, чтобы дать жизнь настоящей траве, нескольким породам диких цветов и дереву.

Само по себе место это обладало огромной значимостью, да к тому же здесь можно было напиться и передохнуть несколько часов, если б он осмелился. Пескоходец знал, что приближение одинокого путника вызовет у дерева меньшие подозрения. Он приближался так, как велено было обычаями, ни слишком быстро, ни чересчур медленно, сохраняя выражение учтивой вежливости, и уже собирался было приступить к приветствиям, когда увидел сидевшую у корней дерева девушку. На коленях та держала ребенка.

На миг его взгляд перескочил с дерева на незнакомку, что было весьма неучтиво. Лицо у девушки было робкое, застенчивое, имело форму сердца. Едва ли она уже стала женщиной. Волосы были длинные (к чему Пескоходец тоже не привык) и чистые, ибо она вымыла их в пруду у подножия дерева и расчесала непослушные колтунчики пальцами, и ниспадали на ее коричневые плечи темной шалью. Она сидела неподвижно, молча, скрестив ноги, а ребенок с цветком в волосах спал, припав к ее бедрам.

Пескоходец церемонно поприветствовал дерево, испросив соизволения испить воды и пообещав не задерживаться сверх меры. Шелест листьев был ему ответом. Слов этих он не понимал, но, во всяком случае, гнева в них не слышалось. Он улыбнулся, показывая, что настроен дружелюбно, затем отправился к пруду и напился из него.

Он пил глубокими неспешными глотками, как дикий зверь, а когда напился и поднял голову от подернутой рябью глади пруда, оказалось, что рядом с его собственным отражением пляшет отражение девушки. Она смотрела прямо на него большими испуганными глазами, но держалась совсем близко.

– Доброго утра нашей встречи, – сказал он.

– Доброго утра нашей встречи.

– Меня зовут Пескоходец. – Ему явились мысли о путешествии в пещеру жреца, о клещевом олене и ложном фазане, и о Старом Мудреце. – Пескоходец-дальностранник, великий охотник и тенедруг.

– Мое имя Семь Девушек в Ожидании, – сказала незнакомка. – А это, – она с несмелой улыбкой указала на дитя, которого баюкала, – Много Розовых Бабочек. Я ее так назвала за ее крохотные ручонки. Когда просыпается, машет мне ими.

За свою недолгую жизнь Пескоходец уже видел множество новорожденных и знал, как мало из них выживают, но он улыбнулся и кивнул.

Девушка разглядывала пруд у древесных корней, само дерево, траву и цветы – одним словом, все, кроме лица самого Пескоходца. Он видел ее маленькие белые зубки – как снежные мыши, они выбегали из-под защиты губок и прятались снова. Ветер шевелил траву, рисуя на ней странные узоры. Дерево сказало что-то, чего он снова не понял – в отличие от Семи Девушек в Ожидании, как ему показалось.

– Намерен ли ты, – застенчиво спросила она, – остаться в этом месте на ночлег?

Он понимал, что это значит, и отвечал со всевозможной мягкостью:

– Прости. У меня нет еды, чтоб разделить с вами. Я охочусь, но то, что мне посчастливится добыть, уже предназначено жрецу из теснины Вечного Грохота. Разве никто не ложится спать рядом с тобою?

– Здесь никого нет. Розовые Бабочки только появилась на свет, и я не могу… уйти далеко. Мы спали вон там, у висячей скалы. – Она стесненно, жалко передернула плечами.

– Хотя мне такого не доводилось испытывать, – сказал Пескоходец, кладя руку ей на плечо, – я способен понять, каково это – сидеть вот так в одиночестве и ждать, пока кто-нибудь явится, если никто не приходит. Это должно быть ужасно.

– Ты мужчина. Ты до старости не испытаешь ничего подобного.

– Я не хотел рассердить тебя.

– Я не рассержена. Я, строго говоря, не одна – Розовые Бабочки всегда со мной, и у меня есть молоко для нее. Теперь мы спим тут.

– Каждую ночь?

Девушка кивнула почти вызывающе.

– Не слишком пристойно оставаться вблизи дерева дольше одной ночи.

– Розовые Бабочки – его дитя. Я это знаю, ибо он сказал мне о ней, явился во сне задолго до ее появления на свет. Ему по нраву, что она здесь, с ним.

Пескоходец осторожно возразил:

– Все мы происходим от союза женщины и дерева, но редко бывает так, чтобы они желали видеть нас подле себя дольше одной ночи.

– Но он добр к нам! Завидев тебя, я подумала… – голос девушки стал едва ли громче шелеста травы, – что это он послал тебя к нам, чтобы ты принес нам немного еды.

Пескоходец посмотрел на пруд.

– Рыба тут хоть есть?

Смиренно и безропотно, будто принимая на себя ответственность за некое прегрешение, девушка ответила:

– Я не смогла поймать ни одной уже… с…

– Как долго?

– Уже три дня. Так мы жили. Я ловила рыбу в пруду и кормила молоком Розовые Бабочки. Молоко у меня все еще есть.

Она поглядела на ребенка, затем снова на Пескоходца, взглядом умоляя поверить ей.

– Она только что сосала. У меня достаточно молока.

Пескоходец смотрел в небо.

– Будет холодно, – заметил он, – взгляни, как ясно.

– Ты останешься здесь на ночлег?

– Все, что я добуду, мне долженствует преподнести в дар. – Он поведал ей о жреце и о своем сне.

– Но ты вернешься?

Пескоходец кивнул. Она принялась описывать ему лучшие места для охоты – те, где ее люди находили себе пропитание, те, что они делали местами забавы… когда им это удавалось.

У него ушел почти час, чтобы взобраться на крутой скальный склон, вздымавшийся над прудом, деревом и маленьким кольцом живой травы. На висячей скале – ее крючковатый, изъеденный ветровой эрозией каменный палец указывал в небеса – он обнаружил место забавы, используемое ее соплеменниками. Скалы и валуны укрывали людей от ветра во время сна. Несколько троп меж них еще не загладил ветер. Там и сям валялись отполированные кости мелких зверушек. Но интереса для него это место ночлега не представляло.

Он охотился, пока не взошла планета-сестра, ничего не добыл и хотел было уже улечься спать там, где стоял, но он обещал девушке вернуться, да и в воздухе уже ощутимо тянуло морозцем. Он нашел ее в такой позе, какой и ожидал от нее, – девушка свернулась клубком меж узловатых корней дерева, укрывая ребенка руками от холода.

Измученный до предела, он рухнул на землю рядом с нею. Звук его дыхания и тепло тела разбудили ее. Она открыла глаза, посмотрела на него и улыбнулась. Было похоже, что она и впрямь рада его возвращению.

– Ты что-нибудь поймал? – спросила она.

Он покачал головой.

– А я поймала. Глянь-ка. Я подумала, что ты мог бы преподнести это как свой дар. – Она раскрыла ладони, и там оказалась крошечная рыбешка, уже окоченевшая.

Пескоходец коснулся ее и покачал головой. Если ложного фазана оказалось недостаточно, то этого – уж подавно.

– Рыба протухнет, прежде чем я доберусь туда, – объяснил он. Потом вгрызся в брюшко рыбы зубами, расширил дыру пальцами, выгреб внутренности и вытащил все кости. Осталась пара маленьких полосок плоти, одну из которых он отдал девушке.

– Вкусно, – сказала она, жуя и глотая. Потом поинтересовалась:

– А куда ты направляешься?

Пескоходец встал, все еще пережевывая рыбу, и потянулся, расправляя ноющие, закоченелые мышцы в синем сиянии планеты-сестры.

– На охоту, – сказал он. – Прежде этого дня я искал крупной добычи, которую мог бы преподнести в дар. Теперь же буду искать совсем небольшой, чтобы у нас было что поесть этой ночью. Скальной мыши может быть довольно.

Потом он ушел, а девушка осталась лежать, баюкая ребенка и глядя сквозь просветы в листве на яркую ленту Водопада, на широкие моря и ярившиеся в разных местах бури планеты-сестры. Ее веки сомкнулись. Теперь она могла сорвать планету-сестру с дерева, как синий плод. Она поднесла его к губам и насладилась свежестью мякоти. И тут же проснулась, еще чувствуя сладкий сок на языке. Кто-то склонился над ней. На миг ее пронзил испуг.

– Вставай. – Это он, Пескоходец. – Я кое-что нашел. Просыпайся.

Он снова коснулся ее губ своими пальцами. Они были липкими и источали пронзительный одуряющий запах цветов, фруктов и земли.

Она поднялась на ноги, крепко прижимая к себе Розовые Бабочки, согревая ее тяжелыми грудями (собственно, они для этого и нужны, не считая молока). Ее руки, обернувшиеся вокруг крохотного тельца, пробил озноб.

Пескоходец настойчиво потянул ее к себе.

– Идем.

– Это далеко?

– Да нет, не очень. – На самом деле идти было прилично, и он хотел было попросить, чтобы она позволила ему нести Розовые Бабочки, но затем подумал, что Семь Девушек в Ожидании испугается, как бы он ей не навредил.

Дорога вела к северо-востоку, почти к самому истоку реки. К тому времени как они добрались до маленькой темной ямки, которую Пескоходец вырыл пяткой в земле, Семь Девушек в Ожидании совсем выбилась из сил.

– Это здесь, – сказал он. – Тут я остановился передохнуть и, преклонив ухо, услышал их разговоры.

Сильными пальцами он быстро раскопал казавшуюся твердой почву, отбрасывая в сторону комки земли. Затем один комок, такой же темный, как и остальные, начал сочиться какой-то жидкостью в свете планеты-сестры. Послышался мягкий шум. Он разорвал ком на две части, одну засунул себе в рот, другую насильно вложил в рот ей. Вдруг она поняла, как устала, измучилась и проголодалась, и стала жадно жевать, выплевывая воск.

– Помоги мне, – попросил он, – они тебя не ужалят, слишком холодно. Выгреби их оттуда.

Он принялся копать снова. Она положила Розовые Бабочки в безопасное место и присоединилась к нему. Смазала маленький ротик медом, потом умастила ручки, чтобы девочка могла лизать пальчики. Они ели не только мед, но жевали и грызли толстые жирные личинки, копали и ели, пока их лица, руки и тела не стали липкими и не покрылись порошком пчелиного перегноя. Лучшие свои находки Пескоходец клал в рот девушке, а та отдавала ему свои; они рыли и ели, ели и рыли, отгребая одурманенных пчел, пока не наелись досыта и, счастливые, не упали друг другу в объятия. Она прижалась к нему, чувствуя большим и круглым, как налитый соком арбуз, животом его кожу и ребра под ней. Губами она касалась его лица, грязного и сладкого.

Он мягко взял ее за плечи и притянул к себе.

– Не надо, – сказала она, – не взбирайся на меня. Я все расплескаю. Я тогда заболею. А как это…

Его дерево уже заметно выросло, она взяла его в ладони и стала ласкать.

Потом они положили Розовые Бабочки меж своих потных тел, чтоб она проспала в тепле остаток ночи, и так лежали втроем, сплетенные ногами, вдохами и выдохами.

Уши Пескоходца наполнил рев теснины Вечного Грохота. Он добрался до пещеры жреца, но на сей раз все видел вполне отчетливо, хотя там было так же темно, как и до того. Откуда-то – невесть откуда – у него появилась способность видеть без глаз и света. Пещера простиралась позади, впереди и по обе руки, то тут, то там громоздились упавшие камни.

Он пошел вперед, пол пещеры поднимался. Стало сухо. Пол в этом месте был сложен песком и глиной. Каменные сосульки свисали с холодных камней, покрытых выпотом, и поднимались из пола ему навстречу, и так он шел, будто в пасти исполинского зверя. Потом стало еще суше, каменные зубы пропали, остались только глинистый язык и сводчатая глотка, и небо ее все время понижалось. Он увидел ложе жреца, с дарами, разложенными вокруг него; жрец поднялся ему навстречу.

– Мне жаль, – сказал ему Пескоходец, – ты так голоден, а я тебе ничего не принес.

Он вытянул перед собой руки – и увидел, что держит в одной пчелиные соты, с которых каплет мед, а в другой – ком жирных личинок, скрепленный тем же медом. Жрец с улыбкой принял их, наклонился и извлек из кучи звериных костей череп, который протянул Пескоходцу.

Пескоходец взял череп; тот на ощупь был сухой и древний, но с рук жреца на него закапала свежая кровь, и под его взглядом череп вернулся к жизни: кости обновились, увлажнились, обросли сеткой темных вен, кожей и мехом. Перед ним появилась голова выдры. Живые влажные глаза поискали Пескоходца и посмотрели ему прямо в лицо.

В них текла река, где некогда выдра появилась на свет, текла мимо разоренного улья; он видел, как водопады низвергаются с высоких холмов, отыскивая путь к подлинной изнанке мира, видел, как воды с ревом проносятся через теснину Вечного Грохота и чуть медленней устремляются к порогам, за которыми быстрые потоки расширялись и, наконец, лениво, почти сонно разливались в лугах. Он увидел уверенный полет волосатых и белых цапель, натужную борьбу маленьких желтых лягушек с ветрами, а еще глубже, под медленной зеленоватой водой, будто бы и сам погрузился почти на двадцать ног, на усеянное камнями, галькой и горным песком дно, – заметил выдру. Как змея с коричневатой, почти черной, шкуркой, та рассекала течения, пока не приблизилась к нему вплотную и не повернулась животиком, и тогда он увидел, как она гребет короткими сильными ножками, держась почти в пальце над песчаным дном, и все равно еще казалось, что она идет прямо среди камней и гальки.

– Что? – вскинулся он. – Что такое? – Розовые Бабочки шебуршилась у него под боком. Спросонья он на ощупь подвинул ее к материнской груди и накрыл другую перевернутой чашечкой своей ладони. Ему было зябко. Он подумал о своем сновидении и обнаружил, что оно, кажется, еще не закончилось.

Он стоял у широкой реки, ногами попирая грязь. Солнце еще не взошло, но звезды уже померкли. Ветер колыхал камыши, волны убегали на край света. По колено в реке, так, что медленные водовороты обтекали их, стояли Летающие Ноги, старый Кровавый Палец, Съедобные Листья, девочка по имени Сладкий Ротик и Ветви Кедра Качаются. Из-за его спины показались двое мужчин. Он знал, что люди лугов не дают своим юношам возлечь с женщинами, пока огонь с гор не выявит их мужское естество и не покроет бедра и плечи шрамами. У этих были такие шрамы. И волосы, заплетенные косичками, и травяные ленты вокруг запястий, и ожерелья восковых цветов на шеях. Человек с покрытой шрамами головой спел песню-заклинание и умолк. Он увидел, как Летающие Ноги, ощутив на себе взгляд певца, отступил назад – как оказалось, на глубину. Летающие Ноги ушел под воду, вынырнул, забарахтался. Шрамоголовый навалился на него. Ему приходилось бороться с белопенным потоком, но тут же появились другие люди со шрамами, подступили ближе, сами в воде по пояс, накинулись на утопающего, стали толкать еще глубже. Но эти поотставшие не так усердствовали, и Пескоходец – во сне, ибо он знал, что спит рядом с Семью Девушками в Ожидании, – подумал, что на месте Летающих Ног он бы притворялся мертвым, пока те бы не отстали и не вытащили бы его на воздух. Тем временем Летающие Ноги прекратил барахтаться. Взбаламученный его движениями ил понемногу осел, вода прочистилась. Его руки и ноги не двигались, длинные волосы колыхались по сторонам тела, точно водоросли. Пескоходец во сне подошел к нему, высоко вздымая ноги и почти не плюхая ими по воде, когда опускал ступни. Он стоял и глядел в пустое белое лицо под водой. И пока он глядел в него, глаза открылись, следом за ними распахнулся рот, и была в них краткая агония, которая быстро улеглась и стихла, и тогда в глазах уже не осталось ничего.

Пескоходец не мог дышать. Он сел, судорожно глотая воздух, на его грудь что-то давило. Потом встал, потому что только так его голова вздымалась из незримого потока. Семь Девушек в Ожидании пошевелилась во сне. Розовые Бабочки проснулась и захныкала.

Он оставил их и поднялся на пригорок. Как и во сне, вставало солнце. Восток окрасился розовым и пурпурным, и таким же было его собственное лицо.

Когда Семь Девушек в Ожидании напилась из реки и стала кормить Розовые Бабочки, он пересказал ей свой сон.

– Летающие Ноги думал так же, как я. Он решил притвориться мертвым. Но люди лугов разгадали его хитрость и… – Пескоходца передернуло.

– Ты говоришь, что он не мог совладать с потоком, – резонно заметила она, – так что он бы умер, так или иначе.

– Да.

– Ты пойдешь сегодня на охоту? Тебе все еще нужен дар, и мы не ночевали у дерева этой ночью, а значит, остаться здесь на следующую ты все равно не сможешь.

– Я не думаю, что жрецу нужен от меня иной дар, – медленно сказал Пескоходец. – Я думал, он мне поможет, но вот я увидел сон – тогда, в пещере. Как я плавал и смотрел на звезды. Это и была его помощь. И тот сон, что привиделся мне под солнцем, в котором я шел рядом с моей матушкой и остальными, – тоже его помощь. И сон, который я увидел этой ночью, тоже. Наверное, жители болот пришли и забрали моих сородичей.

Семь Девушек в Ожидании села, покачала Розовые Бабочки на колене. Она не смотрела на него.

– До болот путь неблизкий, – заметила она.

– Да, но сон указал мне, как всего легче добраться туда. – Пескоходец встал у края маленького ручейка, который вскоре станет великой рекой, и посмотрел вниз по течению. Вода была очень чистая, глубиной ему по бедра. Дно сложено из камней и песка. Он ступил в воду.

Течение даже здесь оказалось достаточно быстрым, чтобы увлечь его. На миг его голова очутилась под водой. Семь Девушек в Ожидании стояла уже слишком далеко, ее маленькую фигурку ярко освещало новое солнце, она помахала ему рукой и подняла Розовые Бабочки так, чтоб он смог увидеть малышку. Он знал, какие слова сорвались с ее уст:

– Ступай с Богом.

Вода охватила и снова увлекла его. Он погрузился по пояс и подумал о выдре. Представил, что у него тоже есть ноздри на самой макушке и короткие, но сильные ножки, которыми так удобно грести вместо этих бесполезных длинных конечностей. Он греб, временами позволяя себе передышку и прислушиваясь к водопадам далеко впереди.

Он миновал множество водопадов, выбираясь при необходимости из воды и обходя их посуху. Меньшие, не столь стремительные, он просто проплывал, и мастерство его с каждым заплывом возрастало. На полдороге к теснине Вечного Грохота он поймал крупную рыбину, которую намеревался оставить как подношение в пещере жреца. В глубоких заводях он подчас погружался почти до дна, следуя за течениями, и висел в зеленоватой подсвеченной толще воды, а волосы его облаком опускались на лицо – в то время как при подъемах к поверхности мимо хрустальных пузырьков воздуха вытягивались в струну чуть позади. Позднее в тот же день, по его предположениям, он миновал край, наиболее привычный и знакомый ему, страну скал и холмов, где кочевали его соплеменники, и таким образом с утра продвинулся дальше на север, чем было им пройдено на юг от теснины Вечного Грохота за целых пять суток. Затем наступил вечер, и он наконец выбрался на песчаный бережок, выбрав для этого участок реки с более спокойным течением, поскольку так устал, что даже вытащить тело из воды ему было почти не по силам. Он нашел себе укрывище в тени высоких трав и спал там на песке, а на звезды вообще не смотрел.

На следующее утро он около получаса двигался вдоль берега, пока, ничего не поймав и оставаясь голодным, снова не соскользнул в реку. Но теперь ему было легче. Рыбы в этом месте водилось в избытке, и он поймал сперва увесистую рыбину, а потом – ершоватую утку, опустившись под воду и скользя там с открытыми глазами, едва двигая членами, пока не подобрался так близко, что сумел единым движением ухватить несчастную птицу за лапу.

Река тоже утихомирилась, и пускай его продвижение от этого замедлялось, но он по крайней мере меньше изматывался. Она неспешно текла меж лесистых холмов, потом разлилась шире, запетляла по низинам, где прямо из воды росли большие деревья, чьи изогнутые арками ветви достигали пятидесяти длин мужской ноги, считая от берега к середине русла в любой из сторон. И наконец, почти встала на равнине, где камышам, изредка перемежавшимся деревьями и кустарниками, конца и края было не видать. Холодная безжизненная вода обрела слабый привкус пота – Пескоходец терялся в догадках отчего.

Опять спустилась ночь, но на сей раз не было рядом уютного берега, на котором он мог бы укрыться. Примерно полмили он прошел по вонючей грязи, прежде чем наткнулся на дерево. Вокруг, выкликая друг друга и подчас захлебываясь рыданиями, кружили водоплавающие птицы. Казалось, что временная смерть солнца означает неминуемую кончину и для них, и ночь заронила в них невыносимый ужас.

Подойдя к дереву, он заговорил с ним. Оно не ответило, и ему стало ясно, что, какова бы ни была природа силы, наполнявшей редкие деревья оазисов его родного края, здесь ее искать смысла нет. Это дерево умело разговаривать с незримым не лучше его самого, да и взрастить ребенка в женской утробе не было способно. Все же, учитывая возможность ошибки, он испросил у него позволения и забрался на высокую ветку. Несколько насекомых обнаружили его, но холод сделал их вялыми. Небо было испещрено облаками, сквозь которые временами прорывался бледный, бескровный свет планеты-сестры. Он уснул, потом пробудился. Сперва до него донесся запах, потом звук, а уж после этого в скудных лучах ночного светила он увидал, как совсем рядом крадется медведь-трупоед [28] – огромный, вонючий, толстый, коротконогий.

После этого он уже почти заснул снова.

Печаль, печаль, печаль.

«Какая может быть печаль?» – подумал он, однако тут же почувствовал какую-то боль внутри, вспомнив Семерых Девушек в Ожидании с Много Розовых Бабочек под живым, мыслящим деревом в стране движущихся камней, добрым правителем маленького озера и усеянного цветами лужка.

«Печаль, печаль, печаль», – сквозило в ночном ветре.

«Да какая может быть печаль? – сказал себе Пескоходец. – Только ненависть». Жители болот убили Летающие Ноги – когда он был еще ребенком, Летающие Ноги подчас приносил ему гостинцы. Они могут убить Кровавого Пальца и Съедобные Листья, девушку по имени Сладкий Ротик и его собственную мать.

Печаль.

Спой о печали.

«Нет, это не печаль, – подумал он, – это всего лишь ветер и дерево». Он сел на ветке, пытаясь уверить себя, что слышал одни только вздохи ветра в листве, а может, дерево шепталось само с собой о лучших местах. Но за что бы ни принять услышанный им звук – следовало признать, что он заблуждался насчет этого одинокого, стиснутого камышами дерева, – гнева в нем не было. Вообще не было… ничего.

Потерявшийся ветер вздыхал и жаловался, но не словами. Листва почти не колыхалась. Где-то очень далеко и высоко прогрохотал гром.

«Печаль, – пели голоса, – печаль, печаль. Одиночество. Грядет безбрежная, нескончаемая ночь».

То был не ветер, не дерево, а Дети Тени. Где-то. Пескоходец медленно, мягко произнес:

– Доброго утра нашей встречи. Я не одинок, я беспечален, и все же я спою вместе с вами.

«Печаль, печаль, печаль». Он припомнил, что говорил ему Старый Мудрец: «Коль скоро ты наречен тенедругом, то, прежде чем минует эта ночь, ты должен научиться, как позвать нас на помощь, если такая тебе понадобится». По-мальчишески безоглядно он надеялся освободить своих людей в одиночку, но если Дети Тени вообще способны ему помочь в этом деле, то было бы очень кстати позвать их.

– Одиночество, – протянул он напевно, потом сомкнул губы и отпустил свой разум в свободный полет к облакам над пустыми пространствами воды и камышей. «Грядет безбрежная, нескончаемая ночь».

«Печаль, печаль, печаль», – отозвались где-то далеко Дети Тени, но теперь в песне их разумов уже не так заметно прослеживались чистые эмоции, она стала частью ритуала, традиционным, приличествующим обстоятельствам откликом на призыв. Они услышали его.

«Приди к нам, о тенедруг. Помоги нам совладать с нашей печалью».

Он хотел было задать несколько вопросов, но понял, что не может. Как только мысли его отрывались от мыслепесни, как только он переставал выводить рулады и возносить мольбы вместе с другими, прикосновение тоже прерывалось, и он опять оставался один.

«Приди к нам, помоги нам, – пели Дети Тени. – Помоги нам совладать с нашей печалью».

Пескоходца передернуло при воспоминании о медведе-трупоеде, однако он слез с дерева. Где-то далеко в ночи насмешливо кричала птица. Было сложно определить, откуда доносится песня. Движения отвлекали, мешали задумываться об этом. Он остановился, постоял немного, прислонился к стволу дерева, закрыл глаза и запрокинул голову. «Печаль, печаль, печаль». Так, кажется, с северо-востока. От главного русла реки по диагонали. Он поглядел на небо, надеясь сориентироваться по Холодному Оку, – но там громоздились облачные слои, так что звезда если и показывалась, то лишь на краткие мгновения и снова пропадала.

Он зашагал в избранном направлении, зашлепал по мокрой грязи. Потом, немного смущенный шумом, остановился. Болото вокруг, казалось, прислушивалось к его шагам. Он возобновил движение и, пройдя несколько сотен шагов, приноровился идти достаточно тихо. Он поднимал колени так высоко, как мог, быстро и далеко переносил ногу и опускал ее изогнутой в колене, как ныряльщик. «Нет, – поправил он себя, – как болотная птица». Он вспомнил копейных жаб с их длинными оперенными лапами, крадущихся по берегам реки. «Теперь я и впрямь Пескоходец».

Но грязь засасывала, увлекала вниз, цеплялась за ноги. Несколько раз его охватывал внезапный испуг увязнуть окончательно, и маленькие зверьки, вроде скальных крыс, порскали во все стороны или ныряли глубоко в заводи, обеспокоенные его приближением. Что-то недоступное его взору посвистывало из тростниковых зарослей и черных, разверстых ночи устьев звериных нор.

«Печаль, печаль, печаль», – пели – теперь уже ближе – Дети Тени. Почва оставалась мягкой, но сплошного слоя воды поверх нее уже не было. Пескоходец скользил меж теней, замирая в неподвижности, когда облака закрывали светоносный лик планеты-сестры. На некотором расстоянии, но совершенно отчетливо прозвучал голос, тонкий голосок Дитяти Тени, однозначно настоящий, доступный уху, а не рожденный внутри сознания:

– Они выжидают, чтобы пленить его.

– Но он им не достанется, – возразил второй голос, гораздо менее четкий. – Он наш друг, и он… мы… убьем их всех.

Пескоходец скорчился, присев среди камышей. Пять минут прошло, десять – он не двигался. Над его головой облака уплывали к востоку, на их место наползали другие. Ветер колыхал тростники и что-то шептал. Спустя неопределимо долгое время голос, не принадлежавший Детям Тени, произнес:

– Они ушли, если вообще были. Они услышали их.

Второй голос презрительно хмыкнул. В сотне шагов перед ним, а может, и дальше, что-то задвигалось. Он слышал его лучше, чем видел. Когда миновало еще пять минут, он начал медленно поворачиваться налево.

Спустя час он выяснил, что окружен четырьмя мужчинами, расположившимися неправильным четырехугольником. Он полагал, что Дети Тени находятся в центре этого четырехугольника. Он был не охотником, но выслеживаемой добычей. Не то чтоб это ему было внове – дважды в детстве ему уже доводилось испытывать подобное. Он без труда мог раствориться во мраке и найти себе новое место для ночлега, а то и вернуться на старое. Вместо этого он пополз вперед, одновременно восхищенный и испуганный.

– Скоро светает, – заметил один из преследователей, и второй ответил:

– Но все же могут подойти другие. Тише.

Пескоходец добрался почти до центра четырехугольника. Он передвигался медленно, ползком, и вдруг нащупал руками воздух. Земли впереди больше не было. Он скатал комочек и запустил его вперед. Тот упал. Не прямо вниз, а по довольно крутому, но все же мягкому склону. Он вгляделся во тьму. Дитя Тени пронзительно зашептало:

– Мы тебя видим. Проползи еще немного вперед, если можешь, и протяни руки.

Он так и сделал. Рука его была встречена хваткой маленьких исхудалых пальцев, не как у человека, а как у живого скелета. Маленькая темная фигурка возникла впереди и внизу. Он вытянул вторую руку, и появилась другая фигурка. За нею третья – но первая уже растворилась в густых тростниках. Четвертая – и эта проскользнула позади. Пятая. Эта оставалась с ним. Он извернулся и, не поднимая головы от земли, стал ползти обратно тем же путем. Вокруг раздавались негромкие шорохи. Один из охотников внезапно сказал (ему почудилось, что голос прозвучал совсем рядом, почти у его уха):

– Глянь-ка.

Тут же раздался треск ломающихся камышей, затем – какие-то совсем уж беспорядочные звуки. Одесную его охотник вскочил из зарослей и бросился бежать. Подкравшееся из-за его спины Дитя Тени бросилось жителю болот под ноги, схватило его за лодыжки, и тот рухнул. Пескоходец почти немедля набросился на него, безжалостно вонзив напряженные, будто каменные, пальцы ему в шею. Сверкнула молния. Он увидел искаженное ужасом и болью лицо, а еще – две маленькие ручки, тянувшиеся вырвать жителю болот глаза.

Он навалился на врага, отлетел назад, поднялся. Тьма снова ослепила его. Жители болот жалобно вопили. Другие – более тонкие – голоса торжествующе кричали. Перед ним замаячила еще одна мужская фигура. Пескоходец умело ударил врага ногой, потом, ухватив за голову, заломил ее вниз и подставил колено. Отступил на шаг – Дитя Тени заскочило жителю болот на плечи, охватило бесплотными ножками горло, вцепилось пальчиками в волосы.

– Оставь его, – попросил Пескоходец, – надо уходить.

– Зачем же? – тихим счастливым голоском вопросило Дитя Тени. – Мы побеждаем!

Корчившийся в болевом приступе человек, которого оседлало Дитя, выпрямился и чудовищным усилием попытался скинуть его с себя. Ноги Дитяти сжались. Пескоходец глазом не успел моргнуть, как житель болот повалился на колени. Внезапно обрушилась тишина. Стало гораздо тише, чем было до того, как они обнаружили свое присутствие перед врагами, потому что насекомые и ночные птицы тоже замолкли. Ветер прекратил стонать в камышах. Голос Дитяти Тени сказал:

– Вот и все. Они превосходны, не так ли?

Пескоходец не был вполне уверен, что это уже все, и отвечал:

– Я не сомневаюсь в храбрости твоих сородичей, но ведь это я одолел двоих болотников.

Коленопреклоненный житель болот, весь дрожа, поднялся и под бдительным надзором Дитяти Тени заковылял прочь.

– Я не про нас, – сказал голос, говоривший с Пескоходцем. – Я про них. У нас довольно добычи для нескольких празднеств. Встретимся у ямы, где они держали нас. Приходи и увидишь сам.

– А ты не придешь?

Пескоходец вертел головой, пытаясь понять, откуда исходит голос, но не мог этого определить.

Ответа не последовало. Он обернулся и, руководствуясь своим превосходным чувством направления, направился к ловчей яме. Там находились все четверо пленников. Трое из них – с наездниками на плечах. Четвертый орал от боли и катался по земле, царапая окровавленными пальцами зияющие ямы на месте глаз. В болотной траве кралось еще двое Детей Тени.

Голос за спиной Пескоходца сказал:

– Слепца мы сегодня ночью съедим, а остальных отведем в холмы, чтобы поделиться с друзьями.

Слепой пленник завизжал.

– Мне бы хотелось увидать тебя, – сказал Пескоходец. – Это ты тот самый Старый Мудрец, с которым я беседовал три ночи назад?

– Нет.

Откуда ни возьмись появилось шестое Дитя Тени. Света было так мало, что даже острое зрение Пескоходца не позволяло ему различить больше, чем контуры и неясные формы предметов и людей. Пленников с наездниками на плечах он скорее ощущал, чем видел. Тем не менее шестое Дитя казалось вполне реальным, правда, значительно превосходило остальных возрастом.

Когда облака расступались и на землю проливался звездный свет, казалось, что лицо его покрыто изморозью.

– Лишь по твоему пению мы узнали в тебе тенедруга. Ты так молод. Истинно ли, что лишь три ночи назад ты присоединился к нам?

– Я друг тебе, – осторожно сказал Пескоходец, – но я не стал бы называть себя одним из вас.

– Разумом ты один из нас. Важен только разум.

– Звезды, – выдохнул слепец. Говорил не столько он, сколько его рана – цедила слова сквозь изгрызенные губы на языке бегущей крови. – Был бы тут наш звездопроходец Последний Глас, он бы тебе объяснил. Он умеет оставлять тело под звездами и устремляться за Дерущейся Ящерицей. Он видит так, как видит только Бог. Он знает то, что Он знает, и знает, как ему самому долженствует поступить.

– В моей стране есть те, с чьих уст слетают подобные речи, – заметил Пескоходец, – но мы отгоняем их на край скал. И даже дальше.

– Звезды говорят с Богом, – настойчиво шептал слепой пленник, – и река говорит со звездами. Те, кто смотрит на ночные воды, подчас видят в ряби грядущий звездоход. Мы приносим им в жертву жизни твоих соплеменников, тупой выходец с холмов, а если звезда сходит с назначенного места, мы очерняем воды кровью звездопроходца.

Старый Мудрец куда-то подевался, во всяком случае, Пескоходец больше не мог отыскать его среди молчаливых Детей Тени. Но голос заговорил снова:

– Хватит болтать. Мы голодны.

– Еще немного. Подождите. Я должен выпытать у него, что случилось с моей матерью и друзьями. Эти люди забрали их.

Слепец произнес:

– Сперва отгони нелюдей прочь.

– Отойдите, – попросил Пескоходец. Двое Детей Тени, которые ни у кого не сидели на плечах, отступили и укрылись в высоких травах, оставаясь, однако, поблизости.

– Они ушли, – известил слепца Пескоходец. – Теперь рассказывай про пленников.

– Это ты вырвал мне глаза?

– Нет, не я. Дитя Тени. Я ухватил тебя за горло.

– Но их песня призвала тебя.

– Это так.

– Потому-то мы и держим их в отдалении от всех людей, неподалеку от холмов. Иногда они заводят свои песни и как будто умножаются в числе – вплоть до двадцати, но не слишком заботятся о судьбе своих друзей, которых неизбежно съедят, случись им самим удрать [29]. А иногда мы теряем и то, что имели прежде, – как сейчас, хотя я не думал не гадал, что это станется со мной. Но я никогда не слыхивал, чтобы их песня призывала мальчишку.

– Я мужчина. Я делил ложе с женщиной и видел великие сны. Ты утопил Летающие Ноги, осквернил место божественной чистоты смертью. А что сталось с остальными?

– Ты попробуешь спасти их, Пальцы на Моем Горле?

– Меня зовут Пескоходец. Да, попытаюсь, если мне удастся.

– Они далеко на севере, – произнес жуткий голос слепца. – У великого наблюдательного места, что зовется Большое Око. В ловчей яме, которую мы зовем Другое Око. Но мое собственное око утеряно, как, впрочем, и другое; расскажи мне, как сейчас выглядят звезды? Мне надо знать, подходит ли сей час для смерти.

Пескоходец непроизвольно посмотрел вверх, но по небу бежали только облака. В тот же миг слепец прыгнул на него. Но Дети Тени оказались быстрее. Они тотчас накинулись на пленника, облепили его, как муравьи – падаль. Пескоходец пнул слепца ногой в лицо. Другие пленники, пользуясь случаем, дали деру.

– Отведаешь ли ты с нами этого мясца? – поинтересовался Старый Мудрец, когда слепого пленника удалось утихомирить. – Поскольку ты тенедруг и один из нас, ты, возможно, не испытаешь при этом отвращения. – Он появился снова, хоть и не принимал участия в драке со слепцом; во всяком случае, одна из туманных фигур явно принадлежала ему.

– Нет, – отказался Пескоходец, – я вчера насытился. Ты будешь преследовать тех, кто сбежал?

– Не сейчас. Если мы займемся этим, то уже точно их не догоним. А если мы оставим его одного, он тоже сбежит, даром что слепой. Конечно, можно было бы перебить ему ноги, но поблизости слоняется медведь-трупоед. Мы его унюхали незадолго перед тем, как ты появился.

– Я тоже, – кивнул Пескоходец.

– Ты желаешь остаться и поглядеть, как мы убьем его?

– Мне надо догонять остальных, – ответил Пескоходец уклончиво. Для себя он сделал вывод, что те кинулись вниз по течению, на север. К ловчей яме, именуемой Другое Око.

– Это хорошая мысль.

Пескоходец повернулся и зашагал прочь. Он не успел сделать и десяти шагов, как хлынул проливной дождь. Но даже тяжелый стук капель не помешал ему услыхать последний отчаянный вопль слепого пленника.

Пришел новый день, ясный и прохладный. Прежде чем солнце успело подняться над горизонтом на высоту вытянутой руки, последние облака утянулись с небосклона, оставив его темно-синим, почти черным, кое-где усыпанным бледными звездочками. В лугах тростники постанывали и шумели на ветру. Перелетная птица, управляясь с воздушными течениями так же ловко, как Пескоходец – с водными, пересекла небеса от края до края, пока он наблюдал.

Проследить путь троицы беглецов оказалось не особенно трудно. Болотники были собирателями, рыболовами, воинами, но не охотниками, по крайней мере в том смысле, какой придавался этому слову в горах. Он еще не видел их, но по сотне маленьких признаков мог заключить, что они совсем недалеко: согнутое растение все еще пыталось распрямиться, а отпечаток ноги в грязи все еще медленно наполнялся водой, когда он проходил мимо. Были тут и следы других людей. Преследуемые двигались по путям, отличным от дорог забав и забегов, а на равнине ощущалось чье-то присутствие; все было совсем не так, как у подножия гор, где на сотню верст вокруг не ступала нога человека, ибо, что бы ни присутствовало здесь, оно было бесстрастным, безжалостным и, погруженное в глубокие думы, внимательно и настороженно обозревало все и вся под облаками.

В то же время он ясно ощущал присутствие Детей Тени, следующих за ним. В последние ночные часы он слышал их песню Множества Полных Ртов, а чуть позднее – песню Дневного Сна. Теперь они затихли, но тишина эта не отменяла их присутствия.

Трое беглецов устали, судя по следам в грязи, они еле ноги волокли. Но справиться с ними в одиночку, без помощи Детей Тени, нечего было и думать. Собственно, они и нужны-то были ему лишь как наживка – средство заманить Детей Тени дальше в топи, где от них будет реальная польза. Он и сам очень истощился погоней. Найдя место достаточно сухое и просторное, чтобы на нем выросла пара кустов, он уснул.

– Где он? – спросил Последний Глас. Восточный Ветер, который все видел, показал ему.

– А, вон оно что! – сказал Последний Глас.

Они окружили Пескоходца в сумерках, сразу плотным кольцом. Они появились из-за его спины, потом с боков, потом выступили навстречу. Высокорослые, крепкие, большеглазые, покрытые шрамами. Он бегал по кругу, пытаясь проскользнуть в какую-то щелку, но жители болот свое дело знали. Они приближались, постепенно смыкая ряды, пока не встали плечом к плечу. Он надеялся только, что темнота опустится прежде, чем они схватят его. Но во мраке-то они его и поймали. Он оказал яростное сопротивление. Они крепко его отмутузили.

Они продержали его в плену пять дней, потом погнали за собой и гнали всю ночь. С первыми лучами рассвета его бросили в яму, именуемую Другим Оком. Там уже томились четверо. То были его мать, Ветви Кедра Качаются, и Съедобные Листья, и старый Кровавый Палец, а еще девочка по имени Сладкий Ротик.

– Сыночек! – закричала Ветви Кедра Качаются и разрыдалась. Она сильно исхудала.

Пескоходец полдня убил, пытаясь взобраться по стенкам Другого Ока. Он просил Съедобные Листья и девочку по имени Сладкий Ротик подталкивать его вверх. Потом заставил Кровавого Пальца отгрести осыпающийся с наклонной стенки песок, забраться на кучу, а Съедобные Листья – встать старику на плечи, упираясь в стенку, чтобы он сам, Пескоходец, мог залезть по ним еще выше и так спастись бегством. Но песок, слагавший стенки Другого Ока, был столь мягок, что их руки и ноги проскальзывали и утопали в нем, и чем глубже тела их погружались в песок, тем медленнее становилось восхождение. Кончилось дело тем, что Кровавый Палец потерял равновесие, и Пескоходец свалился на дно ямы. Все стало так же, как и было.

Спустя примерно час после полудня на краю ямы появился другой Пескоходец и долго смотрел вниз. Пескоходец-в-яме тоже глядел на него. Потом крепкие высокорослые болотники, украшенные шрамами, притащили длинную лиану и, придерживая один ее конец, опустили в яму другой.

– Вот этот, – сказал стоявший наверху Пескоходец и ткнул пальцем в настоящего Пескоходца.

Пескоходец отрицательно покачал головой.

– Тебя не принесут в жертву… пока еще. Вылезай.

– А мне дадут свободу?

Другой засмеялся.

– Тогда, если желаешь побеседовать со мною, братец, спускайся сюда сам.

Восточный Ветер покосился на тех, кто удерживал лиану, пожал плечами, делая вид, что потакает шутке, уцепился за нее и соскользнул вниз.

– Хотелось бы мне, чтобы ты выглядел попристойнее, – обратился он к Пескоходцу. – У тебя мое лицо как-никак.

– Ты брат мой, – сказал Пескоходец. – Я видел сны о тебе, и матушка рассказывала мне про тебя. Нас было двое. Омывая в реке, она держала меня, а ее собственная матушка – тебя. Потом явились люди болот и заставили мать моей матери сказать им твое имя, дабы получить над тобою власть. А когда она им его сказала, они убили ее.

– Я это все прекрасно знаю, – ответил Восточный Ветер. – Мой учитель, Последний Глас, поведал мне.

Пескоходцу показалось, что, втянув мать в разговор, он получит определенное преимущество, поэтому он сказал:

– Как ее звали, матушка? Твою матушку, которую они утопили? Я забыл.

Но Ветви Кедра Качаются плакала и не отвечала.

– Тебя убьют, – известил его Восточный Ветер, – ибо ты должен понести наше послание реке, а та перескажет его звездам, а те передадут его Богу. Последний Глас предупредил, однако, что твоя смерть небезопасна для меня самого. Вообще-то мы не один и тот же человек, так что…

Пескоходец покачал головой и презрительно сплюнул.

– Это делает тебе честь. Ты ведь такой же выходец с холмов, как десяток остальных, – но на звездах ты будешь главнее и выше меня, которого обучали читать указания, данные реке Господом.

– Ты и вправду не так уж на меня похож, – протянул Пескоходец, – к тому же у тебя нет усов и бороды.

Он коснулся своей губы, над которой пробивались усики. Неожиданно для всех девочка по имени Сладкий Ротик, которая вместе со Съедобными Листьями и старым Кровавым Пальцем молча прислушивалась к их беседе, захихикала. Пескоходец сердито взглянул в ее сторону, а она показала на Восточного Ветра, продолжая смеяться.

