Эми Хармон

Потерянные сердца

Посвящается моему мужу, прямому потомку настоящего Джона Лоури, и вождю Вашаки, который предсказывал, что о нем будут писать книги

Оригинальное название: Where the lost wander

Text Copyright © 2020 by Amy Sutorius Harmon

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing,

www.apub.com in collaboration with Synopsis Literary Agency.

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Пролог

Наоми

КОЛЕСО РАЗВАЛИЛОСЬ. С тех пор как мы отправились в путь в мае, это случалось уже не раз: то ось отвалится, то обод треснет. Но сейчас перед нами лежит долгий путь через сухую землю, где нельзя даже дать животным попастись, – не лучшее место для стоянки. Однако выбора у нас не было. Папа и мой брат Уоррен уже много часов возятся с колесом, а мистер Бингам помогает им. Уиллу и Уэббу велено высматривать Уайатта и Джона, но стоит ясный, солнечный и теплый день, так что мальчишки играют в прятки среди камней и колючих кустиков шалфея, гоняясь друг за другом. Я им не мешаю. У меня нет сил, чтобы ругаться или искать им занятие получше. Уилл держит в руках лук – подарок Джона. Я смотрю, как мой братец целится в воображаемого врага. Стрела срывается с тетивы, свистит в воздухе и летит куда-то вниз, в овраг. Уилл уверенно и метко выпускает еще несколько стрел, а потом ныряет за очередной каменистый выступ. Уэбб следует за ним по пятам, как верный щенок, с нетерпением ожидая своей очереди. В последние несколько недель почти все время светило солнце. Я бы не отказалась от прохладного ветерка или даже снежных хлопьев, которые можно поймать языком, хотя зима совсем не подходит для путешествия в повозках.

Младенцы тоже не подходят, но прямо сейчас Элси, жена Гомера Бингама, рожает, лежа в своей повозке, пока мужчины пытаются починить нашу. Караван ушел вперед. Нас обещали подождать у ручьев, до которых якобы всего день пути, нужно только догнать остальных по колее. Но мы и так уже на добрую милю отошли от основной колеи: прошлым вечером пришлось свернуть с дороги, чтобы найти воду и пастбище. Вот тогда-то у папы сломалось колесо, а Элси Бингам объявила, что ни шагу больше не сможет пройти. Ей все равно придется идти дальше. Не сегодня, но завтра точно. Придется снова перебираться через перевалы и переправляться через реки. Когда мама родила малыша Ульфа, она уже на следующий день была на ногах.

Я молилась, чтобы Бог послал мне сестренку. Как же я молилась! У мамы и так уже было четыре сына, а я не смогу оставаться с ней всегда. Мне двадцать, я уже успела выйти замуж и овдоветь, к тому же, когда мы доберемся до Калифорнии, я займусь собственными планами. Маме нужна была еще одна дочь – те, что умерли в младенчестве, не считаются, – чтобы помогать по хозяйству, когда я не смогу этого делать. Увы, мои молитвы не были услышаны: Господь послал маме еще одного сына, а мне еще одного брата. Но я недолго предавалась разочарованию. Стоило мне увидеть малыша Ульфа, который корчился, заливался плачем и боролся за каждый вдох, и я приняла его. Это был мой ребенок. Наш. Часть семьи.

– Он так похож на тебя в детстве, Наоми! – воскликнула мама. – А что, он вполне мог бы сойти за твоего собственного ребенка.

Мне и впрямь с самого начала казалось, что это мой сын, но, лишившись мужа, обремененная заботами о братьях, я не задумывалась о том, когда сама заведу малышей. Однако мама говорит, что уже много лет видит во сне моих детей.

Маме снятся очень яркие сны. Папа говорит, что это видения, как у Иосифа в Библии, того самого, что носил разноцветный плащ и был продан в рабство в Египет. Отец даже купил маме плащ как у Иосифа – из овечьей шерсти, раскрашенной в разные цвета и сотканной в единое полотно, – чтобы ей было что надеть по пути на Запад. Та пожурила его за лишние траты, но явно была рада.

Погода стоит жаркая, но мама по-прежнему не снимает плащ. Ей все время холодно, а малыш Ульф вечно голоден. Она говорит, что ее старое изношенное тело не готово было выкармливать еще одного ребенка. Но Господь рассудил иначе. Господь и наш папа. Я сказала отцу, что пора бы оставить маму в покое. Я искренне хотела промолчать, но иногда стоит мне что-то подумать, и слова сами срываются с губ. Папа до сих пор меня не простил, а мама страшно ругалась:

– Наоми Мэй, если я захочу, чтобы мой муж оставил меня в покое, мне ничто не мешает самой ему об этом сообщить!

– Я знаю, мам. Ты всегда говоришь что думаешь. Я вся в тебя.

Это ее рассмешило.

До меня доносится голос мамы. Она говорит бедняжке Элси Бингам, чтобы та встала на колени. Я прячу в сумочку блокнот в кожаном переплете и карандаш, беру Ульфа и несу его к Герте, нашей козе, которая пасется вместе с выпряженными из повозок волами. Мама попросила меня забрать малыша: его плач нервировал Элси, да и места мало. Трава вокруг дороги редкая, и все, что здесь росло, уже съедено под корешок. Между камней пробивается ленивый родничок. Животные столпились вокруг него.

Я дергаю Герту за вымя, но та даже не поднимает головы от мелкой лужицы, из которой пьет. Я ловлю в ладонь теплую струйку молока, обтираю им вымя, а потом подношу Ульфа к козе, чтобы его голодные, изогнутые в форме лука губки обхватили сосок. Если присесть и положить малыша к себе на колени, можно доить животное и кормить ребенка одновременно. Со временем я успела приловчиться, а Герта привыкла и уже не пытается убежать. Я никогда раньше не встречала таких покладистых коз; обычно они возмущенно вопят, точно израильтяне, когда Моисей уничтожил их золотого тельца.

Герта блеет, чем сбивает меня с толку. Я замираю. Звук повторяется. Это не Герта.

– Элси родила, – говорю я малышу Ульфу.

Тот смотрит на меня снизу вверх. Мама говорит, что со временем его глаза станут такими же зелеными, как у меня.

– Слава богу, – выдыхаю я.

Моим словам вторит мистер Бингам.

– Слава богу! – гремит его голос.

Мужчины выпрямляются, забыв про сломанное колесо. Папа издает торжествующий возглас и хлопает мистера Бингама по спине, радуясь за него и бедняжку Элси. До меня доносится еще один клич. Я не обращаю внимания – меня отвлекает малыш, который вертится у меня на коленях, и мысли о новом младенце, только что пришедшем в мир. Наверное, это Уэбб и Уилл присоединились к общему ликованию. Стоит мне подумать об этом, как я встревоженно вскидываю взгляд. Нет, звуки не похожи на голоса моих братьев. Кругом холмы, овраги и валуны – множество мест, где можно спрятаться. Из-за ближайшего утеса возникают индейцы верхом на лошадях – вооруженные копьями, украшенные перьями – и обрушиваются на нас. Один из воинов окровавленными руками зажимает рану на животе, из которой торчит стрела. Я цепенею, не веря своим глазам. Не мог ли Уилл случайно его подстрелить?

Герта вырывается и убегает. Я успеваю заметить, что молоко продолжает капать из вымени, оставляя влажные следы на сухой земле. Волы тоже разбегаются, а я не могу пошевелиться. У меня на глазах индейцы набрасываются на папу, Уоррена и мистера Бингама. Взъерошенные, с закатанными рукавами и пыльными потными лицами, мужчины успевают лишь растерянно уставиться на налетчиков. Отец падает, даже не вскрикнув, Уоррен пятится, протестующе выставив перед собой руки. Мистер Бингам пытается прикрыть голову, но безуспешно: дубинка с жутковатым звуком разбивает ему лицо, и он падает ничком в придорожные кусты.

Я прижимаю Ульфа к груди, застыв с разинутым ртом. Передо мной вырастает воин. Его волосы развеваются, обнаженный торс блестит, а рука сжимает дубинку. Я хочу зажмуриться и зажать себе уши, но оцепенение не позволяет мне этого сделать. Я могу лишь смотреть прямо на него. Он издает яростный вопль и заносит дубинку. Я слышу, как меня зовет мама: «Наоми! НА-О-МИ!» Но последний слог резко обрывается.

Меня сковал лед, но уши горят огнем: каждый крик боли и каждый победный клич достигают моих барабанных перепонок и отзываются многократным эхом. Воин пытается вырвать у меня Ульфа, но я не отпускаю – не потому что сильная, просто руки окаменели от ужаса. Я не могу отвести взгляд от своего палача. Тот что-то говорит, но для меня его речь лишь набор бессмысленных звуков. Я продолжаю смотреть. Воин заносит дубинку над моей головой. Я прижимаюсь щекой к кудрявой макушке Ульфа. Тупой безболезненный удар оглушает и ослепляет меня.

Время ускоряется и вновь замедляется. Мое собственное дыхание отдается у меня в ушах. Я чувствую, как прижимаю к груди Ульфа и в то же время будто поднимаюсь над собственным телом и откуда-то сверху вижу последствия резни. Папа и Уоррен. Мистер Бингам. Индеец со стрелой в животе тоже мертв. Разноцветные перья трепещут под мирным синим небом. Это и впрямь стрела Уилла. Теперь я в этом уверена, но я нигде не вижу ни его самого, ни Уэбба.

Мертвого индейца закидывают на спину лошади. Мрачные лица его спутников искажены гневом. Они ничего не берут из повозок: ни муку, ни сахар, ни бекон. Не берут и волов, которые остаются мирными даже посреди резни. Но остальных животных индейцы уводят с собой. И меня. Меня и малыша Ульфа. Повозки они сжигают.

Усилием воли я пытаюсь подняться ввысь, к небу, где меня ждут мама, папа и Уоррен. Некоторое время я провожу в блаженном забытьи, в полупрозрачном бреду. Но я не умерла. Я иду вперед, по-прежнему держа Ульфа на руках. Что-то дергает и тянет меня вниз, сокращая расстояние между моим парящим сознанием и шагающим телом. Натяжение усиливается, и я понимаю, что у меня на шее веревка. Веревка натягивается, когда я спотыкаюсь, и снова ослабевает, стоит мне выпрямиться. На негнущихся ногах я бреду следом за пегим пони. Пятна на его крупе напоминают кровь, которая пропитала парусиновые стены повозки Бингамов. Как же много было крови! И криков. Крики, вопли… А потом тишина.

Сейчас тоже тихо, и я не знаю, как долго иду в этом странном полузабытьи, глядя перед собой невидящим взглядом, прячась от осознания происходящего. Внезапно накатывает жуткая тошнота. Она застает меня врасплох. Я падаю на колени, и каша, которую я съела на завтрак много часов назад, оказывается на земле. Травинки, над которыми я наклонилась, щекочут мне лицо. Ульф заходится плачем. Веревка у меня на шее натягивается, и перед глазами все плывет. Чья-то рука хватает меня за косу, заставляя приподняться. Индейцы начинают спорить между собой, выхватив оружие. Ульф все кричит не умолкая. Я прижимаю его к груди, трусь щекой о его щечку и говорю ему на ухо:

– Тише, Ульф.

Звук моего голоса пугает нас обоих. Я не знаю, почему до сих пор жива. И почему жив Ульф. Моя кожа горит в ожидании боли. Я готовлюсь к тому, что в любую секунду мне рассекут лоб клинком. Этого не происходит. Я поднимаю взгляд на ближайшего индейца. Тот с шипением подносит кончик ножа к моему лицу, чуть ниже правого глаза. Я чувствую боль от укола. Из ранки выступает кровь. Тяжелая капля медленно ползет вниз по щеке. Его спутники улюлюкают, и эти крики заглушают плач Ульфа. Я вскакиваю на ноги и пытаюсь бежать, но веревка на шее дергает меня назад, и я падаю в собственную рвоту.

Человек, который порезал мне щеку, снова запрыгивает на лошадь. Мы продолжаем путь. Теперь с высоты за мной наблюдает лишь мой собственный страх, сама же я проваливаюсь в милосердное оцепенение. Ни мыслей, ни боли. Я по-прежнему держу брата на руках, а где-то там, у меня за спиной, вместе с дымом горящих повозок растворяется в небе вся моя жизнь.

Май 1853

1. Сент-Джозеф, Миссури

Джон

ОНА СИДИТ НА КРАЕШКЕ бочки прямо посреди широкой улицы – желтое платье и белая шляпка придают ей сходство с цветком – и наблюдает за толпой прохожих. Все куда-то торопятся, пыльные и недовольные, а она сидит, чинно выпрямив спину, сложив руки на коленях, и смотрит на всех, как будто ей самой спешить некуда. Может, ей велено стеречь содержимое бочки. Впрочем, нет, я припоминаю, что бочка стояла здесь и вчера, и позавчера, и уверен, что в ней ничего нет.

У меня на голове новая шляпа, а на ногах новые сапоги. В руках я несу стопку холщовых рубашек и штанов, которые затолкаю в седельные сумки в довесок к кофейным зернам, табаку и бусинам, они пригодятся мне на пути в Форт-Кирни. Возможно, меня привлекает яркий цвет ее платья или женственная фигура, или просто дело в том, что она единственная сидит неподвижно посреди спешащей толпы. Так или иначе, я замираю, заинтригованно наблюдая за ней и перекладывая свою ношу из руки в руку.