– Когда я был еще ребенком, – сказал Восточный Ветер, – мы крепко связали все эти штуки женскими волосами, и они отмерли сами собой. Это не больно. Несколько звездопроходцев умирает, но не более того. Мне только хотелось сказать тебе, что Последний Глас предупредил меня: ты и я – суть одно. Но ты умрешь допрежь меня, отправишься в реку, а оттуда – на звезды. Я не боюсь твоей смерти. В сновидениях я проплыву с тобою в места силы. Я пришел заверить тебя, что в твоих снах ты все еще сможешь ходить, как живой человек.

Голос с края ямы позвал Восточного Ветра.

– Знаток Небесных Дорог, тут приволокли еще нескольких. Не хочешь ли ты подняться?

Пескоходец поглядел вверх и увидел маленькие фигурки Детей Тени, с трех сторон окруженные отрядом болотников.

– Нет, – сказал Восточный Ветер. – Если я не убоялся этих – а они по крайней мере люди, – почему я должен бояться тех?

– Однако! – бросил Пескоходец.

Дети Тени сползли в яму по песчаным стенкам. При дневном свете они казались куда меньше, чем ночью. В лицах ни кровинки, руки и ноги скрючены. Пескоходец подумал, что настоящие дети людей, у которых такой вид, вскоре обычно умирают.

– Скоро мы умрем, – сказало одно из них (Пескоходец не смог бы указать, какое именно). – И они нас съедят. Да и тебя тоже.

Восточный Ветер возразил:

– Ритуал приношения даров реке отличается от празднеств, маленькие нелюди. Мы прибережем вас для праздника.

Житель болот, говоривший с Восточным Ветром (тот явно пользовался среди этих людей определенным почетом), отозвался снова со своего места на краю ямы:

– Пятеро, о Знаток Небесных Дорог.

Он потер руки.

– И нет мяса слаще, чем плоть Детей Тени.

– Шестеро, – уточнил Восточный Ветер.

– Эту яму вырыли не людские руки, – заметило Дитя Тени. Несколько его сородичей ощупывали все вокруг, просеивая песок сквозь цепкие пальцы.

– Они явились за тобою следом, – сказал Пескоходцу Восточный Ветер. – Ты не был бы так любезен показать им их новый дом? Объяснить, почему они в нем оказались?

– Я мог бы, пожелай я того. Но никто не знает, почему мир так устроен. Известно лишь, что движим он волею Бога.

– Узнай же, на чем ты сейчас стоишь. Здесь – в нескольких сотнях шагов на восток – река расширяется навеки, подобно стеблю, рождающему цветок, с тою только разницей, что цветок реки, называемый Океаном, расширяется безгранично.

– Я в это не верю, – ответил Пескоходец.

– Ты до сих пор не понимаешь? Ты не знаешь, отчего река более свята, чем даже Бог и звезды? Почему детей в начале жизни обязательно надо омыть в ее водах, почему, когда звезда падает, воды эти следует замутнить кровью звездопроходца? Река – это Время, и она оканчивается здесь, в священном месте под названием Океан, которое, в свою очередь, тождественно вечно ширящемуся прошлому. На восточном берегу, более низком, где вода иногда сладка, а временами обретает вкус соли, открыто Око, великий круг, через который путешествуют звездопроходцы. На противоположном, западном, берегу Океан по ее просьбе соорудил Другое Око, применяемое для хранения даров, что со временем перейдут в его собственность. Последний Глас, человек великого ума, знаток всех вещей, указывает, что руки Океана, вечно бьющиеся в берега, уносят песок, на коем мы стоим, но в то же время новые песчинки сползают сверху, чтобы возместить утраченное, и эти-то песчинки были возвращены Им на побережье. Вот почему Другое Око никогда не пустовало и никогда не наполнится.

– Мы омываем наших детей в реке, потому что она означает божественную чистоту, – сказал на это Пескоходец. – Их отцы, корни деревьев, все еще с ними и над ними, их тоже следует омывать. Что до остальной чуши, которую ты на меня вывалил, то я нахожу в ней не больше смысла, чем в байках про то, как мы с тобой стали одним и тем же человеком.

– Но Последний Глас вскрывал женские трупы… – начал было Восточный Ветер, но, завидев гримасу омерзения на лице Пескоходца, повернулся на пятках, ухватился за лиану и сделал знак людям наверху, чтоб вытаскивали его. Выпрямившись уже на краю ямы, он коротко помахал пленникам рукой и сказал:

– Всего хорошего, матушка. Всего хорошего, братец.

И ушел.

Старый Кровавый Палец с неодобрением проворчал:

– Тебе бы стоило что-нибудь у него выманить. А теперь он уже не воротится.

Пескоходец пожал плечами.

– Они вообще собираются дать нам воды? Меня мучит жажда, а прудов в этой яме что-то не видно.

Тени на дне еще не было, но Дети загодя выбрали место, куда она должна была спуститься раньше всего, и свернулись там темными клубками. Кровавый Палец ответил:

– На закате они бросят вниз такие стебли – они не слишком сильно пахнут, но сока в них предостаточно. Вот и все питье. И еда тоже.

Он ткнул пальцем в Детей Тени.

– Но если убить этих мерзавцев, то будут нам и еда, и питье. Нас трое, а их пятеро. Не так уж и плохо. Пока солнце высоко, они не смогут хорошо драться.

– Двое вас, шестеро нас. И Съедобные Листья не полезет в драку, если я встану против него.

На миг лицо Кровавого Пальца исказилось гневом. Пескоходец помнил, какие у него большие и мощные кулаки, и приготовился увернуться и сделать подсечку. Но Кровавый Палец усмехнулся редкозубой усмешкой:

– Только ты и я. Как тебе это, мальчуган? Будем волтузить друг друга, пускай остальные потешаются и смотрят. Выиграешь ты – твои друзья нас сожрут. Возьму верх я – они явятся за мной во тьме. Хм. Пройдет несколько дней, и ты оголодаешь; если из нас хоть кто-то останется в живых, я снова приду поговорить с тобой.

Пескоходец покачал головой, но улыбнулся. Его всю ночь силком гнали враги, а утро он провел в бесплодных попытках выбраться из ямы по осыпающимся стенкам. Так что, когда Кровавый Палец развернулся и ушел, он вырыл себе в песке яму рядом с Детьми Тени и улегся там. Спустя время девочка по имени Сладкий Ротик пришла и легла рядом с ним.

На закате, как и было обещано Кровавым Пальцем, в яму кинули несколько стеблей. Дети Тени перебрали их и отдали два стебля Сладкому Ротику и Пескоходцу. Сладкий Ротик взяла свою долю, но блестящие глаза Детей Тени пугали ее, и она отползла на другую сторону ямы, прижавшись к Ветви Кедра Качаются.

Старый Мудрец занял ее место подле Пескоходца. Водяного стебля он себе не взял.

Пескоходец спросил:

– Ну и что нам теперь делать?

– Поговорим, – сказал Старый Мудрец.

– Зачем бы?

– Потому что возможности действовать мы лишены. Всегда полезно обсуждать грядущие великие дела и строить планы, споря о том, что уже было сделано и что еще только предстоит совершить, когда возможности претворить их в жизнь не имеется. Все величайшие политические движения в истории зародились в тюрьмах.

– Что такое политические движения? Что такое история?

– У тебя высокий лоб и далеко расставленные глаза, – сказал Старый Мудрец. – К сожалению, как и у всех твоих сородичей, мозги у тебя в грудной клетке, – он похлопал Пескоходца по плоскому сильному животу… или попытался это сделать, поскольку палец его был бесплотен, – так что информативными признаками умственных способностей эти черты не являются.

Пескоходец тактично ответил:

– Когда мы голодны, у нас у всех мозги в брюхе.

– Ты хочешь сказать – разумы, – поправил его Старый Мудрец. – Разум может свободно порхать в четырнадцати тысячах длин ноги над головой. Или даже выше.

– Звездопроходцы народа болот говорят, что их разумы – видимо, они имеют в виду души – отрываются от земли, преодолевают пространство, отталкиваются от планеты-сестры и, испытывая притяжение вселенной, парят, кружатся, летают и скользят меж созвездий до самого рассвета, все наблюдая и отмечая. Так они сказали мне, пока я был в плену.

Старый Мудрец презрительно фыркнул и поинтересовался у Пескоходца:

– Ты знаешь, что такое звездолет?

Пескоходец покачал головой.

– Ты видел когда-нибудь плывущую по реке колоду? Я имею в виду – в холмах, где вода прорывается меж камней и тащит бревна.

– Я сам проплыл по реке таким путем. Именно поэтому я достиг равнин столь быстро.

– Тем лучше.

Старый Мудрец поднял голову и посмотрел в ночное небо.

– Вот это, – показал он. – Там. Как вы его зовете?

Пескоходец попытался проследить, куда указывает призрачный палец.

– Где? – спросил он. Женщина с Горящими Волосами смотрела спокойными невидящими глазами сквозь руку Старого Мудреца.

– Там. Вот это, оно простирается через все небо от края до края.

– А, ты об этом, – сказал Пескоходец. – Мы называем его Водопад.

– Превосходно. Теперь вообрази колоду достаточно большую, чтобы в ней могли поместиться люди и уплыть по нему. Это будет звездолет.

– Ясно.

– Люди, моя раса, на самом деле так и поступили. Мы погрузились в такие колоды и странствовали меж звезд в дни, предшествующие долгому времени видений [30]. Так мы и попали сюда.

– Я полагал, что вы всегда были здесь, – сказал Пескоходец.

Старый Мудрец покачал головой:

– Нет. Мы явились сюда недавно. Или очень давно. Я не помню в точности.

– А что говорят на этот счет ваши песни?

– Когда мы пришли сюда, у нас не было песен. Собственно, по этой причине – но не только по этой – мы остались и потеряли свой звездолет.

– Вы бы все равно не смогли вернуться, – заметил Пескоходец. Он подумал, что плыть против течения реки совершенно бессмысленно.

– Да. Мы слишком многое изменили и изменились сами. Тебе не кажется, что мы с вами похожи, Пескоходец?

– Не очень-то, по правде говоря. Вы слишком маленькие, на вид хилые, у вас слишком круглые уши и так мало волос на голове.

– И это правда, – промолвил Старый Мудрец и надолго умолк. В наступившей тишине Пескоходец различал мягкий звук, которого ему прежде не доводилось слышать. Звук приближался и отступал, вздымался и падал. То был Океан, поглаживающий песчаные пляжи в четверти мили от них своими мокрыми руками, но Пескоходец не мог знать этого.

– Я не хотел тебя оскорбить, – наконец сказал Пескоходец. – Я просто желал перечислить известное мне.

– Это работа мысли, – отвечал Старый Мудрец. – Мы представляемся себе совсем не такими, как ты описал, и на самом деле не таковы. Тем не менее поистине прискорбно слышать о себе от других такие вещи.

– Мне жаль.

– Как бы там ни было, некогда мы выглядели в точности как вы сейчас.

– Угу, – утвердительно протянул Пескоходец. В детстве он слышал от Ветви Кедра Качаются сказки, вроде «Как котомул получил свой хвост» (украл его от вихляющей ящерицы, которой тот служил языком) или «Почему ложный орел никогда не летает» (он стыдится показывать остальным тварям свои уродливые ноги и прячет их в высокой траве, пока не представится случай кого-нибудь ими убить). Он подумал, что Старый Мудрец настроился рассказать ему такую сказку, и обратился в слух, поскольку ничего подобного ему прежде не доводилось слышать.

– Мы пришли сюда совсем недавно или очень-очень давно, как я уже сказал. Иногда мы пытаемся вспомнить имя своей родной планеты, глядя в лица друг другу на рассвете, прежде чем приступить к песне Дневного Сна. Но мы слышим также умонапевы своих братьев, которые не умеют петь так, как мы, слушаем, как они летают вверх-вниз по звездной реке. Мы отклоняем их мысли, отбрасываем прочь, уводим, запутываем, но все же мысли эти приходят непрошеными в наши песни. Возможно, что наш дом назывался Атлантидой. Или Му. Или Гондваной. Или Африкой. Или Пуатем [31]. Или Страной Друзей [32]. Я-с-пятеркой помню все эти имена.

– Да, – сказал Пескоходец. Ему понравились имена, но, когда Старый Мудрец заговорил о себе как о пятерке, он внезапно подумал о других Детях Тени. Все они проснулись, сели в разных местах на дне ямы и, казалось, внимательно слушали. Двое, по крайней мере так ему виделось, пытались вскарабкаться по осыпающимся стенам. Им уже пришлось прервать свои попытки – на четверти пути вверх, на полпути вверх… Все люди-человеки, кроме него самого, спали. В яму сочилось синее сияние планеты-сестры.

– Когда мы явились сюда, мы выглядели почти так же, как и вы сейчас… – начал Старый Мудрец.

– Но вы сняли с себя эту личину, когда пошли мыться, – подхватил Пескоходец, вспомнив перья и цветы, какими любили его соплеменники украшать прически, – а мы украли ее у вас и с тех пор носим. – Ветви Кедра Качаются однажды рассказывала ему похожую сказку.

– Нет. Для нас не было обязательно снимать свой исходный облик, чтобы вы его забрали себе. Ты происходишь из расы оборотней – в нашем давно утраченном доме мы звали таких вервольфами. Когда мы пришли сюда, вы повторяли форму каждого зверя, некоторые же носили обличье фантастических форм, имитируя облака, потоки лавы или водные струи. Но мы прошли меж вас в силе, славе и величии, мы шумели, подобно тысяче шипящих змей, приводняясь в ваши моря, и вышли из них на сушу, как завоеватели, поднялись на берега, сжимая в кулаках светоносные огни и дымный пламень.

– Ах! – восхищенно воскликнул Пескоходец. Ему очень понравилась сказка.

– Светоносные огни и дымный пламень, – повторил, покачиваясь взад-вперед, Старый Мудрец. Глаза его наполовину закрылись, а челюсти энергично двигались, будто он что-то ел.

– И что случилось потом? – поинтересовался Пескоходец.

– Что, что. Ничего. Мы произвели на ваш род такое колоссальное впечатление, что вы уподобились нам и носите эту личину по сей день. Конец.

– Но это не может быть конец, – возразил Пескоходец. – Ты сказал, что мы повторили вас, но еще не поведал, как так получилось, что мы разошлись в обличьях. Я уже сейчас выше любого из вас, а мои ноги прямые, не скрюченные.

– Мы выше и стройнее вас, – сказал Старый Мудрец. – Нас окружает ореол великой и ужасной славы. Да, это правда, что мы разучились делать вещи, из коих исходят светоносные огни и дымный пламень, но мы способны убивать взглядом, а песни наши несут врагам погибель. О да. Кустарники сбрасывают фрукты к нашим стопам, земля исторгает нам сыновей летающих матерей, дабы мы не обратили ее взором в безжизненный камень.

– Ах! – сказал Пескоходец снова. Он хотел было заметить: «Ваши кости слабы и хрупки, ваши лица болезненны, вы убегаете от истинных людей и дневного света», но не стал. Он звался ныне тенедругом, так что смысла ссориться с друзьями не было никакого. Поэтому он ответил только:

– Но все же мы суть не одно и то же, ибо у моих соплеменников нет таких способностей, как у вас; мы не поем по ночам вместе с ветром, чтобы не беспокоить спящих.

Старый Мудрец покивал.

– Я покажу тебе.

Потом глянул вниз, прокашлялся в сложенные горкой ладони и показал их содержимое Пескоходцу. Пескоходец попытался разглядеть там что-то, но сияние планеты-сестры мешало. Было такое впечатление, что руки Старого Мудреца сплетают паутину. В ней нечто покоилось, какая-то темная масса. Наклонившись ближе, Пескоходец тем не менее ничего больше не увидел. Попытался дотронуться – и его пальцы прошли насквозь через руки Старого Мудреца и то, что он в них держал. Он почувствовал себя дураком и ощутил внезапное одиночество. Он был как мальчишка, говорящий с пустым воздухом в час, отведенный для сна.

– Ну вот, – и Старый Мудрец шевельнулся особым образом. Из ниоткуда возникло второе Дитя Тени и село рядом с ним, плотное и совершенно реальное.

– Это ты со мной говорил? – уточнил Пескоходец. Его собеседник не ответил и не поднял взгляда. Спустя миг он откашлялся в ладони так же, как сделал это Старый Мудрец, и отвел их.

– Говоря со мной, ты говоришь со всеми нами, – отвечал Старый Мудрец. – Нас здесь пятеро, так что ты говоришь прежде всего с этой пятеркой. Но и с остальными Детьми Тени тоже. Хотя и ослабленные расстоянием, песни их долетают издалека, помогая очертить контуры формы, в коей являюсь я сам. Но взгляни-ка на то, что этот второй показывает тебе.

На миг Пескоходец посмотрел на Дитя Тени. Ему показалось, что оно еще довольно молодо, но темное лицо было молчаливым и недоступным. Глаза почти закрылись, но даже сквозь сомкнутые веки Пескоходец чувствовал его дружелюбный, немного смущенный и чуточку боязливый взор.

– Возьми немножко, – предложил Старый Мудрец.

Пескоходец подцепил пережеванное пальцем и понюхал. Пахло отвратительно.

– Это дает нам нашу силу, потому что, хотя это всего лишь растение вашего мира, в нем заключены величайшие возможности. Листья его широкие, серые, покрыты бородавчатыми наростами, цветы желтоватого оттенка, семена розовые и похожи на шипастые яйца.

– Я видел его, – сказал Пескоходец. – Съедобные Листья предупреждал меня насчет этого растения, когда я был еще маленьким. Оно ядовито.

– Так верят твои соплеменники, и так будет, если объесться его, но смерть, вызванная этим способом, не из мучительных и, пожалуй, лучше любой другой. Но в промежуток между двумя полными лицами планеты-сестры мужчина может взять свежие листья и осторожно поместить их себе за щеку. После этого он обязан воздерживаться от сношений с женщинами и поедания мяса, ибо он свят, и Господь в нем.

– Видел я одного такого, – мягко сказал Пескоходец. – Я не убил его только потому, что пожалел.

Он не хотел повышать голос и испугался, что Старый Мудрец рассердится, но тот кивнул:

– Мы тоже жалеем таких и завидуем им. Он становится Богом. Вероятно, он в свою очередь пожалел тебя.

– Он мог убить меня.

– Ибо он увидел, чего ты стоишь, и почувствовал твой стыд. Но, пока планета-сестра не явится снова в том же обличье, более не должно мужчине искать этого растения и вкушать его листьев. Он должен держать за щекой то, что уже получил, и жевать это, пока не перестанет получать удовлетворение. Вздумай он попробовать свежие листья чаще, неизбежно умрет.

– Но если применять растение так, как это делаешь ты, оно безопасно?

– Мы все впервые испробовали его в молодости и, как видишь, вполне здоровы. Разве мы плохо деремся? Мы живем очень долго.

– Как долго? – заинтересовался Пескоходец.

– Тебе-то какая разница? Я говорю об опыте. Мы видим и чувствуем многое. Было время, мы умирали окончательно, и тогда мы стояли выше Господа и ниже зверей. Но теперь мы не столь величественны, так что приходится нам жевать эту жвачку. Она заменяет нам мясо, когда мы голодны, а рыбы наловить негде, молоко, когда мы жаждем, а воды негде набрать. Юноша, воспылав похотью, ищет женщину, находит ее, становится великим человеком и умирает для мира. После этого он уже никогда не достигнет прежних вершин, но ведь остается с ним женщина, чтобы напоминать о тех временах, с нею он снова может заглядывать в дни своей цельности и мощи. Так же и с нами, с тою разницей, что, когда наши жены становятся белесо-седыми и перестают доставлять нам удовлетворение, мы просто сплевываем их в пригоршню. Потом обращаем свои взоры к лику планеты-сестры, дабы видеть, как огромно пространство и время, и когда фаза повторяется, находим себе новых жен. Мы снова молоды, и Бог с нами.

– Но вы больше не похожи на нас, – повторил Пескоходец.

– Мы были похожи и сменяли этот облик на тот, что носим сейчас. Давным-давно, в нашем утраченном доме, прежде чем дураку случилось высечь первую искру огня, мы были такими, как вы. Скитались по свету, и не было у нас ни имен, ни названий ни для чего, кроме солнца, ночи и друг друга. Теперь мы снова таковы, ибо есть на свете боги и вещи, сотворенные безразличными к нам руками. И таковы же вы сами – потому что вы ходите только теми путями, какие указали вам мы, и повторяете за нами все наши действия.

Пескоходец был поражен мыслью, что его соплеменники могли имитировать Детей Тени, которых при свете дня ни во что не ставили. Но он сказал лишь:

– Уже поздно, мне надо отдохнуть. Спасибо, что был добр ко мне.

– Ты не попробуешь?

– Не сейчас.

Молчаливое Дитя Тени, казавшееся теперь менее реальным, чем призрачная фигура, сидевшая рядом на корточках, запихнуло свою жвачку обратно в рот и побрело прочь. Пескоходец распрямился и от всей души пожелал, чтобы Сладкий Ротик опять пришла и легла с ним. Старый Мудрец, ничего ему не оставив, сгинул, и сны ему снились дурные: виделось ему, что всякая часть его растаяла, исчезла, и он смотрит без глаз, чувствует без кожи, превратился в обнаженного червя сознания, подвешенного на незримом крюке посредь ослепительного блеска. И кто-то кричал.

Крик повторился, и он подскочил, сражаясь с пустотой, руки молотили воздух, а ноги были чем-то связаны. Во рту полно горечи. Ветви Кедра Качаются кричала. Съедобные Листья и Кровавый Палец тянули его за руки, пока ему не показалось, что они вот-вот переломятся. Вокруг кружком сидели и наблюдали Дети Тени. Сладкий Ротик плакала.

– Грязь на дне уходит вниз, – сказал ему Кровавый Палец, когда они наконец вытянули его из западни, – и подчас очень быстро.

Ветви Кедра Качаются молвила:

– Когда ты был еще маленьким, но знал, что растешь, ты больше не хотел со мной спать, и я привыкла вставать по ночам, чтобы подойти к тебе и посмотреть, все ли с тобой хорошо. Этой ночью я проснулась и вспомнила об этом.

– Спасибо.

Он выкашливал песок и отплевывался.

Голос из теней заметил:

– Мы не знали. Впредь неспящие глаза будут стеречь тебя.

– Спасибо вам всем, – сказал Пескоходец. – Хорошо иметь много друзей.

Они еще немного поговорили и один за другим вернулись на свои места. Пескоходец некоторое время бродил по яме, испытывая, прочно ли ее дно, и прислушиваясь к песку. Но слышал он только Океан и в конце концов попробовал уснуть.

– Не может быть! – воскликнул Последний Глас. – Взгляни снова! Я не могу… облако…

Над маслянистой гладью реки расстилалось ночное небо; черное, широкое, блестящее, но в нем не было звезд, и под ним – ничего, кроме воды и плавучих растений.

– Гляди!

Длинные, мягкие, но костлявые, руки схватили его за плечи. Кто-то тряс его. Еще не рассвело. На миг ему показалось, что он опять проваливается в песок, но это было не так. Кровавый Палец и Сладкий Ротик оказались рядом, а с ними другие, незнакомые люди. Он сел и увидел, что это жители болот, а на их плечах шрамы, и волосы заплетены в косички. Сладкий Ротик сказала:

– Нам надо идти.

Ее большие глуповатые глаза смотрели на все вокруг и ни на кого в особенности.

В яму спустили лиану, чтобы они могли взобраться по ней. Подгоняемые жителями болот, они вскарабкались наверх – сперва Пескоходец и Кровавый Палец, за ними Съедобные Листья, потом две женщины и Дети Тени.

– Кто?.. – спросил Пескоходец у Кровавого Пальца, но старик пожал плечами.

У реки, почти на мелководье, стоял Последний Глас. Рассветное сияние очерчивало его фигуру. На голове у него был венок из белых цветов, скрывавший шрамы в тех местах, где ему выжигали волосы. Другая гирлянда, из только что распустившихся красных цветов (в бледном свете они казались черными), была накинута ему на плечи. Восточный Ветер стоял подле него и за чем-то наблюдал. На берегу ожидали несколько сотен человек. Их молчаливые фигуры заливал желто-красный свет раннего утра, и постепенно проявились индивидуальные черты; тут мужчина, там ребенок, чьи позы неожиданно контрастировали с толпой и неподвижными, как маски, лицами. Пескоходец игнорировал их и смотрел только на Последнего Гласа. Он впервые узрел звездопроходца не в мире снов.

Тем временем стражники загнали их в воду, пока она не дошла им до колен. Последний Глас воздел руки, посмотрел на потускневшие звезды и запел. Слова его песни были гнусны, противны Господу, и спустя несколько мгновений Пескоходец принудил себя оглохнуть к ним, моля Бога помочь ему уплыть, нырнуть глубоко, спастись бегством. Но ведь другие не смогут последовать его примеру, а на берегах реки полным-полно жителей болот, известных своим искусством пловцов. Он взмолился жрецу, но жреца здесь не было. Внезапно Последний Глас замолчал. Он полагал, что это продлится дольше.

Настала тишина. Последний Глас ударил руками по воздуху. По рядам зрителей прокатился вздох, предположительно выражавший удовлетворение. Вперед выступили сильные мужчины, схватили старого Кровавого Пальца и Съедобные Листья, загнали их на глубину. Пескоходец рванулся было вперед, помочь им, спасти, но его тут же оттащили. Он провалился под воду, отчаянно забарахтался, ожидая, что его станут удерживать, но никто не проявил к нему особого интереса. Он нащупал дно и кое-как выпрямился, зашелся кашлем, отвел намокшие длинные волосы с глаз. Сильные мужчины все еще кучковались в том месте, где были Кровавый Палец и Съедобные Листья. Но спокойствие воды уже ничем не нарушалось. Восход золотил камыши.

– Двоих на сегодня хватит, – сказал чей-то голос за спиной Пескоходца. – Люди довольны.

Он обернулся и увидел Восточного Ветра, который невозмутимо прошел мимо и зашагал дальше, высоко поднимая колени, точно волосатая цапля на ногах-ходулях.

– Назад, – возвестил стражник. – В яму.

Пескоходец, а с ним Ветви Кедра Качаются и Сладкий Ротик, развернулся и пошлепал к берегу. Следом брели Дети Тени. Уже выходя из воды, он услышал треск ломающихся костей. Развернувшись, он увидел, что двое Детей Тени мертвы. Их головы безжизненно качались, пока жители болот оттаскивали их в сторонку. Он остановился. Его охватил такой гнев, какого не довелось ему испытать при виде других смертей. Стражник подтолкнул его.

– Зачем вы убили их? – спросил Пескоходец. – Их участие не предусмотрено церемонией.

Двое стражников сгребли его и заломили руки за спину. Один объяснил:

– Это ж нелюди. Их можно есть когда хочешь.

Другой прибавил:

– Завтра большое празднество.

– Отпустите его, – сказал Восточный Ветер, коснувшись его локтя. – Не пытайся сопротивляться, брат. Они переломают тебе руки.

– Хорошо.

Руки Пескоходца и так уже были готовы сломаться. Он неловко повел освобожденными кистями.

Восточный Ветер продолжал:

– Обычно мы приносим в жертву лишь одного пленника за раз, поэтому сейчас люди в восторге. Двое человеков, двое нелюдей – этого им надолго хватит, каждому достанется жирный кусище, так что они совершенно счастливы.

– И звезды довольны, – сказал Пескоходец.

– Когда звезды довольны, – пояснил Восточный Ветер невыразительным, похожим на эхо его собственного, голосом, – мы вообще никого не отправляем в реку.

Они достигли ямы прежде, чем Пескоходец успел почувствовать ее приближение. Он встал на краю ямы, готовый спуститься сам, чтобы его не столкнули насильно. Но там, на дне, уже кто-то был, и казалось, что эта фигурка держит на руках еще одну поменьше. Он застыл, пораженный, и ему тут же заломили руки и бесцеремонно спихнули в яму.

Новоприбывший пленник оказался не кем иным, как Семью Девушками в Ожидании.

Той ночью Старый Мудрец и оставшиеся в живых Дети Тени спели песню Слез, поминая умерших друзей. Пескоходец лежал на спине, смотрел в небо и пытался понять, возымело ли какой-то эффект послание, которое поручили доставить старому Кровавому Пальцу и Съедобным Листьям, но он не был обучен таким вещам и видел только знакомые созвездия. Семь Девушек в Ожидании весь день рассказывала товарищам по несчастью, как последовала за Пескоходцем по реке и там была схвачена. Понемногу тоска, которую он ощутил, увидев ее в первый раз, сменилась чем-то вроде гнева на ее непроходимую глупость. Семь Девушек в Ожидании казалась не столько испуганной, сколько счастливой, найдя в лице пленников ямы замену тем, кто ее покинул. Пескоходцу пришлось напомнить себе, что она еще не видела церемонии утопления.

Кто может читать по звездам? Ночь была ясной, планета-сестра в сильно сократившейся фазе еще не взошла, и звезды сияли во всем своем великолепии. Наверное, старый Кровавый Палец мог бы, но его уже не спросишь. Он вспомнил, что именно поэтому яма называется Другим Оком. Где-то рядом, на реке, Восточный Ветер и Последний Глас тоже изучают звезды. Он блуждал по яме, не видя выхода из положения. Оставалось только дождаться следующей церемонии, а там – будь что будет – нырнуть в реку и попытаться сбежать. На свободе он что-то придумает, чтобы помочь остальным, если кто-нибудь из них доживет до следующего раза. Он представил себе, как Ветви Кедра Качаются заталкивают под воду, как ее искаженное агонией лицо проплывает меж камышей и водорослей, но отогнал эту мысль. Ему захотелось, чтобы Семь Девушек в Ожидании или Сладкий Ротик пришли и как-то утешили его, но они лежали порознь, раскинув руки в стороны и касаясь друг друга, погруженные в глубокий сон. Песня Слез взлетала к небесам и утихала, потом умолкла и умерла совсем. Пескоходец сел.

– Старый Мудрец, ты можешь читать по звездам?

Старый Мудрец пересек яму и сел рядом. Он казался бестелесней обычного, но выше, точно призрака, чью форму он принял, слегка растянули.

– Да, – ответил он, – хотя я не всегда вычитываю там то, что вычитывают твои люди.

– Ты можешь блуждать меж них?

– Я могу все, если пожелаю того.

– И что они говорят? Будут ли еще смерти?

– Завтра? Ответ: да и нет.

– Что это значит? Кто умрет?

– Каждый день кто-нибудь да умирает, – сказал Старый Мудрец. – Я Дитя Тени, так вы нас называете. Помни об этом. Если звезды говорят со мной, то обыкновенно о наших собственных делах. Впрочем, поклоняться им глупо. Истина – это то, во что ты веришь.

– Это будет Ветви Кедра Качаются?

– Не она, – качнул головой Старый Мудрец. – Не завтра.

Пескоходец перекатился на другой бок и вздохнул с облегчением.

– Я не стану спрашивать про остальных. Я не хочу знать.

– Это разумно.

– Так зачем тебе бродить меж звезд?

– Зачем? Мы только что спели песню Слез для наших мертвецов. Ты полон мыслей о других умерших, и мы прощаем тебе то, что ты к нам не присоединился. Но позволь заметить, что песня Слез лучше твоих мыслей.

– Но она их не вернет.

– Хотели бы мы этого?

– Чего? – Пескоходец с некоторым удивлением обнаружил, что его обуревает гнев, и рассердился на себя за это. Старый Мудрец не стал отвечать, и он добавил: – О чем ты говоришь? – Высоко в небесах льдисто посверкивали равнодушные созвездия.

– Я только хотел сказать, – медленно ответил Старый Мудрец, – что, если б наша песня могла вернуть Наседку и Охотника из царства мертвых, разве стали бы мы ее петь? Разве мы бы не убили тем самым воскрешенных все равно?

Он заметил, что Старый Мудрец словно бы молодеет. Духи такие странные…

И тут же вспомнил, слегка уязвленный.

– Извини, если это неуместно, – сказал он со всевозможной вежливостью. – Наседка и Охотник – имена твоих умерших товарищей? Они ведь были и моими товарищами тоже, коль скоро я тенедруг. Как и Кровавый Палец, как и Съедобные Листья. Можно было бы почтить и их память тоже, сев тут кружком и рассказывая истории о них допоздна, но мне это место кажется неподходящим для подобных церемоний. Мне здесь не нравится.

– Я понимаю. До некоторой степени ты отражаешь в себе человека, которого звали Кровавый Палец.

– Мать его матери и моя мать были сестрами, или что-то вроде.

– Ты смотришь на моих товарищей, Детей Тени. Почему?

– Я и не думал, что у Детей Тени есть имена. Я всегда думал о них просто как о Детях Тени.

– Я знаю.

Старый Мудрец снова поглядел в небеса и смотрел довольно долго. Пескоходцу припомнились его слова о прогулках меж звезд. Спустя время (Пескоходец лежал, перевернувшись на живот и положив голову на руки, обоняя слабый соленый запах своей плоти) призрак произнес:

– Их зовут Гнилушка, Лебедь и Волынщик.

– Совсем как у людей!

– У нас не было имен, пока человеки не спустились с небес, – сообщил сонным тоном Старый Мудрец. – Мы были очень длинными и обитали в норах меж корней деревьев.

– Я думал, то были мы, – заметил Пескоходец.

– Извини, я перепутал, – сказал Старый Мудрец. – Вас нынче так много, а нас так мало, немудрено это.

– Ты слушаешь наши песни?

– Я из них сотворен. Некогда люди пользовались руками – когда у них вообще были руки – только для добывания пищи, но затем меж ними явились другие, умевшие летать от звезды к звезде. Оказалось, что первые умеют слушать песни вторых и посылать их вовне – и становятся те песни при этом гораздо, гораздо, гораздо громче и величественней. Вторые потом слышали песни, чувствовали их, проникались ими до костей, но это было бы невозможно, если бы их прежде не коснулись первые. Когда-то я был уверен, что смогу отличить первых от вторых. Теперь я больше не уверен.

– А я больше не уверен, сколько из сказанного тобою правдиво, – сказал Пескоходец.

– И, подобно искре, явившейся из сумрачной безмолвной пустоты, – продолжил Старый Мудрец, – сияющая форма опустилась в море в облаках пара…

Но Пескоходец не слушал его. Он пошел и лег между Сладким Ротиком и Семью Девушками в Ожидании, касаясь рукой каждой.

На следующее утро, незадолго до рассвета, лиана опять опустилась на дно ямы. На сей раз жителям болот не было нужды подгонять жителей холмов, чтоб те выбрались из Другого Ока. Они просто крикнули сверху, и пленники полезли по лиане, хотя и медленно, неохотно. На краю ямы стоял Восточный Ветер. Пескоходец, поднявшись по лиане вместе с тремя оставшимися в живых Детьми Тени, спросил у него:

– Как вели себя звезды этой ночью?

– Они были злы, очень злы. Последний Глас обеспокоен.

Пескоходец сказал:

– Я и сам так думал. Чего ж ты хотел – Стриж залетел прямо в волосы Женщине с Горящими Волосами. Едва ли Съедобные Листья и старый Кровавый Палец передали куда надо порученное им сообщение. Съедобные Листья, он такой, он всегда выполняет чужие просьбы, а вот старый Кровавый Палец, думается мне, поведал всем и каждому, чего вы на самом деле заслуживаете, поганцы. И я сам поступлю точно так же, если только вам вздумается отправить меня туда.

– Дурак! – воскликнул Восточный Ветер и попытался свалить его на землю. Сделать этого он не смог, и на помощь ему пришли двое жителей болот.

Спустился туман, оттого утро выдалось темным. Когда Пескоходец кое-как поднялся, его посетила мысль о том, что в нескольких длинах ноги над водой холодный темный туман сейчас гуще всего, и для побега лучше времени не сыщешь. Впрочем, не исключено, что жителей болот она посетила тоже. Двое шли рядом с ним и держали его за руки. Вчера путь к реке казался длинней. Он нарочно запинался, стражники подгоняли его, чтоб он шел в ногу с остальными пленниками. Над маленькими темными согбенными головами Детей Тени из тумана выныривали и снова исчезали в нем широкие бледные спины и затылки жителей болот.

– Мы ночью славно пировали, – сообщил один из конвоиров. – Тебя не пригласили, а? Но ничего, этой ночью сам там будешь.

– А звезды все равно злятся, – ответил Пескоходец горько.

В глазах стражника вспыхнула боязливая ярость, и он больнее заломил ему руку. Впереди в тумане раздались явно нелюдские вопли. Потом они стихли.

– Пускай наши звезды злы, – сказал второй житель болот, – зато животы ночью будут полны.

Двое болотников вышли им навстречу, следуя обратно тою же тропой. Каждый нес мертвое тельце Дитяти Тени. Пескоходец обонял запахи реки и в жуткой, надвинувшейся вместе с туманом тишине слышал шелест камышей о берег.

Последний Глас стоял на прежнем месте. Его высокую фигуру облекали тянувшиеся кверху от воды щупальца белесых испарений. Жители болот этим утром надели ожерелья, браслеты, ножные кольца и венцы, сплетенные из яркой зеленой травы, и пустились в медленный пляс на берегу. Там были женщины, дети и мужчины – все извивались и шипели в своем танце, как змеи. Восточный Ветер жестом отпустил одного стражника и прошептал на ухо Пескоходцу:

– Вполне возможно, нынче наше болото собирается вместе в последний раз. Звезды очень злы.

– Ты так боишься их? – испытующе спросил Пескоходец.

Но Восточный Ветер уже ушел, и стражники снова надвинулись на него. Они сбились в тесную дрожащую кучку – он сам, его мать, да последнее Дитя Тени, да пара девушек. Розовые Бабочки хныкала. Семь Девушек в Ожидании качала ее на руках, утешала бессмысленною болтовней да молилась Господу. Пескоходец обнял ее, и она спрятала лицо у него на груди.

Последнее Дитя Тени стояло сразу перед Пескоходцем. Глянув на него сверху вниз, Пескоходец заметил, что оно трясется. Рядом с ним стоял Старый Мудрец, и в тумане фигура его казалась такой тонкой и бесплотной, что его не замечал никто, кроме Пескоходца. Внезапно последнее Дитя тронуло Пескоходца за руку и сказало:

– Мы так любили тебя. Умрем вместе.

– Жуй свою жвачку, – бросил Пескоходец, – и разуверишься в этом.

Но ему вдруг стало стыдно обижать друга в последний час, поэтому он добавил мягче:

– Кто ты? Это ты мне показывал то, что жуешь?

– Я Волк [33].

Последний Глас затянул свою богомерзкую песнь. Пескоходец заметил:

– Ваш Старый Мудрец называл мне ваши имена: Гнилушка, Волынщик и еще какое-то, я уже забыл. Но такого имени он точно не упоминал.

– У нас есть имена для семерки, – сказало Дитя Тени, – и для пятерки. Имена для троицы тебе уже знакомы. Мое имя – это имя для одного. Только его собственное имя, Старый Мудрец, остается неизменным.

– Кроме тех случаев, – прошептал Старый Мудрец, – когда я принимаю другое имя, некогда свойственное мне, – Групповая Норма.

Теперь от него осталась только промоина в плотном тумане, имевшая форму человеческой фигуры.

Пескоходец посмотрел на стражников и заметил, как ему показалось, открывшуюся возможность – слушая заклинания Последнего Гласа, они расслабились, потеряли бдительность, отвлеклись. Все было в тумане. Река широка и укрыта в его пелене. Если на то будет воля Божья, он выплывет на глубину…

«О Господи Боже, добрый Хозяин…»

Он переступил хлюпнувшими ногами и попытался, проскользнув меж двух жителей болот, нырнуть и скрыться. Те сцапали его за длинные волосы, врезали кулаками в лицо и хорошенько наподдали под колени, а потом толкнули к другим. Семь Девушек в Ожидании, Сладкий Ротик и его мать пытались ему помочь, но он осыпал их проклятьями и оттолкнул, а потом кое-как омыл лицо горькой речной водой.

– Зачем ты так поступил? – спросило последнее Дитя Тени.

– Я хочу жить, вот почему! Ты что, не соображаешь, что через несколько минут они нас всех утопят?

– Я слышал вашу песню, – внезапно сказало Дитя Тени. – Я тоже хочу жить. Я, конечно же, не твоей крови, но я очень хочу жить.

– Мы должны умереть, – наставительно заметил шепчущий голос Старого Мудреца.

– Это мы должны умереть, – резко сказал Пескоходец, – а тебе-то что? Твоих костей они расщепить не смогут.

– Вместе с ним умру и я, – ответил Старый Мудрец, указав на последнего из Детей Тени. – Я наполовину твое творение, наполовину его, но без эха, создаваемого им, твой разум не сможет отзеркаливать меня.

– Я тоже хочу жить, – повторило последнее Дитя Тени. – Есть путь к спасению.

– Что? – воззрился на него Пескоходец.

– Люди бродят меж звезд, скручивают небеса, чтобы сократить себе путь. С той поры, как мы впервые очутились здесь…

– С той поры как они впервые очутились здесь, – вежливо уточнил Старый Мудрец. – Теперь я наполовину человек и знаю, что это мы всегда прислушивались к чужим мыслям, которым не было суждено прийти, слушали чужие мысли, а о себе как о человеках не думали. А быть может, они и мы суть одно – полузабытые и блуждающие в потемках, рыскавшие в памяти и буйно расцветшие.

– Песня девушки с маленьким ребенком ныне звучит в моем разуме, – сказало последнее Дитя Тени, – как и заклинание того, чье имя, по их словам, Последний Глас. Мне нет разницы, кто мы – одно или двое. Мы всегда отгоняли звездолеты своими песнями. Мы стремились жить так, как хотели, забыв, кто мы есть и кем были прежде, и пускай они скручивают небеса, – мы скручиваем их мысли. Что, если я сейчас спою призывную песню, и они явятся? Жители болот схватят их, и у них появится богатый выбор. Очень может быть, что выберут они уже не нас с тобой.

– Ты можешь сделать это в одиночку? – спросил Пескоходец.

– Нас так мало по сравнению с вами, что даже один кое на что способен. Другие ведь поют, как прежде, и звездолеты не увидят то, что пожелают. На миг моя песня прояснит их зрение, а скрученные небеса почти касаются нашего небосвода во множестве точек. Они не замедлят явиться.

– Это нехорошо, – сказал Старый Мудрец. – Мы очень долго бродили без забот в собственном раю. Было бы лучше нам всем умереть.

Последнее Дитя Тени с неожиданной прямотой ответило:

– Нет ничего хуже моей собственной смерти.

И тут что-то случилось. Отодвинулась и смялась завеса, укрывавшая мир. Это произошло мгновенно: река, туман, трясущиеся в танце жители болот, выкликавший свои заклинания Последний Глас и они сами остались неизменными, но то, что случилось, было больше и важнее всего этого. Пескоходец так и не заметил, что это было, и тут же понял, что занавес нависал над миром всегда, но теперь бессмысленно пытаться припомнить, как он в точности выглядел. Небо открылось. Между птицами и солнцем ничего не было. Туман, крутившийся вокруг Последнего Гласа, мог теперь подняться до самой Женщины с Горящими Волосами. Пескоходец взглянул на последнего из Детей Тени и увидел, что оно плачет, а у него в глазах ничего не отражается. Он и сам чувствовал нечто подобное, а потому, обернувшись к Ветви Кедра Качаются, спросил:

– Матушка, какого цвета теперь мои глаза?

– Зеленого, – отвечала Ветви Кедра Качаются. – В этом свете они кажутся серыми, но на самом деле они зеленые. Глаза всегда такого цвета.

За нею Семь Девушек в Ожидании и Сладкий Ротик пробормотали:

– Зеленого.

И Семь Девушек в Ожидании прибавила:

– И у Розовые Бабочки тоже зеленые глаза.

Тогда красная, цвета засохшей крови, искра пронизала туман высоко на севере, там, где Океан извивался под серым небом, как уж. Пескоходец увидал ее первым из всех. Она стремительно увеличивалась в размерах, гневно сверкала, издавала свистящий шум, снижаясь к воде. Одна из танцовщиц на берегу вскрикнула и указала на шипящее пятно красного пламени. Шум был, как в грозу, когда молнии валят деревья. Следом за первой красной звездой явились еще две. Всеобщий вопль встретил их. И когда звезды сотрясли землю, жители болот обратились в бегство. Сладкий Ротик и Семь Девушек в Ожидании обвили руками стан Пескоходца и укрыли лица у него на груди. Стражники-болотники, охранявшие их, бросились наутек, роняя травяные браслеты и плюмажи.

Последний Глас остался стоять. Его заклинание оборвалось, но он не пытался скрыться. Пескоходец подумал, что в глазах его видно отчаяние, как у загнанного зверя, который вот-вот обернется и сам подставит глотку челюстям кокошникового тигра.

– Идем, – сказал Пескоходец, отстранив девушек и взяв мать за руку.

– Нет, – возразил голос Старого Мудреца у него в ушах.

За их спинами чьи-то ноги зашлепали по воде. Это оказался Восточный Ветер.

– Ты сбежал, – сказал Последний Глас, завидев его.

– На миг, – признался Восточный Ветер, – но потом я вспомнил.

В его голосе звучал стыд.

– Я не стану с тобой разговаривать, – ответил Последний Глас и, отвернувшись, поглядел на Океан.

Пескоходец бросил:

– Мы уходим. И даже не пытайся нас задержать.

– Погоди.

Восточный Ветер нашел взглядом Ветви Кедра Качаются.

– Скажи ему. Погодите.

– Он тоже мой сын, – обратилась она к Пескоходцу. – Подожди немного.

Пескоходец передернул плечами.

– Братишка, чего тебе от нас надо? – спросил он язвительно.

– Это работа для мужчин, а не для женщин, и, – Восточный Ветер покосился на последнего из Детей Тени, – для таких, как оно. Скажи им, чтоб уходили к берегу и вверх по реке. Я клянусь, что ни один обитатель болот не причинит им вреда.

Женщины удалились. Последнее Дитя Тени сказало:

– Я все же подожду тебя на берегу.

Восточный Ветер обессиленно кивнул.

– Ну что, братишка, – сказал Пескоходец, – укажи мне путь.

– Пока звезды не сходят со своих мест, – медленно проговорил Восточный Ветер, – звездопроходец волен творить суд и расправу. Но если звезда падает, реку должно замутить его кровью, чтобы забылись проступки. Канон диктует ему это. Любой окрест может ему помочь.

Пескоходец вопросительно воззрился на брата.

– Я проведу избиение, – сказал Восточный Ветер, – ибо я это могу [34]. Но я люблю его. Мне может не хватить духу бить достаточно сильно. Помоги мне. Ты должен. Идем же.

Они вместе направились к реке и на противоположном берегу нашли дерево с белой древесиной, вроде того, какое приснилось Пескоходцу растущим в великом кольце вокруг ложа Восточного Ветра. Корни древа уходили в горькую воду. Выбрав ветвь не толще пальца, Восточный Ветер расщепил ее и протянул Пескоходцу – ветка еще подрагивала. Длиной она не уступала его собственной кисти, на дальнем конце сидел маленький моллюск. От ветки исходил запах придонного ила. Пескоходец долго изучал ее. Тем временем Восточный Ветер вырезал себе другую такую же. Ими-то они и пороли Последнего Гласа, пока кровь не перестала сочиться из его ран. Маленькие, острые, как лезвия, плетки в крошево раскроили белую плоть его спины.

– Он был рожден в холмах, – изрек Восточный Ветер, – все звездопроходцы должны происходить с высокой стороны.

Пескоходец швырнул окровавленную плетку в воду.

– Теперь что?

– Ничего. – Глаза Восточного Ветра поблескивали от слез. – Его тело нельзя есть. Пусть уплывет в Океан и сим завершит жертвоприношение.

– Ты теперь правитель болот?

– Мою голову следует обжечь так же, как его. Но потом – да.

– С какой стати мне оставлять тебя в живых? Ты не колеблясь утопил бы нашу мать. Ты нелюдь. Я могу убить тебя. – Прежде чем Восточный Ветер открыл рот для ответа, Пескоходец повалил его наземь, схватил за волосы и оттянул голову назад.

– Если он умрет, – шепнул Пескоходцу Старый Мудрец, – часть тебя самого умрет вместе с ним.

– Пусть подыхает. Это ты – та часть меня, которую я бы хотел убить.

– А он бы тебя убил?

– Он бы нас всех утопил.

– Он должен был. А теперь ты убьешь его – из чистой ненависти. Убил бы он тебя по этой причине?

– Мы с ним похожи, – сказал Пескоходец и пинал Восточного Ветра ногами, пока тот не отполз в реку, и вода, покрыв его голову, не стала заливаться в глаза.

– Есть способ это выяснить, – произнес Старый Мудрец, и Пескоходец увидел, что последнее из Детей Тени опять ступило в реку. Поймав взгляд Пескоходца, оно повторило:

– Есть способ.

– Ладно. Какой?

– Позволь ему встать, – сказало Дитя Тени и, обращаясь к Восточному Ветру, продолжало: – Вы поедаете нас, но вам ведомо, что мы волшебники.

– Мы это знаем, – ответил Восточный Ветер, продышавшись.

– Своею властью я сверг звезды с небес, но теперь я покажу тебе волшбу еще более великую. Да станет Пескоходец тобою, а ты – Пескоходцем, – произнесло Дитя Тени и, быстрее атакующей змеи рванувшись вперед, вонзило зубы в руку Восточного Ветра. Пескоходец увидел, как лицо близнеца обмякло, а глаза уставились куда-то в пространство, на вещи, недоступные ему самому.

– То, что было у меня во рту, ныне в его венах, – пояснило Дитя Тени, довольно утирая кровь Восточного Ветра с губ. – И он решит, что ты стал им, ибо я так сказал и он мне поверил.

У Пескоходца рука устала стегать Последнего Гласа плетью, и он досадливо потер ее.

– Откуда нам это знать?

– Он сам нам вскоре скажет.

– Ай, что за детские игры. Он должен был подохнуть.

Пескоходец пнул Восточного Ветра, спихнув его в воду, и удерживал там, пока тело не обмякло.

Выпрямившись, он обернулся к последнему из Детей Тени и произнес:

– Я сказал.

– О да.

– Но я уже не знаю, кто я такой – Пескоходец или Восточный Ветер в его сновидении [35].

– И я тоже, – сказало Дитя Тени. – Но смотри: вниз по течению что-то происходит. Пойдем посмотрим?

Туман развеялся. Пескоходец посмотрел туда, куда указывало ему Дитя Тени, и увидел, что в том месте, где Великая Река впадала в Океан, на водах плавает какая-то зеленая громадина. На песке подле нее стояли трое людей, а к их рукам и ногам пристали листья [36]. Они осматривали распростертое там тело Последнего Гласа и оживленно переговаривались на языке, которого Пескоходец не понимал. Когда он подошел ближе, они протянули к нему раскрытые руки и засмеялись, но они не поняли, что раскрытые руки означают (или некогда означали) отсутствие у незнакомцев оружия. Его соплеменники не знали, что такое оружие. В ту ночь Пескоходец видел во сне, как он умер, однако долгое время видений закончилось.

V. R. T

Но не воображай, будто ты мне хоть сколько-то интересен. Ты меня согрел, а сейчас я опять ухожу – слушать голоса ночи.

Карел Чапек, «С точки зрения кошки»

Это был коричневый короб, скорее даже чемоданчик, из темно-коричневой, тронутой временем кожи, с дополнительно укрепленными бронзовыми уголками. В бытность чемоданчика новехоньким бронзовые накладки выкрасили зеленой краской, теперь же она в основном была содрана, и тусклый свет умирающего дня, сочившийся через окно, выхватывал из сумрака тусклый зеленоватый налет по краям свежих царапин. Раб осторожно, почти беззвучно, положил чемоданчик перед молодым офицером, под лампу.

– Открой его, – велел офицер. Замок давно сломался, чемоданчик с грехом пополам удерживали закрытым наскоро скрученные из тряпья завязки.

Раб – высокий, широкоплечий, с резко очерченной челюстью, в шапке темных волос – взглянул на офицера и, поймав кивок его коротко остриженной головы (не совсем кивок – движение подбородка туда-сюда, может быть, на шестнадцатую часть дюйма), извлек офицерский кинжал из портупеи, перекинутой через спинку кресла, разрезал им тряпичные веревки, почтительно поцеловал лезвие и вернул его на место. Когда раб ушел, офицер вытер ладони о бедра, затянутые в форменные брюки до колен, резким движением откинул крышку и вывалил содержимое на стол.

Блокноты, катушки пленки, еще катушки, и еще. Отчеты, заполненные бланки, письма. Он заметил школьную тетрадь для записей на дешевой желтоватой бумаге, с наполовину оторванной обложкой, и вытащил ее из кучи документов. На обложке имелась нанесенная неумелой рукой монограмма V. R. T. Инициалы были выведены замысловатым почерком, крупными буквами, но как-то неправильно, будто неграмотный дикарь пытался воспроизвести символы по однажды показанному образцу.

Вчера я видел птиц. Я видел двух птиц. Одна оказалась мертвоголовым сорокопутом, а другую птицу этот сорокопут…

Офицер небрежным жестом отмел тетрадь на край стола. Пошарив взглядом в ворохе бумаг, он заметил там листок, исписанный аккуратным, наклоненным чуть назад от направления текста почерком, каким обычно писали составители министерских официальных документов.

Сир, отправляемые мной Вам документы… мое личное мнение по этому вопросу… с Земли…

Офицер слегка заломил брови, отложил письмо и вновь вернулся к тетради. Внизу титульной страницы обложки смазанными темными буквами было накорябано:

Поставки памятных медальонов. Французский Причал, Сент-Анн

На третьей странице обложки:

К-та E2S14 место 18

ИМЯ

Армстронгская школа

ШКОЛА

Французский Причал

ГОРОД

Подцепив пальцем одну из катушек, он поискал каких-то меток, но их не обнаружилось. Они отклеились и валялись теперь среди остальных документов, заметно пострадавшие от влаги. Все же названия, даты и подписи читались достаточно четко.

ВТОРОЙ ДОПРОС.

ПЯТЫЙ ДОПРОС.

СЕМНАДЦАТЫЙ ДОПРОС – БОБИНА #3.

Офицер повертел наклейки, позволил им провалиться меж пальцев, потом выбрал случайную катушку и вставил в магнитофон.

Заключенный: Что, уже?

Следователь: Да. Назовите, пожалуйста, ваше имя.

З: Я уже называл его. Оно у вас записано.

С: Вы называли его много раз.

З: Да.

С: Но кто вы?

З: Я заключенный камеры 143.

С: Да вы философ. Мы считали вас антропологом, но вы, по правде сказать, кажетесь слишком молоды для обоих этих родов занятий.

З: (Молчит).

С: Я должен ознакомиться с вашим делом. Конечно, я мог бы это сделать, не вытаскивая вас из камеры. Вы это понимаете? К вашему сведению, я подвергаю себя риску заразиться тифом и еще невесть какими болезнями. Хотите вернуться в подземелье? Сигарета вам вроде бы пришлась по вкусу. Есть еще какие-то пожелания?

З: (Горячо, сердито). Мне нужно новое одеяло. И бумага! Еще бумаги и что-нибудь, на чем можно писать. Столик.

Офицер усмехнулся сам себе и остановил воспроизведение. Настойчивость, с какой высказал свои требования заключенный, умилила его. Он позволил себе немного пофантазировать, представляя, какой тот получил ответ. Он перемотал назад несколько дюймов пленки и снова нажал кнопку «Воспроизвести».

С: Хотите вернуться в подземелье? Сигарета вам вроде бы пришлась по вкусу. Есть еще какие-то пожелания?

З: Мне нужно новое одеяло. И бумага! Еще бумаги и что-нибудь, на чем можно писать. Столик.

С: Мы давали вам бумагу. Много бумаги. И что вы с ней сделали? Покрыли каракулями. Вы отдаете себе отчет в том, что все эти, с позволения сказать, записи будут приобщены к вашему делу и впоследствии, если возникнет такая необходимость, переданы на высший уровень? И что их потребуется как-то расшифровывать? На это уйдут недели кропотливой работы. Не завидую я этому человеку.

З: Можно послать фотокопии.

С: А вам бы это понравилось, гм?

Офицер уменьшил громкость, так что голоса опустились почти до шепота, и стал разгребать завалы на столе. Его внимание привлек блокнот – необычно крепкий и странной формы. Он выгреб его из кучи.

Размеры блокнота составляли примерно 14 × 12 дюймов, а толщина – около дюйма. Он был переплетен в толстую холстину, которой время и солнце придали по краям кремовый оттенок. Страницы оказались тяжелыми и плотными, поля отграничивались блеклыми синими линиями. Текст на первой странице начинался с середины предложения. Присмотревшись особенно пристально, офицер увидел, что перед ним три страницы были вырезаны из записной книжки – словно бы лезвием бритвы или очень острым ножом. Он достал свой кинжал и испытал его на четвертой странице. Кинжал был остро отточен – потому раб и держал его столь бережно, – однако отрезать краешек страницы так же чисто и ровно, как сделал это кто-то раньше, офицер не смог. Он вчитался в текст.

…обманчивое впечатление даже при дневном свете, так что я подчас задумываюсь, что из увиденного мною существует в действительности, а что есть обман воображения. Чувство не слишком приятное, выводящее из равновесия, да еще слишком долгие дни и чрезмерно краткие ночи не помогают восстановить его. Я просыпаюсь за несколько часов до рассвета, даже в Ронсево [37].

Если верить показаниям термометра, климат здесь достаточно прохладный, но мне не холодно, я чувствую себя так, словно нахожусь в тропиках. Солнце, это невероятное, удивительное розовое солнце, сверкает с небес, освещая, но почти не согревая, и в синем конце видимого спектра излучение его так невелико, что небо кажется почти черным; именно эта чернота порождает впечатление тропического пояса. По крайней мере у меня. Я сопоставляю ее с потным лицом африканца или зеленовато-черными тенями в полдень в самой гуще джунглей; что до растений, животных и насекомых, то они, как, впрочем, и сам химерический, без видимого порядка выстроенный город, только усиливают такое восприятие. Я поневоле думаю о снежной лангуре – обезьяне, что живет в стиснутых ледниками гималайских долинах, или волосатых слонах и носорогах, что обитали в период последнего оледенения на замерзающих оконечностях европейского и североамериканского континентов. В то же время здесь водятся яркоперые птицы и растут широколистные, с красными и желтыми цветами растения (как на Мартинике или в Тумако [38]) – причем в изобилии, если уровень почвы достаточно высок, чтобы этот участок не заполонили камыши и тростники, привычные на заметно засоленных лугах.

Люди сотрудничают друг с другом, обживаются. Наш город (как можно видеть, проведя пару дней в одном из этих новомодных, выстроенных обрывистыми каньонами метрополисов, я уже свыкся с ним настолько, что мню себя почти старожилом; почем знать, а вдруг, прежде чем я выгрузил в комнату содержимое своих сумок и развесил одежду на вешалках, меня так и приняли за одного из первопоселенцев) в основном выстроен из бревен кипарисовидного дерева, растущего в окрестных низинах, а крыши перекрыты гофрированным пластиком. Бой аборигенских барабанов в отдалении – все, чего нам недоставало для счастья. (Но согласитесь, моя работа весьма упростилась бы, сумей я услышать такой вот бой! Вообще говоря, первопоселенцы, высадившись южнее нынешнего города, должны были бы отметить, что аннезийцы общаются на больших расстояниях, барабаня по стволам полых деревьев, и такие сообщения действительно зарегистрированы. Отмечалось, что аборигены не пользовались барабанными палочками, но ударяли по стволам раскрытыми ладонями, будто в тамтам. Как все примитивные народы, барабанными сигналами они предположительно имитировали обычную звуковую речь – поэтому барабаны и прозвали «говорящими»).

Офицер перелистал жесткие листы большим пальцем. Дальнейшие страницы были изготовлены из того же материала. Отложив блокнот, он потянулся за стопкой лежавших без дела бумаг, скрепленных в месте отправки (Порт-Мимизоне, как следовало из увиденной им пометки на обложке) тонкой оловянной застежкой, теперь почти отвалившейся. Эти бумаги были исписаны четким почерком профессионального чиновника, а страницы их – пронумерованы. Он не удосужился поискать первую.

Теперь у меня снова есть бумага и, как я и предвидел, выстученные моим собратом по заключению сообщения расшифрованы. Как? – спросите вы. Ну что ж, я могу рассказать, и вы восхищенно подивитесь моей сообразительности. Вы это можете. А мне это нужно.

Вслушиваясь в перестук, нетрудно вычленить в нем кодовые группы, каждая из которых, как я догадался, представляет особую букву. Мне очень помогло само то соображение, что код составлен так, чтобы его можно было понять, а не для запутывания информации. Кроме того, очевидно, что принцип его должен быть понятен даже человеку малограмотному. Вычисляя частоту использования каждой группы по сделанным мной пометкам, я легко разгадал принцип построения кода. Так мог бы сделать каждый на моем месте. Что, однако, собой представляют частоты букв? Ни одна сама по себе не значима, кроме как для криптографа. Мне явилась мысль, до которой нипочем не додуматься, если не сидишь в одиночном заключении с перспективой ждать, пока стены камеры не рассыплются от времени – именно такая участь, кажется, мне и уготована. Я приступил к анализу собственных высказываний! Мне всегда была присуща почти абсолютная слуховая память, распространявшаяся в особенности на то, что я когда-либо говорил сам. Я все еще в состоянии припомнить, к примеру, разговоры с матерью в четырехлетнем возрасте, и, самое странное, по прошествии стольких лет я отдаю себе отчет, что тогда сказанное ею не имело для меня ни малейшего смысла. То ли я не знал еще значения даже простейших слов, то ли мысли и эмоции, какие она пыталась выразить и передать, выходили за рамки детского понимания.

Однако вернемся к частотному анализу. Я говорил сам с собой, совсем как сейчас, сидя на своем матраце. Чтобы избежать подсознательного предпочтения, отдаваемого определенным буквам, я ничего не записывал. После этого я «распечатал» алфавит и воспроизвел в своем сознании все мною сказанное, разделяя слова и буквы столь же незримыми условными метками. Теперь же, прикладывая ухо к сливной трубе, отходящей вниз от моей камеры, я слушаю и понимаю.

Сперва, естественно, мне пришлось нелегко. Я даже вынужден был выцарапывать раскодированные перестуки и затем уничтожать свои пометки. И даже расшифрованный мною фрагмент сообщения показался бессмысленным: ТЫ СЛЫШАЛ, ЧТО ОНИ…

Впоследствии зачастую не удавалось получить и этого. Я удивлялся, почему такое значительное место в перестуке занимают цифры: ДВА ДВЕНАДЦАТЬ, К ГОРАМ… Потом я понял, что они – то есть мы – обычно называем себя по номеру своей камеры, означающему местопребывание узника и, как я подозреваю, доставляющему наиболее важные сведения о нем самом.

На этом текст на странице обрывался. Офицер не стал искать следующей, но встал и отодвинул стул. Мгновение он глядел в пустой дверной проем. Снаружи дул свежий бриз, и высоко над его головой Сент-Анн заливала мир печальным зеленым светом. На расстоянии мили, а то и больше, в гавани виднелись мачты кораблей. Тьма источала сладковатый аромат ночных цветов, которые предыдущий комендант велел высадить вокруг здания. В пятидесяти футах, в тени лихорадкового дерева, сидел раб, скорчившись и прижавшись спиной к стволу. Тень укрывала его достаточно надежно, чтобы создавать иллюзию его невидимости в те минуты, когда он не был нужен хозяину, но все же он оставался так близко, что без труда услышал бы любой зов офицера или хлопок в ладоши. Офицер со значением поглядел на раба. Тот снялся с места и побежал, часто и низко кланяясь, по сухой зеленой лужайке.

– Кассилья, – произнес офицер.

Раб снова поклонился.

– Но, господин… Наверное, мэтр, девушка из города…

Офицер – он заметно уступал рабу возрастом – машинально хлестнул его раскрытой ладонью левой руки по правой щеке. Столь же механически раб пал на колени и разрыдался. Офицер отпихивал его ногой, пока раб не отполз на уже порядком увядшую траву, потом развернулся и ушел в маленькую комнату, служившую ему рабочим кабинетом. Когда это случилось, раб встал, отряхнул поношенную одежонку и снова уселся под лихорадковым деревом. Хозяину будет не до Кассильи еще добрых два часа, а может быть, и дольше.

Аборигены, несомненно, существовали в действительности. Истории о них слишком распространены, слишком уж обстоятельны, слишком обильно документированы, чтобы счесть все это нагромождением новоколониальных мифов. Требуется, конечно, вразумительное объяснение отсутствию очевидных артефактов. Но оно, так или иначе, будет найдено.

Для местного населения люди и их технологическая культура оказались губительны в большей степени, чем для любой иной аборигенной группы в истории. От повсеместно распространенных, а нередко раскиданных, примитивных племен не осталось даже воспоминаний меньше чем за столетие. И это без какой бы то ни было катастрофы, последствиями превосходившей уничтожение во время войны записей, сделанных первыми французскими колонистами.

Основная моя задача на данный момент заключается в сборе всей доступной информации об этих очень примитивных существах, не оставивших почти никаких физических следов (по крайней мере так принято считать), зато фигурирующих в целом соцветии вычурных легенд. Мне впору было бы отчаяться, если бы параллели со случаем европеоидных пигмеев, стоявших на уровне каменного века, прозванных Добрым Народом и, как в конце концов выяснилось, доживших в Скандинавии и Эйре[39] до последних лет восемнадцатого века, не были столь очевидны.

Но когда именно исчезли аннезийцы? Я приставал с этим вопросом ко всем, кому стоило его задавать, выслушивал всякую историю, какую они хотели мне поведать (из третьих, энных и так далее рук, но я неизменно надеялся хоть что-то вытащить, да и не было смысла настраивать против себя человека, способного, пускай в теории, впоследствии одарить меня куда более ценными сведениями). В особенности высоко я ценил записи непосредственных очевидцев, желательно с датировками. Все они у меня на пленках, но представляется уместным воспроизвести здесь самые типичные, а также наиболее интересные. Пленки могут быть утрачены или разрушены. Все даты, во избежание недоразумений, здесь и далее указаны по местному календарю.

Госпожа Блант

Где я родилась… да. На корабле. Да. Я была первым человеком, рожденным на корабле, и последним, родившимся в нашем старом мире, – как вам такое, юноша? Изначально не предполагалось допускать родов на борту, но в конечном счете избежать их не удалось. Моя мама, вы понимаете, она решила уехать и умолчала о своем положении. Она была крупной женщиной, можете себе представить, а я, наверное, ма-а-хоньким ребеночком. Конечно, проводились физиологические обследования, куда ж без этого. Но за несколько месяцев до отлета, он ведь задерживался, так-то вот. Всех женщин заставили облачиться в эти накидки, они их называли космической формой, и они стали очень похожи на мужчин. Мама почувствовала, что скоро родит, и попросила распустить одежду в талии, ну да о стиле и говорить нечего, не дизайн, а чертовы балахоны. Они и не догадались. Ей было больно, когда она явилась к отбытию, но врачиха на корабле была одной из них и ничего никому не сказала. Так я родилась, и она взяла маму и меня к себе, и мы заснули, а когда проснулись, прошел двадцать один год. Наш корабль числился под номером 9–8—6, то есть он не был первым, но все же одним из самых ранних. Я слыхала, что раньше они нарекали суда особыми именами. Мне кажется, что так было куда прикольнее.

И когда мы явились сюда, французов оставалось совсем мало, да и то почти у всех, кроме самых маленьких детей, были жутко изранены, покорежены или вовсе отсечены руки и ноги [40]. Они знали, что потерпели поражение, а мы одержали победу. Наши мужчины отобрали у них землю и скарб. Они забрали себе все, что хотели. Так мама мне потом рассказывала. Я была очень маленькая и ничего не понимала, вы знаете. Потом я стала понемногу взрослеть, а эти французские девчонки, которые были слишком маленькие, чтобы сражаться, росли вместе со мной. И разве ж они не были прекрасны?! Да я вам так скажу: любой богатый юноша был их, и почти все красавчики тоже им достались. Можно было явиться на бал в самом роскошном платье… а потом входила француженка, в сущем тряпье, но у нее в перевитых лентой волосах был цветок, и головы всех парней в зале поворачивались в ее сторону.

Аннезийцы? А что с аннезийцами?

А, вы про этих. Мы называли их аборигенами или дикарями. Они ведь были не люди, вы знаете. Просто звери, похожие на людей.

Конечно, я их видела. Почему я часто играла с их детьми, когда была маленькая, вы спрашиваете? Мама не хотела, чтобы я с ними водилась, но, когда я играла одна, то часто убегала на окраину пастбища, и они приходили туда, чтобы поиграть со мной тоже. Мама говорила, что они меня съедят. (Смеется.) Но я не сказала бы, чтоб они хоть раз попытались что-то такое учудить. Украсть они меня могли, это да! Они ели все подряд, но неизменно оставались голодны. Они все время воровали припасы из нашей коптильни. Папа однажды ночью убил троих. Прямо на полпути от коптильни – такой «бумм!» из его ружья. Один из них оказался из тех, с кем я играла. Я расплакалась. Дети так себя ведут, вы понимаете.

Нет, я не знаю, где он их похоронил, если вообще хоронил. Наверное, попросту оттащил подальше и бросил зверям на растерзание.

Вошел другой офицер. Первый офицер отложил блокнот. Ветер перелистал страницы.

– Так и знал, – сказал напарник первого. – Ну почему мы этим не можем заняться днем, когда нам это действительно нужно?

– Ты припозднился, – пожал плечами первый.

– Не так, как ты, – я сейчас как раз собираюсь лечь в постель.

– Смотри, что мне дали.

Офицер скривил губы в едва заметной кислой усмешке и показал на беспорядочно раскиданные по столу бумаги и пленки.

Второй потыкал пальцем в кучу документов.

– Политический?

– Уголовник.

– Скажи им, чтобы стряхнули пыль с удавки, и сходи поспи чуток.

– Не раньше, чем я разберусь, что это вообще такое. Ты коменданта знаешь.

– К завтрашнему дню тебя самого впору будет закапывать.

– Я попозже посплю. Я уже и так выбился из графика.

– Ты ведь всегда был совой, не так ли?

Второй офицер широко зевнул и ушел. Первый офицер налил себе бокал вина. Вино было не холоднее воздуха в комнате.

Он вернулся к изучению блокнота, продолжив с того места, где ветер разлохматил страницы.

?: Не знаю… Может быть, пятнадцать лет назад, а может быть, и нет. Наши годы длинней ваших, вам это известно?

Я: Да, нет нужды объяснять.

Госпожа Д: Ну, вы знаете, эти французы – большие любители сказок про них. Я в них не верю по большей части.

Каких именно сказок? Всякая чушь. Они такие неотесанные чурбаны, эти французы.

КОНЕЦ ИНТЕРВЬЮ

Мне сообщили, что одним из последних представителей первоначального поколения французских колонистов был некий Робер Кюло. Со дня его смерти прошло уже около сорока лет. Я навел справки о нем и узнал, что его внук, имя которого тоже Робер Кюло [41], иногда упоминает об историях, рассказанных ему дедом про первые дни человека на Сент-Анн. Ему (то есть Роберу Кюло-младшему) на вид около пятидесяти пяти земных лет. Он владеет лучшим на весь Французский Причал магазином готовой одежды.

Месье Робер Кюло-мл. (далее К.): Да, старик часто рассказывал мне про этих аннезийцев, как вы их называете, доктор Марш. Он много таких историй знал, и все они были разные.

Если быть точным, он говорил, что аборигены принадлежали к разным расам. Другие придерживались мнения, что существовала только одна раса, но другие были в этом сведущи куда меньше. У него была любимая присказка: «Для слепца все кошки черны». Вы говорите по-французски, доктор? Жаль.

Я: Вы не могли бы указать мне примерную дату – когда ваш дед в последний раз видел живого аннезийца, месье Кюло?

К: За несколько лет до его собственной кончины… дайте подумать. Да. Где-то за три года до этого. Он был прикован к постели весь следующий год, а еще через два года смерть унесла его.

Я: Итак, это было примерно сорок три года назад?

К: Э-э, вы не доверяете старому человеку, так? Невежливо! Вы все так себе говорите: французам нельзя доверять. Вот что вы держите на уме.

Я: Напротив, я очень заинтересован.

К: Дед отправился на похороны друга. Это его так расстроило, что он решил пройтись пешком. Еще незадолго до того, будучи лишь немного моложе, он много ходил пешком, понимаете? И только за несколько лет до той последней болезни он забросил прогулки. Но сердце у него пошаливало, так что он снова отправился подышать свежим воздухом. Я играл в шашки с моим отцом, его сыном, и я был там, когда он вернулся.

Как он описывал своего indigène?[42] (Смеется.) Я так надеялся, что вы об этом не спросите. Видите ли, мой отец тоже над ним посмеивался, и это дедушку очень сердило. В отместку он изъяснялся с отцом только на скверном английском, нарочно коверкая язык, а это, в свою очередь, бесило отца. Он сказал, что мой отец зря просидел сиднем весь день и ничего не увидел. Надо сказать, что мой отец потерял обе ноги на войне. Для меня это, пожалуй, удача. Ведь если б он их не лишился, то, возможно, потерял бы много больше?[43]

И вот я задал ему тот же вопрос, какой вы сейчас задали мне, – как они выглядели? Я передам вам его ответ, но вполне вероятно, что вы разуверитесь в надежности его слов.

Я: А вы не думаете, что он просто подшучивал над вами с вашим отцом?

К: Он был честным человеком старой закваски. Он никому никогда не лгал, вы это поймите. Все, что он мог, – это, однако, преподнести истину так, чтобы она стала похожа на небыль. Я спросил его, как выглядело это существо. Он сказал, что временами оно напоминало человека, а иногда – живую изгородь.

Я: Живую изгородь?

К: Или мертвое дерево – как-то так. Позвольте, я соберусь с мыслями. Вот как он сказал, насколько мне помнится: «Иногда как человек, иногда как старое дерево». Я не знаю, что он имел в виду.

Месье Кюло любезно указал мне нескольких членов французского землячества на Французском Причале, которые, по его словам, могли бы пойти со мной на контакт. Он также упомянул, что доктор Хагсмит, врач, пытается изучать некоторые культурные традиции аннезийцев. В тот же вечер мне удалось повидаться с доктором Хагсмитом. Он говорит по-английски и считает себя фольклористом-любителем.

ХАГСМИТ: Сэр, мы с вами на разные кнопки нажимаем. Я не пытаюсь принижать ваши исследования, но я сам занят немного не тем. Вы пытаетесь установить истину. Я боюсь, результаты ваших поисков окажутся на редкость скудны. Я же разыскиваю небылицы-побасенки и нарыл их уже целую гору, видите?

Я: Вы хотите сказать, что ваша коллекция содержит множество записей об аннезийцах?

Х: Тысячи, сэр. Я прибыл сюда молодым врачом двадцать лет назад. В те дни мы думали, что к нынешнему моменту здесь возникнет великий город. Не спрашивайте меня почему, но мы так думали. Мы так тщательно все распланировали: парки, музеи, стадион. Мы полагали, что у нас есть все необходимое для этого. Так оно и было, за исключением людей и денег. У нас и сейчас есть все необходимое. (Смеется.)

Я начал записывать истории об аборигенах постепенно, в ходе моей практики. Видите ли, я пришел к выводу, что эти легенды оказывают определенное воздействие на людские умы, а людские умы – на болезни моих пациентов.

Я: Но сами вы никогда не видели аборигена?

Х: (Смеется.) Нет, сэр. Но я, вероятно, лучший из живущих здесь экспертов по этому вопросу. Спрашивайте меня о чем угодно, я вам процитирую главу и стих.

Я: Отлично. Аннезийцы все еще существуют?

Х: Так же, как и до того. (Смеется.)

Я: Где они обитают?

Х: Вы хотите сказать, в какой местности? Некоторые ведут кочевой образ жизни в глуши. Живущие вблизи ферм в основном выбирают себе дальние неприметные уголки, но иногда один-двое могут забрести в коровник, а то и обосноваться под крышей дома.

Я: Их часто видят?

Х: О нет, исключительно редко. Обычно они принимают форму какой-нибудь скотины или предмета обстановки – стоит кому-то на них глянуть, становятся стогом сена или что-нибудь в этом роде.

Я: Люди и в самом деле приписывают им такие способности?

Х: А вы разве нет? Если в это не верить, то куда же тогда они все делись? (Смеется.)

Я: Вы сказали, что аннезийцы в большинстве своем проживают в глуши?

Х: В дебрях, на пустошах. Это словечко, которым мы тут привыкли пользоваться.

Я: А как выглядят эти?

Х: Как люди. Но цвета камня, с длинными нечесаными волосами – кроме тех, у кого волос нет вообще. Некоторые выше нас с вами и очень сильны, другие меньше ребенка. И не спрашивайте меня, насколько малы бывают дети.

Я: Представим себе на минутку, что аннезийцы существуют в действительности. Если бы я отправлялся на их поиски, куда бы вы мне указали путь?

Х: Обойдите пристани. (Смеется.) Или святые места. Эй, ну вы даете! Вы не знали, что у них были святые места, правда ведь? А они у них были, и даже несколько, доложу я вам, сэр, и притом все это было окружено довольно сложной и хорошо структурированной, но очень странной религией. Когда я впервые явился сюда, до меня дошел слух о великом жреце – или великом вожде, как бы там его ни называть. В любом случае он занимал явно более высокое положение, чем обычный абориген из легенд. Тогда железную дорогу только-только построили, дикие звери еще не привыкли к ней, и много хороших животных погибло. Люди видели, как этот паренек бродит вдоль путей, то поднимаясь по насыпи, то спускаясь в овраг, и воскрешает их. Его прозвали Золоходец. И другими именами вроде этого. Нет, не Золушкой, я знаю, о чем вы подумали. Золоходец, так его называли. Однажды жене погонщика скота отрезало руку проезжавшим поездом – я полагаю, она наклюкалась и решила вздремнуть на путях, – и погонщик привез ее в лазарет. Сюда. Ну что ж, они, как обычно, взяли себе замороженную руку из банка органов и пришили ее той женщине. Но Золоходец нашел отрезанную руку и вырастил из нее новую женщину. Так и получилось, что у погонщика скота стало две жены. Естественно, вторая, та, которую сделал Золоходец, была аборигенкой – во всем, кроме одной руки, поэтому аборигенская конечность повадилась воровать, а человеческая все время возвращала украденное на место. Кончилось дело тем, что доминиканцы ополчились на несчастного погонщика за то, что у него так много жен, и тот решил, что выращенная Золоходцем жена должна уйти, хотя без двух человеческих рук она даже хворост толком не могла собирать, понимаете ли…

Я вас удивил, сэр? Понимаете ли, аборигены не были людьми и не умели изготавливать орудия труда. Они забирали их себе, они хорошо за ними следили, но они ничего не могли сделать или соорудить с их помощью. Волшебные животные, если угодно. И только животные[44]. На самом-то деле… (смеется) для антрополога вы на редкость нелюбознательны и плаваете в своей предметной области. Это было простейшее испытание, придуманное французами. И, как считается, они применяли этот метод у брода, прозванного Бегущая Кровь, – останавливали каждого, кто там проходил, и заставляли его вырыть лопатой яму…

Кот прыгнул на расколотый подоконник офицерова окна. Он был крупный, черный, весь в шрамах, с единственным глазом и сдвоенными когтями – кладбищенский кот из Вьенны [45]. Офицер шуганул его, а когда кот не ушел, начал медленно, очень осторожно, чтобы не спугнуть приблуду, подкрадываться к своему пистолету. Но в тот момент, когда пальцы хозяина кабинета коснулись приклада, кот издал звук, подобный шипению утюга, упавшего в масло, и опрометью соскочил с подоконника.

Месье д’Ф.: Священные места, месье? Да, у них было много таких мест. По крайней мере так считалось. Везде, где бы в горах ни росло дерево, они объявляли это место святым, в особенности если корни стояли в воде. А обычно так и было. Там, где река – Темпус [46] – впадала в море, у них было место, считавшееся исключительно священным.

Я: А где находились остальные?

Месье д’Ф.: Была пещера, высоко по течению реки, укрытая в скалах. Я не знаю, видел ли ее еще кто-то. А близ устья реки стояло кольцо величественных деревьев. Они сейчас уже почти все вырублены, но пеньки еще стоят. Тренчард [47], попрошайка, утверждает, что он один из них. Он покажет вам то место за пару су [48], ну или его сын.

А, вы его не знаете, месье? Это рядом с доками. Там его каждый знает. Он шут, мошенник. Его руки (поднимает собственные руки) так скрючены артритом, что он не в состоянии работать. Он объявил себя аборигеном и строит из себя безумца. Считается, что, если кинуть ему немного мелочи, это принесет удачу.

Но нет, он человек, как и мы с вами. Он женат на бедолаге-нищенке, она редко показывается на людях. У них сын – лет пятнадцати от роду.

Офицер перелистнул двадцать или тридцать страниц и возобновил чтение там, где формат записей резко менялся, и, следовательно, были основания ожидать смены исходного материала для них.

Одно тяжелое ружье калибра 0.35 для защиты от диких животных. Несу я. 200 запасных зарядов.

Одно легкое ружье калибра 0.225 для отстрела мелкого зверья в пищу. Несет мальчишка. 500 запасных зарядов.

Один охотничий дробовик 20-го калибра для мелкой дичи и птиц. Навьючен на переднего мула. 160 коробочек дроби.

Одна упаковка спичек (200 коробок).

Сорок фунтов муки.

Дрожжи.

Два фунта местного чая.

Десять фунтов сахара.

Десять фунтов соли.

Набор столовой посуды.

Мультивитамины.

Аптечка.

Надувная палатка с ремонтным комплектом и дополнительными колышками/веревками.

Два спальных мешка.

Брезент для подстилки.

Запасная пара обуви для меня.

Всякая одежда, бритвенный набор и т. д.

Ящик книг – некоторые привезены с Земли, большей частью же куплены в Ронсево.

Магнитофон, три камеры, пленка и эта записная книжка. Ручки.

Два походных ящика.

Мы все время намерены следовать вдоль Темпуса [49].

Больше мне ничего не приходит в голову. Несомненно, я о многом не подумал, и впоследствии нам придется об этом пожалеть. Ничего, это первое путешествие, в следующий раз я подготовлюсь лучше. Когда я был студентом Колумбийского университета, то имел привычку читать экспедиционные отчеты тех викторианцев – путешественников в крагах и пробковых шлемах, как они нанимали сотни носильщиков и копателей, и что получалось, когда они не могли их использовать. Полный гутенберговского куража [50], я грезил, как и сам однажды поучаствую в такой экспедиции. И вот я в последний раз ночую под крышей, а назавтра мы отправляемся в путь: трое мулов, мальчишка (в лохмотьях) и я (в синих брюках и спортивной футболке, купленной у Кюло). По крайней мере нет нужды опасаться мятежа подчиненных, разве что мул пнет меня или мальчишка перережет мне горло во сне!

6 апреля. Первая ночевка. Я сижу у маленького костерка, на котором мальчишка приготовил наш ужин. Он оказался превосходным экспедиционным поваром (приятная неожиданность!), хотя хворост расходует слишком неэкономно, впрочем, я знаю из прочитанного, что у жителей пограничья эта привычка часто встречается. Я бы назвал его симпатичным, если бы не эта коварная хитринка в больших глазах.

Я уже засыпал, но заставил себя встать и описать в дневнике первый день нашего путешествия. Теперь я сижу и всматриваюсь в звезды чужого мира. Мальчишка показал мне созвездия; думаю, в небесах Сент-Анн я уже ориентируюсь значительно лучше, чем когда бы то ни было в ночном небе Земли. А если и нет, то скоро научусь. Во всяком случае, мальчишка заявил, что знаком со всеми аннезийскими именами созвездий, и хотя существует вероятность, что все они придуманы его папашей, я тем не менее запишу их и понадеюсь впоследствии получить независимое подтверждение. Вот Тысяча Щупалец и Рыба [51] (туманность, которая словно бы наползает на одинокую яркую звезду, желая схватить ее), Женщина с Горящими Волосами, Дерущаяся Ящерица (Солнце – одна из звезд в хвосте Ящерицы)[52] и Дети Тени. Я сейчас уже не найду созвездие Детей Тени, но я уверен, что мальчишка указал мне именно его – две пары ярких глаз [53]. Он называл мне и другие, но я не запомнил. В дальнейшем я намерен записывать беседы с мальчиком.

Но начнем с самого начала. Мы вышли в путь рано утром, и мальчишка помогал мне навьючить мулов. Впрочем, справедливее было бы написать, что это я ему помогал. Он очень ловко управляется с веревками и помочами, сплетая длинные, устрашающе сложного вида узлы, которые, казалось, удерживают связанные предметы очень надежно, но стоит ему ослабить их, как они вяло распадаются от касания его руки [54]. Отец мальчика спустился поглядеть, как мы уходим (меня это удивило), и обратился ко мне с длинной, исполненной патетической риторики речью, намереваясь, очевидно, выбить из меня еще немного денег, чтобы как-то компенсировать себе отсутствие помощника. В конце концов я вознаградил его старания.

Мулы довольно резвы, все кажутся крепкими и ничуть не упрямей, чем можно было изначально предположить. Они превосходят лошадей размерами и выносливостью, головы у них длинней моей руки, а зубы – большие, квадратные, желтого оттенка. Их можно разглядеть, когда они, разлепив толстые губы, жуют колючки на обочине. Двое серых и один черный. Мальчишка разнуздал их, когда мы остановились на ночлег, и я слышу их вокруг всего лагеря, а иногда мне удается даже заметить, как пар от их дыхания вздымается высоко в холодном воздухе, точно бледный призрак.

7 апреля. Вчера я полагал, что мы уже основательно продвинулись, но сегодня понимаю, что мы пока еще просто пробираемся через заселенные – или хотя бы полузаселенные – деревенские области вокруг Французского Причала, и сейчас почти уверен, что, случись нам перед вчерашним ночлегом подняться на маленький холм неподалеку, мы бы заметили огни фермы. А этим утром миновали небольшое сельцо, которое мальчишка называет Лягушачьим городом. Полагаю, обитателям деревушки этот топоним не слишком пришелся по вкусу. Я поинтересовался, почему же он не стесняется использовать это название, раз и сам ведет свой род от французов. Он очень серьезно ответил, что это не так, поскольку в действительности в его жилах течет половина крови Свободных Людей (так он называет аннезийцев) и что это им он предан. Он верит своему отцу. Наверное, он единственный человек на всем белом свете, который на это способен, при том что он довольно умный мальчуган. Такова мощь родительских поучений.