Через несколько мгновений ее взгляд останавливается на мне. Я не отвожу глаз – не из гордости или высокомерия, хотя знаю, что отца, к примеру, раздражает мой прямой взгляд. Но я уставился на нее просто из чувства самосохранения: мне важно понять, с кем я имею дело. Она, похоже, удивляется, что я продолжаю смотреть. Потом улыбается. Эта приветственная улыбка и красивые губы приводят меня в замешательство, и я отвожу взгляд. И тут же хмурюсь, осознав, что сделал. Я позволил ей сбить меня с толку, смутился, точно Котелок, мой мамонтовый осел. Я тут же вновь поднимаю взгляд. Шея горит, в груди становится тесно. Она спрыгивает с бочки и идет ко мне. Я слежу за ее приближением. Мне нравится грация ее движений, упрямый подбородок, но я знаю, что любуюсь впустую. Вероятно, она просто пройдет мимо, прошуршав юбками и похлопав ресницами, намеренно проявляя безразличие, как свойственно большинству красивых женщин. Но нет, она останавливается прямо передо мной и протягивает руку, продолжая улыбаться и спокойно смотреть на меня без малейшего кокетства.

– Здравствуйте. Я Наоми Мэй. Мой папа купил мулов у вашего отца, мистера Джона Лоури. Или вас обоих зовут Джон Лоури? Кажется, папа что-то такое говорил.

Ее ладонь перепачкана, кончики пальцев черные, а ногти короткие, как у меня. Грязная рука совсем не сочетается с ее аккуратным нарядом и светлой кожей. Она замечает, как я смотрю на ее пальцы, и слегка морщится. Закусывает губу, будто расстроена, что я заметил, но руку не убирает. Я не принимаю рукопожатие и не отвечаю на вопросы. Вместо этого я приподнимаю шляпу свободной рукой, чтобы приветствовать даму, но не касаясь ее.

– Мэм.

Она продолжает улыбаться, но руку опускает. У нее удивительно зеленые глаза, россыпь коричневых веснушек покрывает щеки и нос. Красивый прямой нос приятной формы. Да и все в ней приятно глазу. Мне хочется провести пальцем по собственному носу и нащупать горбинку на переносице. Я тут же чувствую себя глупо. С чего вдруг мне сравнивать себя с хрупкой белокожей женщиной? Мы молча рассматриваем друг друга, и я вдруг осознаю, что не помню, о чем она спрашивала и что говорила. Кажется, я даже собственное имя успел забыть.

– Вы ведь мистер Лоури, верно? – помедлив, мягко уточняет она, будто услышав мои мысли.

Потом до меня доходит, что она просто повторила вопрос.

– Э-э, да, мэм.

Я снова приподнимаю шляпу, извинившись, делаю шаг в сторону и удаляюсь. С губ срывается тихое ругательство. Оно словно покалывает язык, но я сглатываю и иду дальше. Я мужчина, мне свойственно обращать внимание на хорошеньких женщин. Тут нечего стыдиться и не о чем задумываться. Но она не просто хорошенькая. Она меня заинтересовала. Мне хочется оглянуться.

Сегодня в Сент-Джозефе царит суета. Стоит весна, караваны переселенцев готовятся отправиться на Запад. За прошедшие две недели мой отец продал больше мулов, чем за всю прошлую весну. Все хотят купить мулов Лоури, но мы уже распродали своих и за тех, что продаем сейчас, с которыми мы не работали, а просто выкупили, не отвечаем. Отец сразу говорит покупателям, что это не мулы Лоури, и отдает их дешевле. Интересно, какие животные достались ее отцу: наши или совсем зеленые, только что купленные с рук? Она знает, кто я такой, хотя я ее никогда раньше не видел. Я бы запомнил.

Я оглядываюсь. Ничего не могу с собой поделать. Она смотрит на меня, чуть наклонив набок голову в шляпке, сцепив руки перед собой и прижав их к подолу слегка выцветшего желтого платья. Она снова улыбается, точно ее вовсе не расстроило, что я отказался с ней разговаривать. Да и с чего ей расстраиваться? По мне и так видно, что она меня заинтересовала. Я чувствую себя последним болваном.

Она так и стоит посреди улицы. Вокруг нее куда-то торопятся прохожие, повозки и лошади, мужчины таскают мешки с мукой, женщины водят за собой детей. Она знает мое имя, и это почему-то меня тревожит, несмотря на то, что меня с самого детства зовут Джоном Лоури. Меня назвали в честь отца, тоже Джона Лоури, хотя он меня стыдится. Или, может, ему стыдно за себя. Не знаю. Его жена, Дженни, всегда называет меня Джон Лоури – не Джон и не Джонни, – чтобы почаще напоминать нам обоим, кто я такой. В племени моей матери меня называли Две Ноги. Одной ногой в мире белых, другой – в мире пауни. Но я не разделился пополам, не освоился в обоих мирах. Нет, я остался чужим и тут, и там.

Мать дергает меня за волосы, исступленно, яростно, с неожиданной жестокостью. Я кричу, и она падает на колени, опустив голову. Ровный пробор между ее косами – словно дорога, ведущая вниз. Я касаюсь этой линии, чтобы напомнить матери, что я все еще здесь. Из ее груди вырывается тихий вой, как будто я причиняю ей боль.

– Джон Лоури, – говорит мама и хлопает ладонями по деревянным половицам, словно подчеркивая свои слова.

Белая женщина комкает в руках фартук, а мужчина, сидящий у очага, молчит.

– Джон Лоури. Сын. Джон Лоури, – настаивает моя мать, а я не понимаю, что она пытается этим сказать.

Мне немного знаком язык белых. Мама берет меня с собой, когда ходит на работу к ним в дома и на фермы.

– Сын жить здесь, – решительно требует она.

– Мэри! – восклицает белая женщина и тянет к ней руки.

Я не раз слышал, как другие тоже называли ее Мэри. Мама мотает головой и стонет, повторяя свое имя на языке пауни. Она снова встает и дергает меня за волосы, прямо как детвора в деревне. У меня кудри – у пауни таких не бывает. Я ненавижу свои волосы, но мама никогда раньше так не делала.

– Белый ребенок, – говорит она. – Джон Лоури. Сын. – Мать указывает на моего отца. – Сын.

Я прогоняю эти воспоминания и открываю дверь в лавку отца, больше не оглядываясь, чтобы проверить, осталась ли девушка стоять посреди улицы. В передней части магазина мой отец торгует снаряжением – всем, что необходимо, чтобы запрячь животных в повозку, а на заднем дворе – мулами. Там сооружены загоны и стойла, а на соседней улице стоит двухэтажный дощатый дом – владения Дженни. Мой отец сумел разбогатеть с тех пор, как прибыл в Сент-Джо[1] с одним ослом, двумя кобылами, тремя детьми и женой, которая была против переезда.

Дженни могла бы выгнать меня. И мою мать тоже. Но она этого не сделала. Я был никому не нужен: ни маминому племени, ни народу отца. Но в доме Дженни меня не презирали, не били и не морили голодом. Она заботилась о нас. О нем. И продолжает заботиться. В хозяйстве все налажено, на столе всегда ждет еда. Отец, в свою очередь, тоже заботится о ней: дает пропитание и кров, принимает решения. Впрочем, точно так же он заботится о мулах и кобылах. Осмелюсь предположить, что они ему больше по нраву. Отец никогда не бывал с нами жесток, ни разу не поднял руку ни на меня, ни на семью, однако он холоден и молчалив. Раньше я его боялся и старался всегда следить за ним, чтобы держаться на расстоянии.

Я обнаруживаю, что отец один в лавке. Это редкость. Он предпочитает работать с животными. Лерой Перкинс торгует снаряжением, а мы с отцом продаем мулов. На время моего отсутствия ему придется нанять нового помощника. Я буду скучать по лавке. В загонах пахнет хаосом – по́том и лошадьми, пылью и навозом, а здесь – порядком, выделанной кожей, маслом и железом. Я втягиваю носом этот чистый аромат и задерживаю дыхание. На выдохе с моих губ срывается вопрос:

– Ты продал мулов человеку по фамилии Мэй?

Отец поднимает на меня нечитаемый взгляд. Мне знакомо это выражение лица. Он думает. У моего отца голубые глаза и красные щеки. В детстве он казался мне огромным, хотя теперь я такого же роста. И такого же телосложения: высокий, широкоплечий, узкобедрый, с длинными ногами, большими ступнями и крепкими руками. Мне не достались его льдистые глаза и соломенные – теперь уже седые – волосы, но двигаюсь я так же, как он. Та же походка. Та же осанка. Я научился быть похожим на него или, может, с самого начала был на него похож. Теперь я уже не боюсь его. Я просто устал жить в его тени.

– С ним, возможно, была дочь, – добавляю я, стараясь, чтобы мое лицо ничего не выдало.

Но, боюсь, отца не проведешь. Его напряженно наморщенный лоб разглаживается.

– Уильям Мэй. С ним была вся его семья. Куча детей, некоторые взрослые, другие помладше, и жена, судя по всему, ждет еще одного.

Я молчу, думая о Наоми Мэй, ее желтом платье, зеленых глазах и веснушках на переносице.

– А что? – отрывисто спрашивает отец, будто ждет дурных вестей.

– Хорошие ему достались мулы?

– Не наши. Но хорошо сочетаются друг с другом. Надежные, привычные к повозкам и людям. Повозки у него тянут волы. Мулов он купил на всякий случай. Бо́льшую часть времени на них будут ехать верхом или перевозить мелкие грузы.

Я киваю, удовлетворенный таким ответом.

– Теперь я вспомнил его дочь. Блестящие глаза. Задает много вопросов. – Отец снова поднимает взгляд на меня. – Хорошенькая.

Я фыркаю, изображая безразличие. Мы с отцом никогда не обсуждаем женщин и вообще не тратим время на пустую болтовню. Обычно мы говорим только о мулах – на этом все. Поэтому меня удивляет это неожиданное замечание.

– Они пойдут с караваном Эбботта, так что ты сможешь присмотреть… за мулами. Раз они тебя так тревожат, – добавляет он.

Я киваю, стараясь не выдать свое волнение. Грант Эбботт, брат Дженни, считает себя траппером[2], хотя занимался охотой совсем недолго. В сорок девятом он отправился в Калифорнию, но разбогатеть так и не сумел. Он уже три раза бывал в Орегоне и наконец решил, что сопровождать переселенцев выгоднее, чем промышлять охотой и золотоискательством. К тому же этот малый просто не способен сидеть на месте. Он уговорил меня отправиться с ним в Форт-Кирни, по ту сторону реки Платт. Я уже раз десять перегонял туда мулов. Всякий раз я думал, не продолжить ли мне путь на Запад, и всякий раз возвращался в Сент-Джо к отцу.

Если я иду с караваном, мне не нужно нанимать помощника, а Грант Эбботт заплатит мне за помощь в охране и других делах, да и несколько лишних мулов могут быть полезны. С большим караваном всегда проще и безопаснее, хотя двигаться приходится намного медленнее. Я всегда обходился без неприятностей. Я хорошо управляюсь с животными, ни к кому не лезу, хорошо работаю. Я простой погонщик мулов, а мой слегка необычный вид, как правило, никого не смущает. Только однажды меня обозвал «грязным краснокожим» человек, который сам никогда не мылся. Но через два дня он умер от холеры, потому что поленился подняться выше по течению за чистой водой.

– Ты готов? – спрашивает отец, хотя и так знает, что я готов.

Мулы, которых заказал капитан Демпси, уже стоят в отдельном загоне, чтобы их случайно не продали. Они навьючены и накормлены, а грузы, которые они повезут, в том числе мое снаряжение, уже собраны. Я показываю свою ношу:

– Мне осталось только это отнести. Рубашки и штаны. Пойдут на обмен.

– Холстина намного удобнее замши, – соглашается отец. Он сегодня удивительно разговорчив, я уже не знаю, что и думать. – Дженни просила напомнить тебе, чтобы ты зашел домой постричься, – добавляет он.

– Прямо сейчас схожу к ней, – покладисто отвечаю я.

Дженни никогда не забывает о подобных вещах. Когда у меня слишком отрастают волосы, я становлюсь больше похож на пауни, чем на сына мистера Лоури, и окружающих это настораживает. Поэтому я коротко стригусь и аккуратно причесываюсь. Я не носил длинные волосы с детства. Когда я только попал в дом к отцу, Дженни попыталась распутать мои колтуны, но в итоге просто их остригла. С тех пор мои кудри так и не отросли. Долгое время я был уверен, что они ушли вслед за моей матерью вместо меня.

Дженни предложила мне называть ее мамой, но я не могу. Я понимаю, что она просит об этом не из гордости или стыда. Просто всем нам удобнее, чтобы другие люди считали меня ее сыном. Дженни светлокожая, но глаза у нее карие, а волосы каштановые. Жители Сент-Джо думают, что я пошел в нее, а не в отца, хотя я намного смуглее. Ну или они просто предпочитают не задаваться такими вопросами. Девочки – мои единокровные сестры – унаследовали от отца цвет глаз, а волосы у них светлее, чем у Дженни. Я обращаюсь к ней по имени, когда рядом никого нет. При чужих людях я называю ее «мэм» или вообще никак. Для меня назвать ее матерью – это все равно что отречься от той девушки-пауни с тяжелыми косами и кривой улыбкой.

Моя мать отворачивается и уходит прочь, приказав мне остаться. Я бегу за ней. Ее худые руки решительно отталкивают меня. Лицо застыло, подбородок упрямо выпячен. Глаза яростно сверкают. Я много раз видел это выражение на ее лице и знаю, что она не уступит, но мне все равно. Я не отстаю. Мать хватает меня за спутанные волосы и снова подводит к мужчине, который выскочил из дома вслед за нами. Она показывает на него, затем на меня. И опять пытается уйти. Я все равно плетусь за ней, и тогда она садится, скрестив ноги, положив руки на колени и глядя прямо перед собой. Я устраиваюсь рядом. Так мы сидим всю ночь, пока моя мать притворяется, что не видит меня. Она больна. С каждым вдохом в ее груди что-то трещит, словно погремушка лекаря; кожа горячая на ощупь, но мама не жалуется. После того как она, несмотря на все просьбы, отказывается сойти с места или вернуться в дом, белый человек приносит нам одеяла. Утром я просыпаюсь под открытым небом. Мамин взгляд давно остановился, а тело остыло.

Белый человек уносит ее, а его жена ведет меня в дом. Внутри меня пустота: в груди, в голове, в глазах. Я не плачу, потому что внутри ничего нет. Я уверен, что мне все это снится. Две девочки с тонкими косичками, едва доходящими до плеч, пристально смотрят на меня. Они маленькие, младше меня, а глаза у них такие же голубые, как у белого мужчины, который унес мою мать. А вот белая женщина темноглаза и темноволоса, как я, хотя кожа у нее белая, как луна, а щеки розовые. Я предпочитаю смотреть на нее, а не на голубоглазых детей и надеюсь, что она успеет покормить меня до того, как я проснусь. У меня внутри пусто.

– Это индеец, мамочка? – спрашивает у белой женщины одна из девочек.

– Это мальчик, у которого нет семьи, Сара.

– Значит, мы станем его семьей?

У младшей девочки не хватает двух зубов, поэтому она шепелявит, но я легко ее понимаю. Я часто проводил время с белыми детьми.

– А как его зовут? – спрашивает беззубая малышка.

– Его зовут Джон Лоури, Хэтти, – отвечает белая женщина.

– Это не индейское имя, – морщится Сара. – Так зовут папу.

– Да. Просто он папин сын, – мягко объясняет женщина.

Я начинаю плакать. Из моего горла вырывается вой, и девочки зажимают уши. Младшая заходится плачем вместе со мной, и у меня внутри уже не пусто. Меня переполняют ужас и вода. Она льется у меня из глаз и изо рта.

– Ты вернешься, Джон? – спрашивает отец.

Он смотрит на учетную книгу, лежащую перед ним, но его рука, сжимающая карандаш, неподвижна. Я ничего не понимаю.

– Я буду где-то через час. А где Лерой? Ты хочешь, чтобы я помог на заднем дворе?

– Нет. Не сейчас. Я не об этом. Ты вернешься… в Сент-Джо?

Я сжимаюсь, услышав эти слова, точно он говорит, что не хочет, чтобы я возвращался. Но потом отец поднимает взгляд, и я вижу, как в его глазах, словно солнце на поверхности воды, блестит напряжение. Его лицо кажется бесстрастным, слова звучат безразлично, но в глазах плещутся переполняющие его чувства, и это сбивает меня с толку.

– Куда же я денусь? – говорю я.

Отец кивает, как будто ему достаточно такого ответа. Я решаю, что разговор окончен, и поворачиваюсь к двери, но он вдруг продолжает:

– Я бы понял, если бы ты решил не возвращаться. Мир большой. – Отец приподнимает руку, указывая на все, что находится к западу от широкой реки Миссури, которая протекает рядом с Сент-Джозефом. – Я слышал, что рядом с Форт-Кирни есть деревня пауни.

– Ты хочешь, чтобы я ушел жить к пауни? – Мой голос звучит так сухо, что не выдает чувств, спрятанных глубоко внутри, как подземная река. – Думаешь, там мое место?

Его плечи слегка опускаются.

– Нет. Я этого не хочу.

У меня вырывается недоверчивый смешок. Не то чтобы я злился. На мою долю не выпало никаких немыслимых страданий. Мне не за что мстить отцу, и я не пытаюсь его уязвить. Но все это неожиданно, и я вдруг обнаруживаю, что мое удивление пронизано болью.

После смерти матери я иногда убегал в деревню пауни, чтобы навестить бабушку, но остальные жители племени не питали ко мне теплых чувств и ждали, что я им что-нибудь принесу. Они голодали, а я нет. Однажды я украл у Дженни всю муку и сахар, чтобы пауни меня приняли. Я знал, что отец купит еще, а у моих соплеменников ничего не было. Дженни, не пряча слез, высекла меня прутом, а сестры смотрели на порку из окна. Она сказала, что, если не накажет меня, я продолжу в том же духе. А я все равно продолжал, несмотря на порку. Отец всякий раз добывал еще еды, хотя на это уходило немало времени, и порой мы неделями обходились без хлеба.

Вскоре после этого мы переехали в Сент-Джозеф, и отец продал все, что имел, чтобы купить хорошего осла для разведения мулов. Индепенденс, находившийся южнее, и так был переполнен заводчиками и погонщиками мулов. Сент-Джозеф оказался городком поменьше, но тоже хорошо подходил на роль перевалочного пункта для тех, кто направлялся в Орегон. Отец сказал жене, что новомодное стремление перебраться на Запад непременно обеспечит спрос на мулов. Дженни была уверена, что мы все умрем с голоду, хотя кормить целую деревню пауни было, надо думать, немногим лучше. Но отец не ошибся. Мулы оказались его призванием. Он не просто преуспел в их разведении – он понимал этих животных, а они понимали его. Через пять лет он уже стал главным поставщиком вьючных мулов для гарнизонов Форт-Ливенворта и Кемп-Кирни, что на реке Миссури. Когда Кемп-Кирни переехал с берега Тейбл-Крик в глушь Небраски, на берег Платта, я отправился туда вместе с армейским обозом и перегнал дюжину отцовских мулов через двести миль прерий. Я проделываю это каждую весну уже пять лет подряд, и завтра мне предстоит снова отправиться в путь.

– Я любил ее, – говорит отец, и я с трудом узнаю его голос.

Эти слова прерывают мои размышления о попытках обменять мешки с мукой на чужое расположение и о нашем переезде в Сент-Джо.

– Что?

– Я любил ее, – повторяет отец.

Он успел отложить карандаш, и теперь его растопыренные пальцы прижаты к странице учетной книги, как лапы испуганного кота, который пытается поймать равновесие. Я начинаю думать, что он заболел… или напился, хотя с виду не похоже ни на больного, ни на пьяного.

– Кого? – уточняю я, но внезапно понимаю, о ком речь.

Я тянусь к ручке двери. Глаза отца сверкают, губы сжимаются. Он думает, что я издеваюсь над ним. На самом же деле я настолько выбит из колеи, что просто не способен над ним насмехаться.

– Мэри, – отвечает он.

– Значит, так ты себя успокаиваешь? – вырывается у меня.

И вновь собственные чувства застают меня врасплох. В моем голосе слышится злость. И неуверенность. Отец никогда не говорил о моей индейской матери. Ни разу. Я не знаю, что подтолкнуло его к этому разговору.

– Это правда, – возражает он. – Я понимаю, ты считаешь меня последним ублюдком. И ты прав… Но я виновен… далеко не во всех грехах, которые ты мне приписываешь.

– К чему это все?

Мой голос превращается в шипение. Я не верю ему и не хочу думать об этом разговоре всю дорогу после отъезда из Сент-Джо.

– Жизнь со мной пришлась Мэри не по душе. Когда она захотела уйти, я ее отпустил. И тебя тоже отпущу. Но ты должен знать, что я ее не принуждал. Никогда. Ни единого раза. И я бы посвятил свою жизнь заботе о ней, если бы она позволила. Я не знал о твоем рождении, пока она не привела тебя ко мне, к нам с Дженни, восемь лет спустя.

Я не знаю, что сказать. У меня в голове пусто, а на сердце огромная тяжесть.

– Каждый раз, когда ты уезжаешь, я жалею, что не сказал тебе. Я пообещал себе, что больше не позволю тебе уехать, не прояснив этот вопрос, – говорит отец.

– Ты болен? – спрашиваю я. Моя мать начала вести себя странно, когда поняла, что скоро умрет.

– Нет, не болен.

Мы молча стоим среди упряжи и хомутов, вожжей и тросов. Я упер руки в бока; руки отца, сжатые в кулаки до побелевших костяшек, лежат поверх прилавка, который он сам когда-то поставил, начав собственное дело с нуля. Все это произошло у меня на глазах. Я восхищался его предприимчивостью. Я почти всегда им восхищаюсь. Но все остальные чувства, которые я к нему испытываю, перевиты и измочалены, как старая бечевка, и я не готов распутывать их прямо сейчас, в его присутствии. Даже теперь, когда я узнал нечто новое. Особенно теперь. Тяжело вздохнув, я коротко киваю, открываю дверь и выхожу, осторожно прикрыв ее за собой.

* * *

Я не сразу иду к Дженни. У меня внутри все связалось в тугой узел, а грудь горит. Отец умеет за один разговор вскрыть меня, словно ножом, и вот я уже копаюсь в собственной душе, как будто это поможет мне лучше понять его. Я не верю, что он любил мою мать, не уверен, что отец вообще способен испытывать такие чувства. Но даже то, что он произнес эти слова, для меня немыслимо. Я снова начинаю думать, что он болен, смертельно болен, стоит над пучиной и чей-то меч подталкивает его в спину, как шекспировского Перикла, про которого Дженни читала нам вслух. Жжение у меня в груди распространяется, растекаясь по рукам до самых пальцев. Я резко останавливаюсь. Лучше бы мне было все равно. Я оказался на пути у маленького ребенка. Тот озадаченно останавливается:

– Простите, мистер.

Мальчик делает шаг назад и смотрит на меня, прищурив глаза от дневного солнца. Чтобы встретиться со мной взглядом, он так высоко задирает подбородок, что шляпа падает с его головы, высвобождая копну рыжевато-каштановых волос, торчащих в разные стороны. Мальчик постарше, стоящий у него за спиной, наклоняется за фетровой шляпой и водружает ее на пушистую макушку младшего. Шляпа ему велика, а торчащие в разные стороны волосы напоминают мне о том, куда я шел. Я поворачиваюсь к отцовской лавке, к дому, где ждет Дженни с ножницами, но в это мгновение мальчиков догоняет их мать, которая останавливается передо мной. Вслед за ней подходит и третий сын.

– Мистер Лоури.

Женщина протягивает мне руку. Вторая ее ладонь лежит на изгибе огромного живота. В тени шляпки прячутся зеленые глаза. Засмотревшись на их цвет, я пожимаю маленькую грубоватую руку женщины. Уже второй раз за сегодняшний день ко мне подходит зеленоглазая незнакомка, которой откуда-то известно мое имя. Только у этой женщины глаза намного бледнее. Все в ней какое-то выцветшее – платье, шляпка, кожа, улыбка. Ее усталость почти осязаема. Мальчики толпятся вокруг женщины, и все они слишком похожи друг на друга и на нее, так что нет никакого сомнения: это их мать. Младший мальчик с рыжеватыми волосами и шляпой, которая ему велика, принимается взволнованно тараторить:

– Наша фамилия Мэй. Мы поедем на Запад вместе с мистером Эбботтом. Завтра отправляемся. Мы купили мулов у вашего папы, мистера Лоури. Мама разрешила мне придумать им имена. Мистер Лоури сказал, что имена должны быть простые и короткие, как приказы. Так что, наверное, назову их Плут и Тюфяк, потому что первый хитрый, а второй неуклюжий. Папа говорит, вы погонщик мулов. Я тоже стану погонщиком мулов, когда вырасту. У меня будут целые загоны с мулами. А ферму я назову «Мулы Уэбба Мэя», но вы не беспокойтесь, мистер Лоури, у вас и вашего папы я покупателей не отниму. Я в Сент-Джо не останусь. Я еду в Калифорнию.

Я киваю, но мне не удается скрыть свое удивление. Женщина устало улыбается:

– Вы вчера были в дальнем загоне, когда мы пришли за мулами. Мы вас видели, а вы нас нет. Ваш отец сказал, что вы поедете с нашим караваном. Простите, что все так сумбурно.

Самый высокий из ребят, лет пятнадцати-шестнадцати, протягивает мне руку:

– Я Уайатт Мэй, мистер Лоури.

Он производит впечатление серьезного парня, и голос у него низкий, как у мужчины, хотя с виду он еще мальчишка. Голос меняется первым. Со мной было так же. В один прекрасный день я проснулся и обнаружил, что у меня в горле сидит жаба, которая говорит голосом моего отца, стоит мне только открыть рот.

– Я Уилл, – представляется средний из братьев.

Я ни за что их всех не запомню, но все равно киваю.

– Я уже познакомился с… Наоми, – говорю я.

Ее имя я отлично помню. Стоит мне произнести эти слова, и я уже ругаю себя за них. Называть ее по имени слишком фамильярно, хотя ее родные не обращают на это никакого внимания.

– Она вечно где-то бродит, – отвечает младший из мальчиков. Как, он сказал, его зовут? Уайатт? Нет. Уэбб. «Мулы Уэбба Мэя». – Наверное, сидит где-нибудь и рисует. Из нее бы не вышел погонщик мулов. Папа говорит, что она сама не лучше мулов, до того упрямая. А погонщику мулов нужно иметь терпение, правда, мистер Лоури?

– А вы не знаете, где сейчас Наоми? – спрашивает миссис Мэй.

– Нет, мэм. Уже почти час прошел с тех пор, как я с ней говорил. – Окружающая нас толпа так и давит на меня, и смятение, вызванное разговором с отцом, перерастает в тревогу за пропавшую Наоми. – Но когда найдете ее… скажите, чтобы не уходила никуда одна. В Сент-Джозефе полно неотесанных мужланов и чужаков.