Сразу за Лягушачьим городом дороги просто не стало. Мы вступили в Глушь, как они ее называют, и мулы тут же почувствовали это, став если не упрямей, то пугливей; иными словами, они теперь меньше походят на людей и больше – на животных. Мы направляемся на северо-запад: вероятно, мне стоит объяснить – к реке, но по длинной диагонали, а не прямо. Так мы надеемся обойти стороной тростники (на руках старого попрошайки я уже видел предостаточно отметин, чтобы не испытывать особого энтузиазма на предмет прогулки там). Мы пересекаем маленькие ручейки, которые питают поросшие тростником и камышами земли – они встречаются достаточно часто, чтобы мы могли пополнить запасы воды. Следует учесть, что вода Темпуса на значительном расстоянии от побережья непригодна для питья из-за повышенной солености.

Вчера мне следовало бы упомянуть, что, когда мы раскладывали палатку, оказалось, что топорика мы с собой не захватили. Я забыл это сделать. Ну, если не топорика, то любого инструмента, пригодного, чтобы обтесать колышки. Я принялся было корить мальчишку, но он лишь усмехнулся и вскоре сноровисто выпрямил палатку, закрепив колышки в нужном положении приставленными камнями. Он приносит много хвороста для костра и с неожиданной силой ломает его о колено. Чтобы развести огонь, он сооружает нечто вроде домика или беседки из сучьев, заполняя его сухой травой и листьями. На это у него уходит меньше времени, чем у меня уже ушло на сегодняшнюю дневниковую запись. Он всегда (то есть вчера и сегодня ночью) просит меня разжечь костер. Очевидно, он считает это функцией высшего, исполнение которой должно возложить лишь на предводителя экспедиции. Я также полагаю, что в костре есть что-то священное, если только воля Божья распространяется так далеко от Солнца. По всей видимости, он не желает затенять нас и великое таинство дымом, потому как костерок у него получается такой маленький, что я диву даюсь – как это на нем вообще можно что-то приготовить? И он все равно часто обжигает пальцы. Я заметил, что каждый раз, когда это происходит, мальчишка сует пальцы в рот и танцует вокруг костра, не прекращая что-то себе нашептывать.

8 апреля. Мальчуган оказался самым скверным стрелком из всех, кого я только видел. Пока что это единственное, чего он не умеет хорошо и очень хорошо. Я поручил ему нести легкое ружье, но, поглядев эти три дня, как он пытается из него выстрелить, отобрал, потому что все, о чем он мог думать, – это, по всей вероятности, как бы нацелить ствол в направлении любой живой твари, какую я ему указывал, торопливо закрыть глаза и быстро-быстро спустить курок. Я, если честно, думаю, что в глубине своего сердца (если такой орган в его теле имеется) мальчуган полагает, будто смертоносный эффект производится шумом. Вся дичь, какую мы добыли до сих пор, исключительно моя заслуга. Я либо отбирал у него легкое ружье, прежде чем он успевал сделать второй выстрел, и стрелял сам, пока его цель, если ее можно так назвать, не скрылась из виду, либо использовал бывшее при мне тяжелое, тем самым неоправданно расходуя драгоценные боеприпасы, а также мясо.

С другой стороны, мальчик (я и сам не знаю, почему его так прозвал, правда, отец его тоже так называет; но он почти взрослый мужчина, и мне теперь уже кажется, что он всего восемью-девятью годами меня младше, по крайней мере в физиологическом смысле) как никто умеет отыскивать уже раненую добычу. Он даже лучше иной собаки может не только разыскать подраненную дичь и принести ее в лагерь, чего самого по себе хватило бы, но порой даже отлучается далеко в глушь. Впрочем, до священной (надеюсь, что не мистической) пещеры далеко вверх по течению, конечной цели наших поисков, он не добирался. Как бы ни было, он, кажется, уже жил в глуши со своей матерью, жил часто и подолгу, и у меня сложилось впечатление, что она не слишком обеспокоена образом жизни своего муженька на Французском Причале… не то чтобы я хотел ее за это упрекнуть… С чутьем мальчишки на подранков и моим умением стрелять мы не останемся без мяса.

Что еще сегодня произошло? Ах да, надо написать про кошку. Она за нами увязалась почти сразу же за Лягушачьим городом. Сегодня в полдень я ее заметил краем глаза и (в солнечном сиянии зеленый пейзаж под черным небом производит совершенно фантастическое по красочности впечатление) подумал было, что это кокошниковый тигр. Пуля моя улетела далеко и, пока я смотрел, взбила пыль, придав всему более привычную перспективу. Мои «деревья-щетки» оказались, разумеется, не более чем кустарниками, а расстояние, которое я оценивал по крайней мере в двести пятьдесят ярдов, на самом деле не превосходило и трети этой цифры. «Кокошниковый тигр» оказался просто большой домашней кошкой земной породы, явно отбившейся от какой-то фермы. В обед я по ней несколько раз выстрелил, хотя намеренно целился ярдов на двести или триста, чтобы пуля перелетела. Мальчишка так взбудоражился, что я оставил свои фелицидные[55] намерения и сказал ему, что, если он сумеет заманить животное в лагерь, то может оставить его себе. Я подозреваю, что кошку привлекли оставленные нами объедки. Завтра их будет вдоволь – я застрелил росовникового оленя.

10 апреля. Два дня мы без особых происшествий движемся по Глуши, наблюдая великое изобилие дичи, но не находя никаких следов аннезийцев, если они вообще дожили до наших дней. Мы пересекли три маленьких ручья, которые мальчик определил как Желтую Змейку, Бегущую Девочку и Конец Дней. Если верить карте, то были Пятидесятимильный Ручей, Река Джонсона и Ружетт. Никаких трудностей с их преодолением не возникало. Первые две водные преграды мы вообще переходили вброд там же, где и подходили к ним, и только вдоль Ружетт (она окрасила [56] мои сапоги, ноги мальчика и копыта мулов) пришлось пройти несколько сот ярдов вверх по течению. Я рассчитываю увидеть Темпус (который мальчишка называет просто Рекой) уже завтра. Мальчуган уверяет меня, что священная аннезийская пещера расположена еще очень далеко вверх по его течению, на возвышенности, аргументируя это еще и тем, что берега, которые мы уже обогнули, сложены не камнями, а илом, и не могли бы сокрыть в себе пещеру.

До меня с некоторым запозданием дошло, что, коль скоро мальчишка, по его заверениям, прожил большую часть жизни в Глуши, то даже вопреки досадному влиянию отца и его собственной, проистекающей из этого, вере, что он и сам отчасти аннезиец, он может послужить мне ценным информатором. Интервью с ним уже записано на пленке, но, поскольку я уже приобрел такую привычку, работая с наиболее интересными материалами, я воспроизведу его здесь.

Я: Ты сказал, что вы с матерью часто – в особенности весной и летом – жили в Глуши, иногда месяцами подряд. Мне также сообщали, что пятьдесят или более лет назад аннезийские дети часто приходили поиграть с детьми людей на дальних фермах. С тобой нечто подобное происходило? Ты когда-нибудь видел там кого-то из аборигенов, помимо себя и своей матери? Мы ведь уже четыре дня идем и не встретили ни одного.

V. R. T.: Но мы почти каждый день сталкивались со множеством людей, видели много животных и птиц, видели живые деревья, и это все было именно в нашем путешествии за эти четыре дня. Это еще не самая Глушь, где можно увидеть, как боги сплавляются вниз по реке на бревенчатых плотах и в колодах, где странствуют деревья и обитают боги с большими и маленькими головами, увенчанными венками из водяных цветов, где водятся люди-лоси, у которых головы, волосы, бороды, руки и тела совсем как у людей, а ноги – как у красных лосей, так что они спариваются с женщинами-коровами дважды за раз: сперва как звери, а потом как люди, и они всю весну сражаются друг с другом в холмах, а потом, когда черные ножеклювы прилетают обратно с юга, расстаются друзьями, как прежде, и уходят, сложив руки, и воруют яйца из гнезд сосновых грязеедов или швыряются в меня камнями. А еще там водятся Дети Тени, они являются по вечерам покувыркаться в пене ручейков – мама не отпускала меня дальше тени от своих волос, когда я был еще совсем маленьким, – после заката, но потом я подрос, стал бегать вслед за ними и кричать им, чтобы проваливали прочь, они верят, они всегда верят, что могут набежать на тебя, кусаясь и ворча, все вместе, но если быстро повернуться и закричать, они этого не сделают, потому что их никогда не бывает в действительности так много, как они хотят показать, ибо некоторые из них обитают только в чужих разумах, а когда наступает время драться, они тают и сливаются друг с другом, и пропадают, и после этого они суть одно.

Я: Почему же мы с тобой еще не видели ничего столь странного?

V. R. T.: Я же видел.

Я: Но что именно ты видел, пока был со мной?

V. R. T.: Птиц, животных, живые деревья и Детей Тени.

Я: Ты имеешь в виду звезды. Если увидишь еще что-то необычное, ты скажешь мне об этом, не так ли?

V. R. T.: (Кивает.)

Я: Ты необычный мальчик. Ты ходил в школу, когда жил у папы на Французском Причале?

V. R. T.: Иногда.

Я: Ты почти мужчина. Ты никогда не задумывался, чем тебе заняться в ближайшие несколько лет?

V. R. T.: (Плачет.)

На последний вопрос я не получил ответа, потому что мальчишка ударился в плач. Я пришел в такое замешательство, что на миг приобнял его рукой за плечи и отошел от огня, оставив его в одиночестве где-то на полчаса. Я бродил в кустарнике, и крупные, блестящие, лиловато-синюшные, точно губы покойника, черви бесшумно извивались у меня под ногами в ночи [57]. Приходится признать, что вопрос был ужасно дурацкий; действительно, а чем бы он мог заняться, сын попрошайки, не получивший даже начального образования? Он, правда, умеет читать – он листает некоторые мои тексты по антропологии, а я задаю ему вопросы и подчас получаю ответы более меткие и интересные, чем у среднестатистического студента. Но почерк у него ужасный – я подсмотрел в его старой школьной тетради, занимающей почетное место в его крайне скудном багаже.

11 апреля. Насыщенный событиями день! Я должен обуздать свою привычку перескакивать с предмета на предмет и изложить их все в хронологически верном порядке. Когда ночью я вернулся в лагерь (вижу, что вчерашняя запись оборвалась на моих блужданиях по кустарниковым зарослям), мальчишка уже спал в отведенном ему мешке. Я подбросил хворосту в костер, перемотал и заново прослушал воспроизведенную на предыдущей странице пленку, потом залез в свой собственный мешок. За час до рассвета нас разбудил какой-то шум – мулы растревожились. Я взял фонарик и легкое ружье, а мальчишка выхватил из костра две пылающие хворостины. Мы побежали на звук. Я ничего не видел, но обонял противный запах гниющего мяса и слышал, как в той стороне возится и убегает какое-то крупное животное – едва ли это мог быть один из мулов. Когда мы добрались до них, оказалось, что они насквозь пропотели, а один порвал свою уздечку, хотя далеко, по счастью, не ушел. Как только рассвело, мальчишка поймал его и пригнал обратно, хотя даже у него это отняло почти час. Два оставшихся мула жались к нам, точно домашние животные, что ищут защиты у хозяев.

Мы перелопатили все кругом и обнаружили, что ничего не обнаружили. Конечно, о том, чтобы еще поспать, не было и речи. Мы открепили палатку, навьючили мулов и первый час шли вспять по собственным следам – я настоял на этом, желая посмотреть, нет ли там признаков присутствия какого-то крупного хищника. Мы увидели кошку (с тех пор как я перестал стрелять по ней, она заметно потолстела) и нашли затоптанные следы существа, которое мальчишка определил как огненную лису. Я сверился с моим «Полевым справочником по животному миру Сент-Анн» и решил, что под этим, скорее всего, понимается фенек Хатчисона, похожее на лису или койота большеухое животное, охочее до падали и домашней птицы.

После этого мы основательно продвинулись вперед. Почти за час до полудня мне посчастливилось застрелить самого крупного за всю экспедицию зверя, не зарегистрированного в «Полевом справочнике», но внешне сходного с земным азиатским карабао [58]. Я уложил его одним метким выстрелом из тяжелого ружья в голову. Отшагав расстояние, отделявшее меня от зверя, я понял, что оно составило целых триста ярдов!

Я был очень горд собой и тщательно исследовал добычу. Пуля поразила крупного зверя прямо за правым ухом. Череп даже здесь был так массивен, что полностью пуля его не пробила; вероятно, пока я шел, животное еще некоторое время было живо. В пыли под каждым глазом остались широкие потеки чего-то вроде слезной жидкости. Изучив рану, я подцепил пальцем одно веко и увидел, что глаза у зверя с двойными зрачками, как у некоторых земных рыб, и когда я коснулся нижних сегментов одного из них, они слабо шевельнулись, а это означало, что зверюга еще трепыхается. Для остальных жизненных форм этого мира двойные зрачки не слишком характерны, поэтому я предположил, что они возникли в результате адаптации к жизни в водоемах.

Мне захотелось забрать голову, но об этом не могло быть и речи: мальчишка и так был готов разрыдаться (его большие, изумительного зеленого оттенка, глаза наполнились крупными слезами), вообразив, что я намерен нагрузить мулов целой тушей, весившей добрых пятнадцать сотен фунтов, и принялся меня отговаривать, указывая, что животные не вынесут такой нагрузки. В конце концов мне удалось убедить его, что я оставлю на месте внутренности, голову (ах, как я сожалел об этих великолепных рогах!), ребра, да и все остальное, кроме самого вкусного мяса. Тем не менее мулам очень не понравились запах крови и дополнительный груз, и мы с ними повозились больше, чем я мог ожидать.

Еще через час после того, как мы снова заставили их идти, показался берег Темпуса. Здесь река сильно отличается от той, что я видел, когда отец мальчишки показывал мне аннезийский «храм», где она почти в милю шириной, соленая, а течения слабо заметны. Там, где она впадает в море, это, собственно, и не река, а так, змеящийся кластер маленьких потоков, что повсеместно испещряют заиленную, поросшую камышами, удушливо жаркую дельту. Теперь все изменилось. Желтый оттенок воды едва различим, течение быстрое и мощное, затяни оно тебя – и скроешься из виду за несколько секунд.

Мы оставили позади заболоченные луга. Новый, чистый, могучий Темпус течет меж круглых холмов, поросших изумрудной травкой. Кое-где виднеются деревья и заросли. Я понял, что мой первоначальный план проплыть по реке на лодке был совершенно безнадежен, ну да об этом меня и предупреждали на Французском Причале. И не важно, что поиск прибрежных пещер в этом случае заметно упростился бы. Течение такое сильное, что большую часть топлива мы бы израсходовали на борьбу с ним, а впереди, в горах, явно не обойдется без порогов и стремительных водопадов. Судно на воздушной подушке было бы оптимальным видом транспорта, но на всей планете Сент-Анн их не более двух десятков – производственные мощности этого мира крайне скудны. А те, что есть, по большей части используются только военными.

Я об этом не жалею. Воспользовавшись аэролетом, мы бы наверняка уже отыскали пещеру, но каковы были бы в этом случае наши шансы установить контакт с выжившими аннезийцами? Наш же маленький, но, смею надеяться, бесстрашный отряд движется медленней, днюет и ночует, считай что, в Глуши, и возможностей отыскать аннезийцев у него значительно больше.

Кроме того, уж позвольте признаться, мне это попросту нравится. Когда мы вышли к реке и продвинулись на милю или около того вверх по течению, мальчишка пришел в радостное возбуждение и поведал мне, что мы находимся вблизи места, где он часто бывал с матерью. Мне оно показалось ничем не примечательным – речная излучина с несколькими нависающими над нею деревьями (правда, очень высокими) да камень странноватой формы. Однако он настаивал, что это место прекрасно и отличается от всех прочих, показывал, как удобен камень, чтобы на него сесть или прилечь в разных позах, как удачно деревья закрывают палящее солнце и образуют естественный навес от дождя, а зимой, когда выпадает снег, – нечто вроде хижины. У подножия камня имелись глубокие заводи, изобиловавшие рыбой; мы нашли там также мидий и съедобных улиток (ох уж эта мамаша-француженка!), да и садик тут получился бы отменный. Послушав его речи несколько минут, я понял, что эту местность, по крайней мере такие участки ее, как тот, куда мы попали, он полагает такой же привычной и удобной себе, как большинство людей – дома и комнаты в них, и подумал, что это довольно странно. Мне захотелось, однако, остаться в одиночестве на пару минут, так что, утихомирив немного мальчишеский энтузиазм, я попросил его пройти с мулами немного вперед, сказав, что сам задержусь, чтобы как следует полюбоваться на красоту чудесного места, с каким он меня так любезно ознакомил. Он был приятно поражен, и на несколько минут я остался в большем одиночестве, чем подавляющее большинство уроженцев Земли, наедине с ветром, солнцем и вздохами листвы исполинских деревьев, чьи корни уходили в тихо плескавшуюся впереди и внизу воду.

Я был совсем один, если не считать приблудившейся к экспедиции кошки. Она громко мяукала и появлялась то тут, то там, следуя за мулами по тропе вдоль обрывистого берега.

У меня появилось время подумать – об этом животном вроде карабао, которого я пристрелил утром (если бы только я мог донести его голову до цивилизованных мест, она явно принесла бы мне почетное место в какой-нибудь книге рекордов), да и о путешествии в целом. Нельзя сказать, что я охладел к идее доказать существование аннезийцев в наше время, записать как можно больше сведений об их обычаях и культуре, пока информация эта окончательно не стерлась из памяти людской и не сделалась совершенно недоступна. Я по-прежнему преследовал эти цели, но уже по несколько иным соображениям. Когда я прилетел на Сент-Анн, то ни о чем не думал, кроме как обеспечить себе успешной полевой вылазкой репутацию, которой хватило бы для завоевания и удержания факультетской должности на Земле. Теперь я постиг, что полевая работа сама по себе может служить источником радости и удовлетворения, сообразил, что высокочтимые старые ученые, которым я отчаянно завидовал, стремились отправиться в поле – пускай даже на исхоженные вдоль и поперек, всем в научном сообществе оскомину набившие острова Меланезии – не для того, чтобы укрепить свое академическое положение: нет, все обстояло ровным счетом наоборот, это их положение наделяло их властью и доступом к ресурсам, необходимым, чтобы спокойно снарядить экспедицию. И они были правы, черт побери! Есть место для каждого, у каждого свой путь; мы скитаемся по Вселенной, пока не найдем его, такова жизнь, такова наука, и есть в жизни кое-что получше чистой науки.

Когда я догнал мальчишку, он уже разбил лагерь (необычно рано). Мне показалось, что он обеспокоен. Ночью он пытался подкоптить мясо карабао над костром, чтобы сберечь его от влаги, хотя я ему сказал, что мы могли бы просто вычистить из кусков туши, какие несем с собой, все скоропортящееся.

Ах да, я совсем забыл. По дороге я застрелил двух оленей и притащил их туши мальчишке.

Офицер отложил переплетенный блокнот и, помедлив, поднялся, расправил плечи. В комнату залетела привлеченная светом птица, он только сейчас ее заметил. Она молча, словно бы в смущении, сидела на раме картины высоко на стене против двери. Он прикрикнул на непрошеную гостью. Та не двинулась с места, и офицер попытался согнать ее веником, который раб поставил в углу. Птица слетела с рамы, но вместо того, чтобы вылететь в открытую дверь, стукнулась о притолоку, упала оглушенной на пол, но тут же вспорхнула с него и пролетела совсем рядом с лицом офицера, возвращаясь к раме. Одно крыло она расшибла, и с него слетело несколько черных перьев, задевших щеку офицера. Тот с проклятьем уселся обратно за стол и взялся за пригоршню разрозненных, но хотя бы исписанных четким чиновничьим почерком страниц [59].

Полагаю, совершенно очевидно, что мне обязаны предоставить адвоката. Это не считая избранного для меня судом. Я уверен, что университет снабдит меня деньгами, необходимыми для оплаты его услуг. Я попросил того адвоката, который со мной уже общался, связаться с университетом, чтобы они там все уладили. То есть, я хотел сказать, я намерен его об этом попросить. Я сделаю это.

Мне представляется несомненным, что в моем случае требуется отыскать ответы на нижеследующие вопросы. Я запишу их здесь и рассмотрю возможные истолкования – так я лучше подготовлюсь к процессу. Начнем с вопроса, который занимает центральное место в любом уголовном разбирательстве – вопроса вины. Является ли концепция вины общеупотребительной?

Если б это было не так, существовали бы различные классы заключенных, которые ни при каких обстоятельствах не могли бы понести наказание по соображениям их виновности. После непродолжительных размышлений я прихожу к выводу, что такие классы существуют на самом деле. Это дети, умственно неполноценные, богачи, умопомешанные, животные, близкие родственники высокопоставленных персон, сами высокопоставленные персоны и так далее.

Следующий вопрос, ваша честь: нельзя ли меня, узника этой камеры, отнести к одному или нескольким вышеперечисленным классам исключений? Мне кажется совершенно ясным, что я в действительности принадлежу ко всем таким классам, но здесь, ценя время, я сконцентрируюсь на двух из них: я не могу понести наказание, поскольку являюсь несовершеннолетним животным. Иными словами, я принадлежу к первому и пятому классам исключений, о которых только что зашла речь.

Таким образом естественно возникает третий вопрос: что в данном контексте (в терминах уже упомянутых классов исключений) может означать слово «несовершеннолетний» («ребенок»)? Очевидно, не следует опираться на возраст как единственный классифицирующий признак. Нельзя же, в самом деле, пребывая в здравом уме, признать преступника невиновным на том основании, что он совершил некоторое отвратительное преступление во вторник, а порог совершеннолетия переступил в среду. Нет-нет, ваша честь, я не имею в виду самого себя. Я лишь несколькими годами старше двадцатилетнего возраста, и я полагаю, что рассуждать в подобном ключе означало бы обречь на участие в карнавале смерти [60] любого юношу и любую девушку, достигших произвольно определяемого жизненного рубежа. Определение детскости не может быть основано на внутренних, субъективных показателях, поскольку это было бы весьма непрактично. Представляется крайне затруднительным определить истинность такого самоощущения. Детский статус должен присваиваться подзащитному на основании способа, каким трактует общество его функции в себе самом. В моем случае:

a) Я не владею никакой реальной собственностью [61] и никогда ее не имел.

b) Я никогда не участвовал в заключении какого бы то ни было юридически оформленного соглашения.

с) Я никогда не вызывался в суд для дачи показаний.

d) Я никогда не был женат и не принимал к себе чужого ребенка.

e) Я никогда не извлекал особой выгоды из своих занятий. (Вы возражаете, ваша честь? Вы цитируете мое же собственное свидетельство в свете моих трудовых отношений с Колумбийским университетом, полагая, что они опровергают мои слова? Обвинение цитирует его? Нет же, ваша честь, это чистой воды софистика, утверждение внешне правдоподобное, а на деле неверное; преподавательская должность в Колумбийском университете – синекура, призванная обеспечить мне условия для завершения порядком запоздавшей магистерской работы. Экспедиция на Сент-Анн принесла мне одни траты и никаких прибылей. Видите? А кто может разбираться в этом лучше меня самого?)

Вот почему, ваша честь, я чист по всем вышеназванным пунктам обвинения, а мог бы назвать и еще тысячи их. Дело в том, что на момент преступления, если таковое преступление вообще имело место и я обвиняюсь в его совершении (мне это крайне сомнительно), я был несовершеннолетним. По тем же соображениям я остаюсь несовершеннолетним, поскольку ничего из вышеперечисленного я не совершал и ни в чем из вышеперечисленного не участвовал.

Теперь относительно моего животного статуса: я употребляю это слово в значении, противоположном человеческому, говоря о животном как о самом простом звере. Доказательство моей правоты столь несложно, что вы, полагаю, сами повеселитесь, наблюдая мои потуги его сформулировать. Те, кому в нашем обществе предоставлена свобода передвижений – кто они, животные или человеческие существа? Кто ютится в стойлах, хлевах, будках, конурах? Представители какой из этих двух обширных групп спят на полу, на небрежно брошенной туда подстилке? А какой – на уютной кровати? Кто часто и охотно моется и спит в тепле, а кому положено согревать себя теплом собственного дыхания и очищать тело, вылизывая его?[62]

Прошу прощения, ваша честь, у меня и в мыслях не было продемонстрировать неуважение к суду.

Сорок седьмой стучит по трубе – передать вам его слова? Хорошо.

> Номер сто сорок три, номер сто сорок три [63], это ты? Ты меня слушаешь? Кто он – тот новенький на твоем этаже?

Знаки препинания я расставил сам. Сорок седьмой пунктуацией пренебрегает. Если я истолковал его интонацию неверно, надеюсь, он простит мне это.

> Что новенького? – передал я. Было бы очень кстати раздобыть камушек (или что-нибудь металлическое, как у Сорок седьмого, – он утверждает, что пользуется дужками очков), чтобы отстукивать им сообщения. У меня болят костяшки пальцев.

> Я видел его этим утром через дверь. Старик с длинными седыми волосами. Он на нижнем уровне, как спускаться к тебе. Какая у него камера?

> Не знаю.

Если бы у меня был камень, я мог бы стучать им по стенам камеры достаточно громко, чтобы узник на той стороне меня услышал. Как и прежде, узник слева что-то выстукивает мне – я не знаю, каким именно предметом, но шум довольно странный, это не просто стук костяшек или что-то равномерное, как тиканье часов, – но код ему неизвестен. Стена справа молчит, там, скорее всего, никого нет, а может, узнику справа просто нечем общаться.

А хотите, я вам расскажу, как меня арестовали? Я тогда совсем измотался. Я отправился в Cave Canem и сильно запоздал вернуться – было уже почти четыре[64]. На полдень в моем расписании стояла встреча с президентом [65]; я был почти уверен, что меня постараются представить еще и главе департамента, и прием меня ждет самый почтительный. Я намеревался сразу лечь в постель и оставил записку мадам Дюклоз [66], хозяйке дома, чтобы она разбудила меня в десять.

Сорок седьмой передает:

> Номер сто сорок три, ты уголовник или политический?

> Политический. (Хочу послушать, что он скажет дальше.)

> На чьей ты стороне?

> А ты кто?

> Я политический.

> А ты на чьей стороне?

> Сто сорок третий, что за чушь? Ты что, боишься ответить на мой вопрос? Да что еще они могут с тобой сделать? Ты уже тут.

Я отстукиваю:

> С какой стати я должен тебе доверять, если ты не доверяешь мне? Ты первый начал. (У меня болят костяшки.)

> Пятого сентября.

> Когда я поднимался на скалу. Рука болит.

> Трус! (Сорок седьмой отстукивает это очень громко. Он рискует разбить очки.)

О чем бишь я? Ах да, мой арест. В доме было тихо – я полагал, что это из-за позднего часа, но теперь понимаю, что большинство из них бодрствовали, дожидаясь моего появления, зная, что другие уже затаились в моей комнате и лежали в постелях, чуть слышно дыша, готовые вскочить по первому крику или выстрелу. Надо сказать, что мадам Дюклоз отважилась повесить в моей комнате большое зеркало в позолоченной раме и долго наставляла меня, как осторожно я должен с ним обращаться. Я обнаружил, что зеркала – хорошие зеркала с посеребренными стеклами, а не просто отполированные металлические пластины – в Порт-Мимизоне большая редкость [67]. И никто не храпел, не тыкался по коридору в поисках туалета, а из комнаты мадемуазель Этьен не слышалось привычных приглушенных вздохов наслаждения, какое доставляли ей плоды фантазии да толстая сальная свечка.

Я не обратил на это внимания. Я нацарапал записку для мадам Дюклоз (окружающие находят мой почерк очень скверным, но я иного мнения; впрочем, добившись постоянной должности, я мог бы перекладывать обязанность делать записи мелом по доске на студентов или же распространять среди слушателей загодя отпечатанные розовым по желтой бумаге конспекты лекций – если я вообще стану преподавать) и направился, как я думал, в постель.

Они проявили крайнюю самонадеянность, оставив свет в моей комнате, – я увидел, как он тонкой полоской пробивается из-под двери. Если бы я в действительности совершил какое-то преступление, я бы, вне всяких сомнений, обернулся бы и пустился в бегство, как только завидел бы этот свет. Но я мог предположить лишь, что там оставлено какое-то письмо или сообщение для меня – вероятно, от президента университета или хозяина борделя Cave Canem, который тем вечером обращался ко мне за помощью в делах, связанных с его «сыном». Я решил, что если это он, то отвечать я не стану до следующего вечера. Я очень устал и выпил вполне достаточно бренди, чтобы не думать ни о чем, кроме постели, у меня в глазах все мельтешило. Я вытащил ключ и тут понял, что дверь не была заперта, причем отдавал себе полный отчет в неэффективности своих движений.

Их там было трое. Они сидели и ждали меня. Двое в униформе, третий в темном костюме, который некогда был хорошим, дорогим, но теперь уже порядком обносился и истрепался. На нем были разводы от еды и лампового масла. Более того, костюм выглядел немного тесным для его обладателя, что придавало третьему незнакомцу сходство с камердинером какого-то скряги. Он сидел в моем лучшем кресле, с гарусовой вышивкой, беззаботно закинув одну руку прямо на спинку. Светившая розоватым светом лампа с глобусом выхватывала из мрака его локоть, отороченный бахромой теней, – казалось, он что-то читал, держа в укрытой там руке. Зеркало мадам Дюклоз стояло за его спиной. Я видел, что его волосы коротко подстрижены, а голова покрыта шрамами [68], будто его пытали или подвергли операции на открытом мозге, – или же он когда-то дрался с противником, вооруженным каким-то рубящим оружием. За плечом незваного гостя отражался я сам – на мне была высокая шляпа, купленная тут же на месте, в Порт-Мимизоне, после высадки. Кроме шляпы, я видел свои второй по качеству плащ и глупое удивленное лицо.

Один из служак в униформе поднялся с места, закрыл за мной дверь и запер ее на засов. Он носил серую рубашку и брюки, а также остроконечную шляпу и широкий коричневый пояс, на котором висел очень большой, старомодно выглядевший револьвер в кобуре. Когда он сел обратно, я отметил, что его обувь самая обычная, какую можно увидеть на каждом рабочем, не слишком хорошая и уже основательно поношенная. Второй человек в униформе предложил:

– Если хотите, можете снять шляпу и плащ.

– Конечно, – ответил я и повесил их на вбитые в дверь крючья. Я так всегда делал.

– Мы обязаны обыскать вас. – Это все еще говорил второй человек в униформе. На нем были зеленая форменная рубашка с коротко подвернутыми рукавами и множеством карманов, а еще свободные зеленые брюки, перехваченные ремешками у лодыжек, как если бы по роду занятий ему приходилось много ездить на велосипеде. – Это мы можем сделать двумя способами, выбирая нужный в зависимости от ваших предпочтений. Вы можете раздеться, если хотите. Мы обыщем вашу одежду и позволим вам одеться снова. Но вам придется сделать это у нас на глазах, чтобы мы были уверены в невозможности для вас что-нибудь укрыть от нашего внимания. Мы можем также обыскать вас здесь и сейчас, как вы стоите. Какой способ кажется вам более предпочтительным?

Я спросил, арестован ли я и представляют ли они полицию. Человек, сидевший в расшитом кресле, ответил:

– Нет, профессор. Конечно же, нет.

– Во всяком случае, я не профессор. Не в настоящее время, насколько мне это известно. Если я не арестован, зачем меня обыскивать? Что я такого натворил?

Человек, который закрыл за мной дверь, произнес:

– Мы намерены обыскать вас, а потом решим, имеет ли смысл вас арестовывать.

Ожидая подтверждения своих слов, он поглядел на человека в черном костюме. Второй из тех, кто носил униформу, сказал:

– Выбирайте. Как нам производить обыск?

– А если я не соглашусь, чтобы меня подвергали обыску?

– Тогда, – сказал человек в черном, – мы будем вынуждены препроводить вас в Цитадель. Там вас и обыщут.

– Вы хотите сказать, что арестуете меня?

– Месье…

– Я не француз. Я из Северной Америки, на Земле.

– Профессор, я настаиваю – из самых дружеских к вам чувств – на том, чтобы вы не принуждали себя арестовывать. Это очень серьезное дело здесь – угодить под арест. Есть вероятность, что вас обыщут, потом зададут определенные вопросы, задержат на некоторое время – или же не задержат…

– А может статься, даже осудят и казнят, – закончил человек в зеленой рубашке вместо своего товарища.

– …и все это без предварительного ареста. Молю вас, не принуждайте нас арестовывать вас.

– Но меня должны обыскать.

– Да, – подтвердили люди в униформе.

– В таком случае я предпочел бы, чтоб меня обыскали прямо сейчас, не раздевая.

Двое в униформе переглянулись, как если бы мой ответ имел особое значение. У человека в черном сделался скучающий вид. Он извлек из теней книгу, которую раньше читал. Я увидел, что это одна из моих собственных книг – «Полевой справочник по животному миру Сент-Анн».

Человек с револьвером на поясе подступил ко мне с таким выражением, как если бы ему крайне неприятно меня обыскивать, и он приносит искренние извинения. Я впервые заметил, что на его униформе знаки городской службы грузоперевозок. Я спросил

– Вы ведь кучер, так? Зачем вам эта пушка?

– Потому что носить ее входит в его обязанности, – пояснил человек в черном. – Я обязан задать вопрос о наличии оружия у вас.

– Я не ношу оружия.

– Однако в этой вашей книге утверждается нечто противоположное. Я изучил ее. Там таблицы и рисунки, начерченные карандашом на листках для заметок, вот – видите? Вы не могли бы мне объяснить, что они означают?

– Они были начерчены одним из прежних владельцев книги, – ответил я, – и я понятия не имею, что они означают. Так, значит, вы подозреваете меня в шпионаже? Внимательно вглядитесь в записи – они почти так же стары, как и сама книга, и написаны бледными чернилами.

– Там есть довольно любопытные рисунки. И пары чисел – первое число в каждой паре представляет ярды, а второе означает дюймы.

– Я их видел, – сказал я.

Человек из службы грузоперевозок рылся у меня в карманах. Что бы ему ни удавалось там обнаружить – мои часы, мои деньги, мой блокнот – все он оттуда выворачивал и, сделав подобострастный жест, показывал человеку в черном.

– Знаете ли, у меня математический склад ума.

– Вам повезло.

– Я проанализировал эти рисунки. Они отлично аппроксимируют фигуру конического сечения, известную как парабола.

– Для меня это ничего не значит. Я антрополог и привык работать с кривой нормального распределения.

– Вам повезло, – отозвался человек в черном, превосходно имитируя мой сарказм, с которым был дан ему ответ минутой раньше. Он поманил парочку в униформе, и те приблизились. Мгновение трое о чем-то шептались, и я вдруг заметил, как похожи у них лица. Все с заостренными подбородками, черными бровями и узкими глазами. Они могли быть кровными братьями. Человек в черном, вероятно, старший и самый умный, а служака из городских грузоперевозок наименее сообразителен. Но все трое, несомненно, принадлежат к одной семье.

– Что вы обсуждаете? – спросил я.

– Мы говорим о вашем деле, – сказал человек в черном. Его спутник из городских грузоперевозок вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

– И к какому выводу вы пришли?

– Что вы не знаток местного законодательства. И потому вам следует предоставить адвоката.

– Это справедливо, но я не верю, что вы говорили именно об этом.

– Вот видите? Адвокат научит вас, что перечить нам в таком тоне неблагоразумно.

– Послушайте, вы вообще кто? Вы из полиции или из прокуратуры?

Человек в черном рассмеялся.

– Нет. Никак нет. Я гражданский, инженер из департамента общественных работ. Мой друг, – он указал на человека в зеленом, – армейский сигнальщик. Второй из моих друзей, как вы проницательно догадались, кучер.

– Тогда с какой стати вы приходите меня арестовывать, как будто вы полицейские?

– Вот видите, как невежественны вы в нашем законодательстве и порядке жизни. На Земле все по-другому, я отдаю себе в этом отчет. Но здесь все общественные служащие – члены одного братства, если так можно выразиться. Завтра мой кучер может стать мусорщиком…

Человек в зеленом тихо заржал и, не удержавшись, вставил:

– Уместнее будет сказать, что он им уже стал этой ночью.

– …а присутствующий здесь мой друг – матросом на одном из патрульных кораблей. Я же сам – скажем, инспектором по бродячим котам. Сегодня же ночью нас послали за вами [69].

– С ордером на мой арест?

– Я вынужден повторить, что для вашего же блага разумнее не подвергаться аресту. Вынужден с немалой грустью сообщить вам, что, буде вас арестуют, то обратно, скорее всего, уже никогда не выпустят.

С последними его словами дверь отворилась. Я увидел в зеркале мадам Дюклоз и мадемуазель Этьен, а за их спинами – кучера.

– Входите, дамы, – сказал человек в черном. Кучер затолкал женщин в комнату, и они встали рядом друг с другом у сушилки, перепуганные и сконфуженные. Мадам Дюклоз, старая седая толстушка, была одета в потрепанное хлопковое платье с длинным подолом (мне стало интересно, то ли это кучер разрешил хозйяке его натянуть, прежде чем увести, то ли она носила его постоянно вместо ночнушки). Мадемуазель Этьен, очень высокая женщина лет двадцати семи – двадцати восьми, казалась если не сестрой, то кузиной троих незнакомцев. У нее четко очерченный островатый подбородок, брови черные, но такие тонкие, что над глазами заламываются арками; глаза же, по счастью, не черные и не узкие, как у этих, а большие и сине-фиолетовые, как пятна краски на белом личике куколки. Волосы представляли собой копну коричневых кудряшек, и она была, как я уже сказал, столь высока ростом, что ноги напоминали ходули, поднимаясь на прямых истонченных костях к широким бедрам так, что это диссонировало с остальным ее телосложением, а чуть выше ее тело опять сужалось в талии к маленьким грудям и узким плечикам [70]. Той ночью она спала в неглиже из какой-то паутинчатой ткани, напоминавшей скорее марлю, но собранную во столько слоев, складок и оборок, что тело совсем не просматривалось под ней.

– Вы мадам Дюклоз? – обратился к хозяйке человек в черном. – Вы содержите этот дом? Вы подтверждаете, что сдали комнату, в которой мы сейчас находимся, присутствующему здесь джентльмену?

Она кивнула.

– Ему придется отправиться в цитадель в нашем сопровождении. Там он встретится и пообщается с различными официальными лицами. После нашего отбытия вы закроете и запрете эту комнату [71] – вы поняли? И ничего здесь не трогайте.

Мадам Дюклоз энергично кивнула, тряхнув метелками седых волос.

– В случае, если вышеозначенный джентльмен не вернется через неделю, вы должны будете обратиться в парковый департамент, откуда по этому адресу прибудет достойный уважения сотрудник. В его сопровождении вам будет позволено открыть эту комнату и проинспектировать ее на предмет повреждений, причиненных предметам обстановки присутствием грызунов, открыть окна на срок в один час, по истечении какового срока вы должны будете покинуть комнату и снова запереть ее. После этого вышеуказанный сотрудник уйдет. Вам понятен смысл моих слов?

Мадам Дюклоз еще раз кивнула.

– В том случае, если вышеозначенный джентльмен не вернется до Рождества, вы снова обратитесь в парковый департамент. На следующий за Рождеством день – или, если Рождество выпадет на субботу, в следующий за ним понедельник – достойный всяческого уважения сотрудник прибудет оттуда, как и в предыдущем случае. В его сопровождении вам будет позволено переменить постель и, если пожелаете, проветрить матрац.

– На следующий день после Рождества? – озадаченно воскликнула мадам Дюклоз.

– Или, если Рождество выпадет на субботу, в следующий за ним понедельник. В случае, если вышеозначенный джентльмен не вернется и по истечении одного года, считая с этой даты, – для вящей уверенности вы можете отсчитывать этот срок так, как если бы она выпадала на первое число нынешнего месяца, если вам так удобнее, – вы снова обратитесь в парковый департамент. На сей раз, если таково будет ваше желание, вы сможете поместить принадлежащее вышеозначенному джентльмену имущество на хранение за собственный счет, или же, если вас не устраивает предыдущий вариант, продолжать хранить их в своем доме и дальше. В этот раз представитель паркового департамента произведет им учет. Затем вы можете использовать эту комнату для других целей. В случае, если вышеозначенный джентльмен не вернется и по истечении пятидесяти лет, считая с этой даты тем же способом, какой был вам только что разъяснен, вы, ваши наследники или правопреемники можете снова обратиться в парковый департамент. На сей раз правительством будет произведен учет всех предметов, подпадающих под одну из нижеперечисленных категорий: изделия, изготовленные целиком или частично из золота, серебра или иных драгоценных металлов; денежные знаки валют Сен-Круа, Сент-Анн, Земли или прочих планет; предметы антиквариата; научное оборудование; планы, их синие светокальки [72] и документы всех форм; ювелирные украшения; нижнее белье; прочая одежда. За исключением предметов, подпадающих под одну из вышеперечисленных категорий, все имущество вышеозначенного джентльмена перейдет в собственность вашу, ваших наследников или правопреемников. Если завтра вы обнаружите, что не смогли в точности запомнить данные вам инструкции, обратитесь ко мне в департамент общественных работ, подотдел стоков и канав, и я повторю только что данное вам объяснение. Спросите ассистента главного инспектора по стокам и канавам. Вы понимаете?[73]

Мадам Дюклоз кивнула.

– Теперь то, что касается вас, мадемуазель, – продолжил человек в черном, перенеся внимание на мадемуазель Этьен. – Заметьте: я передаю присутствующему здесь джентльмену пропуск для его посетителя. – Он извлек из нагрудного кармашка своего засаленного плаща жесткую на ощупь карточку, примерно шести дюймов в длину и двух в ширину, и протянул ее мне. – Джентльмен запишет ваше имя на карточке и вручит ее вам. Предъявив ее, вы получите возможность навещать его в согласии с данным вами поручительством, в цитадели, во второй и четвертый четверг каждого месяца между девятью и одиннадцатью часами вечера.

– Погодите-ка, – возмутился я. – Да я с этой дамой даже не знаком.

– Вы ведь не женаты?

– Нет.

– Это согласуется с информацией, указанной в вашем досье. В случаях, когда узник не состоит в законном браке, полагается выдать карточку посетителя ближайшей постоянно проживающей здесь женщине приемлемого возраста. Вы должны понимать, что это решение продиктовано статистическими вероятностями. Дама, однако, имеет право передать эту карточку любому другому лицу женского пола по вашему указанию, каковое лицо впоследствии сможет использовать ее с исправленными сообразно потребности именем и фамилией. Вы сможете обсудить этот вопрос через… – он на миг умолк, что-то прикидывая в уме, – десять дней. Не сейчас. Но запишите же ее имя.

Меня заставили спросить у мадемуазель Этьен ее первое имя. Как и ожидалось, она назвалась Селестиной.

– Вручите ей карточку, – скомандовал человек в черном.

Я повиновался. Он опустил тяжелую руку мне на плечо и произнес:

– Настоящим я заключаю вас под арест.