– Она, наверное, пошла купить бумаги, мам. Бумаги и карандашей, – подсказывает старший мальчик.

– Возле почты есть магазин с такими товарами, – говорю я.

– Неотесанные мужланы и чужаки, – повторяет миссис Мэй, обводя взглядом толпу. – Нам повезло, что вы отправитесь в путь с нашим караваном, мистер Лоури. Утешительно, что с нами будет кто-то опытный.

– Я дойду с вами только до Форт-Кирни, мэм.

Несколько секунд она пристально всматривается в меня.

– Думаю, путь до Форт-Кирни покажется вам слишком коротким, мистер Лоури.

Мне странно это слышать, учитывая, как тяжело даются эти две сотни миль большинству семей. Дождливая, ветреная, бесконечная дорога. Мне жаль эту женщину. Ей многое предстоит пережить.

– Папа говорит, до Калифорнии две тысячи миль, – печально вздыхает Уайатт.

Я киваю. Все семейство смотрит на меня, задрав подбородки и широко раскрыв глаза, ожидая, что я скажу что-нибудь еще. Странные они. Я тут же мысленно поправляю себя: нет, не странные. Искренние. Прямолинейные. Они не опускают глаза, не сторонятся меня, не боятся, что их увидят рядом со мной.

– Вот мы и снова встретились, мистер Лоури, – раздается чей-то веселый голос.

Наоми Мэй, сжимая в руках коричневый бумажный сверток, пересекает изрытую колеями улицу, ловко уворачиваясь от прохожих и лошадей. Я отвожу взгляд, когда она останавливается рядом со мной, будто мы старые друзья. Она не пытается взять меня под руку или как-то еще коснуться меня, как делают некоторые женщины – те, у которых невинное личико, а на уме одно коварство.

– Мисс Мэй, – говорю я.

У меня вдруг перехватывает дыхание.

– Она миссис Колдуэлл, мистер Лоури, – тут же поправляет меня Уэбб. – Но мы просто зовем ее Наоми.

У меня внутри все обрывается, но я стараюсь не обращать на это внимания и отступаю на шаг, переводя взгляд на миссис Мэй.

– Когда вы переправляетесь? – спрашиваю я, глядя только на нее.

– Очередь такая длинная… Но, кажется, мистер Мэй договорился, чтобы нас переправили на барке.

Морщинка между бровями миссис Мэй становится глубже.

– Я вчера видел, как лодка перевернулась, мистер Лоури! И повозка, и люди – все в воду попадали! – Судя по голосу, Уэбб был в восторге от зрелища.

– Не пытайтесь переправиться на барках. Если у вас нет никого, кто хорошо знает реку, не гоните животных вплавь. Отправляйтесь к парому Деккера. Туда не так-то просто пробраться сквозь деревья, зато на том берегу есть пастбище и место, где вы сможете подождать, пока переправится весь караван. И еще торговый пост Уайтхэда на случай, если нужно будет что-нибудь докупить, – объясняю я.

– Я скажу мужу. Спасибо вам, мистер Лоури.

– А вы тоже будете переправляться на пароме, мистер Лоури? – встревает Наоми.

– Я перегоню мулов вплавь прямо здесь, но потом буду помогать мистеру Эбботту у торгового поста.

Упрямо не глядя на нее, я отступаю еще на несколько шагов, не желая задерживаться надолго. Я взволнован, а ее присутствие лишь усиливает мое волнение.

– Тогда увидимся на месте, мистер Лоури, – говорит миссис Мэй, слегка склонив голову.

Я в ответ приподнимаю шляпу. Все семейство провожает меня взглядом.

* * *

Дженни дремлет у большого окна. Мягкие лучи заходящего солнца проникают внутрь сквозь легкие белые занавески, которыми задернуты широкие стекла. На коленях у нее раскрыта Библия. Ладони Дженни лежат поверх страниц, как будто она не спит, а внемлет откровению, которое несут ей строки Писания. На свету морщинки, покрывающие ее кожу, исчезают, и на мгновение она кажется мне намного моложе своих сорока пяти лет. Мой отец на пятнадцать лет старше нее, но о разнице в возрасте легко забыть, ведь я никогда не знал их по отдельности. Услышав мои шаги, Дженни резко открывает глаза, захлопывает Библию и встает, откладывая книгу в сторону.

– Джон Лоури, – говорит она вместо приветствия.

– Дженни. – Я, как положено, снял шляпу, прежде чем войти.

Взгляд Дженни останавливается на моей непокрытой голове.

– Тебя пора подстричь, – объявляет она, как будто только что заметила, а не послала за мной отца.

– Я уеду сегодня вечером, – невпопад говорю я, намекая, что надолго не задержусь.

– Что?

– Перегоню мулов вечером и встану лагерем на другом берегу. Если отложу до утра, то зря потрачу время, дожидаясь, пока все обсохнут. – Я не планировал так делать, но слова сыплются сами собой, как будто я все продумал заранее.

– Значит, отправляешься сегодня? А как же сестры? Они захотят с тобой попрощаться.

– Меня не будет четыре недели… Может, пять, не больше. Зачем нам прощаться? – Только долгих проводов мне не хватало.

Дженни ведет меня через безупречно чистую кухню к заднему крыльцу, которое выходит на пастбище за отцовскими конюшнями. На травке пасутся кобылы вместе с жеребятами. За последние недели их родилось десять штук – десять мулов Лоури, которые пойдут на продажу следующей весной. Но именно кобылы заставляют меня залюбоваться. Некоторые заводчики скрещивают своих лучших ослов с посредственными лошадьми, и зря. Мой отец говорит: «Все зависит от кобылы. Самые лучшие мулы рождаются у самых лучших лошадей. Осел тоже важен, но главное – это хорошая кобыла». Пока выходит, что он прав.

Я сажусь на привычную скамеечку. Она достаточно низкая, чтобы Дженни не нужно было тянуться, но из-за этого мои колени неловко торчат вверх. Я чувствую себя ребенком всякий раз, когда соглашаюсь постричься, но для нас это особый ритуал. Дженни несвойственны ласка и любвеобильность. Она прикасается ко мне только во время стрижки. Когда мне было тринадцать, я сбежал из Сент-Джо, чтобы вернуться в мамину деревню. Я три дня добирался туда верхом, но обнаружил, что деревня исчезла. Через неделю я вернулся к отцу, грязный и понурый, ожидая, что меня высекут и отругают. Вместо этого Дженни усадила меня на скамейку и подстригла. От ее мягких прикосновений я расплакался. Она тоже плакала, щелкая ножницами. Покончив со стрижкой, Дженни заставила меня как следует отмыться – пришлось тереть кожу мочалкой до красноты. Потом меня накормили и отправили спать. Отец без обиняков объявил мне, что, если я еще раз уеду не предупредив, назад меня не пустят: «Хочешь уйти? Уходи. Но будь мужчиной и скажи нам об этом в лицо».

– Хорошие у тебя волосы, Джон Лоури.

Дженни всегда так говорит, но все равно их состригает. Она принимается за дело, кромсает и чикает, пока наконец не откладывает ножницы. Обмахивает фартук, снимает с моих плеч кусок ткани и встряхивает его над двором.

– Отец болен? – спрашиваю вдруг я.

Она заметно вздрагивает, и ее удивление немного успокаивает меня. Дженни бы заметила.

– Ты здесь живешь, Джон Лоури. Работаешь с ним каждый день. Тебе прекрасно известно, что он здоров.

Она стряхивает волоски с моей шеи.

– Я его сегодня не узнаю, – бормочу я.

– Он мучается, когда ты уезжаешь, – тихо отвечает Дженни.

– Неправда.

– Правда. Это муки любви. От них страдают все родители. Мучительно знать, что ты не можешь ни уберечь, ни защитить. Не бывает любви без боли.

Я знаю, что она права. И она это тоже знает. Мы умолкаем. Я снова надеваю шляпу, пряча под нее все, над чем так старалась Дженни, и встаю, резко делаясь выше. Точно мальчишка, который вырос за одну ночь, я вдруг осознаю, какая она маленькая. Я никогда об этом не думал и теперь смотрю сверху вниз на ее простое личико, будто видя его впервые. Мне хочется обнять ее, но я сдерживаюсь. Вместо этого она сама берет меня за руку и сжимает.

– До свидания, Джон Лоури.

– До свидания, Дженни.

Она проходит со мной через дом и останавливается на переднем крыльце, глядя мне вслед, пока я спускаюсь по ступенькам на улицу.

– Джон! – зовет она.

Звук моего имени, такого одинокого без фамилии, заставляет меня замереть. Я оборачиваюсь.

– На самом деле оно того стоит.

– Оно – это что, Дженни?

– Любовь. Она стоит боли. Чем больше любишь, тем больнее. Но она того стоит. Только она.

2. Переправа

Наоми

ПОСЛЕ УЖИНА МЫ с Уайаттом, Уиллом и Уэббом выходим за пределы огромного лагеря, состоящего из повозок и нетерпеливых переселенцев, и забираемся на утес, с которого открывается вид на город и берега бурной реки. Воды Миссури кучерявятся, как волосы Уэбба с утра, и изгибаются во всех направлениях. Я спросила у торговца в лавке с инвентарем – его фамилия Лоури, и он известен тем, что продает лучших мулов в округе, – почему эту реку называют Грязищей.

– Здесь илистое дно, оно все время меняет форму, появляются новые впадины и омуты. Вода бурлит и пенится, поднимает ил. Упадете в такую – нелегко будет выбраться.

Здесь все не так, как я ожидала. Мы прибыли сюда из Спрингфилда, штат Иллинойс, и поначалу мне казалось, что в Миссури все будет точно так же, как у нас. Но в Сент-Джозефе совсем не бывает тишины. Здесь нет спокойствия и простора. Из игорных домов доносится музыка, а пьют здесь, похоже, круглые сутки. Повсюду толпы: в лавках, у переправы, на аукционах. Даже возле почты собралась толпа. Все толкаются, спеша послать письма, перед тем как отправиться в неизвестность. Закрывая глаза и думая о пути на Запад, я воображала бесконечные дали. Бескрайние просторы. Наверное, их я еще увижу, но точно не в Сент-Джо. Здесь, куда ни взглянешь, везде повозки, животные и люди – очень разные люди. Есть и оборванцы, и щеголи, и все одеты кто во что горазд. Белые и темнокожие, артистки и жены проповедников, никогда не расстающиеся с Библией. Одни продают, другие покупают, но всем, похоже, нужно одно – деньги… Или способ их заработать. Вчера, когда мы вышли из лавки Лоури, прямо по центральной улице прошлись индейцы. Их было, наверное, не меньше двух сотен, все в перьях и яркой раскраске. И люди расступились перед ними, как воды Красного моря. Они торопливо спустились к реке, чтобы, как и все остальные, переправиться на паромах, но никто не посмел отправить их в конец очереди. Уже потом я узнала, что это племя потаватоми. Я смотрела на них, пока Уайатт не схватил меня за руку и не потянул за собой.

– Хватит пялиться, Наоми. Может, им это не нравится, – одернул меня он.

– Я не пялюсь. Я запоминаю, – ответила я.

Вот и сейчас я занята тем же. Подмечаю детали и стараюсь сохранить их в памяти, чтобы воссоздать позже.

Цепочка повозок, ожидающих переправы через Миссури, тянется от причала до самых утесов, окружающих Сент-Джозеф. Все стремятся переправиться в первых рядах, чтобы успеть на свежие пастбища, поменьше глотать пыль в пути, разбивать лагерь на лучших местах и реже сталкиваться с болезнями. Мы планировали пересечь реку севернее, в Каунсил-Блафс, и отправиться в Орегон по северному пути. Но Каунсил-Блафс – это просто большой лагерь, где все дерутся за возможность первыми перебраться через реку, а безопасная переправа там не налажена. В Каунсил-Блафс всегда много мормонов, а мистер Колдуэлл не желает с ними путешествовать. Он терпеть не может мормонов, хотя, по-моему, никогда их не видел и вряд ли смог бы распознать при встрече. Мистеру Колдуэллу просто не нравятся люди, которых он не понимает. В этот список, как мне кажется, входят женщины, индейцы, дети, мормоны, католики, ирландцы, мексиканцы, скандинавы и любые другие люди, непохожие на него, то есть практически все.

До нас дошли слухи о том, что в Каунсил-Блафс нет паровых судов, а барки берут не больше двух повозок зараз и часто опрокидываются. Мы решили, что безопаснее будет начать путь южнее, пусть это и займет больше времени. К тому же мы слышали, что Сент-Джозеф – это настоящий город с магазинами и улицами. В Сент-Джо нас ждали лавки со снаряжением, паромы и мулы – хорошие миссурийские мулы.

У меня в голове мелькает воспоминание о младшем Джоне Лоури. Я прогоняю его образ из своих мыслей. Я весь день пытаюсь о нем не думать. Узнав, что он поедет с нами, я испытала странное предвкушение, но еще не успела разобраться в своих чувствах. Я рассчитываю обдумать все это перед сном, когда кругом не будет болтливых братьев и захватывающих видов.

Мы хотели выйти из Сент-Джозефа с первым же караваном, но кроме нас было еще много желающих. Нельзя всем и сразу быть первыми. При нынешнем раскладе как бы нам не оказаться последними. Как только в прериях проросла трава, караваны начали выходить из перевалочных пунктов по всей реке, направляясь на Запад. Папа уже несколько недель говорит: «Выйдешь слишком рано – травы для животных еще нет. Выйдешь слишком поздно – и ее уже нет, первые караваны всю подъели». И еще он тысячу раз повторил: «Выйдешь рано – замерзнешь и умрешь с голоду на равнинах; выйдешь поздно – замерзнешь и умрешь с голоду в горах».

Рано ли, поздно ли, а мне уже не терпится отправиться в путь. Я никогда в жизни ничего так не ждала. Сама не знаю почему. Я никогда особенно не стремилась перебраться на Запад. Это была мечта Дэниэла. Именно он убедил наши семьи продать фермы в Иллинойсе и отправиться в Калифорнию. Дэниэл нас всех уговорил, но ему самому не суждено было дожить до этого дня. Через три месяца после нашей свадьбы, всего за несколько дней до моего девятнадцатилетия, он вдруг слег и сгорел за неделю. Когда Дэниэл умер, я подозревала, что беременна, но через несколько дней после его смерти у меня начались сильные боли и кровотечение, которые развеяли мои страхи. Я была убита горем… Но в то же время испытала облегчение. Достаточного того, что я стала вдовой; я не готова была справляться еще и с ролью матери. Мне трудно было объяснить эти чувства так, чтобы они не показались недостойными хотя бы мне самой. Поэтому я даже не пыталась их объяснить. По-моему, если не лукавить, в каждом из нас найдется что-то недостойное. У всех есть дурные мысли и страхи. Все мы люди.

После смерти Дэниэла я ужасно по нему скучала, но старалась не поддаваться тоске. Это было бессмысленно. Страдания ни к чему не ведут, а я не из тех, кто упивается своим горем. Я предпочла разозлиться. С головой ушла в работу и трудилась от рассвета до заката. Шел сезон посева, работы хватало. Вот я и взялась за нее. Я вложила весь свой гнев в землю, в которой теперь покоился мой муж, вместо того чтобы поливать слезами его могилу. И только потом, одним воскресным вечером, когда мы уже собрали урожай, а за окном начало холодать, я вдруг, сидя за столом, обнаружила, что рисую его лицо. И почувствовала, что не могу остановиться. Рисунок за рисунком я изображала Дэниэла в разные периоды его жизни. Вот он совсем мальчишка, дергает меня за косички и гоняет кур. Дэниэл-брат. Дэниэл-сын. Дэниэл-муж. И Дэниэл в могиле.

Тогда наконец пришли слезы. Я плакала и рисовала, пока пальцы не одеревенели и не стали похожи на когти. Но из всех портретов я оставила себе только один. Еще один я подарила его матери – рисунок, изображавший неулыбчивое лицо молодого мужчины, за которого я вышла замуж. Остальные я закопала в землю рядом с его могилой.

С тех пор я так больше не плакала. Мне по-прежнему больно, но прошло уже больше года, и я смирилась. Колдуэллы твердят, что я теперь одна из них, часть семьи, но мне, как и раньше, кажется, что я Мэй, и без Дэниэла меня мало что с ними связывает. Когда я сообщила им, что отправлюсь на Запад в повозке родителей, мистер Колдуэлл бурно возражал, а Эмельда, его жена, посмотрела на меня полными обиды глазами, так похожими на глаза моего мужа.

– Я нужна маме, – объяснила я свое решение.

И не соврала. Однако главная причина была в том, что мне невыносимо общество Лоуренса Колдуэлла. Если бы Дэниэл остался жив, я бы точно сошла с ума к концу путешествия. Их дочь Люси и зять Адам Хайнз поедут с ними, как и шестнадцатилетний сын Джеб. Так что обойдутся без меня. И еще у меня все волоски на теле встают дыбом, когда меня называют миссис Колдуэлл. Отец Дэниэла упрямо зовет меня вдовой Колдуэлл, как будто я перескочила через молодость и резко стала старой. По-моему, он просто любит привлекать внимание к смерти сына. Это заставляет всех быть к нему добрее, а еще он таким образом заявляет свои права на меня. Только мама и братья по-прежнему называют меня Наоми. Пожалуй, положение вдовы дает мне некоторую свободу, которой лишены другие девушки моего возраста, если считать за свободу небольшие поблажки в отношении того, как я себя веду и что говорю. Услышав мою историю, люди обычно качают головой и цокают языком, иногда осуждающе, но чаще всего сочувственно, и, как правило, меня оставляют в покое, а мне большего и не нужно.

Уэбб дергает меня за юбку и показывает на реку. Слова вылетают из его рта одно вперед другого:

– Вон мистер Лоури! И мулы с ним. Смотри, какие ослики! Это мамонтовые. Для вязки с лошадьми.

Для восьмилетнего ребенка мой братец многовато знает о вязке, но я не сомневаюсь, что он прав. Уэбб продолжает тараторить что-то о жеребцах и ослицах и их потомстве, лошаках, которые, судя по всему, во многом уступают мулам.

Джон Лоури окружен другими фигурами, так что мне не сразу удается выцепить его взглядом. Старший мистер Лоури, чья белая седина мгновенно бросается в глаза, идет позади, размахивая шляпой и подгоняя животных. Двенадцать мулов, выстроенных в две длинные цепочки, следуют за лошадью Джона Лоури-младшего, а замыкают строй два осла, которыми так восхищался Уэбб. Все это прекрасные животные. Ослы черные и тонкие, с длинными ушами, узкими мордами и огромными глазами. Они выглядят почти комично, как детские рисунки, которые спрыгнули с листа и увеличились. Несмотря на тонкие ноги и узкие бедра, это самые крупные ослы из всех, что я видела в своей жизни. В холке они не уступают мулам Лоури, которые стройными рядами несутся к воде.

Джон Лоури-младший без малейшего сомнения посылает свою лошадь, гнедую с мощными задними ногами и толстой шеей, прямо в грязную воду. Мулы и ослики следуют за ним, стоит их немного подогнать, и тут же пускаются вплавь к противоположному берегу. Примерно в то же самое время на воду выходит ялик с крупным чернокожим на веслах. Суденышко держится на небольшом расстоянии от Джона Лоури и его табуна. Наверное, Лоури нанял этого человека, чтобы перевезти свои вещи через реку, не намочив их во время переправы.

– Смотри, как плывут! – вопит Уэбб, прыгая и размахивая руками с одобрительными криками.

– Со стороны выглядит так просто, правда? – вставляет Уайатт. Он выражает свои восторги более сдержанно, но так же зачарованно следит взглядом за переправой. – Все остальные толкаются в очереди, а он берет, заходит в реку и переплывает ее.

– Мистер Лоури даже не попрощался с папой, – говорит Уилл.

Уголки его рта печально опущены, а глаза неотрывно следят за старшим Джоном Лоури, который наблюдает за переправой. Отец не машет рукой и ничего не кричит на прощание. Он молча, не двигаясь смотрит на реку, пока его сын и ялик не достигают берега. Тогда мистер Лоури отворачивается, надевает шляпу и поднимается по берегу к главной дороге. На таком расстоянии я не вижу его лица, но идет он медленно, слегка ссутулившись, и меня вдруг охватывает необъяснимая грусть.

– Ты чего плачешь, Наоми? – встревоженно спрашивает Уилл, и только тогда я осознаю, что и впрямь заплакала.

Двенадцатилетний Уилл гораздо чувствительнее всех своих братьев, вместе взятых, и замечает то, чего не видят остальные. Может, дело в том, что он средний, но так уж вышло, что в семье ему досталась роль миротворца, так что все споры и ссоры становятся для него личной трагедией.

– Не знаю, Уилл. Просто взгрустнулось что-то.

– Ты скучаешь по Дэниэлу? – спрашивает он, и я тут же испытываю укол совести оттого, что плачу не об умершем муже, а о чужом, незнакомом человеке.

– Ты боишься переправы? – встревает Уэбб, тем самым спасая меня от ответа.

Уилл продолжает вглядываться в мое лицо, так что я утираю слезы и улыбаюсь.

– Нет. Не боюсь. Просто не люблю прощаний, – объясняю я.

– Папа говорит, как только мы отправимся в путь, дороги назад не будет. Так что я постоянно прощаюсь со всем, что вижу. Но я рад, что мулы и ослики мистера Лоури еще побудут с нами, – восторженно заканчивает Уэбб.

– Хочешь, вернемся в лагерь, Наоми? – хмурится Уилл.

– Нет. Я хочу немного порисовать. Посидите со мной?

Уилл покладисто кивает, а уж Уайатт с Уэббом только рады побыть здесь подольше. На баржу загоняют животных, которые не желают стоять смирно. Пока одного мула заводят на борт, другой спрыгивает с баржи прямо в воду, что вызывает у моих братьев бешеный восторг. Они смеются до упаду, пока Уэбб не жалуется, что вот-вот описается. Уайатту приходится вести его в кусты помочиться.

На причале толпятся люди, приключения уже ждут, но голова у меня забита другим. Я не свожу взгляда с бумаги, воссоздавая по памяти множество лиц, которые видела в Сент-Джо за прошедшие три дня и которые не хочу забывать. Я рисую, пока солнце не начинает опускаться за горизонт, окрашивая море повозок, покрытых белой холстиной, в нежно-розовый цвет. Тогда мы с братьями спускаемся с холма и возвращаемся к семье, предвкушая завтрашний день.

* * *

Мы просыпаемся засветло. К тому моменту как солнце начинает окрашивать небо в красный, мы успеваем собраться и выдвинуться к парому Деккера. Одна из наших повозок папина, вторая принадлежит моему старшему брату Уоррену и его жене Эбигейл. Папа подумывал взять третью, ведь нас так много, но засомневался, что Уайатт в одиночку управится с животными, которые будут ее тянуть. У Эбигейл и Уоррена пока нет детей, и мы решили, что обойдемся двумя фургонами. У Колдуэллов тоже две повозки, а еще дюжина голов домашнего скота. Боюсь, в дороге ни секунды нельзя будет отдохнуть от блеянья и криков.

Через с час с небольшим мы доходим до поворота на короткую дорогу. Указатель направляет нас в болотистый лес, такой густой и глухой, что мы тут же погружаемся во мрак, похожий на предрассветную темноту. Папа злится и вслух сомневается в благоразумии и добрых намерениях мистера Лоури. Мистер Колдуэлл едва не поворачивает обратно в Сент-Джо, а его сын Джеб и мои братья выбиваются из сил, пытаясь не дать животным разбежаться, пока мы пробираемся между деревьев, обходя грязь.

– Эдак мы навечно застрянем в этом лесу, Уинифред, – ворчит отец, обращаясь к маме. – Может, они специально посылают сюда наивных путников, чтобы те заблудились и можно было их ограбить.

Мама не отвечает и молча шагает рядом, обхватив руками свой огромный живот. Это она передала папе совет мистера Лоури про паром выше по течению. Может, мама и тревожится, но виду не подает. Но через час мы, несмотря на усталость и настороженность, оказываемся первыми в очереди на паром. За один раз нам удается переправить обе повозки, восемь волов, двух мулов, двух коров и восемь человек. Колдуэллы перебираются через реку сразу же после нас вместе со всем скотом и повозками. Обе переправы, к разочарованию Уэбба, проходят без происшествий, и папе приходится взять свои слова назад, хоть он и бормочет, что лучше бы простоять в очереди целую неделю, чем еще раз срезать дорогу через такой лес. Мама лишь поглаживает его по руке. Так или иначе, мы первыми из всего каравана прибываем к назначенному месту сбора.

Прошлой весной мы упустили возможность уехать. Смерть Дэниэла выбила почву у нас из-под ног. Еще целый год мы ждали и планировали путешествие. Потом мама забеременела, и уже казалось, что придется снова все отложить. Мы надеялись, что ребенок родится до того, как мы отправимся в путь, но этого не произошло, а караван нас дожидаться не станет. Роды могут начаться когда угодно. Мама полагает, что у нее еще есть неделя-другая в запасе, но настаивает, чтобы мы придерживались изначального плана. А папа всегда слушает маму.

Весь день мы ждем, пока подтянутся остальные повозки нашего каравана. Джон Лоури тоже уже на месте, как и наш проводник мистер Грант Эбботт, человек, который за свою жизнь пересек прерии «столько раз, что уже сбился со счету», хотя я подозреваю, что при необходимости он без труда припомнил бы, сколько именно раз проделал этот путь. Один сезон Эбботт проработал в Скалистых горах на службе у Компании Гудзонова залива, но люди ему больше по душе, чем торговля пушниной. К тому же он заслужил репутацию отменного проводника. В его караван записались сорок семей, готовых платить за то, чтобы Эбботт помог им добраться до Калифорнии с наименьшими неудобствами, чем он, похоже, очень гордится. Это довольно дружелюбный малый с седыми усами и волосами до плеч. Его рубашка и штаны оторочены как у трапперов, на ногах он носит мокасины, расшитые бусинами, а за плечом – ружье. С Джоном Лоури он, видимо, близко знаком и называет своим племянником.

– Матушка Джона, Дженни, – моя младшая сестра. Джон дойдет с нами до Форт-Кирни на реке Платт, – объясняет мистер Эбботт. – Он и по-индейски говорить умеет, если вдруг мы что-нибудь не поделим с пауни. Возле Платта как раз их земли. Канзы там тоже живут, но их больше в долине реки Блю. Не думаю, что кто-то из них будет нам сильно досаждать. Обычно они просто приходят торговаться… или попрошайничать. Их интересуют табак, ткани и все, что блестит.