Меня переместили. Я продолжаю записывать свои мысли – если так можно выразиться – в новой камере. Я утратил свою старую идентичность узника камеры сто сорок три, а приобрел новую, прежде неизвестную, но тоже 143; это так, потому что старый номер нацарапан мелом на двери моей новой клетушки. Переход вам, читающим эти строки, покажется очень резким; на самом же деле меня вовсе не выдернули оттуда посреди записи, каковое впечатление может сложиться. Нет, я просто устал описывать мой арест во всех подробностях. А дело было так. Я что-то корябал на листе. Я спал. Я питался хлебом и супом, приносимыми стражником, и нашел маленькую кость – подозреваю, что это было козлиное ребро, – в супе, и стал с ее помощью переговариваться с моим соседом сверху по стояку, Сорок седьмым. Я слушал умалишенного из камеры слева, пока мне не стало казаться, что среди царапанья и скрежета, издаваемых этим безумцем, я могу явственно различить собственное имя.

И потом в замке моей двери повернулись ключи. Я подумал, что, наверное, мадемуазель Этьен все-таки явилась меня проведать. Как мог, я привел себя в относительный порядок, расчесав волосы и бороду пальцами. Но это был всего лишь охранник. С ним явился человек могучего телосложения в черном капюшоне, скрывавшем лицо. Естественно, я подумал, что меня убьют. Я пытался собраться с духом и действительно почувствовал, что не очень-то и напуган. Однако колени мои так ослабли, что я не мог нормально стоять. Мелькнула мысль о побеге (она всегда посещала меня, когда я отправлялся на допрос: иного способа вырваться из камеры не было). Но за дверью тянулся только узкий коридорчик без окон, на каждом углу дежурила стража. Капюшон взял меня за руку и молча протащил по коридору, затем по лестнице – вверх и вниз по ступенькам, пока я окончательно не потерял чувство направления; возможно, это перемещение длилось часами. Я замечал грязные измученные лица, наблюдавшие за мной сквозь смотровые глазки в дверях камер, и подумал, что точно так же, должно быть, выгляжу и я сам. Несколько раз мы пересекали дворики, и я каждый раз ожидал, что меня застрелят. Было около полудня, яркое солнце слепило меня, глаза слезились. Затем мы попали в коридор, ничем не отличавшийся от всех прочих, и остановились возле двери, отмеченной цифрами 143. Капюшон вытащил из пола бетонный кирпич – в образовавшейся дыре виднелись железные ступени. Я спустился, он последовал за мной. Пройти понадобилось полсотни метров или около того. Внизу было так темно, что пробраться по вонявшему мочой коридору удалось только с фонарем. В конце концов мы уткнулись в дверь камеры, куда Капюшон меня бесцеремонно и толкнул, так что я растянулся на полу.

К тому моменту я уже столько раз ожидал смерти, что воспринял это падение почти с радостью. Я до сих пор не знаю, ошибался ли в своих догадках. Проводник мой был одет в точности как палач; но, может быть, они хотели всего лишь устрашить меня, а в действительности у него были иные занятия.

Офицер порылся среди вороха документов на столе, разыскивая следующую страницу, но прежде чем он успел ее обнаружить, в комнату снова вошел его товарищ.

– Привет, – сказал офицер. – Я так и думал, что ты вернешься.

– Я вернулся, – ответил второй, – а как иначе. Я поспал немного, но потом проснулся и снова заснуть уже не сумел. Это все жара.

Офицер неопределенно передернул плечами.

– Ты как, разобрался в деле?

– Все еще пытаюсь систематизировать факты.

– А они разве не прислали тебе сводку? Они должны были.

– Наверное. Но я не нашел ее в этом беспорядке. Там есть письмо, а более полное резюме наверняка на одной из пленок.

– А это что? – Второй указал на переплетенный в холстину блокнот.

– Блокнот.

– Чей, обвиняемого?

– Думаю, да.

Второй поднял брови.

– Ты не знаешь?

– Не уверен. Иногда мне кажется, что этот блокнот…

Второй молча ожидал продолжения, но его не последовало. Мгновением позже второй сказал:

– Ну ладно. Вижу, что ты очень занят. Я думаю разбудить нашего костоправа, пусть выпишет мне какое-нибудь снотворное.

– Бутылку, – протянул офицер, когда второй выходил из комнаты. Дождавшись, пока второй удалится, он снова занялся переплетенным в холщовую ткань блокнотом и раскрыл его наугад.

…нет, он человек, как и мы с вами. Он женат на бедолаге-нищенке, она редко показывается на людях. У них сын – лет пятнадцати от роду.

Я: Но он заявляет, что он аннезиец?

Месье д’Ф.: Ну он же мошенник, поймите. Большей частью его рассказы про аборигенов – сущий вздор, придуманный им же самим. О, каких только сказочек он вам ни понарассказывает, месье.

КОНЕЦ ИНТЕРВЬЮ

Доктор Хагсмит также упоминал этого попрошайку. Я решил разыскать его. Даже если он лжет, заявляя о своем аннезийском происхождении – а я не сомневаюсь, что так оно и есть на самом деле, – он может указать мне следы какой-то реальной информации, лежащей в основе его измышлений. Найти даже поддельного аннезийца было бы очень соблазнительно.

21 марта. Я говорил сегодня с попрошайкой, который называет себя Дюжиноходец и заявляет, что он прямой потомок последнего аннезийского шамана и на этом основании их король – ну или какая там должность подвернется. Мне кажется, что на самом деле он ирландских кровей, скорее всего, происходит от одного из тех ирландских искателей приключений, которые покинули родной остров и осели во Франции во времена Наполеоновских войн. Как бы ни было, с культурной точки зрения он явно француз, но внешне очень напоминает ирландца – у него рыжие волосы, голубые глаза и оттопыренная верхняя губа, эти признаки безошибочны.

Даже поддельные аннезийцы, несомненно, представляют большую редкость, и для того чтобы встретиться с ним, мне пришлось приложить неожиданно большие усилия. Его вроде бы все знали и говорили, что его можно встретить вон в той и той таверне, но никто не мог указать мне в точности, где же он живет, – и уж конечно, в названных мне тавернах, где он якобы проводил все время, его не оказалось. Когда я наконец нашел его хибару (домом я это назвать не могу), я понял, что уже несколько раз проходил мимо, не заподозрив, что она вообще может быть человеческим жилищем.

Французский Причал, как стоило бы заметить, построен на берегах Темпуса примерно в десяти милях выше самого моря по течению. Сам порт расположен на грязноватом илистом берегу, а на противоположном, за желтоватым соленым потоком, виднеется кучка еще менее презентабельных трущобных домиков – La Fange [74]. Сен-Круа, мир-близнец Сент-Анн, вздымает приливы пятнадцатифутовой высоты по всей планете, что видно и по течению реки – даже много выше Французского Причала. Когда прилив достаточно высокий, вода такая соленая, что даже очищенной непригодна для питья, а морскую рыбу, по рассказам местных, выбрасывает к докам. Обычно в такие дни доки эти лишь в нескольких футах над течением, воздух чист и свеж, заболоченные луга, раскинувшиеся на небольшом возвышении относительно уровня самого города, кажутся бескрайним ожерельем кристально чистых прудов, отороченных сверкающими зеленью просоленными камышами. Но уже спустя несколько часов приливная волна отступает и вся свежесть улетучивается с реки и из ее окрестностей. Теперь доки высятся на двенадцатифутовых опорах подгнивающего дерева, на реке возникают тысячи островков мусора и дерьма, луга же становятся разрозненными солевыми озерцами, покрытыми слоем вонючего ила, а над ними по ночам поднимаются метелки светящегося болотного газа, подобные призракам мертвых аннезийцев.

Подозреваю, что порт не слишком отличается от себе подобных в любом таком речном городе на Земле, разве что тут не видно роботизированных кранов, а строительство ведется исключительно из местных материалов, в то время как на Земле для этого повсеместно применяют переработанный на вторсырье спрессованный мусор. Двенадцать лет назад на пирсе наверняка можно было увидеть старомодные термоядерные корабли, но с тех пор планету облекла достаточно плотная сеть погодных спутников, и в ходу теперь, как и на Земле, более безопасные и современные плавсредства.

Когда я наконец разыскал хибару попрошайки, она оказалась старой, перевернутой кверху дном речной лодкой, которую над землей удерживали нагромождения всяческого мусора. Все еще сомневаясь, что тут кто-нибудь живет, я постучал по дну лодки рукоятью складного ножика. Наружу немедленно высунулась темноволосая голова мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати. Увидев меня, он по-утиному протиснулся под краем лодки, но вместо того чтобы встать, остался на коленях, вытянув вперед обе руки, и завел типичную для попрошаек жалобную песню, причем так настойчиво, что я и нескольких слов вставить не смог. Мне показалось, что он слабоумный и даже ходить толком не способен, и когда он, все еще стоя на коленях, потянулся ко мне, я отскочил. Но движения мальчишки были гибкими и уверенными, тем самым изобличая, что коленопреклоненная поза для него обычна по долгу профессии. Послушав его с полминуты, я выдал ему пару монеток, надеясь, что он наконец заткнется и позволит мне задать несколько вопросов. Но монетки исчезли с моей ладони не прежде, чем старый рыжеволосый попрошайка высунулся из-под лодки (я не сомневался, что там у него обустроен наблюдательный пост).

– Да благословит вас Господь, мессир! – провозгласил попрошайка. – Вы понимаете, я вообще-то не христианин, но пускай за ту щедрость, какую вы проявили к моему бедному мальчику, вас благословят Иисус-Мария-Иосиф, или, в случае если вы протестант, мессир, – только Иисус, его Бог Отец и Святой Дух. И, как сказали бы мои десятикратно уменьшившиеся числом люди, да благословят вас Горы, Река, Деревья и Море-Океан, и все звезды Небес, и боги. Я говорю как их религиозный лидер.

Я поблагодарил его и по причинам, которых и сам толком не понимал, сунул ему одну из своих визитных карточек. Он принял ее так церемонно, что я на миг испугался, как бы он не предложил свои услуги в качестве секунданта или помощника в делах сердечных. Поглядев на нее, он воскликнул:

– О, вы доктор! Погляди, Виктор, к нам пришел настоящий доктор философии![75]

На миг он задержал карточку перед глазами мальчишки – такими же огромными, цвета морской волны, как были его собственные, – маленькими и небесно-синими.

– Доктор, доктор Марш, я необразованный человек, чурбан, вы же видите, но я ничто не почитаю больше образования и науки. Мой дом, – он величественным жестом указал на перевернутую лодку, точно на ее месте в четверти мили от нас высился дворец, – и ваш тоже! До конца дня мы с моим сынулей будем в полном вашем распоряжении, а то и до конца месяца, если вы захотите. И если вам только понадобятся какие-нибудь наши услуги, то, позвольте мне заверить вас, я буду в исключительном восторге от того, что мне выпала особая честь послужить укреплению великого храма людского знания, а не златого дворца коммерческого успеха. Мы превосходно осведомлены о великом законе природы, согласно которому златом знания университетского гражданина оплачивается куда более, – более, я сказал! (он толкнул мальчишку в бок) – нежели засаленными золотыми монетами городского купца. Чем можем вам служить?

Я пояснил, что, как мне доводилось слышать, он иногда показывает туристам путь в места, которые, по моим предположениям, были наделены исключительной значимостью для доисторических аннезийцев, и он немедленно пригласил меня к себе.

Стульев под кровом перевернутой лодки не оказалось, главным образом по той причине, что головы сидящих упирались бы в бортик. Зато там нашлись старые истрепанные подушки и сложенные в несколько раз большие обрывки парусины, на которых и можно было присесть. Еще там имелся небольшой столик (я заподозрил, что некогда им владела бедная японская семья), чья столешница отстояла от расстеленного на земле брезента менее чем на удвоенную длину руки. Старикан зажег лампу – обыкновенный фитиль, плававший в заполненном маслом блюдечке, – и церемонно подал мне маленький стакан жидкости, в которой я опознал ром. Когда я принял стакан, он произнес:

– Вы пожелали увидеть священные места моих предков, правителей этой планеты! Я могу показать их вам, доктор; на самом деле никто, кроме меня, на это не способен – только в моих силах раскрыть вам их истинное значение и помочь вам в полной мере проникнуться духом той навеки утраченной эпохи! Но сегодня уже слишком поздно, доктор; прилив откатился. Если бы вы явились завтра, скажем, в середине утра – это еще не слишком поздно – мы бы запросто проплыли по лугам, точно в гондоле. Без всяких настояний с вашей стороны, о доктор, мы с моим сыном отвезем вас в любое место, куда вам будет угодно отправиться, и покажем все, что вы сочтете достойным своего внимания. Вы также сможете снять фотографии – или зарегистрировать свои впечатления иным способом, – для которых я и мой сын с удовольствием будем позировать.

Я спросил, сколько это будет стоить. Он назвал приемлемую сумму и быстро добавил:

– Учтите, доктор, что это за пятичасовую работу двух человек и прокат нашей лодки! И за уникальные впечатления, ведь никто иной не сможет показать вам то, что вы желаете повидать. – Я согласился с ценой. Он продолжал:

– Надо еще закупить еды на обед, на троих. Если вы доверите мне соответствующие средства, я обещаю использовать их со всей рачительностью.

Я с подозрением воззрился на него. Он снова вставил:

– Или же вы можете купить припасов сами, но помните, что рассчитывать следует на обед для троих. Думаю, хватит птицы и бутылки вина. Но сейчас, доктор, я вам должен кое-что показать. Подождите минуточку.

Он полез в упаковочный ящик, стоявший рядом, и вытащил оттуда лоток, на вид оловянный, покрытый красными царапинами. В лотке лежало около двух дюжин метательных копейных наконечников, в основном сделанных из камня, но среди них я заметил и несколько явно изготовленных из цветного стекла – если точнее, из осколков бутылок от виски. Эти были совсем новые, как о том свидетельствовали их острые как бритва концы; по-настоящему старые орудия из кремня или вулканического стекла всегда теряют остроту, истираются уже после нескольких столкновений с песчаной землей. Формы у них оказались самые причудливые – очень широкие, с двумя или с тремя шипами, – но грубая работа указывала, что сделаны они не для использования по назначению, а в выставочных целях.

– Это оружие аборигенов, доктор, – сказал нищий. – Мы с моим сыном ищем их там, где некому нанять нас и нашу лодку. Это настоящие сувениры, их невозможно подделать. Они изготовлены старым аборигенным населением местности вокруг Французского Причала, где, как вам должно быть известно, аборигены должны были селиться теснее, чем где бы то ни было в этом мире, ибо там находилось такое же священное место моих дальних предков, каким для вас является Рим или Бостон [76]. Там был настоящий рай для сбора съедобных растений, охоты и рыбалки, ну да, впрочем, вы еще услышите от меня об этом завтра, когда мы отправимся вверх по реке в болота, и если нам повезет, мальчик даже продемонстрирует вам, как ловили эту рыбу и дичь аборигены, не пользуясь даже такими тонкими и ценными приспособлениями, как эти, которые я вам сейчас предлагаю приобрести.

Я сказал, что не намерен покупать их, и он ответил:

– Вам поистине не следует упускать ни одной такой возможности, доктор. Эти изделия куплены музеем в Ронсево и оправлены в литье, так что теперь их можно показывать по всему миру и даже переслать на Сен-Круа, так что они, можно сказать, пользуются всеобщим признанием, по крайней мере в пределах этой системы. Взгляните хотя бы на этот! – Он поднял самый крупный наконечник из сколотого кремня, такой тупой, что им было бы уместнее забить дичь до смерти. – Я могу снабдить его булавкой, так что его можно будет носить как брошь. Отличный подарок и предлог поговорить с какой-нибудь дамой.

Я такие поделки видел в Ронсево и сказал только:

– Нет, благодарю. Но я должен выразить искреннее почтение вашему мастерству – ведь вы их сами сделали, разве не так?

– Нет-нет, вы посмотрите! – Он поднял руки. – Мы, аборигены, не умеем такого делать. Доктор, вы поглядите на мои руки.

– Я думал, их сделали аборигены. Вы сами так сказали.

Мальчик, до той минуты молча слушавший нашу беседу, вставил глухим голосом:

– Зубами обтесали.

То были первые слова, какие я от него услыхал, за исключением нечленораздельной попрошайничьей литании, которую он обрушил на меня при входе.

– А мои руки еще в худшем состоянии, чем у других, – протестующим тоном заметил его папаша. – Вы что, издеваетесь? Я даже шнурки толком зашнуровать не могу. Все, что я умею, доктор, так это сидеть на веслах.

– Значит, их изготовил ваш сын, – заключил я, но, как только слова эти сорвались с моих губ, я понял, что совершаю ошибку. Лицо мальчишки все перекосилось от внутренней боли, какую так легко вызвать у чувствительного подростка, а старик, напротив, аж расцвел от радости.

– Ха! Он? Доктор, он даже хуже меня. Он ни на что не годится, кроме драк с остальными. Они его всегда бьют. А, и еще он умеет читать библиотечные книжки. Он даже банку не научился вскрывать.

– В таком случае мое первое предположение было истинным. Это вы их сделали. Скалывать кремень и придавать ему нужную форму не так-то легко, но все же проще, чем на скрипке играть. Одна рука держит зубило, другая молоток. Всего-то и надо, что правильно поместить зубило и крепко стукнуть.

– Судя по тому, что вы говорите, доктор, вы и сами их делали.

– Да. И у меня получалось лучше, чем у вас.

Неожиданно мальчишка сказал:

– Свободные не пользовались этими причиндалами. Они плели сети из лиан и побегов винограда, а если хотели что-то разрезать, то перегрызали его зубами.

– И он прав, знаете ли. – Голос старика чуть изменился. – Но вы не возьмете их, доктор?

Я ответил, что, если музей в Ронсево спросит моего мнения на этот счет, я посоветую им закупить наконечники, но что я не считаю его достаточно компетентным фальсификатором старинных артефактов, чтобы тратить на это кучу времени, а потом его же еще и разоблачать.

– У нас что-то должно быть, вы поймите это, – произнес он. Впервые у меня не сложилось впечатления, что он клянчит деньги. – Что-нибудь такое, что бы мы могли продать. Что-нибудь такое, что они могли бы взять в руки. Нельзя торговать правдой, так я говаривал жене. И так я учу своего сына.

Я помолчал несколько минут, извинился и пообещал явиться за ними завтра утром. Хотя я ни на миг не сомневался, что они отпетые самозванцы, мнение мое о них сложилось куда более благоприятное, чем я ожидал. Старик по крайней мере не алкоголик, как можно было заподозрить: ни один алкоголик не станет держать в хозяйстве недопитую бутылку стоградусного рома [77]. Он попрошайничает в тавернах только потому, что там легче раздобыть денег, а напитки ему предлагают как бы за компанию. Что до мальчишки, то, перестав изображать из себя имбецила в корыстных целях, он заметно поумнел. Зеленые глаза, тонкая фигура и темные волосы делали его красивым, но скорее чувственной красотой [78].

22 марта. Я повстречался с парой попрошаек, отцом и сыном, без нескольких минут десять и на этот раз захватил с собой магнитофон, которым в предыдущий свой визит пренебрег. (Тем не менее запись вчерашней беседы настолько близка к действительности, насколько я вообще мог ее восстановить по памяти, поскольку записывал почти немедленно после самой встречи. Ничего большего, впрочем, я обещать не могу.) На тот случай, если в болотах водятся съедобные водоплавающие животные, я купил в местной оружейной лавке и тоже взял с собой дробовик. В нем двадцать зарядов, и он кажется немного маленьким, но ничего более достойного там не сыскалось, кроме нескольких однозарядных ружей плохого качества, предназначенных для продажи фермерам. Мой хозяин посоветовал мне взять с собой ружье и торжественно поклялся приготовить все, что я добуду с его помощью, в обмен на половину мяса за услуги повара.

(Мне посчастливилось его поощрить: я подстрелил трех крупных тростниковых куриц, о чьем мясе попрошайка был весьма высокого мнения. Птицы эти немного меньше гусей, окрас у них приятный глазу, зеленый, как у обычного или длиннохвостого попугая-болтуна, и попрошайка заявляет, что это излюбленный компонент аннезийского рациона, – после этого обеда я склонен ему верить, хотя, как и раньше, придерживаюсь мнения, что об аннезийской кухне он знает не больше моего.)

Когда я прибыл на указанное мне место, от хибаролодки не осталось и следа. Там, где она стояла, красовался девственно пустынный участок грязной почвы. Мальчишка слонялся вокруг близстоявшего здания. Он был бос и без верхней одежды. Завидев меня, он сообщил, что отец сейчас занят «нашей лодкой». В два счета облегчив меня от корзины с обедом, которую я нес (обед тоже был приготовлен моим хозяином), он выразил также всемерное намерение понести магнитофон и дробовик, коли я доверю их его заботам.

Он проводил меня на некоторое расстояние вдоль порта, к маленькому плавучему волнолому (он называл его платформой), где я увидел его отца – в синей рубахе со старым красным галстуком. Тот ждал, сидя в лодке, служившей его хибаре крышей днем ранее. Старик с места в карьер потребовал заранее оговоренную плату, но после краткого препирательства согласился на половину суммы. Оставшиеся деньги я ему пообещал выплатить по окончании поездки. После этого я (осмелюсь признаться, с немалыми предосторожностями) забрался в лодку, мальчишка прыгнул за мной следом, и мы отчалили. Отец и сын гребли каждый своим веслом.

Минут пять или около того мы лавировали между стоявшими на приколе в гавани судами, следуя почти неощутимому здесь течению реки. Затем, взглянув в открывшийся меж корпусов двух больших четырехмачтовых кораблей просвет, я увидел так же четко, будто глядел сквозь расщелину в скале на бескрайнюю зеленую долину, просторные илистые луга и топи Сент-Анн, бывшие до высадки первых земных звездолетов истинным раем для аннезийцев – если верить словам старого нищего. Отец и сын налегли на весла. Матрос с одного из больших кораблей послал в нашу сторону несколько шутливых проклятий, мы проскользнули между судами и вырвались в широкие воды Темпуса, взбудораженные недавним высоким приливом.

– Пять километров до Моря-Океана, – объяснил попрошайка, – и, если доктор согласен…

Он прервался, заметив что-то за моей спиной. Я покрутился на сиденье, пытаясь увидеть с носа лодки, что привлекло внимание нищего, но сперва ничего не засек.

– Это сразу за прогулочной палубой корабля по левую руку от вас, – тихо подсказал мальчишка, и тогда я тоже увидел его – серебристый объект в небе, казавшийся сперва не крупнее листка опали. Спустя три минуты он пролетел уже у нас над головами – акулообразный военный корабль длиной чуть ли не в полторы мили. На самом деле он был не серебристым, а цвета стали на лезвии ножа, и я заметил по его краям ряды тонких точек, предположительно наблюдательных постов или световодов лазерных пушек, а может быть, и того и другого.

– Не машите им, – предупредил нищий, потом зашептался с мальчишкой о чем-то, я уловил только пару слов в начале и конце: «Faîtes attention… français!»[79] Я догадался, что примерный смысл высказывания таков: «помни, что ты француз». Мальчишка ответил что-то, я не услышал, что именно, и решительно покачал головой.

Сначала мы посетили океанское побережье. Океан, по словам попрошайки, сам по себе являлся у аннезийцев объектом поклонения, священной фигурой аннезийской религии, и мы добирались до него по одной из змеившихся проток дельты Темпуса. Наша маленькая лодка держалась на воде лучше, чем я мог ожидать при таком волнении, и примерно в миле к северу от самой северной протоки мы причалили к песчаному пляжу.

– Вот это место, – сказал нищий.

Он указал мне небольшой камень, на котором имелась французская надпись, удостоверявшая, что именно здесь человек впервые ступил на землю Сент-Анн, – звездолет приводнился в двадцати пяти километрах дальше в море, а потом колонисты сели в лодки и высадились там, где стояли сейчас мы. На этой узкой полоске пляжа я впервые в полной мере почувствовал себя в чужом мире. Песок повсюду был усеян морскими раковинами, но было в них что-то непостижимо чуждое; мне на миг показалось: даже найди я одну из них на пляже Земли, я бы ни на секунду не усомнился, что земные океаны никогда не омывали ее.

– Здесь они вышли на сушу – первые французы, – сказал попрошайка. – Вы говорите, доктор, что многие не верят в существование аборигенов, в то, что они вообще когда-то жили, но я уверяю вас, что, когда лодки причалили к берегу, они нашли там человека…

– Из племени жителей лугов и болот, – уточнил его сын.

– Они нашли его плавающим лицом вниз в Море-Океане. Его запороли почти насмерть связками тонких тростин – таков был их обычай, они иногда приносили в жертву людей. Они нашли его – и мой великий предок, иногда именуемый Восточным Ветром, вышел им навстречу и заключил с ними мир. Вы этого не знаете, потому что бортовые журналы самого первого корабля колонистов сгорели, когда Сен-Дизье был испепелен [80], но я говорил с человеком, с очень старым человеком, который шестьдесят лет назад был хорошо знаком с одним из тех, кто был в той первой, очень маленькой, лодке, еще наполненной земным воздухом, и я это знаю наверняка.

Мы отошли от берега и посетили большой песчаный затон, который сейчас известен как Песочные Часы, – там аннезийцы, по словам попрошайки, иногда держали предназначенных в жертву. Мальчишка соскользнул на дно ямы, чтобы продемонстрировать мне, что выбраться из нее без посторонней помощи невозможно. Я подумал, что он недооценивает трудности подъема, и съехал в яму сам. Пришлось его папаше вытаскивать нас обоих, кидая нам поочередно конец веревки, которую он для таких целей припас в лодке. Стены ямы не везде были отвесны, но песок оказался таким мягким, что без посторонних приспособлений даже взрослому мужчине вылезти не удалось бы [81].

Осмотрев Песочные Часы, мы вернулись в лодку и снова проплыли в реку по другой протоке, порядком сместившись относительно заболоченной территории. Мои гребцы упрямо, сражаясь с остаточными волнами прилива, проталкивали суденышко сквозь густые заросли соленого тростника. Здесь-то я и добыл трех тростниковых куриц, и мальчишка плавал за ними… хотел написать «так же сноровисто, как ретривер», но правда жизни в том, что он плыл даже лучше собаки-ищейки, почти как морской котик или нерпа. Теперь я готов был поверить рассказам его папочки о том, что временами мальчику удается поймать неподстреленную птицу, просто проплыв под ней и схватив из-под воды за лапы. Он – то есть мальчишка – сказал, что, когда прилив отступает, в этих местах отличная рыбалка, а его отец прибавил:

– Но вы не сможете ничего забрать в город, доктор – для них тут слишком много рыбы.

– Не для продажи эта рыба, а для еды, – вставил мальчишка.

Аннезийский храм (или обсерваторию, чем бы это место ни было) первопоселенцы разрушили и вырубили ради ценной древесины. Уцелело лишь несколько полусгнивших деревьев. Впрочем, по пенькам можно было легко составить представление о том, как тут все выглядело в доконтактные времена. Число деревьев равнялось числу дней в году Сент-Анн – их было четыреста два. Росли они на расстоянии приблизительно ста десяти футов друг от друга, образуя круг чуть ли не трех миль в диаметре. По пенькам я заключил, что обхват ствола для большинства деревьев тогда превышал двадцать футов, и ко времени вырубки лиственные кроны древ почти соприкасались. На расстоянии они должны были казаться неприступной, непроницаемой стеной с единственным проходом в точности впереди путника. Внутри круга, насколько можно было судить, ничего больше не росло и не стояло. Соблазнительно было бы предположить, что аннезийцы использовали древокруг в качестве календаря, перемещая какую-то метку от дерева к дереву и подвешивая на ветвях, но затруднительно сказать, достигла ли астрономия здешних жителей более высокого уровня. К слову сказать, мнение некоторых земных ученых, согласно которым аннезийский «храм» естественного происхождения, с очевидностью абсурдно. Разумеется, он был распланирован и «воздвигнут» искусственно, причем как минимум за век до приводнения первого французского корабля, а то и раньше; я сосчитал кольца на четырех пнях и пришел к выводу, что средний возраст древ составляет сто двадцать семь аннезийских лет.

Я начертил грубую карту с указанием положения пней внутри древокруга и примерного размера каждого из них. Они быстро разлагались, и уже спустя десятилетие отследить их местонахождение оказалось бы невозможно.

Хотя к тому времени, как я закончил работать с картой, уже пошел отлив, нам удалось продвинуться вверх по реке еще на несколько миль. Там мы задержались, чтобы осмотреть место выхода скальной породы – в болотах это крайне редкое явление, и попрошайка сообщил, что первоначально оно имело форму сидящего человека. Среди жителей Французского Причала и La Fange, по его словам, бытует стойкое поверье, что неприличные и непристойные поступки, совершенные сидя или лежа на коленях этой естественной статуи, незаметны для Бога. Суеверие это, по всей видимости, аннезийского происхождения, хотя мальчишка это опровергал. Статуя уже почти совершенно выветрилась.

По дороге обратно в город я задумался о слухах, что дошли до моих ушей и толковали о потайной пещере в сотне миль или более того вверх по реке. Одна из несомненных ошибок науки в данном случае заключается в отсутствии – по крайней мере до сих пор – каких бы то ни было черепов или хотя бы костных останков. Для такого специалиста, как я, выросшего на записях о пещере внутри Уиндмиллского холма [82], скальных расщелинах Лез-Эзи [83], гротах Перигора [84], пещерных рисунках Альтамиры [85] и Ласко [86], идея священной аннезийской пещеры представляет почти невыносимый соблазн. Действительно, в болотистом климате заиленных лугов скелеты принесенных в жертву и вообще любого умершего там существа разрушаются так основательно, что нельзя надеяться обнаружить какие бы то ни было следы – разве что в одном случае на тысячу. А вот в пещере – пускай в одном случае на десять тысяч – такие останки могли сохраниться до наших дней. Разве не логично предположить, что аннезийцы использовали казавшиеся бездонными пещеры для захоронения мертвецов, как это делали примитивные люди по всей Земле? А вдруг там есть настенная живопись, пускай даже аннезийцы, насколько можно судить, не достигли в своем развитии этапа изготовления орудий? Этой ночью, даже записывая эти слова, я безостановочно строю планы поиска пещеры. Вход в нее, вероятно, расположен в скалистых стенах, нависающих над руслом Темпуса. Нам потребуется лодка (и, наверное, даже не одна), достаточно легкая, чтобы преодолеть пороги и водопады, но снабженная двигателем, который позволял бы ей развивать приличную скорость против течения. В экспедицию следует набрать достаточно сотрудников, чтобы один человек все время стерег лодку (лодки), пока трое (как минимум по соображениям безопасности) наведаются в пещеру. Один из нас, помимо меня самого, должен быть хорошо образованным человеком, способным оценить всю неоценимую важность наших находок, буде они воспоследуют; было бы еще лучше разыскать знатока горного края, куда мы намерены отправиться. Я не знаю, где мне искать таких людей и смогу ли я зажечь их идеей экспедиции, если даже разыщу. Но, записывая дальнейшие интервью, я намерен держать в уме такую возможность.

Едва не забыл привести здесь разговор, который состоялся между мной, попрошайкой и его сыном, пока они гребли назад на Французский Причал. Поскольку этот человек заявляет о своем аннезийском происхождении (и это совершеннейшее вранье), какая бы то ни было информация из такого источника должна восприниматься с осторожностью. Но мне кажется, что эта беседа выдалась интересной. Я рад, что сумел ее записать на пленку.

R. T.: Говоря со своими друзьями об аборигенах, о таких, как мы, доктор, вы, надеюсь, не преминете заметить, какое наслаждение получили от поездки в священные места.

Я: Естественно. Это ваш основной источник дохода?

R. T.: Не в такой степени, как нам бы хотелось, уж поверьте. Говоря начистоту, доктор, в старые времена было гораздо лучше. Там росло столько деревьев, а статуя выглядела поприличнее. Моя семья – вы понимаете, мы не всегда были в таком состоянии, в каком вы нас вчера застали. Мы и не будем так жить, когда настанет зима и волчьи снега сметет с гор [87]. Мы не сможем.

V. R. T.: А когда мама жила здесь, у нас даже иногда была крыша над головой.

Я: Ваша жена скончалась, Тренчард?

V. R. T.: Она не умерла.

R. T.: Да что ты об этом знаешь, имбецил? Ты ее не видел.

V. R. T.: Мессир, летом мы с мамой часто уходили в холмы, когда я был еще маленьким. Там мы жили по обычаям Свободных Людей, а возвращались, только когда холодало так, что я уже больше не мог выдерживать. Мама говорила, что много детей Свободных зимой умирало от холода, а она не хотела, чтобы я умер, и поэтому мы возвращались.

R. T.: Вы поймите, доктор, от нее не было никакого толку. Ха! Она даже готовить не умела. Она… (Сплевывает за борт лодки.)

Мальчишка сверкнул на него гневным взглядом, и на несколько минут воцарилось молчание. Потом я спросил, откуда он научился так хорошо плавать, если жил в холмах с матерью.

V. R. T.: Да там же, в Глуши. Я плавал в реке. И матушка моя тоже.

R. T.: Мы, аборигены, все хорошо плаваем, доктор. Я тоже хорошо плавал, пока не состарился.

Я усмехнулся в лицо старому мошеннику и сказал, что я прекрасно понимаю, какой из него абориген, и что мне нужно поскорее найти какого-нибудь еще аборигена. Поскольку мы уже успели поговорить о метательных наконечниках, он наверняка знал, что околпачить меня ему не удастся, так что он просто усмехнулся в ответ (показав разделенные большими промежутками зубы) и ответил, что в таком случае задача наполовину выполнена, ведь в его сыне половина аборигенской крови.

V. R. T.: Доктор, вы ничему не верите, но это правда. А то, что он говорит про мою маму, которая была его женой, это неправда. Она была актрисой. Очень хорошей.

Я: Это она научила тебя вести себя как аннезиец и клянчить у людей деньги? Должен признаться, увидев тебя впервые, я подумал, что ты умственно отсталый.

V. R. T.: (Смеется.) Временами я и сам так думаю.

V. R. T.: Она учила меня самым разным вещам. И да, как вести себя подобно этим, как вы их называете, або, тоже научила.

R. T.: Я минуту назад осыпал ее проклятьями, доктор, вы же поймите, оттого, что она покинула меня, хотя я ее и сам прогонял. Но то, что мой сын говорит, так это тоже правда, что она была актриса. Мы думали на сцене выступать. Она и я. Вы представить себе не можете, что она вытворяла! Могла заговорить с незнакомцем, и тот принимал ее за девочку, девственницу, едва вышедшую из школы. Но если он ей не нравился, она принимала облик старухи – и вживалась в него, вы же понимаете, этот голос, лицевые мышцы, то, как она ходила, держала руки…[88]

V. R. T.: И все такое! Все!

R. T.: Когда я на ней женился, доктор, она была чудесной женщиной. И вам стоит забыть, что я про нее только не наговорил! Мой сын рожден в законном браке; нас венчал священник в церкви Святой Мадлен [89]. (Целует пальцы, освободив одну руку от гребли.) И это не было притворство. Но потом… когда она засыпала, то не могла притворяться. Каждую женщину настигает ее истинный возраст, стоит ей уснуть. Вы не женаты, часом? Ну так запомните это.

Я: (Обращаясь к мальчику.) Но если она учила тебя, как подражать аннезийцам, то она уж наверняка была знакома с некоторыми из них.

V. R. T.: О да.

R. T.: Вы поймите, что им же надо прятаться, аборигенам-то.

Я: Итак, Тренчард, вы на полном серьезе считаете, что аннезийцы существуют и поныне.

R. T.: А почему бы нет, доктор? Там, в Глуши, полным-полно ничейной земли: тысячи гектаров, куда никто не заглядывает. Там много дичи для прокорма, и рыбы там много, как встарь. Аборигены не могут больше наведываться в свои святые места, там, на болотах, это правда… но у них есть и другие святилища.

V. R. T.: Эти мокрушники никогда не были Свободными Людьми гор. Для Свободных Людей эти места не были священными.

R. T.: Может быть. Мы говорим «аборигены», доктор. Но правда такова, что среди них встречались разные люди. Их было много. Вы спрашиваете, куда же они подевались. Ну а разве было бы разумно с их стороны обнаруживать себя? Некогда вся планета Сент-Анн принадлежала им. Представьте себе, что думает фермер: «А если они такие же люди, как и я, несмотря ни на что? Вон Дюпон – уж на что проныра адвокатишко, но умный. А что, если они наймут его? Что, если он станет говорить за них в суде – а тот судья, он не француз, он нас ненавидит… и скажет: этот человек, которого вы называете аборигеном, лишен всего, а ферма Ожье в собственности его семьи. Ожье, не будете ли так любезны показать купчую на эти земли?» Как вы полагаете, что сделает фермер, повстречав аборигена на своей земле, доктор? Он расскажет кому-нибудь о том, что видел? Или просто выстрелит?

Так вот обстоят дела. Аннезийцы, если они дожили до наших дней, скрываются, потому что они в страхе. Причины для страха у них довольно веские. Многие свидетели их появления или те, кто знает, где они могут обитать, неохотно делятся имеющейся информацией или даже все отрицают, стоит мне приступить к опросу.

Что касается этого вот большинства, то мне сразу вспоминается тот человек, что заявил, будто видел нечто, походившее иногда на человека, а иногда на мертвое дерево. По правде говоря, отчеты кишат противоречиями. Даже в тех интервью, которыми я сейчас располагаю, трудно вычленить сходные моменты, иногда почти невозможно поверить, что два субъекта выборки говорят об одном и том же, а отчеты ранних исследователей – те, что вообще сохранились, – демонстрируют еще больший разброс мнений. Наиболее фантастические элементы относятся, вне сомнений, к местной мифологии и только, но остается еще значительное число отчетов о существовании автохтонной расы, столь сходной с человеком, что некоторые видят в них потомков первой, более ранней волны колонизации [90]. Настолько сходной, что этот старикан, Тренчард, успешно дурачит легковерных туристов, изображая из себя аннезийца. Ведь на планете, где мы обнаружили растения, птиц и млекопитающих, очень близких земным формам жизни, существа, весьма близко напоминающие людей, не просто возможны – нет, человекообразный тип может оказаться оптимальным для здешней биосферы.

Офицер снова отложил блокнот на стол и потер уставшие глаза ладонями. Когда он распрямился, от двери его мягко позвал раб:

– Мэтр…

– Да, что там такое?

– Кассилья… Желает ли по-прежнему мэтр… – Офицер взглянул на него, и раба как ветром сдуло. Через несколько секунд он возвратился с девицей, которую втолкнул в комнату. Она была высокого роста, стройная, очень грациозная, с длинной шеей и круглой изящной головкой, носила потертое клетчатое платье мелкой служащей, сшитое из тонкой материи, и офицер знал, что под ним ничего нет. Вид у девушки был усталый.

– Входи, – приказал он. – Садись. Вина выпей, если хочешь.

– Мэтр…

– Да, что еще?

– Уже очень поздно, мэтр. Мне надо встать за час до солдатской побудки, чтобы помочь приготовить завтрак…

Офицер не слушал ее. Он подцепил со стола одну из катушек с пленкой и вставил ее в магнитофон.

– Я сильно занят, – сказал он. – Пока будем друг друга ублажать, можем и это послушать. Погаси лампу, Кассилья.

С: Вы понимаете причину, по которой были доставлены сюда?

З: В эту тюрьму?

С: Вы прекрасно понимаете, что совершили. На этот допрос.

З: Я даже не знаю, какие мне выдвинуты обвинения.

С: Не думайте, что вам удастся заморочить мне голову. Зачем вы явились на Сен-Круа?

З: Я антрополог. Я хотел обсудить находки, сделанные мною на Сент-Анн, с коллегами по профессии.

С: Вы хотите сказать, что на Сент-Анн нет антропологов?

З: Отчего ж нет, есть. Хороших нет.

С: Вы думаете, что вам известно, чего мы хотим, так? Вы думаете, что вы самый умный. Вы полагаете, что политическая ситуация в отношениях с планетой-сестрой такова, что ваше враждебное настроение к ней купит вам свободу. Я правильно определил ход ваших мыслей?

З: Я просидел в вашей тюрьме достаточно долго, чтобы понять, что свободу купить мои показания не смогут.

С: А это так?

З: А что вы пишете?

С: Вас это не касается. Если вы так думаете, почему вы продолжаете отвечать на мои вопросы?

З: С тем же успехом я мог бы спросить, отчего вы продолжаете их задавать, если наперед известно, что меня никогда не выпустят.

С: Вы забыли, что я могу ответить примерно так: «Но у вас могли быть сообщники и пособники!» Сигаретку хотите?

З: Я думал, что мне никогда не представится такая возможность.

С: Я вас не дразню. Вон там мой кисет. Я это предлагаю из лучших побуждений.

З: Спасибо.

С: Свет от моей лампы не раздражает? Я должен остеречь вас, чтобы не вдыхали так глубоко – вы слишком давно не курили.

З: Спасибо. Я осторожно.

С: Вы всегда осторожничаете. Не так ли?

З: Понятия не имею, о чем вы.

С: Я имел в виду ваш научный стиль.

З: Я очень внимательно подхожу к сбору и обработке данных, это так.

С: Но вы допустили промах, изобличающий ваши отношения с правительством Сент-Анн.

З: Нет.

С: Вы прибыли с Сент-Анн лишь около года назад. Вы считаете, что назревает война.

З: Нет.

С: Вы считаете, что их победа освободит вас?

З: Вы принимаете меня за шпиона.

С: В данный момент я принимаю вас только за ученого. Это допустимо?

З: Я привычен строить предположения и допущения.

С: Я прочел ваши бумаги и разобрал буквы, следующие за вашим именем. Я могу называть вас и так:

«Польский граф, рыцарь Великого Креста, Rx. и Q.E.D.[91]; Грандмастер ордена Кровавого Красного Кортика, R.O.G.U.E.»

Что скажете? Вы очень молоды на вид.

З: Считается, что смысла посылать с Земли в такое путешествие старика нет.

С: Я предлагаю вашему юному и гибкому, но не чуждому научного метода работы уму следующую гипотезу политической науки: убийца может стать превосходным шпионом, а шпион в состоянии отыскать много удобных возможностей для совершения убийства. Вы не находите, что мое утверждение трудноопровержимо?

З: Я антрополог, а не политолог.

С: Так вы не устаете нам повторять. Но антропологи обычно знакомы с обычаями менее сложных культур, и разве там неизвестно понятие шпионажа?

З: Примитивные люди, как правило, вступают в войну лишь затем, чтобы доказать свое мужество. Поэтому они сошли с историчекой сцены.

С: Вы зря тратите мое время.

З: Можно мне еще одну сигарету?

С: Уже покончили с той? А, вижу. И свет…

З: Спасибо.

С: Кого вы планировали убить здесь? Явно ведь не того человека, кого вы уже убили – это так, случайность. Вы намеревались совершить покушение на какое-то высокопоставленное, хорошо охраняемое лицо.

З: Например?

С: Я уже говорил, что я здесь не затем, чтоб отвечать на ваши вопросы. Если бы я дал себе труд строить какие-то предположения на сей счет, это означало бы, как ни маловероятно это, что в неустанно повторяемых вами утверждениях о своей невиновности есть зерно истины. Мы определяем, что это за истина, а не вы. Создав самую совершенную уголовно-процессуальную систему в истории человечества, мы, и только мы наделили реальным воплощением постулат, о котором столько судачили мудрецы и который так последовательно игнорировали прежние общественные структуры: в истине – сила. Мы творим суд и расправу так, как не творила их до нас никакая власть. Вы неоднократно допытывались у меня, в чем вас обвиняют и почему держат в заточении. Так вот, мы так поступаем с вами, потому что нам доподлинно известно, что вы лжец. Эй, я с вами говорю! Вам все ясно?