У меня с трудом укладывается в голове, что мать Джона Лоури приходится сестрой Гранту Эбботту. Пусть Эбботт и носит оленью кожу, но сам он такой же белокожий и краснощекий, как мой папа. Джона Лоури-старшего я видела. Он тоже белый, хотя между ним и сыном есть сходство. Но это не объясняет внешность Джона Лоури-младшего. Да, он высокий, как отец, широкоплечий и длинноногий, но кожа у него смуглая, а волосы цвета черного кофе. Большую их часть Джон Лоури прячет под серой фетровой шляпой, но можно разглядеть чернильные кончики на шее и возле ушей. Черты его лица словно высечены из камня: упрямый рот и неровный нос, острые скулы и квадратный подбородок, гранитные глаза и самые прямые брови из всех, что я когда-либо видела. Трудно сказать, сколько ему лет. Глаза у него усталые, но, по-моему, дело не в возрасте. Может, он старше меня на несколько лет, может, и на все десять. Не угадаешь. Но я наблюдаю за ним. Такое лицо, как у него, я просто не могу не нарисовать.

Уэбб догоняет его и просит познакомить с мулами и осликами. Уилл и Уайатт увязываются следом. Джон Лоури, похоже, не возражает, отвечает на все их вопросы и выслушивает их восторги. Я бы и сама не прочь присоединиться, но дела не ждут, а мама норовит приняться за них, не слушая папу, который уговаривает ее отдохнуть, пока есть возможность.

К месту сбора возле торгового поста начинают подтягиваться другие повозки. На некоторых написаны имена владельцев, девизы или названия мест, откуда они прибыли. «Либо Орегон, либо ничего», «Навстречу Калифорнии», «Из Бостона в Орегон». «Уиверы», «Фарли», «Кларки», «Хью». Папа решает, что нам тоже надо подписать свои повозки, и выводит фамилию «Мэй» с обеих сторон растекающимися красными буквами. Мама не в восторге от его работы.

– Боже правый, Уильям! Выглядит так, будто мы пометили фургоны кровью, чтобы ангел смерти обошел нас стороной.

Все повозки битком набиты припасами: бобами, беконом, мукой и салом. По бокам закреплены бочки, а в кузовах сделано двойное дно, чтобы хранить инструменты и вещи, которые нужны не каждый день. У папы есть запасные колеса и столько веревок и цепей, что можно протянуть через всю страну, а еще пилы, железные блоки для канатов и с дюжину других приспособлений, названия и предназначение которых мне неизвестны. Мама хранит в нижнем отсеке фарфор. Она упаковала его в солому и молится, чтобы ничего не разбилось. А пока мы пользуемся тем, что не бьется: жестяной посудой и железными ложками.

У одной дамы в фургоне стоит стол, стулья и комод. Она утверждает, что эта мебель передавалась в ее семье из поколения в поколение и пережила путешествие через океан – так почему бы ей не пережить еще и путь через равнины? У некоторых переселенцев вещей намного больше, чем необходимо, а у других, наоборот, слишком мало; есть такие, у которых даже обуви нет. Караван представляет собой разношерстную толпу: тут и охотники за богатством, и семьи, и стар и млад. Прямо как в Сент-Джо, только все белые. Все, кроме Джона Лоури, но я пока не поняла, кто он такой.

Мистер Лоренцо Гастингс одет в костюм-тройку с аккуратно завязанным галстуком и носит в кармане часы на цепочке. Его жена Присцилла, чопорно прикрываясь кружевным зонтиком, сидит в двуколке, запряженной двумя белыми лошадьми. Еще у этого семейства есть огромный крытый фургон, который тянут восемь мулов, а правят ими два нанятых возничих. Уайатту удалось заглянуть внутрь, и он утверждает, что там стоит кровать с периной. В качестве компаньонок миссис Гастингс взяла с собой двух женщин среднего возраста, сестер, которые едут в Калифорнию к брату. Мы с мамой знакомимся с ними и узнаем, что их зовут мисс Бетси Клайн и мисс Маргарет Клайн, но разговор длится недолго. Миссис Гастингс завалила их поручениями, и они торопятся разбить лагерь. Краем уха я слышу, как мистер Эбботт говорит папе, что Гастингсы и неделю не продержатся, к счастью для всех. По его словам, в каждом караване находятся те, кто поворачивает назад. Мне жаль сестер, так что я надеюсь, что Эбботт ошибается.

Независимо от количества пожитков и положения в обществе, все здесь, похоже, мечтают об одном. Все хотят променять то, что имеют, на нечто новое. Землю. Удачу. Жизнь. Даже любовь. Все болтают о том, что нас ждет в конце пути. В том числе и я, хотя меня больше волнует, с чем мы столкнемся по дороге. Повозки некоторых переселенцев до того набиты скарбом, что я не представляю, как животным хватает сил все это тянуть. Но они тянут, и наутро, подкрепившись кашей и беконом, все занимают свои места, и длинный караван отправляется в путь.

То, по чему мы едем, называют дорогой. Наверное, так и есть. Следы, оставленные повозками и ногами тысяч переселенцев, превратились в тракт длиной в две тысячи миль. Он берет начало в дюжине точек по руслу Миссури, пересекает равнины, ручьи, холмы и лощины и ведет в зеленые долины, в которых почти никто из нас не бывал.

Из-за того что в караване так много повозок, они то растягиваются по колее, оставленной предыдущими фургонами, то ползут одна за другой, переваливаясь, точно утки, через бугры и рытвины. Мистер Колдуэлл непременно хочет быть впереди, рядом с мистером Эбботтом, и с успехом подгоняет своих мулов и домочадцев, чтобы занять первое место. А мы и рады оказаться в конце каравана, где он из ровной цепочки превращается в подобие кривого треугольника. Маме нужно двигаться помедленнее, к тому же намного приятнее идти, когда сзади тебе не наступают на пятки. И еще я рада, что мы так далеко от Колдуэллов. Мне не придется ловить на себе печальные взгляды Эмельды или помогать семейству Дэниэла по хозяйству. Я со своей-то работой едва справляюсь.

Фургон постоянно шатается, подпрыгивая на кочках, так что всех, кто сидит в кузове, постоянно мучает тошнота. Пожалуй, это похоже на морскую качку, и в основном мы предпочитаем идти пешком. Даже мама, хотя ее огромный живот выпирает, привлекая внимание других путешественников. Она не говорит, что ей тяжело, но я вижу по глазам и волнуюсь. Папа тоже замечает и начинает уговаривать ее сесть в повозку.

– Еще немного такой болтанки, и ребенок просто вывалится из меня, а я бы предпочла, чтобы он еще пару недель посидел внутри, – отвечает она.

Похоже, маму слушается не только папа, но и малыш, потому что он и впрямь не спешит родиться.

* * *

Смотреть особенно не на что – не потому что здесь некрасиво, а потому что мы двигаемся очень медленно, и глаз успевает охватить окрестности и привыкнуть уже в первые часы пути. Лужайки усыпаны весенними цветами, дорогу пересекают ручьи и родники. Каждую милю чей-нибудь фургон вязнет в грязи по самую ось. Приходится пускать в ход канаты и мускулы, чтобы вытащить его, но к этому моменту застревает кто-нибудь еще.

Монотонная дорога нагоняет сон, особенно под вечер, и уже не раз люди падали с повозок, убаюканные бесконечной качкой. Волам в отличие от мулов не нужны ни вожжи, ни возничие. Их просто запрягают по двое в ряд, и кто-нибудь идет рядом, подгоняя их палкой или кнутом, когда необходимо. Этим занимаются по очереди папа, Уоррен и Уайатт, сменяя друг друга у каждого из фургонов, а через несколько дней Уилл тоже осваивает эту науку.

Меня утомляет постоянный гул. Ни дорога, ни работа, ни широта просторов и ни грязь, а именно шум. Лязг и грохот повозки, непрекращающаяся какофония из скрипа колес и упряжи, звона колокольчиков на сбруе. Все скрежещет, гремит, ухает и дребезжит. От тряски хотя бы есть какая-то польза. Утром мы наливаем коровье молоко в маслобойку и ставим в фургон, а к вечеру получаем масло, не прикладывая лишних усилий. С хлебом намного сложнее. Когда караван останавливается на ночлег, мы все настолько голодны, что не готовы ждать, пока тесто поднимется и хлеб испечется, а костер не получается довести до нужного соотношения углей и золы.

В первый день пути я попыталась приготовить хлеб с утра, но времени было мало, ведь нужно не только испечь его, но и остудить котелок. В итоге нам с Уиллом пришлось повесить его на ручку метлы, взяться за оба конца и нести таким образом, пока донце не остыло, иначе котелок, чего доброго, прожег бы дыру в кузове. У меня столько дел, а маме нужно отдыхать, поэтому я решила, что буду печь его раз в неделю по ночам. Чаще просто не смогу.

Три дня подряд нам приходится ужинать тушеными бобами с беконом. Папа обещает, что мы добудем свежего мяса, когда будет на кого охотиться, но на дороге, ведущей от Сент-Джо, совсем не встречается крупная дичь. Здесь только комары, бабочки, самые разные птицы и ползучие твари, а вот стадных животных не видно. Уэбб каждый день высматривает бизонов в подзорную трубу, но мистер Эбботт говорит, что их в последнее время стало намного меньше, так что если мы их и увидим, то только после того, как доберемся до Платта.

Утром и вечером бывает тяжело: нужно то грузить повозки, то разгружать, заново приводить все в порядок. Но утро пугает меня больше. Может, потому, что впереди ждет длинный напряженный день, а собираться в дорогу всегда сложнее, чем останавливаться на ночлег. Только разбили лагерь, и вот уже снова пора его сворачивать, бегать и суетиться, когда так приятно было бы посидеть спокойно. Проглотив завтрак – кофе, кашу и немного бекона, – мы убираем палатки, сворачиваем одеяла, пакуем чайник, кастрюли и сковородки, моем посуду после завтрака, точно так же как после ужина. Вода оставляет на тарелках известковый осадок, так что перед следующей трапезой их приходится протирать.

В каком-то смысле наша жизнь стала проще. Все наши обязанности и дела свелись к преодолению пути: шаг за шагом мы двигаемся к цели под монотонный грохот повозок и топот усталых путников, которым нечем заняться, кроме как идти вперед. Иногда, когда я не шагаю рядом с мамой, то сажусь верхом на Плута, одного из мулов, которых отец купил у мистера Лоури, кладу блокнот на луку седла и рисую. Папа ведет путевой дневник, но у меня всегда лучше получалось рисовать, чем описывать словами. Мама говорит, я начала рисовать пальчиком на земле еще до того, как научилась произносить собственное имя. Только рисуя, я могу побыть наедине с собой. В другое время дня я либо иду, либо занята работой.

У каждого из нас есть обязанности. Папа с Уорреном ухаживают за животными и ставят палатки; Уэбб, Уилл и Уайатт собирают дрова для костра, таскают воду и разгружают повозку по вечерам; мы с мамой делаем почти все остальное. Эбигейл, жена Уоррена, старается помогать нам, но она совсем бледная и слабая, а от запахов лагеря ее мучают тошнота и головокружение. Я подозреваю, что она тоже ждет прибавления в семействе, только срок совсем ранний. Уоррен, похоже, тоже так думает и старается облегчить жене жизнь, но в дороге это невозможно. Мама и Эбигейл не единственные беременные женщины в караване. Первые несколько дней впереди нас ползет фургон молодой пары по фамилии Бингам. У Элси Бингам еще не такой большой живот, как у мамы, но его очертания уже заметны под платьем. Она держится довольно бодро, как и ее муж, и, похоже, качка и тряска ее совсем не тревожат.

Поддерживать чистоту не получается, и мальчишкам, видимо, все равно, а вот я терпеть не могу грязь. Я вижу, что некоторые набирают воду у берега или в неглубоких лужах, которые возникают после дождя, даже тогда, когда неподалеку валяется труп животного. Джон Лоури настаивает, чтобы мальчишки ходили за водой к источникам выше по течению, и часто помогает им сам, но я все равно беспокоюсь. По-моему, если бы все были аккуратнее, путешественники меньше бы болели. По каравану уже расползаются слухи, что на нашем тракте начались случаи холеры.

На четвертый день пути мы начинаем замечать могилы у дороги. Большинство из них отмечены лишь доской с выжженной надписью. Первые несколько раз я заговариваю об этом, когда мы с мамой под руку проходим мимо, но она отказывается обращать на них внимание, даже когда нам на глаза попадается свежая могила двухмесячной девочки.

– Мне не нужно смотреть на смерть, чтобы помнить о ее существовании, Наоми, – говорит мама. – Я должна сохранять присутствие духа. Сейчас у меня нет сил на страх и горе, так что я просто пройду мимо. И буду очень тебе благодарна, если ты не станешь сообщать мне о том, что видишь.

Я сжимаю ее локоть, а она поглаживает меня по руке.

– Тебе страшно, мам? – тихо говорю я.

На самом деле я пытаюсь сказать, что сама боюсь. Мама, может, и сохраняет присутствие духа, а вот у меня в голове крутятся всякие ужасы.

– Не за себя. Я знаю, что делать. Но я не хочу потерять еще одного ребенка и не готова думать об этой несчастной матери, которой пришлось похоронить родное дитя у дороги.

Мама родила пятерых здоровых детей, но и терять малышей ей случалось: несколько младенцев умерли через день-другой после родов и одна девочка родилась уже холодной, как фарфоровая кукла. Я невольно думаю, что маме будет проще в дороге без новорожденного, за которым надо ухаживать, но благоразумно держу язык за зубами.

– Ты хмуришься, Наоми.

– Это я умею лучше всего. Хмуриться и рисовать. Два моих главных таланта.