З: Когда меня взяли под стражу, девушка, ее зовут мадемуазель Этьен, получила пропуск и с ним позволение меня навещать в определенные дни и часы. Вы утверждаете, что верны своему слову, но ей еще ни разу не дали со мной увидеться.

С: Возможно, она отказалась.

З: Вы уверены?

С: Да!! Вы в самом деле не понимаете? Правда – вот основа нашей тайны. Вы утверждаете, что ей выдали пропуск – обычная формальность в таких обстоятельствах. Если вы также заявляете, что с тех пор вы ее не видели, это означает, что она не явилась к вам на встречу. Естественно, как только нам стала ясна вся тяжесть совершенного вами, как только мы почувствовали, сколь яростное сопротивление вы оказываете, мы приняли меры, чтобы уведомить девушку об опасности, какая может ей угрожать при контактах с таким преступником, как вы. И если бы она все же решила прийти, то, уж наверное, не преминула бы с вами увидеться.

Мы представляем единственное правительство во Вселенной, которому может безоглядно доверять каждый его гражданин. Мы в ответ требуем от граждан неукоснительного соблюдения законов, глубокого уважения и определенного послушания. Если кто-то слышит от нас: «Сделай то-то и то-то, и тебя наградят так-то и так-то», он может быть уверен, что, как только названное ему задание будет выполнено, награда найдет его сей же миг. Если мы объявляем, что деревни, жители которых не повинуются тем или иным распоряжениям правительства, будут сожжены дотла, никто не сомневается, что так оно и произойдет. Мы немногословны, но каждое наше слово наполнено…

– Что случилось? – спросила девушка.

– Пленка оборвалась. Ничего страшного. Вставь следующую. И помни, что я тебе сказал. Чего я хочу от тебя добиться.

– Да, мэтр.

С: Садитесь. Вы доктор Марш?

З: Да.

С: Мое имя Констан [92]. Вы новоприбывший с нашего исходного мира по дороге с Сент-Анн? Это верно?

З: Я прибыл с Сент-Анн год с небольшим назад.

С: Именно.

З: Я могу спросить, почему меня арестовали?

С: Еще не время это обсуждать. Пока что мы займемся вашим именем, личностью, под видом которой вы путешествовали. Где вы родились, доктор?

З: В Нью-Йорке, на Земле.

С: Вы можете это доказать?

З: Изучите мои бумаги.

С: Иными словами, доказать этого вы не можете.

З: Мои бумаги служат тому доказательством. Университет тоже за меня поручится.

С: Мы уже пообщались с ними. К сожалению, я не уполномочен разглашать результаты иных расследований. Я могу лишь сообщить, доктор, что большей помощи, чем вы уже получили, вы не дождетесь. Мы с ними поговорили, и, как видите, вы там, где вы оказались. Как давно вы покинули Землю?

З: В ньютоновом времяисчислении?

С: Я могу перефразировать вопрос. Сколько времени вы провели в пути, прежде чем, согласно вашим заявлениям, высадиться на Сент-Анн?

З: Около пяти лет.

С: Лет Сен-Круа?

З: Годов Сент-Анн.

С: Для практических нужд между ними нет разницы. В дальнейшем вы будете использовать годы Сен-Круа. Опишите свои действия по прибытии на Сент-Анн.

З: Я приводнился в Ронсево – то есть в море километрах в пятидесяти от Ронсево. Потом мы прибыли в порт, как обычно, и я прошел через таможню.

С: Продолжайте.

З: Когда я закончил дела на таможне, меня допросила военная полиция. Это было скорее формальностью – все длилось не более десяти минут, насколько я могу припомнить. После этого я заполнил бумаги гостя и поселился в гостинице…

С: Назовите ее.

З: Дайте подумать… а, «Сплендид».

С: Продолжайте.

З: Я посетил университет и музей при нем. В университете нет отделения антропологии, вместо этого антропологические исследования вверены факультету естественной истории. Надо сказать, что поставлено дело скверно. Антропологические экспозиции в музее, которыми они так гордятся, представляют собой хаотическую смесь информации из вторых рук, подделок и чистой выдумки. Но я нуждался в их поддержке, поэтому отнесся к ним так корректно и вежливо, как только было в моих силах. Могу я спросить, почему этот человек покинул комнату?

С: Потому что он идиот. После этого вы уехали из Ронсево?

З: Да.

С: Как?

З: На поезде. Я взял билет на поезд до Французского Причала, он лежит примерно в пяти сотнях километров выше по берегу океана от Ронсево, в северо-западном направлении. Я мог бы добраться туда на корабле. Это было бы значительно легче. Однако я хотел увидеть природу страны, кроме того, я подвержен морской болезни. Я выбрал Французский Причал как отправную точку моих исследований, потому что весьма многочисленные сведения, какими мы располагаем о первобытных людях Сент-Анн, указывают на то, что на заболоченных лугах в этой местности располагалось самое обширное их поселение.

С: Мне говорили, что там стоит город. На болотах?

З: Едва ли это можно назвать городом. К югу километрах в двадцати уровень почвы резко поднимается, и там земли отведены под сельское хозяйство – собственно, Французский Причал только потому и существует, что фермерам и скотоводам нужен торговый порт.

С: Вы провели там много времени?

З: Нет. Вскоре я отправился в верховья реки. Там высоко, но население очень немногочисленное.

С: Это странно, ведь они могли бы сплавлять по реке товары.

З: В непосредственной близости от Моря-Океана река тинистая и изобилует отмелями. Судоходный канал проложен только до Французского Причала. Выше течение очень сильное, там много порогов и водопадов.

С: У вас исключительная топографическая память, доктор, я вам завидую. Кстати, я как раз хотел в этом удостовериться, потому и задал такой вопрос. Вероятно, вы бы и про Порт-Мимизон многое могли бы рассказать.

З: Для антрополога наибольшую ценность представляют сведения о том, как то или иное сообщество поддерживает жизненный уклад. Рыбацкая культура, например, отличается от охотничьей, а обе они столь же сильно отличны от земледельческой. Волей-неволей начинаешь замечать такие вот вещи.

С: Это, несомненно, полезное качество. Мудр был бы генерал, который бы нанял вас разведчиком. А сейчас, пожалуйста…

С: Да-да, конечно.

С: О! А вы знаете, что сейчас принес мой коллега?

З: Нет, откуда же мне это знать?

С: Материалы насчет гостиницы «Сплендид». Я намеревался было подробно расспросить вас о ней, но мне пришло в голову, что по прошествии такого срока ваши показания неизбежно будут полны противоречий и неточностей, – человеческой памяти это свойственно. С равным успехом памяти шпиона и ученого, ведь они оба могли там жить… И тем не менее уделим этому минутку внимания. Вы помните, ну, скажем, как звали гостиничного уборщика?

З: Нет. Мне запомнилось другое обстоятельство.

С: А именно?

З: Он был свободным человеком. Обычно такие обязанности здесь возлагаются на рабов.

С: А вы, оказывается, не простой шпион, а еще вдобавок идеологически подкованный! Догадываетесь, почему я пришел к такому выводу? А, доктор?

З: Понятия не имею. Я, очевидно, не могу быть шпионом, поскольку прибыл с Земли. Если я и разделяю какую бы то ни было идеологию, она явно земного происхождения.

С: Доктор, Сен-Круа и Сент-Анн не случайно зовутся планетами-сестрами. Это связано не только с тем, что у них общий центр вращения. Оба мира оставались неизвестны целые десятилетия, а между тем за это время были колонизированы планеты, отделенные от Земли куда большим расстоянием. Обе планеты открыли и заселили французы…

З: …которые проиграли войну.

С: Именно. Прежде мы говорили о сходных чертах, теперь же перейдем к различиям. Вы знаете, доктор, почему на Сен-Круа, в отличие от Сент-Анн, узаконено рабовладение?

З: Нет.

С: Когда война окончилась, командующий здешним гарнизоном, к нашей удаче, принял решение, имевшее далекие последствия. Вернее сказать, он принял целых два решения. Во-первых, он постановил, что каждый побежденный француз или француженка обязаны участвовать в принудительных работах по восстановлению того, что было уничтожено войной. Но он позволил тем, кто желал того, откупиться от трудовой повинности и установил цену откупа достаточно низкой, чтобы это могли сделать почти все.

З: Это благородный поступок.

С: Не совсем. Цена была рассчитана так, чтобы получить максимальную отдачу. Банкир и его жена в принципе способны таскать мешки с цементом, а если их как следует приложить бичом, то и будут. Но был бы особо ценен их вклад? Нет. Во-вторых, военный командир приказал соблюсти преемственность в формировании гражданской администрации по всей планете, начиная с уровней, непосредственно подотчетных Центральному Правительству. Это означало, что в большинстве провинций, городов и местечек французские губернаторы, мэры и местные советы сохранили свои посты еще на много лет после исхода войны.

З: Это мне известно. Я смотрел пьесу об этом прошлым летом.

С: А, в парке? О да, и я тоже. Всего лишь детская аматорская постановка, но они очаровали меня своей игрой. Суть этой пьесы, доктор, осталась вам непонятна, и даже юные актеры едва ли ее уразумели. После поражения в войне лучшим, наиболее продуктивным французским элементам предоставили возможность сохранить определенную степень общественного влияния. Они не были полностью отстранены от управления. До сих пор они активно участвуют в жизни нашего мира. В то же время из-под ног у них выбили почву в том смысле, что пополнение рядов низкооплачиваемых рабочих впредь велось в основном за счет уголовников и бездомных детей – каста рабов утратила исключительно французский этнический оттенок. На Сент-Анн каждый человек французского происхождения – злейший враг правительства. Как следствие, Сент-Анн превратилась в ощетинившийся оборонительными орудиями внутрь военный лагерь. Колоссальная военная нагрузка ощущается среди граждан всех классов. Здесь же, на Сен-Круа, французское сообщество не только не враждебно правительству, но и, по сути, выступает его частью.

З: Мои взгляды в значительной степени определяются тем фактом, что именно это правительство заключило меня в тюрьму.

С: Это дилемма, не так ли? Вы настроены к нам враждебно, потому что вы наш узник. Но если вы отринете такую враждебность, если перестанете отвергать возможности всеобъемлющего сотрудничества, то и узником вы больше не будете.

З: Я согласен на полное сотрудничество. Я ответил на все ваши вопросы.

С: Вы не желаете подтвердить свои слова, сообщив имена ваших связных?

З: Я ничего плохого не сделал.

С: Ну что ж, поговорить по душам мы еще успеем. Извините, доктор, но я забыл, на чем мы остановились.

З: Я так понял, вы мне рассказывали, что быть рабом на Сен-Круа лучше, чем свободным на Сент-Анн.

С: О нет. Я не мог бы вам такого сказать, доктор, это неправда. Я вам говорил, наверное, что на Сен-Круа некоторые люди свободны – на практике свободой наделено большинство. На Сент-Анн и, с этой точки зрения, на Земле большинство порабощено. Они не зовутся рабами, но положение их даже хуже, чем у рабов. Хозяин раба обязан о нем заботиться, выделять на его содержание определенную сумму денег – например, если раб заболеет, хозяину следует принять меры для его излечения. На Сент-Анн и на Земле больной, не располагающий достаточными средствами для курса лечения, может либо выздороветь сам, либо умереть.

З: Большинство земных наций учредили правительственные программы для оказания таким людям медицинской помощи. Так я считаю, во всяком случае.

С: Вот видите, у них тоже есть хозяева. Но почему вы не уверены в своих словах, доктор? Мы-то думали, вы землянин.

З: Я там никогда не болел.

С: Исчерпывающее объяснение. Но мы забежали далеко вперед. Вы отправились по железной дороге на Французский Причал. Вы долго там оставались?

З: Два-три месяца. Я интервьюировал местных жителей, расспрашивал их об аборигенах – об аннезийцах.

С: И вы записывали свои интервью?

З: Само собой. К несчастью, все эти пленки были утрачены во время экспедиции в глубь континента.

С: Но самые интересные беседы вы записали в свой путевой дневник.

З: Да.

С: Продолжайте.

З: Находясь на Французском Причале, я посетил одно место, предположительно – однако с высокой степенью вероятности – связанное с аборигенной культурой, и затем в сопровождении нанятого мной спутника отправился в путешествие по Глуши – сперва в сторону холмов, которые начинаются совсем недалеко от Моря-Океана, затем в сердце гор, где берет начало река Темпус. Я открыл…

С: Без сомнения, доктор, ваши великие открытия на Сент-Анн не представляют для нас особого интереса, а даже если б и представляли, в моем штатном расписании нет места университетским семинарам. Но как долго вы находились, э-э, в Глуши?

З: Три года. Я уже отвечал на этот вопрос.

С: Я знаю. Мне хотелось услышать подтверждение. Итак, вы утверждаете, что три года летом и зимой жили в Горах Времени?

З: Да. Именно. Зимой мы спускались – вернее, я спускался, поскольку мой ассистент вскоре погиб, и я остался в одиночестве, – вниз, в холмы. Так поступало и большинство Свободных.

С: Но вы жили в отрыве от цивилизации, во всяком случае, не меньше трех лет? Мне трудно в такое поверить. И далее, коль скоро вы приняли решение вернуться, логично было бы ожидать от вас повторного визита на Французский Причал, откуда вы и начали путешествие, но нет же, вы объявились – я особо подчеркну это слово – в Лаоне[93], взяв очень круто к югу.

З: Я исследовал прежде неизвестные мне территории. Если бы я решил вернуться на Французский Причал, я бы шел уже пройденным ранее путем.

С: Что же, сконцентрируемся на обстоятельствах вашего появления в Лаоне, но прежде позвольте мне выразить удивление тем фактом, что вы не воспользовались возможностью, вернувшись на Французский Причал, лично уведомить семью погибшего ассистента о его кончине. Вы ограничились скупой радиограммой.

З: Так получилось. Но да, я подтверждаю ваши слова. И мне очень любопытно, откуда вы об этом знаете.

С: В Лаоне у нас… как бы это выразиться… специальный корреспондент. Но вы никак не прокомментировали подмеченное мною любопытное обстоятельство.

З: Семья моего ассистента, о которой вы так трогательно беспокоитесь, состояла из его отца – грязного попрошайки-пропойцы. Жена этого человека умерла за несколько лет до описываемых событий.

С: Не отклоняйтесь от темы, пожалуйста. Никто не любит приносить дурных вестей, это понятно. А что вы делали в Лаоне, разумеется, уже отправив радиограмму?

З: Я продал единственного оставшегося у меня мула и некоторое снаряжение, которое еще можно было использовать. Я также купил себе новую одежду.

С: После этого вы отправились в Ронсево, уже на корабле. Зачем?

З: Просто так..

С: И чем вы там занимались?

З: Я учительствовал в средней школе, одновременно пытаясь заинтересовать руководство университета результатами моих трехлетних исследований. Упреждая ваши вопросы, сразу замечу, что не преуспел в этом. В Ронсево уверены, будто Свободные Люди давно вымерли, и в связи с этим дали мне понять, что не намерены возиться с уцелевшими, а то и наделять их какими-то правами, хотя бы самыми основными. Господствующее там убеждение, что в своем развитии аборигены достигли эквивалента каменного века, послужило мне дополнительным препятствием. Это убеждение неверно, так сказать, в корне, потому что на самом деле аборигенная культура древопоклонников по уровню своему предшествовала палеолиту, не исключено также, что по некоторым признакам она вообще являлась додендритической. Кроме того, я начал курить, сбросил восемь килограммов жира и доверил побрить себя единственному человеку на планете, который знал, как это делается.

С: Как долго вы прожили в Ронсево?

З: Год, может быть, меньше[94].

С: А после этого отправились сюда.

З: Да. В Ронсево, воспользовавшись случаем, я освежил свои знания и порылся в специальной литературе. Мне во что бы то ни стало требовалось повстречаться с кем-то, кого бы по-настоящему заинтересовали антропологические загадки системы планет-сестер. Там у меня не было ни малейшего шанса. Поэтому я собрал пожитки, сел на звездолет и прибыл сюда. Мы приводнились за Пальцами.

С: Итак, вы направились в Порт-Мимизон. Довольно странно, что вы не посетили сперва столицу планеты.

З: Я нашел здесь для себя много интересного.

С: И в том числе в доме по Салтимбанк-стрит, 666?

З: И в том числе там. Как вы проницательно заметили, я молод, а потребности ученых иногда не слишком отличаются от потребностей обычных мужчин.

С: Вы нашли его владельца примечательным человеком?

З: Он необычный человек. Большинство врачей, насколько я могу судить, используют свои знания только для продления жизни уродливых баб, а он нашел им куда лучшее применение.

С: Я осведомлен о роде его занятий.

З: Тогда вам должно быть также известно, что его сестра увлекается антропологией. Вот что первоначально привело меня в тот дом.

С: Действительно.

З: Да, действительно. Почему вы задаете мне вопросы, если не верите ничему из сказанного мной в ответ?

С: Потому что я убедился на опыте, что временами вы позволяете себе оговорки, по которым можно восстановить истину. Вы узнаете этот предмет?

З: Это вроде бы моя книга.

С: Это принадлежавшая вам книга: «Полевой справочник по животному миру Сент-Анн». Вы держали ее при себе даже после отбытия с Сент-Анн и приезда сюда, хотя тарифы за перевозку багажа общим весом более нескольких фунтов чрезвычайно высоки.

З: Тарифы за перевозку его с Земли были куда выше.

С: Сомневаюсь, чтобы вы знали об этом по собственному опыту. Я подозреваю, что причина, по которой вы держали при себе эту книгу, не имеет ничего общего с содержанием собственно книги – то есть печатным текстом и иллюстрациями. Я предполагаю, что вы взяли ее с собой из-за расчетов на последнем листе для заметок.

З: Я так понимаю, вы сейчас приметесь мне рассказывать, что взломали мой код.

С: Не пытайтесь перевести все в шутку. Да, мы его взломали. В каком-то смысле. Эти числа описывают траекторию ружейной пули – число дюймов выше или ниже цели, равное поправке, которую надо вносить при стрельбе с расстояния трех сотен ярдов и более. В этой таблице содержатся расчеты для расстояний от пятидесяти до шестисот ярдов. Впечатляющая дотошность. Показать вам? Видите, с шести сотен ярдов ваше ружье поразит не ту цель, куда вы первоначально метили, а то, что находится в восьми дюймах под нею. Это кажется значительным расстоянием, но, располагая таблицей поправок, вы можете спокойно полагаться на ваше ружье, желая выстрелить человеку в голову с шести сотен ярдов.

З: Я мог бы, будь я хорошим стрелком. Но я им не являюсь.

С: Наши баллистики даже рассчитали по этой таблице, каким родом оружия вы предполагали воспользоваться. Вы намерены были использовать высокоскоростное ружье калибра 0.35, какое обычно применяют для охоты на диких кабанов. Для уважаемого человека здесь не составляет труда получить разрешение на такое ружье, если он известен как энтузиаст охоты.

З: У меня было такое ружье на Сент-Анн. Я случайно утопил его в глубокой заводи Темпуса.

С: Да, вот досада. Но если вы намеревались пробраться сюда, пронести его на корабль было бы практически невозможно. Вы и так должны были озаботиться поиском замены ему после прибытия.

З: Я не обращался за разрешением.

С: Потому что мы схватили вас слишком рано, обратив собственную эффективность себе во вред. Вы упоминали свой дневник, желая укрепить представление о вас как об антропологе.

З: Да.

С: Я читал его.

З: Вы наверняка владеете навыками скорочтения.

С: Да. И я вам скажу, там все шито белыми нитками. Вы говорите о галантерейщике по имени Кюло – думаете, нам неизвестно, что culotte по-французски означает короткие брюки? У вас навязчивая идея, что врачи только тем и занимаются, что продлевают жизнь уродливым женщинам, – вы об этом сами упомянули минуту назад. А в вашем блокноте содержится упоминание о докторе Хагсмите[95]. Два года назад вы появились в Лаоне, ваше прибытие зафиксировал наш агент. Вы носили длинную бороду, как и сейчас, очевидно затем, чтобы исключить возможность случайного опознания. Вы утверждали, что три года провели в горах, а между тем большая часть распроданного вами экспедиционного имущества подозрительно новая, включая пару ненадеванных ботинок. Вы ни разу за три года их не носили.

И вот вы сидите тут и вешаете мне лапшу на уши насчет Земли, где вы явно в жизни не бывали, и притворяетесь, что вам невдомек, как это человек может обрести истинную свободу только путем приобретения рабов. Все это – пребывание в заключении, допросы, жульничество – вам внове, но я к ним привычен. Вы не догадываетесь, что с вами будет дальше? Вас отправят обратно в камеру, потом снова заберут оттуда, доставят сюда, и я опять примусь допрашивать вас, а когда мы закончим, я пойду домой и пообедаю с женой, вы же вернетесь в камеру. Так будут проходить месяцы, и… В июне мы с семьей отправляемся отдыхать на острова. По возвращении я застану вас здесь. Вы еще сильнее похудеете и побледнеете, а слой грязи на вас нарастет не в пример толще, чем сейчас. И в конце концов, когда большую часть жизни вы оставите позади, пожертвовав этой камере, когда от вас останется только призрак человека [96], я добьюсь от вас правды.

Уведите его и давайте следующего!

На этом запись окончилась. Пленка крутилась дальше в тишине, а вот офицер старательно подмывался. Он всегда так делал после половых контактов с женщинами. Мыл он не только гениталии, но также бедра, подмышки и ноги. Он пользовался заготовленным специально для таких случаев парфюмированным мылом, но воду налил в тот же эмалированный тазик, над каким каждое утро брился. Для него это была не простая гигиеническая процедура, он вкладывал в нее особый смысл. Ему было приятно смывать с тела слюну Кассильи.

Наконец-то они принесли мне еще бумаги – толстую кипу, хотя качество у нее не ахти, и вдобавок несколько свечей. В первый и второй их приход, когда они снабжали меня бумагой, я был уверен, что кто-то перечитывает все мною написанное, и потому писал только то, что (с моей точки зрения) могло обернуться в мою пользу. Сейчас, однако, я усомнился в правильности такого подхода. Во время допросов мне ни разу не поставили в вину сознательное искажение информации и даже не обратили внимания на противоречия – а их я в тексте допускал великое множество. Я отдаю себе отчет в том, что пишу я как курица лапой, да еще и так много… Может ли быть так, что никто попросту не дал себе труда вчитаться в написанное мною?

И зачем я так строчу?.. У моих учительниц, паскудных тупоголовых старых баб, всегда было наготове объяснение: потому что я держал (и держу сейчас) перо неправильно. По большому счету, этим ничто не объясняется. Почему я держу его именно так, а не иначе? Я хорошо помню первый урок письма в школе. Учительница сперва показала нам, как правильно держать перо, потом по очереди подходила к каждому и ставила пальцы на место. Мне она их заломила так, что я оказался в состоянии нарисовать только дрожащие неразборчивые палочки, а от моего пера бумага то и дело рвалась. Меня за это наказывали так, что по моем возвращении домой мать вынуждена была уходить вверх по реке, где не было выхода стоков, и стирать там одежду, отчищая ее от крови, а я, смущенный и пристыженный, как нашкодивший кот, оставался дома, завернувшись в кусок ткани или старый парус. В конце концов после долгих экспериментов я научился держать перо так, как держу его сейчас, зажав между указательным и средним пальцами. Большой палец волен заниматься, чем хочет. Я утратил звание Мальчика, Который Не Умеет Писать, и получил взамен титул Мальчика, Который Пишет Хуже Всех. А поскольку такой ученик (и никогда ученица) должен, так или иначе, быть в каждом классе, меня перестали пороть.

Ответ на вопрос, почему я держал перо именно так, а не иначе, таков: потому что, если я держу его иначе, несвойственным мне способом, я вообще ничего не в состоянии написать. Минуту назад я в первый раз за много лет проверил это и убедился, что во мне ничего не изменилось.

Знаете закон Долло?[97] Исследуя панцири ископаемых черепах [98], великий бельгиец сформулировал свой Закон Необратимости Эволюции: «Орган, претерпевший дегенерацию в ходе эволюции, никогда больше не примет исходные размеры, а исчезнувший орган никогда не появится снова; если же потомки возвращаются к образу жизни, для которого этот орган имел первостепенное значение, орган тем не менее не восстанавливает утраченное состояние, а организм вырабатывает ему замену»[99].

Я размышлял, где может находиться моя подземная камера. Я часто проходил мимо цитадели пешком или проезжал в экипаже, и хотя она очень велика, размеры ее все же не настолько значительны, чтобы камера располагалась в застенках прямо под ней – мы со стражником прошли слишком большое расстояние. Итак, с технической точки зрения мое узилище расположено за стенами цитадели. Где именно? Цитадель выходит на Старую Площадь. Направо лежит канал; там камера не может находиться, потому что в ней хотя и холодно, но сухо. Позади цитадели громоздятся палатки и тянутся торговые ряды с многочисленными лавками. В одном из этих магазинчиков я однажды купил медный инструментик – она меня очаровала, нехитрая поделка из скоб, зубчатых зажимов и жестких маленьких крючков. Я все еще не догадываюсь о его предназначении, могу только гадать, не применяется ли оно в ветеринарной медицине. Воображаю, как его погружают в разъятый живот большой ломовой лошади, проталкивают мимо печени и тонкого кишечника, отводят селезенку и, приближая к позвоночнику, наконец втыкают в пораженную болезнью и подлежащую иссечению поджелудочную железу. Итак, о чем бишь я? Представляется крайне маловероятным, чтобы они построили камеры под этим местом, потому что оно отстоит от цитадели на приличном расстоянии, и друзья узника (если, разумеется, они у него есть) легко могут строить планы освобождения его оттуда.

А вот слева вздымается комплекс правительственных зданий. Туннель, соединяющий их с цитаделью, имел бы весьма разумное назначение. Клерки и бюрократы могли бы найти убежище в цитадели во время массовых волнений, не рискуя выбираться на улицу, где их бы в два счета затоптали. И если такой туннель в действительности был сооружен, кажется весьма логичным, на тот случай, если бы потребовались особо секретные места содержания узников или основная тюрьма оказалась переполнена, соорудить в его стенах эти камеры. Итак, я почти наверняка заточен под одним из правительственных учреждений, возведенных из толстого кирпича, – всего вероятнее, под Министерством Архивов.

Я спал, и мне снились самые разнообразные сны, а тем временем свеча моя догорела. Надо бы мне быть с ней поосторожнее; если они снабдили меня свечами и спичками в этот раз, нет никаких гарантий, что они восполнят этот запас, когда он истощится. Я пересчитал их: одиннадцать свечей, тридцать две спички, сто сорок листов чистой бумаги, чернильная ручка, в которой чернила появляются в ходе реакции с влагой воздуха, так что терпеливый человек мог бы с ее помощью покрасить четыре стены камеры в черный цвет. К счастью, мне никогда не было свойственно это качество.

Что мне снилось? Звериный вой, колокольный звон, женщины (насколько я могу припомнить, женщины мне снятся практически всегда, в этом смысле я преизрядный счастливчик), звуки шаркающих ног, а также моя собственная казнь, что состоится, по моему видению, в пустынном просторном дворике, окруженном колоннами [100]. Пятеро сторожевых роботов из концентрационных лагерей за городом, которых мне иногда доводилось замечать в роли надзирателей за дорожными работами, составляли палаческую бригаду. Отрывистая команда срывается с незримых губ – и лазеры исторгают слепящие вспышки бело-синего света, я падаю, волосы и борода на мне горят, как факелы.

Но сон с участием женщин – а если быть точным, то лишь одной женщины, девушки, снова возвращает мой ум к теории, которую я для себя разработал, пока обитал в горах. Теория эта довольно проста, сводится, по сути, к одному правилу, и столь самоочевидна, что, как мне представляется, почти каждому она приходила в голову. Но я несколько раз пытался обсудить ее с университетскими сотрудниками в Ронсево. Они смотрели на меня, точно на умалишенного. Суть теории в следующем: все, что мы мним красивым в женщине, диктуется лишь критериями нашего выживания и, следовательно, выживания детей, которых мы с ней заведем. В основном (ах, Дарвин!) те, кто придерживается подобных критериев, расставляя ловушки для женщин (а ведь мы за ними на самом деле не гоняемся, так? Мы просто недостаточно ловки. Мы подбираемся к ним под прикрытием, стремясь убаюкать их подозрения), и заселяли ныне обитаемые планеты – и мы ныне их потомки, а те, кто над ними насмехался, в долгосрочной исторической перспективе узрели своих детей в когтях медведей и волков [101].

Мы ищем длинноногих женщин, потому что им легче скрыться от опасности, по тем же причинам мы выбираем высоких женщин – но не слишком высоких, в ущерб ловкости, всего лучше, чтобы рост избранницы составлял сто восемьдесят сантиметров или немного больше. Ухажеры обычно клубятся вокруг девушки, ростом не уступающей обычному высокому мужчине (а ее малорослые сестрички стремятся удлинить ноги за счет обуви на высоких каблуках или толстых подошвах). Слишком высокой девушке, однако, будет присуща неуклюжесть, и дама ростом, например, двести двадцать с чем-то сантиметров скорее всего так и не найдет себе мужа.

В то же время таз женщины должен быть достаточно крепким, чтобы она выносила жизнеспособных детей, но не чрезмерно широким, потому что она опять-таки будет медлительна. Каждый мужчина мысленно оценивает проходящую мимо девушку по этому критерию – толщины костей. Груди у нее не должны быть слишком маленькими, чтобы дети не оголодали в младенчестве, – именно так инстинкты диктуют нам, и хотя девушка с тонким станом обычно хорошо бегает, слишком тощая не сможет в голодные времена спасти детей своим молоком.

Обсудим лицо. C той самой поры, как угасли суеверия, возбранявшие его изображать, художники-портретисты пришли к единодушному выводу: женское лицо должно быть прекрасным, – но женились почему-то, как правило, на кривозубых губошлепках. И что мы видим на картинах, изображающих эталоны людской красоты, живые иконы черни, супруг королей, великих куртизанок? У этой несимметричные глаза и длинный нос. А правда в том, что мужчина, как правило, ценит живость натуры и улыбчивость, а всем остальным пренебрегает. (Завидев опасность, не убьет ли она в отчаянии и ярости сына моих чресел?)

Та девушка из моих снов… что могу я вам о ней рассказать? Воспоминания мои расплывчаты, но я попробую. Она была обнажена. Ни одна из удовлетворявших меня женщин не носила и клочка одежды, и когда в Ронсево я однажды попытался утолить похоть с девушкой, которая не стала раздеваться полностью, то потерпел позорное поражение. Ссылаясь на такую причину, я хотел объяснить ей, что же не так, но долго тянул время, опасаясь, что она меня высмеет. А когда все же попытался, она и в самом деле рассмеялась, но не так, как я боялся, и поведала мне, что был у нее однажды клиент, у которого не вставало, пока он не надевал ей кольцо на палец. Он приносил его с собой в кармане и стягивал с ее руки сразу, как наступало время уходить, потому что оно представляло немалую ценность. (Прибыв на Сен-Круа, я услышал и другую историю, о человеке, который, не сумев пробраться за стены монастыря, одевает проститутку как монахиню и понемногу стягивает с нее этот наряд.) Мы оба от души посмеялись, и она выполнила мою просьбу. Я увидел, что она прикрывала чем-то вроде недоуздка шрам, и поцеловал его.

О девушке из моих снов я поведаю только, что мы не делали ровным счетом ничего, способного при чтении этих строк вызвать сходное с моим возбуждение, ибо в снах взгляда, выражения лица или мысли иногда бывает вполне достаточно.

Теперь у меня есть свечи, спички, чернильная ручка и бумага. Означает ли это некоторое послабление в отношении ко мне официальных властей? По состоянию этой камеры нельзя сделать такого вывода, потому что она хуже камеры 143, где я был заточен прежде, а та камера 143 тоже не была особенно комфортабельной. Сорок седьмой, у которого появилась привычка отстукивать мне по трубе сообщения, пока я находился там, сообщил, что его камера лучше моей. Она просторнее и оснащена крышкой для параши. Он также поведал мне, что в других камерах имеются смотровые оконца, забранные решетками, чтобы не пропускать холода, а еще в некоторых даже занавески и стулья. В супе я однажды нашел ребро и какое-то время выстукивал им ответы. Мы с Сорок седьмым общались вполне оживленно. Как-то он спросил меня о моих политических воззрениях (ведь я назвался политзаключенным), и я ответил, что разделяю взгляды партии Laissez-Faire [102].

> Ты хочешь сказать, что бизнесу должно быть гарантировано невмешательство? Вижу, ты из промышленников.

> Не совсем. Я думаю, что государство должно стоять в сторонке. Мы в Laissez-Faire относимся к государственным структурам, будто к опасным пресмыкающимся: мы оказываем им должное почтение, но если мы не в состоянии их убить, нам вообще нечего делать в их присутствии. Мы никогда не пытаемся добиться административной должности и не имеем привычки что бы то ни было сообщать полиции, если только не уверены, что соседи уже проинформировали ее об этом.

> Тогда ваш удел – покорно сносить тиранию.

Я выстучал:

> Если мы живем в одном и том же мире, как же может быть, чтобы тирания довлела над тобой, но не надо мной?

> Я оказываю сопротивление.

> Мы эту энергию приберегаем для иных целей.

> Так погляди, куда…

Бедный Сорок седьмой.

Эта камера… позвольте мне описать эту камеру, залитую сейчас желтым сиянием свечи. Высота ее немногим больше метра – примерно метр десять сантиметров. Лежа на грязном полу (чем я в основном и занят), я почти касаюсь потолка ногами, даже не сгибая бедер. Вышеозначенный потолок (мне давно следовало об этом сказать) бетонный. Стены такие же (никаких стуков, царапанья и скрежета несчастного безумца, что был моим соседом наверху, тем более не слышно; возможно, что камеры по обе стороны от меня не заняты, а может быть, строители застенка предусмотрели звукоизолирующий слой земли между стен). Пол тоже бетонный. Дверь железная.

Но, свернувшись, как угорь, я выгадываю больше пространства, чем могли бы вы подумать. Камера шире, чем размах рук, и длинней моего роста, поэтому пыточным ящиком ее назвать нельзя, хотя было бы славно иметь возможность встать на ноги. Тут есть параша – дыра в полу без крышки, постели нет, и окон, разумеется, тоже. Погодите, я беру свои слова назад – в двери устроено крохотное смотровое окошко, но в коридоре всегда темно, и я ничего не могу через него увидеть. Может быть, потому-то мне и выдали свечи – чтобы легче было за мной наблюдать, а бумага – просто удобный повод жечь их. Под порогом устроена щель, вроде очень длинного почтового ящика, через нее мне проталкивают миску с едой. У меня есть свечи и спички, бумага и ручка. Пламя свечи закоптило потолок.

Есть ли какой-то прогресс в рассмотрении моего дела? Трудно сказать. Сам по себе тот факт, что меня запихнули в эту камеру, говорит против такой версии; с другой стороны, мне ведь выдали свечи и письменные принадлежности. Возможно, что решения эти принимались на разных уровнях (какова бы ни была иерархия): на одном уровне меня считают невиновным, желают мне всего лучшего, оттуда же посылают мне свечи; на другом же – мнят виновным, и там составлен приказ заточить меня в этом застенке.

А может быть, эти двое – на самом деле одно и то же лицо. Или же свечи и бумага переданы мне по ошибке (этого я больше всего опасаюсь), и вскоре явится стражник, чтобы отобрать их.

Я совершил открытие, настоящее открытие! Я знаю, где нахожусь. Записав предыдущие строчки, я задул свечу, лег и попытался снова уснуть, а прижав ухо к полу, услышал вдруг колокольный звон. Отняв ухо от пола, я перестал его слышать, но прижав снова, различил колокола опять. Я дослушал их до конца. Итак, коридор, в который выходит моя дверь, тянется под Старой площадью в сторону кафедрального собора, причем я нахожусь почти у самого основания, и звук колоколов резонирует в камнях башни. Каждые несколько минут я прижимаю ухо к стене и вслушиваюсь. За то время, что я провел в городе, я не удосужился запомнить, как часто звонят колокола. Я только знаю, что они не отбивают время регулярно, подобно часам.

Дома кафедрального собора не было, только церкви, и когда-то мы жили у той из них, что посвящена святой Мадлен. Я помню колокольный звон в ночи – наверное, к полуночной мессе, – но этот звук не пугал так сильно, как другие. Иногда колокола вообще не будили меня, но если будили, я потом еще долго сидел на постели и смотрел на маму – она тоже просыпалась и сидела, разгоняя мрак сиянием прекрасных ярких глаз, подобных осколкам зеленого стекла. Ее-то будил любой сторонний звук, но, когда отец, ковыляя, добирался домой, она притворялась, что спит, сводила с лица всю красоту – а это ей удавалось без труда, простой игрой лицевых мускулов, даже под чужим взглядом. Я наделен теми же способностями, но не так сильно выраженными, и предпочитаю укрываться под бородой, потому что они меня страшат. Я боюсь себя самого и пользуюсь этими навыками лишь для перемены голоса, когда, подражая отцу, хочу казаться старше. Впрочем, поступать так не слишком осмотрительно. Думаю, я пробыл тут уже так долго, что борода у меня отросла гуще и длинней, чем та, которой меня, наголо обрив, лишили при аресте.

Но я отращиваю ее, сколь могу судить, главным образом для мамы. Если мне только удастся ее найти (а в Ронсево у меня были основания полагать, что она отправилась сюда), борода покажет ей, что я уже мужчина. Она мне этого никогда не говорила, но я знаю, что у Свободных Людей мальчик считается несовершеннолетним, пока у него не пробилась борода [103]. Когда она отрастает настолько, что может укрыть его глотку от чужих зубов, только тогда он уже мужчина. Каким идиотом я был, думая, что она ушла, и много лет после того, полагая, что она это сделала, устыдившись моего поведения, когда застала меня с этой девушкой. Я теперь знаю, что она только и ждала, пока не вскормит меня окончательно [104]. А я еще удивился, почему она мне улыбнулась.

Раньше я полагал, что она удалилась в Страну холмов, и поэтому пошел туда сам, но оказалось, что я ошибался. Она должна была так поступить, да и я, коль скоро явился туда, мог и должен был остаться. Тяжко это было. Половина каждого приплода гибнет. Никто не доживает до старости. И мы – я и моя мать – спускались в город, вместе или порознь, как только наступала зима. Так погляди же, куда эта дорога меня завела, меня, насмехавшегося над бедным Сорок седьмым [105].

ГОРАЗДО ПОЗЖЕ. Мне дали вдоволь поесть, чаю и супу. Суп преподнесли в старой поцарапанной оловянной плошке, которой я пользовался и прежде (но выше уровня земли посуду передавали в ней же, и мне полагалось вернуть ее, когда я поем), а чай – что за чай! Черный, с сахаром, в той же емкости, которую я уже опорожнил, и тонкая жировая пленочка от супа плавала по его поверхности. Передавая мне суп, стражник сказал:

– Есть еще чай. Дай мне чашку.

Я ответил, что у меня нет другой посуды; он досадливо крякнул и пошел прочь, но на обратном пути, уже накормив заключенных дальше по коридору, спросил у меня, съеден ли уже суп, и когда я ответил, что съеден, он приказал мне вернуть миску, а потом налил в нее чаю.

Не тот ли это стражник, что по собственному почину дал мне свечи и бумагу? Если это так, очевидно, что он жалеет меня. Наверное, меня скоро казнят.

С тех пор как я сделал последнюю запись, колокола прозвонили трижды. Вечерню? Девятичасовую молитву? Молитву ангелу Господню? Не знаю. Я снова засыпал и видел сны. Я стал очень мал, а мать – да, мне кажется, что та девушка была моей матерью – баюкала меня на коленях. Мой отец сплавлялся вместе с нами по реке, как делал это очень часто, но сейчас ушел ловить рыбу; я видел, как колышутся камыши, влекомые ветром, повсюду вокруг нас с мамой, лодка плыла через поля желтых цветов, но – вот странное дело! – в этом сне я знал все, чему мне еще только предстояло научиться, и я глядел на своего отца, рыжебородого великана, и понимал, что вскоре с его руками станет так худо, что он больше не сможет торговать на реке. Он застегнул желтое платье на моей матери – да-да, я уверен, что это была она, хотя так до конца и не понял, как могла туземка из Свободных принести ребенка моему отцу [106], – и она выглядела совершенно счастливой, расслабленной, как всегда выглядит женщина, которую мужчина одел сам. Она все время улыбалась, слушая его, и я рассмеялся; мы все улыбнулись. Мне кажется, что память лишь отчасти вторгалась в это видение, ведь в те дни он должен был выглядеть как заурядный, ничем не примечательный человек, ну, может быть, чуть говорливей тех, кто живет на хлебе и мясе, а пьет кофе и вино. И только в те моменты, когда у него не было ничего из продуктов, ни для себя, ни для нас, мы понимали, что живет он лишь на словах.

Нет, я, оказывается, не спал. Я лежал в темноте часами, вслушиваясь в колокольный звон из кафедрального собора, и не глядя полировал свою миску. Во мраке. Моими бедными рваными брюками.

Когда-то это были хорошие брюки. Я купил их прошлой весной, поскольку не привез с собой с Сент-Анн никакой летней одежды, вообще никаких вещей, кроме тех, что были на мне. Это было не слишком экономное решение. Но еще больше бы подивились местные, если бы кто-то явился на Сен-Круа нагой и купил там все новое. Оказалось, что галантерейный магазин на причале торгует на вес, и все (по крайней мере, именно так обстояло дело зимой, когда я туда заглянул) закупались там тяжелыми зимними куртками, чтобы ходить по морозу. Не слишком тяжелый багаж можно было провезти бесплатно, однако я предпочел выбрать эту квоту книгами, которые были при мне в Глуши.

Но ведь это были очень хорошие летние брюки, от хорошего летнего костюма, из шелка, что поставлялся с южного континента, и льняной пряжи. Этот шелк полностью местного происхождения (в отличие от пряжи: лен выращивают из семян, импортированных с Земли), у нас на Сент-Анн [107] его нет. Его поставляют молодые клещепряды, которые, вылупившись из яйца, садятся на траву и ждут, пока не подует восходящий воздушный поток, затем начинают плести почти незримо тонкую нить, что в конце концов приведет их в небеса, как веревка факира. На лужайках они живут беззаботно и рассеивают новые жизни, но ежегодно значительная доля их уносится в море, где сплетенные ими нити, как утраченные воспоминания, плывут на волнах прошлого, сбиваясь подчас в огромные циновкообразные островки длиной до пяти километров и площадью в сотни гектаров. Рыбаки выслеживают такие острова, собирают с лодок шелк и продают на фабрики; там шелковые клубки окуривают, вычесывают и наматывают на катушки для применения в текстильной промышленности. Клещи исключительно устойчивы к фумигантам – я слышал, что без кислорода они способны продержаться до пяти суток – и паразитируют в сердечно-сосудистой системе хозяев, привлеченные кровяным теплом, так что рабы, занятые на этих работах, долго не живут. В университете мне однажды показали фильмы о новом, образцовом поселке для них. Чтобы возвести его, разрушили старое французское кладбище, и белоснежные стены поднимались из наскоро утрамбованной земли с торчащими кое-где обломками костей.