Мама смеется, как я и ожидала, но во мне поднимается гнев, похожий на пыльную тучу, которая окружает повозки и сливается с серым небом, из которого в любую минуту может политься дождь.

– А вот прятать чувства ты не умеешь, – замечает мама.

– Да. Только хмуриться и рисовать. Больше я ни на что не гожусь, ты не забыла?

На этот раз она не смеется.

– Расскажи, что тебя расстроило.

– Меня бесит, что я женщина.

– Как так? – изумленно восклицает мама.

– Бесит, что это так тяжело.

– А ты бы предпочла быть мужчиной? – с вызовом спрашивает она, как будто я совсем свихнулась.

Я задумываюсь на мгновение. Я не настолько слепа, чтобы полагать, что быть мужчиной лучше. Может, проще. Или нет. Не знаю. Наверное, любой жизненный путь тяжел, просто по-своему. Но меня все еще переполняет гнев.

– Я злюсь на папу. На Дэниэла. На мистера Колдуэлла. На Уоррена. Даже на мистера Джона Лоури, если честно. Просто я сегодня злая.

– Злиться намного приятнее, чем бояться, – соглашается мама.

Я киваю, и ее рука снова сжимает мою.

– Но злость – это бесполезное чувство, – продолжает мама. – Бесполезное и тщетное.

– Я бы так не сказала.

Не такое уж оно и бесполезное, если помогает отогнать страх.

– Разве ты злишься на птицу за то, что она может летать? Или на лошадь за ее стать? Или на медведя за его острые зубы и когти? За то, что он больше тебя? Сильнее? Этого не изменить, даже если уничтожить все, что ненавидишь. Ты все равно не станешь ни медведем, ни птицей, ни лошадью. Ненависть к мужчинам не поможет тебе стать мужчиной. Ненависть к своей утробе и груди, к слабости собственного тела не поможет тебе от них избавиться. Ты все равно будешь женщиной. Ненависть никогда ничего не исправит. Звучит очень просто, но чаще всего так и есть. Мы сами все усложняем. Тратим всю свою жизнь, усложняя то, что лучше бы просто принять. Потому что через принятие мы устремляемся к трансценденции.

– К трансценденции?

– Именно так.

– Вот тут тебе придется объяснить поподробнее, мам. Я не знаю, что значит «трансценденция».

– Это место, куда отправляется твое сознание, пока твои руки рисуют, – отвечает мама. – Это особый мир, который существует за пределами нашего мира. То, что может осуществиться.

Я киваю. Это я могу понять. Когда я рисую, мне и впрямь кажется, будто я где-то не здесь. Я совершаю побег. Именно поэтому я никогда не брошу рисование, пусть иногда и думаю, что это пустая трата времени.

– Потрать свои силы на то, чтобы возвыситься надо всем, что нельзя изменить, Наоми. Сохраняй присутствие духа. И в конце концов все будет хорошо.

– Даже если сначала будет много боли?

– Особенно если будет много боли, – уверенно отвечает мама.

Какое-то время мы шагаем бок о бок, погруженные в мысли о лучшем мире.

– А почему ты злишься на Джона Лоури? Мне он нравится, – вдруг говорит мама. Она не спрашивает, почему я злюсь на папу, Уоррена и мистера Колдуэлла, как будто в их случае мой гнев оправдан. Я запрокидываю голову и смеюсь, прежде чем признаться:

– Мне он тоже нравится, мам. Потому и злюсь.

3. Биг-Блю

Джон

Я ВОЛНУЮСЬ ЗА УИНИФРЕД МЭЙ. Не понимаю ее мужа. Я бы не потащил женщину, которая вот-вот родит, на Запад через равнины. Вместо того чтобы ехать в повозке, она бредет рядом, опираясь на руку дочери. Неудивительно. Из-за тряски у нее могут отойти воды, так что ей и впрямь проще идти пешком.

Они красиво смотрятся вместе, эти две женщины, хотя у матери усталое лицо, покрытое легкими морщинками, а в каштановых волосах видна проседь. Наоми, идущая рядом, напротив, полна жизни и стройна, но у обеих одинаковый упрямый подбородок и неулыбчивый рот, одни и те же зеленые глаза и веснушчатый нос.

Мальчишки семейства Мэй, особенно Уэбб, прицепились ко мне как репей. Я постоянно вежливо стараюсь от них отвязаться, но не успеваю и глазом моргнуть, как они возвращаются. Уэбб запомнил, как зовут всех моих животных, и каждый раз приветствует их длинным списком имен, повторяя их по памяти, как апостолов из Библии, которую Дженни заставила меня прочитать.

– Привет, Бумер, Будро, Самсон, Далила, Тягач, Гус, Джаспер, Юдифь, Лассо, Везунчик, Уголек и Перчик! – восклицает Уэбб, но всегда почтительно понижает голос, когда здоровается с ослами Горшком и Котелком, которым мальчишка, похоже, нравится.

Моя лошадь Дама тоже его любит, и Уэбб приветствует ее с таким же восторгом.

– И тебе привет, красавица Дама, – говорит он, а потом продолжает болтать без умолку, пока я не отошлю его к родным или кто-нибудь не придет забрать его.

Мне хочется расспросить мальчишку о том, о чем я не имею права спрашивать. Узнать побольше о его сестре, о том, почему ее муж загадочным образом отсутствует, и о кожаной сумочке, которую она всегда носит с собой, но я молчу. Она представилась мне как Наоми Мэй, и мысленно я продолжаю называть ее так, но Уэбб сказал, что ее зовут миссис Колдуэлл, и Колдуэллы, которые путешествуют в нашем караване, явно связаны с семейством Мэй. Зато я могу спросить Уэбба о том, как дела у его матери. Мальчик хмурится, как будто ему и в голову не приходило, что с мамой может что-то случиться.

– У нее все хорошо, мистер Лоури. Говорит, чтобы вы приходили к нашему костру ужинать, если захотите, раз уж у вас нет никого, кто бы о вас позаботился, – объявляет он.

– Я сам о себе забочусь, как и все взрослые люди.

– А мой папа нет. И Уоррен. За них это делают мама, Эбигейл и Наоми.

– Твой папа много трудится. Как и Уоррен.

– Не так много, как мама.

– Верно. Думаю, на свете сейчас не найдется никого, кто бы трудился больше, чем твоя мама, – бормочу я себе под нос.

– Приходите на ужин, мистер Лоури. Готовить будет Наоми, у нее получается не так хорошо, как у мамы, но голодным никто не остается. Папа говорит, это главное.

Уэбб приглашает меня каждый день, но я не соглашаюсь. После нескольких отказов он приносит мне буханку хлеба.

– Наоми передала, – говорит он, и меня охватывает радость.

Я не знаю, сделано ли это в благодарность за то, что я терплю ее братьев, или же здесь кроется приглашение к чему-то большему, но я смакую каждую крошку просто потому, что хлеб испекла она. Я постоянно чувствую ее присутствие. Даже держась на расстоянии, я присматриваю за ней, то и дело отправляясь к хвосту каравана и еду сзади, убеждая себя, что лишь желаю проверить, не отстал ли Уэбб от своих. Эбботт только рад, что я беру на себя роль замыкающего. Так он может спокойно оставаться впереди и не беспокоиться о том, что кто-то потеряется.

Каждый вечер повозки ставят в круг, волов распрягают и отправляют пастись, а мужчины по очереди следят, чтобы скотина не разбрелась в поисках более сочной травы. Когда животных начинает клонить в сон, их стреноживают, привязывают к кольям или загоняют в круг из повозок, которые соединяются цепями, чтобы получился загон. Тем, у кого с собой много скотины, всегда сложнее. Зачастую они вынуждены спать среди своих животных за пределами круга. Обычно так поступаю и я – ставлю палатку там, где пасутся мои мулы, или просто кладу под голову седло и сплю под открытым небом.

На пятый день я просыпаюсь от раскатов грома. Небо затянуто черными тучами, такими плотными, что даже рассвет не может разогнать мрака. После выхода из Сент-Джо нас время от времени донимали моросящий дождь и короткие ливни, но надвигающаяся буря – это совсем другое. Вместо того чтобы отправиться в путь с рассветом, мы оставляем фургоны в кругу. Эбботт дает команду поглубже вбить колья, удерживающие животных и палатки, закрепить колеса повозок цепями и покрепче все привязать. Всех животных загоняют в центр круга: волы, лошади, мулы и прочий скот сбиваются в тесную кучу под мрачнеющим небом. Я стреноживаю Даму, ослов и мулов возле повозки Эбботта и успеваю спрятаться под нее, прежде чем небесные воды проливаются на прерию.

Дождь не капает, он льет стеной. Струи разрезают воздух и падают на землю, перемешивая грязь. Мы прячемся от стихии в палатках и повозках, которые не дают дождю лупить нас, но не могут защитить от влаги, просачивающейся через трещинки и просветы. Под повозкой Эбботта расползаются лужи, пока все земля у нас под ногами не превращается в жижу. Эбботт особенно не жалуется. Потому он мне и нравится. В этом они с Дженни похожи, хотя Эбботт за словом в карман не лезет и всегда готов рассказать какую-нибудь байку. Я слушаю его болтовню, убаюканный шумом дождя и вынужденным бездействием. Погода хоть и сырая, зато не ветреная. Такой ливень остается только переждать. Я уже начинаю дремать, когда Эбботт вдруг прерывает свой рассказ о встрече с черноногими в Орегоне – историю, которую я и так уже слышал.

– Что она творит? – спрашивает он, но я так устал, что мне все равно.

Я даже глаза не открываю. Мне мокро, но спать тоже хочется, к тому же в такой дождь мне не нужно беспокоиться о табуне: вряд ли кто-то может украсть животных или спугнуть. Я поставил их в кружок – мордами внутрь, хвостами наружу, – и мне лень даже приподнять шляпу, чтобы посмотреть, о чем там ворчит Эбботт.

– Чтоб мне провалиться! Я уж думал, что все на свете повидал, – бормочет он.

Я бы предпочел, чтобы Эбботт оставил свои замечания при себе. Я же знаю, что он пытается втянуть меня в разговор.

– Эта бесовка решила устроить стирку под дождем.

Мои веки распахиваются. Я не знаю, как догадался, что речь о Наоми, но уверен, что это она. Я приподнимаю край холстины и выглядываю наружу. Повозки семейства Мэй прицеплены к фургону Эбботта. Вчера вечером они последними встроились в круг, соединив хвост с головой каравана.

Наоми Мэй вынесла два ведра со стиральной доской и теперь энергично трет белье, сжимая в правой руке кусок мыла. Ее тонкое платье промокло насквозь, а на голове у нее шляпа Уэбба вместо собственной. Наоми невозмутимо обрабатывает одежду всего семейства. Не тратя времени на полоскание, она просто перекидывает намыленные вещи через цепь между повозками, позволяя ливню сделать все за нее.

– Аака'а, – тихо выдыхаю я и выбираюсь под проливной дождь.

Мгновенно промокнув до нитки, я иду к ней, придерживая край шляпы, с которой стекает вода. Про себя я повторяю, что могло быть и хуже. Ветра нет, только тяжесть падающего с неба дождя, но и без ветра приятного мало.

– Так и умереть недолго, – рявкаю я, приблизившись к Наоми и расправляя у нее над головой свой промокший плащ, чтобы хоть немного защитить ее от дождя.

– Я никогда не болею, – кричит она в ответ, продолжая тереть белье.

– Не говорите так. Тому, кто говорит «никогда», жизнь спешит доказать обратное. – Дженни постоянно повторяет эту пословицу.

Но Наоми Мэй лишь качает головой.

– Я никогда не болею, – настаивает она.

Несколько секунд я смотрю на нее. Я хочу, чтобы она все бросила и спряталась от ливня, и в то же время задумываюсь о том, почему мне никогда не приходило в голову устроить стирку под дождем. Белье и впрямь отлично прополаскивается. Нужно только немного мыла, и дело сделано.

– Где ваши братья?

Я уже планирую хорошенько отчитать Уэбба, Уил ла и Уайатта.

– Я забрала у них одежду. Они остались в одном исподнем, сидят в повозках и дрожат под одеялами. – Она издает смешок.

– Вот и вам там же место, – говорю я.

– У меня есть выбор: страдать, сидя в повозке, или страдать, стирая белье. Во втором случае хотя бы вещи будут чистые.

– Если поднимется ветер, цепи не выдержат, и все ваше белье попадает в грязь.

– Тогда мне лучше поторопиться, – спокойно соглашается она.

– Аака'а, – снова бормочу я.

Бросить ее я не могу, остается только помочь. Дождь лупит с такой силой, что выжимать белье бесполезно, но я все равно пытаюсь, скручивая ткань, вытряхивая из нее мыльную пену и грязь, а Наоми тем временем продолжает тереть одежду под ливнем. Когда с последней рубашкой покончено, я выливаю грязную воду из бочки, и Наоми сбрасывает в нее белье, мокрое, но на удивление чистое.

– Повешу сушиться, когда тучи разойдутся, – объявляет она.

Я подталкиваю ее к повозке отца. Наоми благодарит меня с широкой улыбкой и заставляет пообещать, что я приду на ужин в следующий раз, когда она меня пригласит, после чего наконец уходит в укрытие.

– Положил глаз на хорошенькую вдову, Младший? – спрашивает Эбботт, когда я снова забираюсь под повозку и начинаю стаскивать с себя мокрую одежду.

На мгновение я застываю. Слово «вдова» звонким эхом отдается у меня в голове. Холода я уже не чувствую.