Я полирую миску не для чистоты как таковой – я надеюсь увидеть собственное отражение. Я называл материал, из которого она сделана, оловом, но на самом деле это скорее сплав олова со свинцом, ну или так мне кажется. Наверное, нет человека более неуклюжего в работе с инструментами, чем я. Я держу тряпку и что-то ею оттираю – вот и все. Этим я и занимался до самого последнего времени, лежа во мраке и прислушиваясь к звону колоколов. Я вычистил миску не только изнутри, но и снаружи. Конечно, я не могу увидеть, как она блестит, если вообще блестит, но у меня полно времени. Один раз стражник принес горячую ячменную похлебку, я ее быстро съел, отчасти надеясь получить чай (его не дали), отчасти же потому, что я хотел поскорее вернуться к работе. В конце концов я устал и захотел что-нибудь написать. Я отложил миску и чиркнул спичкой, зажигая свечу. Мне показалось, что мама тут, в камере, вместе со мной, потому что я увидел во тьме ее глаза. Отбросив спичку, я сел, прижав колени к подбородку, и безостановочно плакал, пока били колокола. Пришел стражник и, постучавшись в дверь, спросил, что со мной.

Потом он удалился, и я зажег свечу снова. Глаза, конечно, оказались отражением моих собственных в донышке отполированной до блеска и сиявшей, как старое, немного тусклое серебро, миски. Не надо было мне плакать. Но мне и в действительности почудилось, что я превратился обратно в ребенка. Ужасно; я сидел и размышлял об этом с тех самых пор, как написал последнюю фразу.

Да как вообще могла мать научить меня вести себя подобно мужчине? Она ведь ничего не знала; ни-че-го. Наверное, это отец не давал ей учиться. Она не считала, как мне помнится, воровство чем-то предосудительным. Но она вообще редко воровала – только по его приказу, и обычно продукты. Если еда в доме была, она больше ни в чем не нуждалась, и когда кто-то хотел увести ее с собой, отцу приходилось ее заставлять. Она пыталась обучить меня всему, что может в жизни пригодиться – там, где я еще не жил и сейчас уже не живу. Как я мог знать, что собой представляет это место, а что – место, о котором меня ничему не учили? Я даже не имел представления, как наступает у человеков зрелость, и знал только, что со мной этого пока не случилось, но при этом я живу среди мужчин (уступавших мне, однако, в росте), которые уже стали совершеннолетними.

Я наполовину животное, это в лучшем случае. Свободные – прекрасные существа, они так же чудесны, как олень, птицы или кокошниковая тигрица – я видел, как она подобно лиловой тени нависает над своей жертвой; но они животные. Я искал в миске отражение своего лица, разводя колтуны бороды пальцами, как мог, увлажняя ее жидкостью из параши, пока черты мои не проступили более четко. То была маска зверя. С безумно горящими на морде глазами животного. Я не могу говорить. Я всегда знал, что в действительности я не способен разговаривать так, как остальные, а только воспроизвожу определенные звуки ртом – звуки эти достаточно точно имитировали человеческую речь, так что уши, сторожившие Бегущую Кровь, меня не слышали. Иногда я даже не понимал, что за слова произношу. В этих случаях я рыл себе нору и с песнями бегал меж холмов. А теперь я окончательно потерял дар речи, только рычу и плачу.

ПОЗЖЕ. Стало холоднее. Я слышу колокола все время, даже затыкая уши ладонями. Если же я прижимаю ухо к камням, то слышу, как шаркают подошвы и скребутся землечерпалки. Я знаю, где нахожусь. Камера расположена точно под кафедральным собором, и на этом уровне они хоронят своих мертвых. Могильные камни выходят наверх между проходов и скамей, а повсюду надо мной сами могилы. Может быть, как раз в этот момент копают мою собственную. По крайней мере я умру в безопасности, они вознесут за меня молитвы – за меня, высокочтимого ученого из Исходного мира. Как почетно быть похороненным в соборе. Но я бы предпочел, чтобы мое тело погребли в сухой центральной пещере внутри возносящейся над водами скалы в верховьях реки. Пускай птицы сооружают гнезда в глазницах моего черепа, а я буду лежать и смотреть на них Оттуда, пока розовое солнце не сделается навеки красным и темные шрамы не покроют его лик, точно угольки от догорающей сигареты [108].

12 апреля. Имело место крайне тревожное происшествие, и одним из самых раздражающих его аспектов для меня явилось…

Впрочем, пустое. Сначала позвольте мне описать события дня. Мы достигли берега реки, как и планировали, и большую часть светлого времени суток двигались вдоль него. Берег пологий, обнаружить на песчаных отмелях что-то вроде пещеры крайне маловероятно, да и мальчишка настаивает, что мы пока слишком низко по течению. Примерно в середине второй половины дня погода стала портиться – впервые с начала путешествия. Я смазывал ружья и заворачивал их в чехлы. Впереди клубились густые темные грозовые облака, и мне было ясно, что ураган не заставит себя долго ждать, причем наиболее вероятное направление его движения – юго-восток, прямо к долине Темпуса и нам навстречу. По предложению мальчишки мы отошли от реки и проделали около мили перпендикулярно руслу, поскольку он нашел то место опасным при внезапном разливе. На вершине пригорка мы остановились и натянули палатку. Делать это позднее, под дождем, у меня не было никакой охоты. Мы успели только закрепить все колышки, как налетел порывистый ветер и обрушился яростный ливень. Я сказал мальчишке, что еду мы успеем приготовить, когда распогодится, забрался в мешок и пролежал там бог знает сколько времени, прикидывая, выдержит ли палатка. Я никогда в жизни не слышал такого неистового воя ветра. Но постепенно гроза удалилась, и остался только дождь, монотонно барабанивший по крыше палатки. Я уснул.

Проснувшись, я обнаружил, что дождь прекратился. Вокруг было очень тихо. Воздух источал аромат свежести и чистоты, всегда следующий за бурей. Я встал. Мальчишки не было на месте.

Я позвал пару раз, не получив никакого ответа, и несколько минут выглядывал его. Потом мне пришло в голову, что наилучшее возможное объяснение таково: начав готовить ужин, он понял, что какая-то деталь кухонной утвари потерялась, и отправился за несколько миль в надежде все-таки вернуть ее. Я взял фонарик и (по причине, которой не смог бы себе объяснить и сам) легкое ружье, после чего отправился на поиски. Солнце стояло низко, но еще не закатилось.

Через десять минут марш-броска я оказался у реки и увидел мальчишку. Он стоял почти по пояс в воде и энергично растирал себя песком. Я позвал его, он откликнулся с невинным видом, но я почувствовал, что он несколько смущен. Я спросил, почему он позволил себе покинуть лагерь без моего ведома. Он ответил, что испачкался и захотел помыться, и что, кроме того, воды в канистрах было меньше, чем требовалось, чтобы приготовить еду, а будить меня он не хотел. Объяснение прозвучало убедительно, да я и не мог ничем подтвердить свои подозрения, что на самом деле случилось вовсе не это – или не только это; но в глубине души я был уверен, что он лжет, и что в лагере кто-то был – кто-то еще, помимо нас, – пока я спал. Скорее всего, мальчишка переспал с женщиной. Это было видно по всему, что он говорил и делал. Я полагаю также, что примерно двадцать фунтов копченого мяса исчезло, и хотя у меня нет повода не поделиться им с его возлюбленной – в конце концов, припасов у нас достаточно, – эти продукты уж точно мои, а никак не его. Я намерен докопаться в этом деле до сути.

Проведя минут пять в расспросах и не получив ответов, которые удовлетворили бы меня больше вышеизложенных, я позволил ему отправиться обратно в лагерь с котелком воды. Солнце уже село, но сколько-то света еще источало. Мы почти уже завидели палатку, когда я услышал вопль одного из мулов – звук этот был ужасен, как если бы с большого сильного мужчины заживо сдирали кожу, и дикая боль совершенно надломила его.

Я помчался на шум, пока мальчишка (очень осторожно) достал из палатки второе ружье. Насколько я мог видеть, мул находился на противоположной стороне кустарниковой поросли, окружавшей пригорок. Вместо того чтобы оббежать ее кругом, как мне, без сомнения, и следовало сделать, я начал продираться сквозь кусты и почти сразу же столкнулся с самым жутким существом, какого только видел в своей жизни. Тварь походила одновременно на гиену, медведя, обезьяну и человека. У нее были мощные, толстые, исключительно сильные челюсти и человеческие глаза, которыми она воззрилась прямо на меня с диким, тупым, преисполненным жажды убийства выражением полубезумного пьяницы-отщепенца, завсегдатая худших притонов. Плечи у чудовища оказались широкие, но сгорбленные, передние ноги оканчивались крючковатыми пальцами, на каждом из которых торчал заостренный коготь шириной, наверное, с десятипенсовую монету. От него воняло дерьмом и мертвечиной.

Я выстрелил в него трижды, даже не позаботившись приставить легкое ружье к плечу; тварь отпрянула и понеслась прочь, ломая кустарники и оглашая сумрак высокими визгливыми воплями вроде обезьяньих. Когда прибежал мальчишка с тяжелым ружьем, зверь уже скрылся. Я мог поклясться, что попал в него, и даже не единожды, но какой ущерб могли нанести высокоскоростные пули этому существу, я понятия не имел. Боюсь, что оно не очень сильно пострадало.

Мой «Полевой справочник по животному миру Сент-Анн» не оставляет сомнений насчет природы нашего гостя – то был медведь-трупоед (интересно, что мальчишке он известен под тем же именем). «Полевой справочник» характеризует его как пожирателя падали, но в описании есть абзац, из которого я делаю вывод, что при удобном случае он не преминет забраться в гости и к живой скотине:

…так назван за свою привычку раскапывать любое свежее захоронение, если только тело не похоронено в металлическом гробу. Он хороший копатель и способен переворачивать крупные валуны, добираясь до трупа. Если оказать медведю ожесточенное сопротивление, он обычно убегает, часто подцепив выкопанное тело передней лапой. Может вторгаться на фермы, где недавно производился забой скота, и в этих случаях нападает на овец или коров.

Мне пришлось застрелить мула (одного из серых), поскольку медведь так его изодрал, что выжить несчастное животное все равно бы не смогло. Его груз мы перераспределили между двумя оставшимися и остались их сторожить. Мы с мальчишкой дежурим с тяжелым ружьем по очереди.

15 апреля. Мы углубились далеко в холмы. Никаких новых несчастий с момента последней записи, как, впрочем, и открытий. Теперь за нами следует, помимо медведя-трупоеда (его я видел дважды с тех пор, как ранил), еще и кокошниковый тигр. Мы слышали его вопли, обычно они начинаются через пару часов после полуночи. Мальчик тоже уверенно опознает их. На следующий день после того, как пришлось убить мула (тринадцатого числа), я шел назад по нашим следам два часа, надеясь застать медведя-трупоеда над его телом. Я опоздал. Мертвого мула он разорвал на части и сожрал полностью, кроме копыт и самых крупных костей, а напоследок полакомился остатками мяса карабао, которые мы бросили мелким животным. Рядом со скелетом мула я заметил сотни следов множества животных. Некоторые были очень маленькими, как будто их оставили человеческие дети, но я не могу быть уверен. Никаких следов девушки, которая, как я по-прежнему уверен, наведывалась к мальчишке, и он ничего о ней не рассказывает.

16 апреля. Одной преследовательницей экспедиции меньше – мы ее завербовали к себе. Мальчишка сумел-таки заманить кошку в лагерь, приманив и откормив ее объедками, а также рыбешками, которых он ловит на редкость искусно голыми руками. Кошка все еще слишком беспокойна, чтобы я мог подойти к ней, но хотелось бы мне, чтоб с кокошниковым тигром мы справились так же легко.

Интервью с мальчиком

Я: Ты утверждаешь, что неоднократно встречал живых аннезийцев – помимо себя, – когда ты и твоя мать обитали в Глуши. Как ты думаешь, если мы встретим их тоже, они нам покажутся? Или убегут прочь?

V. R. T.: Они боятся.

Я: Нас?

V. R. T.: (Молчит).

Я: Это потому, что поселенцы стольких убили?

V. R. T.: (Очень торопливо.) Свободные хорошие люди – они не воруют, если только у других с избытком – они будут работать – они могут пасти скот – искать коней – отгонять огненных лис [109].

Я: Ты же знаешь, что я не стал бы стрелять в Свободного, не так ли? Я только хочу расспросить их. Изучить. Ты читал труд Миллера «Введение в культурную антропологию». Ты разве не заметил, что антропологи никогда не причиняют вреда людям, которых они взялись исследовать?

V. R. T.: (Смотрит на меня.)

Я: Ты думаешь, что Свободные боятся нас, потому что я стрелял дичь для еды? Это не значит, что я бы выстрелил в одного из них [110].

V. R. T.: Вы оставили мясо лежать на земле. Можно было бы подвесить его на ветвях деревьев, чтобы Свободные Люди и Дети Тени могли залезть туда и снять его. А вместо этого вы бросили мясо на землю, и теперь за нами идут медведь-трупоед и кокошниковый тигр.

Я: Ах, вот что тебя заботит? Если мы добудем еще мяса и я дам тебе веревку, ты подвесишь его на ветвях? Для них?

V. R. T.: Да. Доктор Марш…

Я: Да, что?

V. R. T.: Как вы думаете, я мог бы стать антропологом?

Я: Почему бы и нет, ты умный юноша, но потребуется много учиться и пойти в колледж. Сколько тебе лет?

V. R. T.: Шестнадцать. Я знаю насчет колледжа.

Я: На вид ты старше, я бы дал тебе по меньшей мере семнадцать. Ты считаешь в земных годах?

V. R. T.: В годах Сент-Анн. Они дольше земных, потому-то мы, Свободные, и растем так быстро. Я мог бы выглядеть старше, если бы пожелал того, но я не хочу меняться слишком заметно по сравнению с тем моментом, когда вы впервые увидели меня и наняли нашу лодку. Но… а вы ведь на самом деле не шутите, когда говорите, что я мог бы пойти в колледж?

Я: Не шучу. Я не сказал, что ты мог бы пойти сразу в колледж: у тебя нет необходимой для этого подготовки, надо посвятить хотя бы несколько лет учебе, по крайней мере освоить начала иностранных языков – но погоди, я забыл, что ты уже умеешь немного говорить по-французски.

V. R. T.: Да, я знаю французский. Мне придется в основном читать.

Я: (Киваю) Да, в основном читать.

V. R. T.: Я знаю, что вы принимаете меня за неуча, потому что я иногда странно разговариваю, но это потому, что отец так меня воспитал – он учил меня выпрашивать у людей деньги; но я могу говорить иначе, любым способом, если захочу. Вы не верите, так?

Я: Ты сейчас говоришь очень правильно – думаю, что ты имитируешь меня, не так ли?

V. R. T.: Да, я научился говорить так, как говорите вы. А теперь послушайте. Вы ведь знаете доктора Хагсмита? Я буду доктором Хагсмитом. (В совершенстве имитируя голос Хагсмита:) Все это вранье, сущее вранье, доктор Марш. Ладно, давайте я вам расскажу одну историю. Однажды в то долгое время видений, когда Путеходитель был шаманом аборигенов, жила-была девушка по имени Три Лица. Как аборигенка, она использовала цветную глину, которую або находили у реки, чтобы рисовать у себя на грудях лица – одно лицо, на левой груди, всегда говорило: «Нет!», а второе, на правой, было нарисовано так, что говорило «Да!» Она повстречала в Глуши погонщика скота, и тот влюбился в нее, и она повернулась к нему правой грудью! И вот они лежали вместе целую ночь в непроглядной тьме – хоть глаз выколи, вы же знаете, сэр, какие там ночи, в этой Глуши; и он спросил, согласна ли она уйти с ним и жить вместе, и она сказала, что да, и что она научится готовить и убираться по дому, и делать всякие другие дела, какие обучены делать женщины человеков. Но когда взошло солнце, он все еще спал, и когда он встал, она уже ушла и вымылась в реке – видите, как забывчивы и непоследовательны эти сказки, – и у нее стало только одно лицо, ее настоящее; и когда он напомнил ей все, что она ему наобещала во мраке, она стояла, смотрела на него и ничего не отвечала, и когда он потянулся привлечь ее к себе, она убежала прочь.

Я: Интересный фрагмент фольклорной традиции, доктор Хагсмит. Это конец?

V. R. T.: Нет. Когда погонщик начал одеваться – после того, как девушка убежала, – он обнаружил у себя на груди изображения двух лиц, одно на левой стороне, для «Да!», а второе на правой стороне, для «Нет!» Он прикрыл их рубахой и поехал на Французский Причал, где жил мастер татуировок, и попросил обколоть их татуировочной иглой. Люди говорят, что, когда погонщик скота умер, похоронщик в морге снял кожу с его груди и сохранил два из Трех Лиц, очертил их кардамоном на своем похоронном столе в морге и подвязал черной тесьмой. Но не спрашивайте, правда ли это, – сам я их не видал.

21 апреля. Необходимость полночи бодрствовать, охраняя наших вьючных животных, становится просто непереносимой. Сегодня ночью – сейчас – я намерен убить по крайней мере одного из хищников, что идут по нашим следам последнюю десятидневку. Я подстрелил гарцующего пони – не убил, только ранил в ногу; пони сейчас привязан на расчищенном участке подо мной. Когда я пишу это, то сижу на ветке дерева футах в тридцати над землей, держа в руках тяжелое ружье да этот дневник – за компанию. Ночь очень ясная. Сен-Круа висит в небе, как огромная лампа синего света.

НЕ БОЛЬШЕ ДВУХ ЧАСОВ СПУСТЯ. Ничего интересного, только фенек Хатчисона пробежал. Меня беспокоит одно обстоятельство: я знаю, я абсолютно уверен – можете называть это телепатией или как-то иначе, – что, пока я тут торчу, мальчишка развлекается с женщиной, которая навещала его перед тем. А ведь он должен сторожить мулов. Эта девушка аннезийка, я это и раньше подозревал, а теперь знаю совершенно точно. Он мне рассказал свою сказочку, чтобы ткнуть меня носом в это. Да и кто бы еще мог поселиться в этих проклятых Богом холмах? Все, что ему надо было сделать по-хорошему, так это сказать, что я не причиню ей вреда, что экспедиция будет иметь огромный успех и что я стану знаменитым. Я мог бы сейчас слезть с дерева и застукать их вместе (я знаю, что она с ним трахается, я почти слышу их), но рядом бродит медведь-трупоед, я учуял его запах. Непросто им двоим будет разъединиться – когда мальчишка мылся, я заметил, что крайняя плоть у него не обрезана [111]. Если бы так и было, когда я пришел… думаю, я бы пристрелил их обоих.

ПОЗЖЕ. Притащили новенького. Я полагаю, он примерно в пяти камерах вниз по коридору. Думаю, я не сошел с ума только потому, что завидел его; впрочем, я не стану его благодарить – душевное здоровье, в конце концов, единственный разумный критерий положения дел людских, и когда этот критерий, последовательно применявшийся в течение многих лет, оборачивается катастрофой, разрушением, отчаянием, жалким положением, истощением и гниением в куче отбросов, сознание имеет право его отбросить. Решение отказаться от рационального способа мышления, как я теперь понял, есть не последний, но по-настоящему первый рациональный поведенческий акт. Безумие, которого мы так приучены бояться, на деле позволяет вести себя естественно, инстинктивно, а не путаться в культурно обусловленных, бесцеремонно навязанных, манерных хитросплетениях здравого смысла; безумец несет пургу, потому что, подобно птице или кошке, он слишком чувствителен ко всему окружающему, чтобы говорить разумно.

Новый узник – толстый мужчина средних лет, по всей вероятности, предприниматель мелкого пошиба, зависящий в своем деле от других [112]. Свеча догорела, я сидел, уронив голову на колени, и вдруг услыхал слабые звуки – они доносились из-за смотрового оконца. На этом уровне темницы нет звуконепроницаемых, забранных прочным стеклом окошек, какие я видел наверху, только зарешеченные дыры. Я подумал, что это пришел охранник и принес мне поесть, и подполз к двери, чтобы посмотреть, как он идет. Но на сей раз их там было двое. Один – уже известный мне, с неизменным фонариком, и второй – незнакомец в униформе, как бы не солдатской, и они вместе тащат грузного перепуганного мужика, с трудом переставляя ноги по узкому коридору под его тяжестью; они прошли так близко, что я улыбнулся ему через окошко и тем, полагаю, привел его в еще больший ужас. Смотровое оконце было так мало, что я мог показать в нем или только глаза, или одни лишь губы, не одновременно, так что я проделал это поочередно – я находился едва ли на грудь ниже его. Они протащили его мимо моей двери. Я крикнул:

– Что ты сделал? Что ты натворил?

– Ничего! – захныкал он. – Ничего!

Я расхохотался. Не только над ним я смеялся, но и над вернувшимся ко мне даром речи. А пуще всего над тем, что я отчетливо понимал: он не имеет ко мне никакого отношения, он не является частью меня, а уж тем более Сент-Анн, и к университету новичок тоже не причастен. И к моей старой гостинице, и к Cave Canem, и к пыльной лавке, где я купил свой бронзовый инструментик. Тем не менее толстый перепуганный мужик, который для меня ровным счетом ничего не значит, отныне и на веки вечные станет для меня не просто соседом, но всем в целом мире, и все равно он не имеет ко мне никакого отношения.

Меня снова допрашивали, но как-то необычно. Что-то изменилось, я это нюхом чую – но не знаю, что именно. Следователь начал с обычных придирок, потом внезапно стал дружелюбней, предложил сигарету – такого за ним уже недели не водилось – и до того размяк, что процитировал мне сатирический стишок на тему академических званий. Сущая вечеринка, по нашим с ним меркам. Я осмелился воспользоваться его радушием и попросил еще одну сигарету. К великому моему изумлению, я ее получил. Следом, взамен обыкновенных вопросов, он прочел мне лекцию о чудесах государственного управления на Сен-Круа, будто я хлопотал о предоставлении мне местного гражданства. Несколько отойдя от темы, он указал, что ко мне ни разу не применялись пытки и наркодопросы (это действительно так). Это он приписал благородству и человечности, естественным для остролицых сутулых Круакодилов, но у меня сложилось явственное впечатление, будто они попали в ловушку собственной самонадеянности, решив, что сломают меня через колено и без всех этих штучек, да и не только меня одного.

В связи с этим он обронил заинтересовавшее меня замечание – что у них был знакомый врач, их давний помощник, который мог бы без проблем вытянуть из меня все нужные им сведения за несколько минут. Мне показалось, что он с особым вниманием ожидает моей реакции на эту ремарку. Это могло означать, что мой случай им более неинтересен, но в продолжение допроса он раз за разом задавал мне непрямые вопросы на прежние темы, так что такое объяснение представлялось маловероятным. Быть может, им удалось получить недостающие сведения из какого-то другого источника, но что это мог быть за источник? Нет, тоже немыслимо. Наилучшая интерпретация происходившего, на мой взгляд, заключалась в том, что услугами этого врача по какой-то причине они больше не могли воспользоваться. Я думал, или скорее подозревал, что знаю, кто он такой (то ли внезапное озарение, то ли подсознательный вывод, взращенный во мне чем-то из сказанного следователем раньше – я не мог бы сейчас сказать). Я ответил, что раз у них была возможность допросить меня под наркотиками, а они ею пренебрегли, то это очень скверно, ведь допрос мог бы подтвердить мою невиновность, и я уверен, что они вскоре найдут равноценную замену своему специалисту.

– Нет. Он был уникумом, настоящим художником своего дела. Мы, разумеется, могли бы найти кого-нибудь ему на замену. Но за специалистом хотя бы наполовину таким умелым нам придется посылать в столицу.

– Я знаю человека, который мог бы вам помочь, – сказал я. – Это хозяин заведения под названием «Maison du Chien». Он, насколько я могу судить, нетребователен к заказам, если ему хорошо платят, и у него солидная репутация.

Взгляд, который он на меня бросил, был красноречивей всяких объяснений. Сутенер умер.

Я мог бы сказать ему, что это ничего не меняет, и, наняв его сына, они бы имели дело, по сути, с тем же человеком, хотя я отдавал себе отчет, что он, скорее всего, не поверит моим словам. Впрочем, юноша наверняка тоже арестован. Возможно даже, что он содержится под стражей в этом же здании. Его тетя – с биологической точки зрения, дочь, но я намеревался использовать то же обозначение, каким пользовалась его семья, во избежание путаницы, – со временем попытается вытащить молодого человека.

Наверное, она добивается и моего освобождения тоже (мне это впервые пришло в голову). У нее исключительно острый ум, она обладает ценными знаниями, мы с ней часто встречались и подолгу беседовали – обычно при этом безмолвно присутствовали ее «девчонки», как она их называет, одна или несколько, для аудитории [113]. Где ты сейчас, Tante Jeannine?[114] Известно ли тебе, что они меня схватили?

Она верила, хотя пыталась этого не выказывать, что аннезийцы истребили и подменили Homo sapiens – такова была суть гипотезы Вейля. Она и была Вейлем. На протяжении многих лет эта теория успешно применялась как жупел для дискредитации неортодоксальных мнений об автохтонном населении Сент-Анн. Но кто они, Свободные Люди? А, Tante Jeannine? Консерваторы, которые не сошли со старых путей? Проблема не в том (как я прежде считал), насколько сильно мысли Детей Тени воздействуют на реальность и изменяют ее, а в том, как на ней сказываются наши собственные мысли. Я читал интервью с миссис Блант – в холмах я перечитывал его сотни раз, – и я знаю теперь, кто такие, по моему мнению, Свободные Люди. Я назвал эту гипотезу Постпостулатом Льейва [115]. Я Льейв, я остался [116].

Новый узник оказался разговорчив. Он спросил, есть ли кто в других камерах, как их имена, что мы будем есть, можно ли выпросить у охраны крышку для параши, и задал множество других вопросов. Конечно, ему никто не отвечал – всех, кого ловили на попытках переговариваться, наказывали палками. Но, поняв, что стражник ушел, я рискнул предупредить его. Он долго молчал, потом спросил тихо, заговорщицким тоном:

– Кем был тот несчастный безумец, который смеялся надо мной, пока они волокли меня сюда?

Тут вернулся стражник, и толстяк завизжал, как угодивший в западню розовый кролик, когда его вытянули из камеры и потащили на порку. Бедный ублюдок.

Невероятно! Вы в жизни не догадаетесь, где я! Ну давайте, можете запрашивать сколько угодно подсказок.

Это глупо, я понимаю, но я вообще давно уже чувствую себя круглым дураком, так что почему бы не поиздеваться. Меня вернули в старую камеру 143, над уровнем земли, с матрацем и одеялом, и свет сочится из окошка – стекла в нем нет, по ночам снаружи тянет холодом, но мне кажется, что я попал во дворец.

Через час после того, как меня возвратили туда, Сорок седьмой начал стучаться по трубе. До него каким-то образом дошел слух, что меня должны вернуть, и он послал мне горячие приветствия. Он сообщил, что камера все это время пустовала. Я потерял суповую кость, которой привык пользоваться, но ответил ему, как смог, костяшками пальцев. Узник в следующей по коридору камере тоже узнал, что я вернулся, и начал, как прежде, яростно скрестись и царапаться в стену, но код, будь то прежний или новый, расшифровать я оказался бессилен. Звуки такие беспорядочные, что я иногда задумываюсь, не переговаривается ли он с голосами в своей голове.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ. Не значит ли это, что они собрались меня отпустить? Лучшая трапеза с момента моего взятия под стражу – бобовый суп, жирный, питательный, с настоящими кусками свинины. Чай с лимоном и сахаром. Они передали его мне в большой оловянной кружке, а вместе с утренним хлебом было и молоко. После этого меня вывели из камеры в баню, где я мылся в компании пяти других узников, а волосы, бороду и пах присыпали инсектицидным порошком. У меня появилось новое одеяло, почти чистое – лучше, чем прежнее. Я пишу эти строки, набросив его на плечи. Мне не холодно, однако чувствовать его кожей приятно.

Новый допрос, на этот раз его проводил не Констан, а другой человек, которого я прежде никогда не видел. Он представился как господин Иавис [117]. Он довольно молод и хорош собой, на нем опрятный штатский костюм. Он дал мне сигарету и с огорчением сообщил, что подвергает себя риску заразиться тифом, разговаривая со мной. Видел бы он меня раньше, пока они меня не вымыли. Когда я спросил его насчет второго одеяла и новой бумаги, он показал мне свою папку – там лежали некоторые из ранее исписанных мною страниц, – и пожаловался, что разобрать мои каракули стоило немалых трудов. Поскольку я знал, что на тех страницах не было никаких опасных для меня записей, я с готовностью предложил снять с оставшихся фотокопии, если есть необходимость (а он настаивал, что она может возникнуть) послать их какому-то вышестоящему лицу. Но то, что я пишу сейчас, им едва ли надо показывать. Я много чего навыдумывал о своей жизни с родителями на Земле[118] – по правде говоря, я намеревался сочинить роман, ведь не одна великая книга написана в тюрьмах. Эти страницы только затруднят разбирательство по моему делу. Я уничтожу их при первой же возможности.

ПОЛНОЧЬ ИЛИ НЕМНОГО ПОЗЖЕ. К счастью, они оставили мне спички и свечи, иначе я бы не мог писать. Я уже лег спать, как вошел стражник, взял меня за плечо и сказал, что за мной «послали». Первая мысль моя была о казни; но он усмехался так, что я счел это предположение необоснованным. Я подумал тогда, что они затеяли какое-то новое, мерзкое и отчасти смешное издевательство, например собрались обрить меня налысо.

Он привел меня в комнату на краю тюремного сектора и толкнул через порог, и там меня ожидала Селестина Этьен, девушка из гостиницы мадам Дюклоз. На дворе, наверное, уже середина лета: она оделась так, словно вышла к вечерней мессе летним воскресеньем – на ней розовое платье без рукавов, белые чулки и шляпка. Я привык думать, что она худая, как щепка, но здесь она показалась мне очень симпатичной. Ее большие сине-фиолетовые глаза выражали испуг. Когда я вошел, она встала и воскликнула:

– О! Доктор, как вы похудели!

В комнате имелись единственное кресло, лампа, которую мы не могли выключить, стенное зеркало (я был уверен, что через него за нами наблюдают из соседнего помещения) и старая продавленная кровать с чистыми простынями, застеленными поверх матраца – очевидно, на этот матрац посетительнице лучше было не смотреть. И – что меня очень удивило – комната запиралась изнутри.

Мы некоторое время беседовали. Она сказала, что на следующий день после моего ареста ее посетил человек из городского казначейства и сказал, что в четверг на следующей неделе – в назначенный для свидания день – точно в восемь часов вечера она обязана доложить о себе в приемной Лицензионного Бюро. Она так и сделала. Ее продержали там до одиннадцати часов, после чего чиновник заявил, что этой ночью она никого не увидит и что учреждение уже закрывается, но через две недели она должна явиться снова. Она сказала, что ей сразу стало ясно, как со мной обращаются, но сделать она ничего не могла и побоялась пропустить назначенную через две недели встречу. Но сегодня она не успела сесть на скамью в приемной, как появился тот же самый чинуша, что дал ей от ворот поворот в одиннадцать часов, и приказал ей отправляться в цитадель, добавив, что в обозримом будущем посещать Лицензионное Бюро ей не понадобится. Мадам Дюклоз заставила ее задержаться, чтобы переодеть платье и подобрать духи, и отпустила ко мне.

Ну что ж, довольно. Мне было очень приятно работать над этими записками, наблюдая, как перо оставляет на бумаге паучиный черный след длиной в недели, но при виде ранних записей в папке нового следователя я немного встревожился. Я твердо уверен, что стражник в коридоре мирно спит на посту. Я намерен все сжечь, страницу за страницей, в огне моей свечи.

Переписанные заметки обрывались на середине листа. Дальше шло примечание, с указанием места, времени и даты, когда оригиналы были конфискованы у заключенного.

Вы должны мне простить неразборчивость этой и, подозреваю, нескольких следующих записей. Случилось идиотское происшествие, которое я со временем объясню. Я убил кокошникового тигра и медведя-трупоеда. Второго я подстерег над телом кокошникового тигра, которого застрелил днем раньше. Тигр прыгнул на меня, когда я спускался с дерева, на котором подстерегал его всю ночь. Думаю, он мог меня изувечить – но я отделался несколькими царапинами от кустарниковых колючек, когда тело зверя упало на меня и повалило наземь.

Офицер отложил в сторону блокнот в холщовом переплете и порылся в документах, разыскивая истрепанную школьную тетрадь с записью о сорокопуте. Найдя ее, он просмотрел первые несколько страниц, кивнул собственным мыслям и вернулся к путевому журналу [119].

23 апреля. После того как был застрелен кокошниковый тигр – об этом я уже написал, – я вернулся в лагерь и никого там не застал, кроме мальчика и его кошки, что все это время следовала за нами. Мальчуган приманил ее на колени и сидел спиной к костру, как это было у него в привычке, когда он не хлопотал по хозяйству. Я был очень доволен тем, как мне удалось покончить с кокошниковым тигром, и принялся рассказывать об этом в подробностях. Я даже подошел к ним и стащил кошку с его коленей, чтобы на ее тельце показать, куда именно попали мои пули. Кошка изогнула голову и вонзила зубки мне в руку. Еще вчера, когда я пристрелил медведя-трупоеда, рука не сильно болела, но сегодня воспалилась. Я присыпал рану порошком антибиотика и крепко перевязал ее.

24 апреля. Рука все еще в плохом состоянии, как это можно видеть и по моему почерку. Не знаю, что б я делал без мальчишки. Он с самого начала взял на себя большую часть работы в экспедиции. Он делал все[120]. Сегодня мы поговорили о том, чтобы разобрать лагерь и подняться выше по течению, и решили остаться здесь по крайней мере на сегодняшний день, а завтра сняться с места, если только руке не станет хуже. Это хорошее местечко. Здесь растет дерево – это всегда добрый знак, – и к реке спускается длинный травянистый склон. В этом месте течение очень быстрое, вода сладкая и холодная. Мяса вдоволь – мы питаемся тушей гарцующего пони и подвесили на ветвях другого дерева в паре километров отсюда бедренную вырезку, на тот случай, если кто-то еще будет голоден. Немного выше по течению река скрывается в тесном ущелье – я его вижу даже отсюда.

25 апреля. Мы разобрали лагерь. Большую часть работы, как и всегда, выполнил мальчик. Он перечитал мои книги и теперь задает мне вопросы. На некоторые из них я не могу толком ответить.

26 апреля. Мальчишка погиб. Я похоронил его в таком месте, где его никогда не найдут, потому что, взглянув в его мертвое лицо, понял, что не верю в незнакомцев, что обыскивают чужие могилы [121]. Вот как это случилось. Вчера около полудня мы вместе вели мулов по узкой тропе, что бежит вдоль южного отрога ущелья. Здесь оно двухсотметровой глубины, очень узкое, и река стремительно несется по узкому руслу, берега которого сложены красным песком и сколотыми камнями. Я напомнил ему, что раньше он утверждал, будто мы все еще слишком низко по течению, чтоб надеяться найти священную пещеру Свободных, но он сказал, что тут могут быть и другие такие пещеры, и полез на скалу. Я видел, как он оступился и стал падать. Он попытался зацепиться за скалу, потом коротко вскрикнул и полетел в пропасть. Я привязал мулов и пошел искать его, рассчитывая, что в тихой воде он сможет выбраться на поверхность. Путь вниз по течению оказался долог. Там прямо на скале росло большое дерево, вода доходила до его подножия, и один из корней оно выставило так, что тело моего друга зацепилось за него.

Теперь я должен признаться, что солгал. Даты на этой странице, как и на предыдущей, неточны. Сегодня первое июня. Я долго ничего не писал в этом дневнике, и наконец вчера ночью мне явилась мысль, что неплохо бы взяться за него снова и описать все случившееся. Как видите, моя рука все еще плоха. Я не думаю, что она полностью заживет, хотя выглядит нормально, а шрама не осталось. Мне трудно что-то поднимать и удерживать.

Итак, я похоронил мертвого мальчика в пещере на крутой скале у реки. Думаю, он остался бы доволен, да и медведи-трупоеды туда не доберутся [122]; они умеют переворачивать большие валуны, но карабкаться по скале, как человек, не могут. Мне понадобилось три дня, чтобы отыскать пещеру. Тело я водрузил на одного из мулов. Я также убил кошку и положил у ног мертвеца.

Я обнаружил, что мне непривычно писать вот так – не то чтобы от руки, а записывая свои мысли. Я, конечно, записывал интервью, делал заметки насчет планов посетить священные места, но своих мыслей на бумагу не изливал. Это в своем роде восхитительное ощущение. Теперь мне больше не с кем поговорить, и никто не прочтет написанного мною.

Мы – пара мулов и я – теперь передвигаемся куда медленней, чем раньше, когда он был жив. Мы идем только три или четыре часа по утрам, а в холмах всегда есть зачем остановиться и на что посмотреть – красивые места с тенистыми деревьями или папоротниками, места, где можно поискать пещеру, или глубокая естественная дыра, где водится рыба. С тех пор как он умер, я перестал убивать крупных животных – питаюсь только рыбой или маленькими зверьками, на которых расставляю ловчие сети, сделанные из вычесанных у мулов хвостовых волос [123]. Несколько раз мои ловушки кто-то обчищал. Но я не сержусь. Думается, я знаю, кто эти воришки.

В этой местности много съестного, кроме рыбы и дичи, хотя для фруктов пора года еще слишком ранняя, кроме первых ягод. Я верю, что Мокрушники – я хотел сказать, аннезийцы с заболоченных лугов – ели корни соленых тростников. Я тоже попробовал их на вкус (сперва надо соскоблить верхний слой, он черного цвета, горький, им можно травить рыбу, зажав большую стопку соскобов меж двух камней и выдавив сок), и мне понравилось, хотя я не думаю, чтобы они были так уж питательны. Лучше всего есть их у Моря-Океана, промывая белую часть корня в соленой воде после каждого укуса.

Там, на болотах, если захотелось кореньев, стоит только наклониться и вырвать из топи несколько тростин. Но, кроме них, там особо нечего есть, разве что рыбу и моллюсков, или улиток по весне, хотя иногда получается поймать птицу. Здесь все совсем иначе. Тут еды много, но ее трудно отыскивать. Побеги разных растений хороши в пищу, и черви, которые плодятся в гниющем дереве, тоже вкусны. Есть еще гриб, который растет только там, куда совсем не проникает солнце. Он тоже очень хороший.

Как я уже сообщал, я с тех пор не убиваю крупных зверей, хотя однажды попытался. Но ружье так сильно громыхает, а дробовик шумит еще сильнее. Наверное, они только отпугнут ту дичь, какую мне бы хотелось добыть.

3 июня. (Это подлинная дата.) Мы поднимаемся все выше в горы – двое мулов и я. Камней стало больше, трава поредела. Олени больше не смахивают на крупный рогатый скот.

4 июня. Сегодня я не стал разводить огонь. Я поступал так каждую ночь с тех пор, как он умер, уже больше месяца. Сегодня ночью я начал было собирать хворост, как обычно, а потом задумался, к чему мне это. Мальчишка, который сейчас уже умер, поступал так, потому что у нас были мясо, которое можно жарить, и чай, который можно заваривать. Я люблю чай, но он уже кончился, а я уже сыт, и у меня нет ничего, что я мог бы приготовить. Солнце вскоре закатится; пока планета-сестра не взойдет над холмами, я не смогу писать. Иногда я думаю, кто это прочтет, и не могу придумать ответа. Тем не менее я решил излагать здесь все самые сокровенные мысли. Но потом вспоминаю, что мне положено вести научный путевой журнал, и пусть даже его некому читать, мне полезно практиковаться в этом.

Но о чем рассказывать? Я бросил бриться. Я сижу тут с блокнотом на коленях и пытаюсь вообразить, как жили Свободные Люди до прибытия человеков с Земли. В холмах жизнь нелегка, никто бы не стал тут селиться, если бы нашлась земля получше. Может быть, в горах – Темпоралии, так они зовутся – действительно лучше. Но у меня пока нет способов это узнать. Уж конечно, низкие холмы, которые мы прошли, лучше приспособлены для жизни, и даже болота. Почему тогда Свободные забирались в горы – они наверняка так поступали, если верить старым преданиям? Бывали они здесь или нет? Направляются ли они сюда прямо сейчас? Я думаю, что да. Но это уже другая история.

Если они и появлялись здесь, то, по всей видимости, нечасто. В преданиях всегда говорится о людях гор (Свободных) и Мокрушниках, обитателях заболоченных лугов. Если правда то, что сообщается в преданиях, – что болотники умели говорить, – то выходит, что они всегда называли Свободных «народом холмов». Но только они одни. В этих холмах, полагаю, так безлюдно, как никогда не бывает в топях; мертвецов тут нет. Ну или от силы несколько.

А болотники? Почему они сюда не пришли?

Надо сначала рассказать про них, потому что в этой области известно больше. Мы знаем, что они охотно ели мясо, иногда говорится даже, что они пожирали тела принесенных в жертву, причем в этом участвовали и неверующие. Обитая в топях, они, как я уже говорил, должны были питаться корнями соленых тростников, рыбой и водоплавающей дичью. Несомненно, время от времени, изголодавшись по мясу, они покидали свои болота и отправлялись в низкие зеленые холмы, что высятся над топями, на охоту. Рыбаки и ловцы водоплавающей дичи не умеют хорошо охотиться. Тогда они появлялись здесь, в этих самых холмах (сколько их было? Десять, двадцать, тридцать?), чтобы поймать жертв для реки. Я так и вижу, как они крадутся: один за другим, коренастые, коротконогие, с кривыми утиными ступнями, белокожие. Десять, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Свободные охотятся куда лучше, дерутся, без сомнения, тоже, потому что у них длинные ноги и узкие ступни, но жить так скученно они не могут – им просто не хватит пищи, и они умрут с голоду. Вероятно, вместе могут одновременно прокормиться не более десяти человек, считая женщин и детей; из них не более трех или четырех боеспособных мужчин. Как же много их было угнано из этого пустынного скалистого края к Часовому Стеклу, Обсерватории и Реке. Как много? А сколько длилась человеческая первобытная история на Матери-Земле? Миллион лет? Некоторые утверждают, что десять миллионов. (Кости моих отцов.)

ПОЗЖЕ. Планета-сестра – королева ночного небосвода, ее синий свет льется на эту страницу и освещает ее полностью, кроме того места, куда падают тени от ручки и пальцев. Она наполовину ущербна, и на открытом моему взору участке я вижу Руку, что тянется в море. Там же должен быть и Порт-Мимизон, вон та маленькая искра в месте, где большой палец отходит от ладони. Я слышал, что это худший город в обоих мирах.

ПОЗЖЕ. На миг мне показалось, что моя кошка [124] скользит во тьме, как тень, и я задумался, не может ли быть так, что она осталась жива. Но это невозможно, я же сломал ей шею. За день до того, как я отыскал погребальную пещеру для мальчишки, она принесла мне маленького зверька и положила у моих ног. Я сказал, что она хорошая кошка и может съесть его сама, но она ответила только:

– Мой хозяин, Маркиз Карабас, передает тебе привет[125].

И снова исчезла.

У маленького зверька были пятнистая мордочка и круглые ушки, а зубы – ровные, острые, крепкие, как у человека, и он улыбался мне в агонии.

ПОЗЖЕ. В свете планеты-сестры я обшаривал скалы в поисках древних орудий – эолитов [126]. Я не нашел ни одного.

6 июня. Сегодня мы шли весь день, как настоящие исследователи. По правую руку от меня река с ревом прорывается через каменные стены; над нашими головами вздымается синяя стена гор. Я собираюсь подниматься по реке и дальше в горы. Я знаю, что она берет исток в самом их сердце.

7 июня. Сегодня со скалы прямо перед нами упал небольшой камень. Я уверен, что его сбросило небольшое животное, но я не заметил какое. Поскольку я уже давно не стрелял дичи, то полагаю, что нас никто не преследует. Ловчие сети мои теперь расхищают редко, а когда это все-таки происходит, я замечаю рядом с западней следы огненных лис. Как странно я для них выгляжу, да и мулы наверняка тоже. На мне ничего нет, кроме ботинок – их пришлось оставить, чтобы можно было идти по камням, – но мулы их, наверное, пугают.

МНОГО ПОЗЖЕ. Я не знаю, сколько сейчас времени. Думаю, что основательно за полночь. Планета-сестра стоит низко над западным горизонтом, но все еще светит достаточно ярко, чтобы я видел далеко – просматривается вся долина реки, и великие горные пики впереди купаются в ее синем свете.

Я не говорю просто «Позже», хотя оставлял этот блокнот только на пару секунд, чтобы собрать немного веток и жухлой травы для костра. Это первый мой огонь за несколько дней; я вылез из спального мешка и озяб, а спать мне больше не хочется. Мне привиделось, что обнаженные люди столпились вокруг меня, пока я спал. Дети, извращенные, скрюченные Дети Тени – не дети и не мужчины, – а еще высокая девушка; ее длинные прямые волосы нависают над самым моим лицом, когда она склоняется надо мной.

На этом записи в блокноте, переплетенном в холстину, обрывались. Офицер закрыл его, отложил в сторонку, задумчиво постучал по жесткой обложке пальцами. Пока он читал, рассвело. Задув бледную свечу, он отодвинул кресло, встал и потянулся. В утреннем воздухе уже висела влажная жара. Через распахнутую дверь он увидел, что раб, дежуривший снаружи, оставил пост под лихорадковым деревом и, без сомнения, отсыпается где-нибудь в укромном уголке. Мгновение офицер взвешивал мысль поискать его и разбудить хорошей оплеухой, но потом развернулся к столу, вытащил из бумаг сопроводительное письмо, прибывшее вместе с папкой, и, не садясь, прочел его вторично. Дата на письме отстояла от нынешней почти на год.

Сир, отправляемые мной Вам документы имеют касательство к делу узника #143, который в настоящее время заключен под стражу на их основании и утверждает, что он гражданин Земли. Заключенный, в чьем паспорте (предположительно поддельном) засвидетельствована личность Джона В. Марша, доктора философии, прибыл сюда 2 апреля с. г. и был арестован 5 июня с. г. по подозрению в причастности к убийству шпиона-информатора Бюро Всеобщего Надзора класса АА, имевшему место в этом городе. Сын вышеозначенного человека также обвиняется в причастности к преступлению; в то же время анализ прилагаемых документов дает веские основания полагать, что #143 может быть агентом правящей хунты планеты-сестры. Но таково лишь мое личное мнение по этому вопросу.

Обращаю особое внимание на то обстоятельство, что демонстративная казнь агента Сент-Анн окажет превосходное воздействие на здешнее общественное мнение. С другой стороны, если мы согласимся с заверениями заключенного в том, что он в действительности выходец с планеты-матери, его освобождение, по крайней мере до тех пор, пока он не совершит новых преступлений, возымеет столь же благоприятный эффект. Местные жители, а в особенности интеллектуалы, были исключительно расположены к нему, когда он появился здесь под видом ученого с Земли.

– Мэтр…

Офицер поднял голову. Кассилья, зевая, стояла рядом и держала поднос на уровне его локтя. За ней топтался раб.

– Кофе, мэтр, – сказала она.

В ярком дневном свете он видел мелкие морщинки у нее под глазами. Девочка взрослеет. Жаль. Он принял предложенный ею кофе. Пока она переливала его в чашку, он спросил, сколько ей лет.

– Двадцать один год, мэтр.

Кофейник был серебряный, с характерными украшениями, указывавшими на его происхождение из дивизионного хозяйства: раб явно выпросил его на штабной кухне. В противном случае ему бы выдали более простой кофейник, какими пользовались в столовой для младшего офицерского состава.

– Тебе надо внимательнее следить за собой.

Кофе обжигал язык и был слегка приправлен ванилью. Он добавил в него изрядную порцию жирных сливок.

– Да, мэтр. Это все?

– Можешь идти. Теперь ты. – Он поманил раба. – Какой ближайший корабль отплывает в Порт-Мимизон?

– «Вечерняя звезда», мэтр. Завтра в час высокого прилива. Но она задержится в Холодном Устье, прежде чем достигнет Руки, а может, и на острова завернет – там торговые дела. Десмонд не выйдет в море раньше следующей недели, но доберется до Порт-Мимизона почти на месяц быстрее.

Офицер кивнул, пригубил кофе и вернулся к изучению письма.

Хотя определенные записи в личных бумагах заключенного кажутся нам весьма подозрительными, он до сих пор ни в чем не признался. Мы применяем обычную тактику с чередованием мягкого и сурового обхождений, чтобы добиться скорейшего надлома. Вскоре после того, как он был помещен в более удобную камеру, #47, заключенный с верхнего этажа, начал переговариваться с ним, выстукивая закодированные сообщения по трубе, проходящей через обе камеры. Как только заключенный откликнулся, мы заставили #47 (он политзаключенный и, как все наши доморощенные политические, рохля) воспроизвести нам содержание бесед. Он сделал это (см. папку #181). Проверка показала, что его записи точны, но темы разговоров нам показались не заслуживающими особого внимания. В соседней камере содержится неграмотная карманная воровка-рецидивистка; она тоже пыталась перестукиваться с заключенным, но ее кода он не понял и не стал ей отвечать.

Поскольку университет продолжает оказывать на нас известное давление, добиваясь для #143 свободы, мы были бы очень признательны, если бы Вы взяли на себя труд как-то распорядиться этим делом.

Офицер приподнял крышку чемоданчика и вернул на место сопроводительную записку, потом сгреб и запихнул туда же разрозненные листы, переписанные чиновничьим почерком, катушки пленки, переплетенный в холстину блокнот и школьную тетрадь. После этого он разыскал в выдвижном ящике стола несколько официальных бланков и чернильную ручку и начал писать.

От кого: Директор Бюро Всеобщего Надзора

Кому: Цитадель,

Порт-Мимизон,

Департамент де ла Мэн.

Мы всесторонне изучили представленное вами к рассмотрению дело. Хотя узник не представляет особой ценности, оба предложенных вами выхода кажутся нам совершенно неприемлемыми. Если его прилюдно казнить, многие останутся при мысли, что он и в действительности, а не только на словах, был гражданином Исходного мира, а мы сделали его козлом отпущения. В то же время, если его отпустить, очистив от обвинений, а потом арестовать повторно, доверие к правительству серьезно пострадает.

Мы не осведомлены в полной мере, как именно обстоят дела с общественным мнением в городе Порт-Мимизон, но поскольку это единственное значимое для данного дела обстоятельство, мы настоящим приказываем вам продолжать ваши попытки добиться от заключенного полного сотрудничества со следствием. В частности, мы рекомендуем вам не возлагать неоправданных надежд на его понемногу укореняющиеся отношения с девушкой С. Э. Пока такое сотрудничество не будет достигнуто, мы приказываем вам и дальше удерживать узника под стражей.

Поставив под этим текстом свою подпись, офицер присоединил бланк к содержимому чемоданчика, позвал раба и приказал закрепить крышку по возможности так же, как она и держалась изначально. Когда раб справился с этим заданием, офицер сказал ему:

– Отнеси это на борт корабля «Вечерняя звезда», отплывающего в Порт-Мимизон.

– Да, мэтр.

– Ты сегодня будешь прислуживать коменданту?

– Да, мэтр. С двенадцати часов. Во время обеда, как вы знаете, мэтр, я буду прислуживать генералу.

– Возможно, ты сумеешь – но очень ненавязчиво – пообщаться с ним. Вероятнее всего, что он передаст мне искреннюю благодарность за то, что я ему на время тебя одолжил.

– Да, мэтр.

– Между делом вверни, что я не спал всю ночь, разбираясь с этим делом, и что я отослал результаты своей работы первым кораблем, который с утра отплывал в Порт-Мимизон. Ты понял?

– Да, мэтр. Конечно, мэтр.

На миг с раба сползла обычная маска подобострастия, и он задорно усмехнулся; офицер, увидев эту усмешку, понял, что раб сделает все от него зависящее, чтобы выполнить данные ему инструкции, потому как в нем самом живет эдакое тайное пристрастие к интригам и чемоданчикам с двойным дном. Раб, прочтя выражение на лице офицера, подумал, что уже навеки избавлен от чесальных машин и ткацких станков, но понял: офицер знает, что он сделает все, что в его силах, просто из любви к этой проделке. Он водрузил чемоданчик на плечо, чтобы отнести его на пристань и передать на корабль «Вечерняя звезда», и так они расстались, оба довольные и счастливые. Когда раб ушел, офицер обнаружил, что одна катушка пленки случайно зацепилась за настольную лампу, и вышвырнул ее через распахнутое окно в сад, на запущенную клумбу, где она и осталась лежать среди буйно разросшихся бругмансий.

Замечание переводчика

Я признателен за обсуждения/консультации Наталье Осояну (Verveine), чьим книгам заблаговременно расчищено место под потолком порт-мимизонской библиотеки.

Примечания

1

Сборник фантастических рассказов американской писательницы немецкого происхождения Кэйт Вильгельм, вышедший в 1963 г.

2

Сборник рассказов Вирджинии Вулф, вышедший в 1921 г.

3

Заметим, во‐первых, что в 1972 г., когда Вулф написал «Пятую голову Цербера», Вернор Виндж еще был сравнительно мало известен в американском фэндоме, и, разумеется, никто не мог предположить, что с выходом «Пламени над бездной» (1991) и «Глубины в небе» (1999) к этому писателю придет известность, вполне способная обеспечить его книгам место в библиотеке франкоязычной инопланетной колонии. Во-вторых, книги, найденные рассказчиком под куполом библиотеки, созданы авторами, чьи фамилии, записанные латиницей, начинаются на W: Кэйт Вильгельм = Kate Wilhelm, Вернор Виндж = Vernor Vinge (и далее, ошибочно, Winge), Бернард Вулф (вероятный автор книги об убийстве Троцкого) = Bernard Wolfe (!). В-третьих, с Вильгельм и Винджем Джин Вулф печатался в сборниках «Orbit» Деймона Найта, а с Вильгельм и своим однофамильцем Бернардом Вулфом в «Again, Dangerous Visions» Харлана Эллисона, всех пятерых в ту пору связывали приятельские отношения. Если рассказчик забрался в эту секцию, чтобы найти книги своего отца, то логично считать, что и его собственное родовое имя тоже начинается с этой буквы. А следовательно, имеются некоторые основания предположить, что фамилия рассказчика – Вулф, имя же – Джин (франкофонный вариант – Жан, который ожидаемо дополняла бы Жанна/Жаннин), омонимичное gene – «ген», ведь основным занятием семейства являются генетические и биотехнологические эксперименты.

4

Дом пса (франц.). Рассказчик опять намекает, что его фамилия, вполне вероятно, – Вулф. Атмосфера дома и стиль, избранный им для автобиографии (в частности, первая фраза книги), явственно отсылают к «По направлению к Свану» Марселя Пруста, протагонист которого также зовется тем же именем, что и автор; Пруст был известен симпатией к гомосексуалам и приверженцам сексуальных эскапад, субсидировал бордель.

5

Дриада (франц.).

6

Ср. буквальное значение слова veil на английском – «вуаль, мантия, прикрытие».

7

Maidenhead (англ.) – 1) девичья головка, 2) верхушка виселицы.

8

В англоязычном культурном пространстве это имя в основном связывается с персонажем пьесы Вильяма Шекспира «Венецианский купец». Там Нериссой зовут служанку богатой наследницы Порции. Можно с учетом событий второй повести вспомнить и бабочку с таким именем (Cepora nerissa).

9

Вполголоса (итал.).

10

Условленный адрес, место для встреч (франц.).

11

Трюк (франц.).

12

Федрия в греческом мифе о Тезее – дочь критского царя Миноса, властителя Лабиринта, впоследствии одного из судей царства мертвых. Учитывая дальнейшие события, не исключено, что они с Номером Пять кровные родственники (Федрия может быть его сестрой), а это придает их отношениям отчетливый оттенок инцеста. Также это имя носит служанка волшебницы у Эдмунда Спенсера в «Королеве фэйри» (параллель со служанкой как одним из литературных прототипов Нериссы); наконец, федрией (Phaedria moderata) называется в энтомологии одна из бабочек семейства коконопрядных.

13

Урания – в греческой культуре муза астрономии. Также в английском жаргоне – насмешливое прозвище мужчины, избравшего для себя женскую сексуальную роль, или трансвестита. Кроме того, в декадентском романе Жориса-Карла Гюисманса «Наоборот» (1884) имя Урании является синонимом ханжества; об этой книге следует заметить, что ее действие происходит в огромном загородном доме чудаковатого аристократа-отшельника Жана дез Эссента, занятого таинственными интеллектуальными и литературоведческими опытами, не чуждого черной магии. Можно предположить, что Урания была против экспериментов отца с Номером Пять, но помешать ему не смогла или не осмелилась.

14

Берегись собаки (лат.). The Cave, как еще называют Cave Canem, помимо сокращенного латинского названия, можно прочесть по-английски, как «пещеру», что придает ему символический смысл (в том числе платоновский, как пещеры идей). Цербер перед входом, вкупе с номером 666, позволяют предположить, что эта пещера – вход в Гадес/ад с улиц, клейменных мрачными названиями: saltimbanque (франц.) – «шарлатан, мошенник; уличный акробат, зазывала на входе в ярмарочную палатку», asticot (франц.) – «опарыш» и т. д. Дополнительное значение «пещеры» – сексуальное (расщелина женской вагины), что вполне логично для публичного дома.

15

Как видим, прогноз Вулфа относительно емкости оперативной памяти, достаточной для создания полноценного искусственного интеллекта, не оправдался: 1 ГБ для этого явно не хватает. Впрочем, на 1972 г. оценка была довольно смелая.

16

Черепаший панцирь (старофранц.).

17

Дамы полусвета, содержанки (франц.).

18

Отметим в качестве любопытного совпадения, что в пенталогии «Книги Нового Солнца» Луна характеризуется как терраформированный зеленый спутник, также поросший лесами и изобилующий водными потоками, причем это обстоятельство неоднократно подчеркивается как средство дополнительно оттенить время действия – неопределенно далекое будущее. Иногда утверждается, что действие «Книг Нового Солнца» и «Пятой головы Цербера» происходит в одном и том же варианте реальности, а аскиане (досл. «бестенные», ср. с Детьми Тени из второй и третьей повестей) из вселенной Нового Солнца – «репатриировавшиеся» аннезийцы, хотя это ниоткуда прямо не следует.

19

Мэридол пишется почти так же, как Marydoll, отличаясь от него лишь меньшим числом букв l; ср. с именем одной из девушек-аборигенок, персонажа второй повести, явно зеркалирующего там Федрию и, возможно, вообще всех спутниц протагониста. В середине 1920-х гг. «Кукольным домиком королевы Мэри» (Queen Mary’s Dolls’ House) называли шедевр миниатюрного декоративного искусства той эпохи, изготовленный для венценосной супруги короля Англии Георга V.

20

Читается трижды в день, утром, в полдень и вечером, под колокольный звон в странах со значительным католическим населением, к каким традиционно относилась Франция и ее колонии.

21

Цитата из первой книги «Энеиды» Вергилия; Вергилий предстает проводником Данте в аду, а вся история семейства Вулфов может рассматриваться, среди прочего, как аллегория заточения в преисподней.

22

Иногда имя передают как «святой Иоанн Креста». Название планеты Сен-Круа (Sainte Croix) по-французски тоже означает «святой крест». Святая Анна (Сент-Анн, Sainte Anne) – в христианском каноне имя матери Богородицы Марии.

23

В оригинале можно понять и как «это была совершенно безнадежная мечта».

24

Поскольку болото/топь по-английски marsh, то в контексте романа можно прочесть и как «люди Марша», хотя фамилия антрополога пишется несколько иначе. Кроме того, земного исследователя зовут Джон, а это, как нам уже известно, общее аннезийское имя для мужчины. John в английском сленге Викторианской эпохи также означало «любитель проституток» (ср. с визитом Джона Марша в порт-мимизонский бордель). Второй инициал антрополога – V. – может указывать на волка (volf в искаженном написании), Вергилия (проводника Данте в аду; всю историю семейства Вулфов из первой повести следует рассматривать, среди прочего, как аллегорию заточения в преисподней) или Вольтурна, божество водной стихии и восточного ветра (!) в древнеримской мифологии.

25

Из первой повести ясно, что двойная планета Сен-Круа/Сент-Анн находится примерно в двадцати световых годах от Земли. Интересно, что в этой зоне действительно обнаружена потенциально пригодная для жизни система – Gliese 581 в созвездии Весов.

26

В пенталогии «Книги Нового Солнца» описаны два класса аналогичных существ – наделенные самостоятельной личностью фантомы, проецируемые в мозг собеседника (эйдолоны) или создаваемые физически ad hoc, с тем чтобы вернуться в первоначальное неструктурированное состояние, когда ментальный контроль разработчика ослабевает или вовсе утрачивается (аквасторы). Последний термин восходит к алхимическим работам Парацельса. Однако более точное соответствие аквасторам Урд и Старому Мудрецу Сент-Анн имеется в тибетской мистической традиции, где фигурируют материализованные усилием воли просветленного учителя мыслеформы – тульпа (sprul-pa), создаваемые для иллюстрации тех или иных аспектов (как правило, помех и препятствий) на пути ученика к постижению доктрин буддизма. Исследователь искусственного интеллекта Марвин Мински использовал сходное понятие «агентов мышления» в своих работах по нейроинформатике.

27

Ср. вновь название пенталогии.

28

В пенталогии «Книги Нового Солнца» упоминается аналогичное животное – альзабо: медведеподобный, покрытый толстым красным мехом пожиратель падали, обитающий преимущественно в гористой местности. Особенно лакомы для него мертвые тела людей, которые он способен выкапывать из свежих могил. Пожрав их, альзабо на время обретает не только способность мыслить и связно говорить, но даже некоторые черты личности умершего.

29

Ср. примеч. 25. Очевидно, при четном числе фигурантов группы Детей Тени среди них всегда имеются аквасторы. Сами же Дети Тени и раса, к которой относятся жители холмов и болот, напоминают оборотней-ингуми с Зеленой планеты из «Книг Короткого Солнца».

30

Аналогичная концепция времени видений имеется в мифах австралийских аборигенов (но в целом обычаи аннезийцев вызывают скорее ассоциации с друидическими практиками языческой Европы).

31

Вымышленная псевдофранцузская провинция, в которой происходит действие цикла фантастических романов американского писателя Джеймса Бранча Кейбелла (1879–1958). В дни детства Джина Вулфа этот автор был весьма популярен, а после Второй мировой войны оказал немалое воздействие на стилистику первых книг субжанра Умирающей Земли, к которому относится пенталогия «Книги Нового Солнца». Из более чем 3 тыс. документов, составляющих творческое наследие Кейбелла, лишь небольшая часть опубликована.

32

Здесь, вероятно, говорится о Техасе, где учился, работал и долго жил сам Джин Вулф. Название этого штата образовано от старокаддоанского слова táysha → texia – «друг». Техас в Средние века был населен множеством враждовавших между собой индейских племен, и долгое время его территория оставалась столь же малопривлекательной для европейских колонистов, как равнины, болота и кустарниковые дебри Сент-Анн.

33

В оригинале произносится, естественно, так же, как фамилия автора и рассказчика первой повести – Вулф.

34

Ср. с функциями палача у главного героя пенталогии «Книги Нового Солнца» – Северьяна Хромого – и бичеванием торговцев в Иерусалимском храме.

35

Ср. известную притчу Чжуан-цзы о спящей бабочке.

36

Учитывая пристрастие аборигенов-оборотней к таким украшениям, поведение астронавтов довольно подозрительно.

37

На Земле французы называют так испанский департамент Ронсесвальес на французско-испанской границе. 15 августа 778 года в ущелье Ронсево произошла битва, описанная в знаменитой средневековой поэме «Песнь о Роланде».

38

Город и одноименная область в департаменте Нариньо на тихоокеанском побережье Колумбии, населенные в основном афроколумбийцами и индейцами.

39

Ирландия.

40

Ср. с уродством тети Жаннин и дочери французского губернатора из пьесы в первой повести.

41

Ср. с полным совпадением имен «отца» и «сына» из первой повести. Culot (франц.) – в одном из знач.: младший в роду, хронологически последний потомок (как Номер Пять в первой повести). Впрочем, более вероятен и в дальнейшем прямо озвучен вариант ее расшифровки через culottes – «короткие брюки»: семья Кюло занята пошивом и продажей одежды.

42

Абориген, туземец (франц.).

43

Ср. с греческим мотивом «искупительной жертвы» (например, в мифе о перстне Поликрата). Возможно и более мрачное истолкование: Робер Кюло-старший мог предположить, что в послевоенной неразберихе аборигены убили и подменили его сына. Это мнение подкрепляется тем, что несколькими абзацами выше Вулф указывает на визуальный возраст Робера Кюло-младшего: около 55 земных лет. Исходя из базовой хронологии пребывания человека на Сент-Анн, это подозрительно заниженное значение. Кроме того, технологии колонистов и достаток семьи Кюло в принципе позволяют регенерацию или трансплантацию утраченных ног (см. ниже историю с Золоходцем), но к этой операции почему-то не прибегли: может быть, причина в отторжении человеческих тканей аборигенской плотью? Ср. также уродство тети Жаннин и дочери французского губернатора из пьесы. Дополнительно надо учесть, что сквозная для романа тема двойственности/оборотничества часто находит метафорическое отражение именно в смене одежды, платья: ср. слова Пескоходца во второй повести: «Но вы сняли с себя эту личину, когда пошли мыться… мы украли ее у вас и с тех пор носим».

44

«Волшебное животное» («The Magic Animal») – название рассказа самого Джина Вулфа, написанного, впрочем, значительно позже, в 2007 г.

45

На Земле существует французский департамент с аналогичным названием, со столицей в Пуатье.

46

Время (лат.). Ср. слова Восточного Ветра во второй повести: «Река – это Время, и она оканчивается здесь, в священном месте под названием Океан».

47

В английском эта фамилия обычно возводится к старофранц. trenchant – «резкий, колкий, язвительный, острый». К той же корневой основе (старофранц. tranchier, «разрезать» > англ. trencher, «разделочная доска») можно возвести фамилию хозяина фермы из романа Гордона Уильямса «Осада фермы Тренчера» (1969), на котором основан фильм ужасов Сэма Пекинпы «Соломенные псы» (1971). Как фильм, так и роман показывают столкновение прибывшего в сельскую местность ученого с необразованными и агрессивными местными жителями, приводящее к обоюдному насилию и убийствам деревенских жителей. У Вулфа аборигены в целом представлены жертвами земных колонистов, но сохраняется вероятность уничтожения и подмены ими экипажа и пассажиров как минимум одного, первоначально высадившегося на Сент-Анн, звездолета.

48

Французская мелкая монетка, чеканившаяся в XIII–XVIII вв. Также жаргонное название 1/20 франка до перехода Франции на единую европейскую валюту.

49

Путешествие вверх по течению реки символически отражает перемещение в прошлое.

50

Вероятно, имеется в виду кураж первооткрывателя (Гутенберг переоткрыл для Европы книгопечатание).

51

Во второй повести это название употреблялось только болотными жителями.

52

Ср. слова Старого Мудреца во второй повести: «песня Старых Печалей, которую мы поем, когда Дерущаяся Ящерица стоит высоко в летнем небе и мы видим в ее хвосте маленький желтый самоцвет – наш старый дом».

53

Во второй повести это созвездие называется «Дитя Тени», и ярких звезд там только одна пара.

54

У автора именно так, в единственном числе.

55

Фелицид = котоубийство. Ср. также мотив черного кота в отрывках с офицером. В целом эта линия восходит к одноименной мистической новелле Эдгара Аллана По. Известно, что Вулф посещал в Нью-Йорке начальную школу, названную в честь этого писателя, и сохранил интерес к его творчеству.

56

Rougette (франц.) – букв. «краснинка». Аборигенское название и данная ранее Хагсмитом информация указывают на массовые убийства аннезийцев в этой местности.

57

Несомненно, что Марш, сам того не понимая, наблюдал аборигенов-оборотней Сент-Анн (но, видимо, не Детей Тени, чье базовое состояние представляется аналогичным грибковым спорам) в их исходном недифференцированном обличье, способном трансформироваться в любое иное.

58

Водяной буйвол.

59

Появление ворона опять отсылает к Эдгару Аллану По.

60

Очередная отсылка к Эдгару Аллану По («Маска Красной Смерти»).

61

Ср. эпиграф из св. Хуана де ла Круса ко второй повести.

62

Узник (разумеется, это и есть Джон Марш), среди прочего, намекает на бытующее в обществе каждой из планет-сестер (но на Сен-Круа в куда большей степени, чем на Сент-Анн) рабовладение. Причина, по которой высокоразвитые космические и биологические технологии сосуществуют с примитивной формой общественных отношений, остается не вполне ясной. Аналогичная ситуация обрисована уже применительно к Земле в одном из новых романов Джина Вулфа – «Домашний очаг» («Home Fires», 2010).

63

Марш в тюрьме выступает метафорическим двойником Номера Пятого в Сave Canem из первой повести (они, вероятно, даже заточены по соседству). Поскольку сроки предварительного заключения точно не определены, пребывание в одиночной камере можно уподобить загробному чистилищу в такой же мере, как детство и молодость Номера Пятого, от которых отец, по словам юноши, отгрызает все большие куски памяти, – нисхождению в подземное царство мертвых.

64

Следовательно, арестовали Марша в ночь, когда отец Номера Пятого пал от руки собственного сына, а точнее сказать, удалил старую свою копию – Номер Пять и его отец по существу являются одной и той же личностью; ср. также мотив низвержения Кроноса Зевсом во тьму Тартара; оскоплению Кроноса соответствует невозможность для Номера Пятого на следующие девять лет заниматься биологическими и генетическими экспериментами, рассеивать свою биологическую информацию = мужское семя: он ведь отбывал срок в лагере, а Мистер Миллион – еще более дальний предок Номера Пятого, выступающий аналогом Урана, – к таким экспериментам не был склонен.

65

Поскольку нигде не говорится о президентской республике на Сен-Круа, остается, опираясь на дальнейшее упоминание главы департамента, предположить в этом человеке президента Порт-Мимизонского университета.

66

Duclose (франц.) – «закрытый, замкнутый, полный, завершенный, скрытный». Это истолкование хорошо согласуется с ее дальнейшим поведением.

67

Ср. широко распространенное во множестве культур поверье о том, что обитатели потустороннего мира не отражаются в зеркале.

68

Ср. с описанием внешности жителей болот во второй повести, пустившихся в рейд за пленниками для ритуальной жертвы.

69

Аналогичная система регуляции общественных отношений и иерархии, восходящая к утопическому социализму, встречается еще у братьев Стругацких в романе «Град обреченный». Но к моменту написания «Пятой головы Цербера» Вулф, естественно, не мог быть знаком с этой книгой.

70

Описание внешности мадемуазель Этьен содержит черты, характерные для рода Вулфов из Cave Canem, а также подруги Номера Пятого Федрии (она тоже высокая, стройная, длинноногая, с фиалковыми глазами; далее, когда Федрия впервые возникает в повествовании, у нее сломана нога, и передвигается она, естественно, неуклюже, как будто ноги не очень хорошо сочетаются с остальным ее телом). Высокий рост и длинные ноги отличают также «девочек» тети Жаннин, одной из которых, по ее словам, воспользовался Отец для того, чтобы спроектировать Номера Пятого. Привычка Этьен мастурбировать со свечой и специфическая репутация дополнительно изобличают в ней проститутку, бывшую или настоящую. Таким образом, вероятно, что Этьен – биологическая мать Дэвида и Федрии, одетая в розовое гостья библиотеки Отца. Некоторое противоречие этой гипотезе можно усмотреть в ее молодом возрасте, но оно снимается, если предположить, что Этьен – либо аннезийка-полукровка, способная контролировать свой биологический возраст, либо особенно устойчивый аквастор, воплощенный и зафиксированный кем-то в Cave Canem, скорее всего, тетей Жаннин (та явно формулировала гипотезу Вейля не на пустом месте). В целом образ Этьен соответствует атмосфере классических романов эпохи европейского декаданса, особенно произведений Гюисманса и Марселя Пруста.

71

Cр. выше буквальное истолкование фамилии Дюклоз.

72

Еще одна замечательно архаичная черта общества Сен-Круа.

73

Инструкции человека в черном и вообще то, как обходятся с Маршем в тюрьме, напоминают знаменитый абсурдистский роман Франца Кафки «Процесс» (1914–1915). У Кафки тема бессмысленной жестокости бюрократического аппарата поднимается еще в «Замке» (1926) и особенно в рассказе «В исправительной колонии» (1919). Интересно в этом контексте, что корабли, которыми прибывали на Сент-Анн англофонные колонисты после гражданской войны, не имели собственных имен, а носили только номера, как тюремные камеры (см. свидетельство Мэри Блант). Это очень типично именно для транспорта пенитенциарной системы; такой исправительной колонией и могла быть Сент-Анн в то время.

74

Тухлятина (франц.).

75

В европейской и американской научных иерархиях ранг доктора философии соответствует одновременно кандидату и доктору наук.

76

В 1773 г. волнения в Бостоне («бостонское чаепитие») спровоцировали войну за независимость США.

77

Эта английская мера крепости алкогольных напитков соответствует 57,15 об.% чистого этилового спирта, то есть напиток разбавляется водой в конечном соотношении 4:3. Изначально эта мера происходит от практики поддерживать ромом горение пороха. При таком соотношении поджиг пороха еще возможен.

78

Первый, но не последний намек на гомосексуальные предпочтения Марша. Не потому ли вырезаны из дневника первые три страницы, что кто-то (а может быть, даже и сам Марш?) счел их порнографическими в смысле однополой любви? Из второй повести также известно, что после «снятия завесы» с мира Сент-Анн характеристической чертой внешности аборигенов-оборотней стал зеленый оттенок радужки. Следовательно, аборигеном является и мальчишка V. R. T. Здесь V. и T. однозначно расшифровываются как Виктор Тренчард, а R. ни разу явно не раскрывается, но может быть раскодировано как Рой (гэльск. «рыжий»): у рыжеволосого отца V. R. T. это имя стоит первым, кроме того, отца самого Джина Вулфа тоже звали Рой, и он был ирландцем, как и (по предположению Марша) Тренчард-старший.

79

Будь осторожен… француз! (франц.)

80

На Земле существует французский город с аналогичным названием. Он расположен в департаменте Верхней Марны в области Шампань-Арденны. В 1775 г. Сен-Дизье на две трети выгорел в страшном пожаре, но его инопланетный аналог, по всей видимости, пострадал не от естественного пожара, а вследствие гражданской войны на Сент-Анн – правда, точный способ уничтожения города неясен. «Испепелен» – может означать как атомную бомбардировку, так и лазерно-орбитальную. В любом случае очевидно, что Сен-Дизье выступает на Сент-Анн эквивалентом Хиросимы и Нагасаки.

81

Одновременное пребывание недоверчивого Марша и Тренчарда-младшего в песчаной яме зеркалирует вынужденный спуск Восточного Ветра к Пескоходцу во второй повести. После того как их обоих подняли из ямы, а высадка «расколдованного» Детьми Тени корабля землян прервала жертвоприношение, личности Восточного Ветра и Пескоходца поменялись местами: мрачное знамение дальнейшей судьбы исследователя. Дополнительное подтверждение находим в том, что Восточный Ветер был кастрирован и не мог стать предком Тренчарда.

82

Уиндмиллский холм, или Уиндмилл-Хилл, – стоянка каменного века, раскопанная в английском графстве Уилтшир, занимает площадь около 9 га и была спорадически обитаема по крайней мере в 3800 до 3300 г. до н. э. Принадлежала одноименной аграрной культуре первобытных людей. Максимальная толщина культурного слоя достигает 7 м.

83

Лез-Эзи, точнее, Лез-Эзи-де-Тайяк-Сирей, – местность во французском департаменте Дордонь, в Аквитании, где в 1868 г. были обнаружены первые скелеты кроманьонцев.

84

Исторический и культурный регион, включающий Лез-Эзи, изобилует пещерами и стоянками культур позднего палеолита.

85

Пещера с настенной живописью солютрейской культуры в испанской провинции Кантабрия.

86

Лабиринт изукрашенных рисунками людей каменного века пещер близ Монтиньяка, что в Перигоре. Во время написания романа авторство пещерной живописи Ласко приписывалось мадленской культуре, сегодня же их склонны относить к солютрейской культуре.

87

Ср. эпиграф из Сэмюэля Тейлора Кольриджа к первой повести.

88

Тренчард пытается дать способностям жены-аборигенки позитивистское объяснение, мотивируя их актерской игрой. Возможно, он не знал, что она способна к оборотничеству, а может быть, старался заговорить Маршу зубы.

89

Ранее Тренчард утверждал, что не является христианином и не придерживается христианских обрядов. Мадлен – имя одной из дочерей Джина Вулфа.

90

Это мнение ранее высказывали Номер Пять на уроке у Мистера Миллиона и Старый Мудрец в разговоре с Пескоходцем.

91

Сокр. от quod erat demonstrandum – что и требовалось доказать (лат.). Вся титулатура носит, по крайней мере в восприятии Марша, шутливый оттенок.

92

Constant – постоянный, неизменный (франц.).

93

На Земле существует город с аналогичным названием во французском департаменте Эна. Известен главным образом как место паломничества католиков: в местном кафедральном соборе находится копия Плата Вероники, также известного как Вуаль Вероники; впрочем, оно может быть даже и исходной версией реликвии, поскольку судьба ее начиная с XVII в. не вполне ясна, хотя плат, хранящийся в соборе Святого Петра в Ватикане, обычно считается подлинным, с оглядкой на длительные и успешные попытки католической церкви воспрепятствовать его археологическому исследованию. Как уже упоминалось, «вуаль» на английском и французском пишется Veil и произносится «Вейль».

94

Всего, следовательно, Марш должен был провести на Сент-Анн четыре года. В разговоре с Номером Пятым из первой новеллы он так же убежденно отрицает существование аборигенов, как в беседе со следователем Констаном – защищает эту точку зрения.

95

Hag – «старая карга».

96

Неясно, читал ли Констан вторую новеллу и намекает ли он на аквасторов. Если нет, то это, во всяком случае, делает за него Джин Вулф.

97

Сформулирован бельгийским палеонтологом Луи Долло в 1893 г.

98

«Панцирь» по-французски carapace, ср. одно из видений Номера Пятого в первой новелле: «…Попытавшись пролезть в нескольких местах, я заметил, что на каждой колонне вырезано слово – единственное, какое я мог потом вспомнить, было carapace…» Вероятно, цикл жизни аннезийских оборотней включал фазу, когда они, покрываясь своеобразным панцирем или коростой, теряли способность к самостоятельному перемещению и превращались обратно в недифференцированную материю, из которой первоначально произошли.

99

Опять навязчиво проступает мотив происхождения аборигенов Сент-Анн от звездолетчиков первой, доисторической волны человеческой колонизации Галактики. О семье Марша ничего больше не сообщается, кроме этого краткого воспоминания. Образ жизни маленького Марша (бедная семья, домик у реки, телесные наказания в школе, уроки письма с помощью перьев и чернил, без всякого использования компьютерной техники), однако скорее напоминает не ячейку земного общества периода дальних космических полетов, а… жизнь мальчишки Виктора Тренчарда, когда его мать-аборигенка была еще жива; кроме того, когда ранее в разговоре с Маршем речь зашла о том, как Виктор посещал начальную школу на Французском Причале, мальчик ударился в слезы, то есть воспоминания эти были ему крайне неприятны.

100

Ср. снова видение Номера Пятого: «Однажды мне приснилось, что я смотрю в мощеный двор, огороженный колоннами коринфского ордера… и что вместо камней двор вымощен погребальными табличками вроде тех, что вмурованы в полы некоторых старых французских церквей, а на каждой было мое имя и разные даты рождения и смерти».

101

Здесь речь идет, кстати, и о медведях-трупоедах Сент-Анн, способных на время имитировать личность своих жертв (аналогичный эпизод имеется в «Книгах Нового Солнца», где Северьян говорит с преследующим его альзабо), и о главном генетике-экспериментаторе цикла – Джине Вулфе-Отце.

102

Сторонники невмешательства государства в экономику, исходят из представлений об экономике как о саморегулирующейся системе с механизмами обратной связи. От франц. laissez-faire – «позвольте делать».

103

Весь внутренний монолог Марша резко контрастирует с представлениями о нем как о выходце с Земли и соответствует скорее тому, что могли бы мы ожидать от Виктора Тренчарда. Ср. также фразу в разговоре Пескоходца с Восточным Ветром из второй новеллы: «Ты и вправду не так уж на меня похож, к тому же у тебя нет усов и бороды». Если мать Тренчарда оказалась в Порт-Мимизоне, она могла попасть в бордель Джина Вулфа-Отца, это дополнительно объясняет, почему Марш (Тренчард?) подался туда.

104

Ср. характеристику Ветви Кедра Качаются из второй повести. Марш (Тренчард?) тут явно отождествляет ее со своей матерью.

105

Тренчард (Марш?) вспоминает оборванную фразу собрата по заточению: «Так погляди, куда…»

106

Действительно, до появления в книге Тренчарда (Марша?) ни разу не упоминалось, что аборигены близки человеку настолько, чтобы перекрестные браки стали возможны.

107

Марш впервые говорит о Сент-Анн как о своем родном мире. Впрочем, это все еще можно списать на умопомешательство вследствие сенсорной депривации.

108

Отсылка к циклу «Книги Нового Солнца», который написан и опубликован позже, но задуман, видимо, одновременно с «Пятой головой Цербера». Действие пенталогии происходит в очень далеком будущем, когда земное Солнце уже на грани гибели оттого, что черная дыра, внедренная в незапамятные времена в его сердцевину, пожирает звездное вещество.

109

Возможно, под огненными лисами (firefoxes) имеются в виду не только реальные звери, но и Дети Тени (Марш видит их следы у обглоданного скелета мула; Гнилушка, Foxfire, – одно из условных имен для участника ситуативно сформировавшейся тройки Детей Тени, а средневековая фольклорная ассоциация лис/лисьих призраков с такими эффектами биолюминесценции широко известна, но в английском первый элемент слова происходит, вероятно, от франц. faux – «фальшивка, подделка», что также вполне уместно по контексту).

110

Марш ранее отметил необычную физиологию застреленного им водяного буйвола и обратил особое внимание на слезы, вытекшие из его глаз в агонии. Это может быть как простой метафорой, так и намеком на оборотническую природу псевдокарабао – под его личиной мог скрываться абориген. Впрочем, с оглядкой на огромную массу животного вероятность такой трансформации невелика.

111

Во второй повести имеется аналогичный эпизод, когда Пескоходец ночует на ветке дерева и следит с него за медведем-трупоедом. Пристальное внимание Марша к деталям половой анатомии мальчишки дополнительно заставляет заподозрить в нем латентного гомосексуалиста.

112

Возможно, здесь авторское камео. Описание это, хотя и краткое, соответствует внешности и роду занятий Джина Вулфа в те годы.

113

Если Жаннин аннезийка, а такое впечатление складывается из текста (дополнительный ключ: Дитя Тени в одиночестве зовется Волком – Wolf, см. вторую новеллу), то ее «девочки» вполне могут быть аквасторами. В разговоре с Номером Пятым перед смертью сутенера Марш упоминает, что в Cave Canem ему показывали высоченную девушку-призрака, проходящую сквозь стены; Номер Пять приписывает это эффектам голографического проектора, но ведь истинным источником иллюзии мог быть и разум Жаннин.

114

Тетя Жаннин (франц.).

115

Анаграмма «Вейль».

116

В оригинале каламбур, основанный на созвучии.

117

Библейское имя, означает «бесплодный, иссохший».

118

Однако ранее Марш (Тренчард?) вспоминал о своем детстве на Сент-Анн!

119

Повторяющийся образ колючего кустарника и хищных птиц, возможно, восходит к «Божественной комедии» Данте, где в седьмом круге Ада в колючих кустарниках мучаются самоубийцы; ср. также сравнение Отца с ястребом-перепелятником. Самоубийство является единственно возможным способом принудительного обновления рода Вулфов из Cave Canem; даже его основатель совершил такой поступок, уничтожив свой органический мозг ради воссоздания нейронной копии в симуляторе Мистера Миллиона, а что говорить о последующих убийствах клонами своих отцов. Далее мотив самоубийства и/или ранения хищником становится основополагающим. Необходимо подчеркнуть, что, коль скоро Марш счел необходимым извиниться перед возможным читателем путевого дневника за неразборчивость записей, его исходный почерк, каким сделаны были записи до травмы руки, с очевидностью не был так уж коряв, как он пытается убедить следователя и нас в тюремных отрывках. Запись о сорокопуте, очевидно, первая из сделанных Виктором Тренчардом в экспедиции собственноручно. Интересно, что как минимум несколько следующих страниц тоже исписаны, так что дневник юноша вел довольно долго.

120

Это противоречит тому, что сообщалось о нем раньше.

121

Под этими незнакомцами могут пониматься либо антропологи и археологи, занятые раскопками старых захоронений, и в таком случае Марш сомневается в целесообразности собственной профессии, либо же медведи-трупоеды (как ранее указывалось, есть основания полагать, что они способны на время уподобиться людям).

122

Именно о таких похоронах бредит полубезумный Марш (Тренчард?) в тюрьме. Возможно, потому, что в действительности это его желание уже исполнилось?

123

Эти привычки вполне аборигенские. Кроме того, раньше за Маршем не водилось таких охотничих умений, да и рыбу голыми руками он не ловил, – но этим занимался Виктор Тренчард.

124

Марш впервые называет ее «своей».

125

Разумеется, отсылка к знаменитой сказке Шарля Перро «Кот в сапогах». Интересно, что по-французски она полностью называется «Le Maître Chat, ou Le Chat Botté», ср. сквозное обращение «мэтр» к персонажам первой и частично третьей новелл. Коль скоро кошка умеет говорить, то это, без сомнений, та самая аннезийка-оборотень, с которой, как подозревал Марш, сошелся мальчишка. Остается непонятным, зачем Тренчард, приняв обличье Марша, ее убил.

126

Устаревший археологический термин, означавший во французской антропологической традиции XIX в. орудия древних людей эпохи, предположительно предшествовавшей палеолиту, в настоящее время не употребляется, поскольку доказано естественное происхождение; такие камни, по мнению сторонников данной теории, собирались и использовались людьми в качестве инструментов, предварительно пройдя небольшую обработку или вовсе без таковой. На допросе узник заявляет, что пытался убедить ученых университета в Ронсево в допалеолитическом характере аннезийской первобытной культуры, но не преуспел. Стоит вспомнить также, что аналогичные «артефакты» Тренчард и его отец, если верить запискам Марша, собирали в Глуши и продавали доверчивым туристам.

Content

Джин Вулф
Пятая голова Цербера

Пятая голова Цербера

История, записанная Дж. В. Маршем

V. R. T

Госпожа Блант

Интервью с мальчиком

Замечание переводчика

Примечания