– Если тебе охота еще постирать, так у меня тоже накопилось немного грязной одежды, – фыркает Эбботт.

Не обращая на него внимания, я достаю из седельных сумок сухие штаны и рубашку. Одежда тут же пропитывается сыростью, но я натягиваю ее, кутаюсь в шерстяное пончо и скидываю намокшие ботинки.

– Зря ты высунулся. Она тебя о помощи не просила, и я готов биться об заклад, что весь караван на вас смотрел. Ты только что привлек к себе лишнее внимание. Из такого человека, как мистер Колдуэлл, лучше не делать себе врага. Она была замужем за его сыном, и старик до сих пор считает ее своей собственностью.

– Так что ж он ей сам не помог? – ворчу я.

Эбботт фыркает, но грозит мне пальцем.

– Не суйся к ней, сынок. Она не для тебя.

Я невольно ощетиниваюсь, но молчу. Выжав воду из шляпы, я надвигаю ее на лоб, как было до того, как мой отдых грубым образом прервали, прислоняюсь спиной к седлу и готовлюсь переждать ненастье в полудреме.

– Стирка под дождем. Ну и дурь, – бормочет Эбботт. – Если заболеешь, я тебя выхаживать не стану, и не надейся.

– Я никогда не болею, – говорю я, повторяя слова Наоми Мэй, и напрягаюсь, услышав смешок Эбботта.

– Да ты уже болен. Подхватил любовную лихорадку. У тебя все на лице написано.

* * *

После ливней Биг-Блю, где обычно не больше нескольких футов глубины, превратилась в ревущий поток. Повозки, направляющиеся в обе стороны, толпятся вдоль берегов. Над головой продолжают бродить мрачные облака, из которых вот-вот польет, и я знаю, что, если повременим с переправой, станет только хуже. Эбботт соглашается со мной и, не тратя времени даром, дает каравану сигнал разгружать фургоны, чтобы перевезти припасы через реку. Час уходит на споры о том, где лучше переправляться через реку и каким образом. Даже при том, что уровень воды поднялся, повозки приходится спускать с берега на канатах по одной, чтобы они не попадали в реку.

Полдюжины индейцев племени канза, одетых только в набедренные повязки да еще мокасины, чтобы защитить ступни от камней, соорудили грубые плоты, чтобы переправлять путешественников и их пожитки через реку, и берут по четыре доллара за фургон и по одному за человека. Животные переплывают бесплатно, зато за перевозку каждой партии припасов они требуют рубашку из холстины. Поначалу люди медлят, узнав о таких высоких ценах, и пытаются торговаться с канзами, но стоит одному фургону перевернуться вместе с семейством и всеми их пожитками, и переселенцы решают, что скупиться не следует.

Мои мулы останавливаются у воды, но я не тороплю их и сам захожу в воду по грудь, раскинув руки и показывая, что здесь безопасно. Потом я слегка дергаю повод, и Дама следует за мной без возражений. Она начинает плыть. Веревка между ней и мулом, нерешительно застывшим на берегу, начинает натягиваться. Горшок и Котелок, мои ослы, делают несколько шагов, входят в реку и догоняют меня, вытянув шеи и навострив уши. Мулы, связанные в длинную цепь, тут же спешат войти в воду, как будто ослы и кобыла пристыдили их своим примером.

Я оставляю возню с фургонами и припасами канзам и самим путешественникам и провожу следующие два часа, помогая перебраться через реку животным – волам, лошадям и овцам, – и мужчины из нашего каравана охотно на это соглашаются. Все, кроме мистера Колдуэлла, который, как и предупреждал Эбботт, сверлит меня злобным взглядом с тех самых пор, как я помог Наоми со стиркой. Мистер Колдуэлл уверен, что сам знает, как лучше. Он подгоняет криками и лупит своих животных, которых он не стал распрягать. Мулы упираются, несмотря на хлыст. Я тянусь к первому животному в упряжке и успокаиваю его тихим голосом. Хлыст мистера Колдуэлла щелкает, задевает край моей шляпы и хлещет меня по лицу. Я чувствую, как на щеках уже распухает след от удара, но не отпускаю поводья. Вместо этого я хватаю хлыст за кончик и вырываю его из рук хозяина.

– Так с ними не сладить, мистер Колдуэлл. Они больше вас и сильнее. Если будете их сечь, следующие две тысячи миль будете мучиться с ними перед каждым ручьем и речушкой. Нужно убедить мулов, что ни вы, ни вода для них не опасны. Я помогу им переплыть. Можете даже не распрягать.

– Вот же чертовы проныры! Я сам переправлю своих животных! – кричит мистер Колдуэлл.

– Мистер Колдуэлл, позвольте ему вам помочь. Он умеет управляться с мулами, – настаивает Наоми, спускаясь к нам по берегу.

Я думал, она переправилась уже несколько часов назад. Уэбба я сам перенес через реку на плечах, а Уилл и Уайатт примерно тогда же переплыли верхом на Плуте и Тюфяке.

– Я не стану платить этому полукровке или остальным краснорожим за то, что и сам могу сделать, – возражает мистер Колдуэлл.

Миссис Эмельда Колдуэлл сидит рядом с ним на козлах, белая, как холстина у нее за спиной.

– Ну же, Эмельда, – не сдается Наоми, приближаясь к фургону. – Спуститесь хотя бы вы. Мы с мамой пойдем вброд. Если мистер Колдуэлл так хочет перевернуться вместе с повозкой, то я бы предпочла, чтобы в ней не было вас.

Мистер Колдуэлл бросает на нее гневный взгляд, захлебываясь от возмущения.

– Ничего с Эмельдой не стрясется, вдова Колдуэлл! – рявкает он, переводя взгляд на меня, и снова дергает вожжи.

– Мне не нужно ваших денег, мистер Колдуэлл, – говорю я. Мне и правда не нужно. Я просто не хочу, чтобы он кричал на мулов. – Я помогу вам переплыть. Отпустите поводья и держитесь за козлы. И с миссис Колдуэлл ничего не случится, пусть сидит с вами.

Наоми бросает на меня взгляд, который я не могу расшифровать, одновременно любопытный и осторожный, как будто она силится понять, кто я такой и какое место занимаю. Она уже смотрела на меня так. Я снова хватаюсь за упряжь мулов, и на этот раз Колдуэлл не спорит, только поджимает губы и ослабляет поводья. Я без особого труда заманиваю мулов в реку, показывая, что мне от них нужно, и очень скоро и фургон, и животные, и их владельцы оказываются на противоположном берегу. Мистер Колдуэлл не благодарит меня, зато Эмельда принимает мою помощь и спускается с повозки, вцепившись в мою руку.

Пятьдесят фургонов и более двух сотен путешественников благополучно переправляются через Биг-Блю и, несмотря на усталость и промокшую одежду, начинают разбивать лагерь на другой стороне. Мы не единственные, кто встал на ночлег у реки, и далеко не последние. К ночи по берегам вспыхивают яркие точки костров, словно угольки в чернильной темноте. Каждый караван строит собственный круг и выставляет дозорных, чтобы следить за скотом, хотя уже начинается ругань из-за разбредающихся животных и чьих-то попыток их присвоить. Канзы, которые днем работали на переправе, заявляются в наш лагерь и требуют еды. Переселенцы спешат их накормить. Наслушавшись историй о нападениях кровожадных индейцев, они охотно делятся припасами. Канзы поглядывают на меня с подозрением, не понимая, кто я такой.

– Вы не похожи на них.

Наоми Мэй вручает мне миску с чем-то, что пахнет солониной и земляными каштанами. Может, я случайно произнес свою последнюю мысль вслух? Я настолько удивлен, что принимаю угощение из ее рук, хотя уже ужинал. Мне выпало первым стоять в дозоре, но травы много, и животные не пытаются отойти далеко от фургонов.

– На кого? – бормочу я.

– На всех индейцев, которых я видела.

Она пожимает плечами.

– И много вы видели индейцев?

Наоми не опускает взгляд, хотя я и пытаюсь ее смутить. Все по-честному. Она ведь тоже меня смущает.

– Несколько.

– Ну… есть много разных племен.

Я кладу в рот полную ложку жаркого. Оно оказывается довольно вкусным, так что я продолжаю есть, надеясь поскорее закончить, чтобы она забрала миску с ложкой и ушла.

– А вы из какого племени? – тихо спрашивает она, и я вздыхаю.

– Я вырос не в племени, – не выдерживаю я.

– Но вы не похожи на белых мужчин, которых я знаю.

– Неужели?

– Да. Вы очень аккуратный и чистоплотный.

Я фыркаю:

– Меня воспитала дотошная белая женщина. У всякой вещи было свое место. Даже у меня.

Наоми окидывает взглядом мое умытое лицо и закатанные рукава. Одежда у меня чистая, насколько это возможно, как и волосы. Я знаю, как заштопать там, где протерлось, и починить то, что порвалось, так что дырок на моих вещах не отыскать. Наоми расправляет юбку, как будто стыдится собственного внешнего вида. И зря. У нее три платья: розовое, голубое и желтое, все домотканые и незатейливые, но ей они идут.

– И где ваше место, мистер Лоури? – говорит она. От того, как напряженно звучит ее голос, у меня в груди все сжимается.

– Мэм? – переспрашиваю я, не сразу сообразив, о чем речь.

– Вы сказали, что у всякой вещи свое место.

– Сейчас мое место рядом с мулами, миссис Колдуэлл. – Я приподнимаю шляпу и обхожу Наоми, вручив ей пустую миску. Она увязывается следом.

– Я бы предпочла, чтобы вы называли меня мисс Мэй, если уж не Наоми.

– А где мистер Колдуэлл?

– Который из них?

– Тот, который сделал вас миссис, мэм.

Мой голос звучит натянуто, и мне становится неловко. Я знаю, что она вдова, но мне неизвестны обстоятельства, при которых она ею стала. Давно ли она вдова? Долго ли была замужем? Я хочу знать, но боюсь спросить. И не желаю привлекать лишнее внимание ни к себе, ни к ней, ни к тому, что мы проводим время вместе. Опять. Я прибавляю шагу. Она не отстает. Я скрываюсь за тополем, возле которого привязал Даму, в надежде ускользнуть, но Наоми в упорстве не уступает Уэббу.

– Я стала миссис, когда вышла за Дэниэла Колдуэлла. Но он умер. И я недолго носила эту фамилию. Так и не успела привыкнуть. Так что иногда я забываюсь и называю… не ту фамилию, – объясняет она. – Если будете называть меня миссис Колдуэлл, я подумаю, что вы обращаетесь к Эмельде.

Она останавливается рядом со мной и протягивает руку к Даме. Лошадь приветствует ее, ткнувшись носом в ладонь, и тихонько фыркает.

– Аака'а, – тихо ругаюсь я.

– Вы часто это повторяете. Что это значит? – спрашивает Наоми.

– Да ничего особенно не значит.

– Вы говорите так, когда вздыхаете.

– Такое уж это слово.

Чаще всего я даже не замечаю, как произношу его. Это слово из моих самых ранних воспоминаний. Моя мать шептала его, выражая усталость или удивление. Междометие, не означающее ничего и в то же время означающее все сразу.

– Мне нравится.

– Мэм, из-за вас у меня будут неприятности, – бормочу я себе под нос.

– Почему?

– Возвращайтесь к себе в фургон. Я стою на часах. И я не хочу, чтобы вас застали со мной.

– Мистер Лоури, вокруг нас с дюжину костров, крикни – услышат. И в простой беседе нет ничего неподобающего.

Я отступаю от нее на несколько шагов, увеличивая расстояние между нами, помня о том, что сказал Эбботт: «Она не для тебя, сынок».

– У всякой вещи свое место, – возражаю я, и мой голос звучит твердо.

– Я вас оскорбила.

– Неправда.

– Я не хотела вас обижать, когда сказала, что вы не похожи на других индейцев. Я просто хотела понять вас.

– Зачем?

– Вы ведете себя как белый. И говорите как белый… в большинстве случаев. И все же вы не белый.

– Я белый.

Я настолько же белый, насколько белы пауни.

– Правда? – удивляется Наоми. – Вы сказали, что вас воспитала белая женщина. Это была ваша мать?

– Да, – говорю я.

Дженни заменила мне мать во всех смыслах этого слова, а пускаться в объяснения я не желаю. Но когда Наоми поднимает на меня свои лучистые глаза, наклонив голову набок и терпеливо наблюдая, я почему-то делаю именно то, чего делать не собирался.

– Меня воспитал отец и его жена Дженни. Это сестра мистера Эбботта. Она мне не родная мать… Зато она меня воспитала.

– А кто родная? – спрашивает Наоми.

У меня в груди вскипает раздражение. Я еще не встречал женщины, которая бы так любила лезть не в свое дело.

– Женщина из племени пауни. А вы тоже не похожи на остальных, – добавляю я резким тоном.

– На остальных – это на кого? – не понимает она.

Я обвожу рукой лагерь переселенцев, указывая на людей, которые сидят ссутулившись возле костров с жестяными мисками в руках, поедая бобы с беконом.

– На других женщин. Вы не такая, как они.

– И много вы знаете женщин? – В ее голосе слышится ирония, и я понимаю, что она обратила мой собственный вопрос против меня. Мне ее не запугать. Эта девушка излишне любопытна… Но мне она нравится. А я не хочу, чтобы она мне нравилась.

– И чем же я от них отличаюсь? – спрашивает Наоми.

– Вы стоите здесь, разговариваете со мной.

Тут сложно спорить. Все остальные, не считая ее братьев, ко мне не суются. Я знаю, что дело скорее во мне, чем в них. Я не самый дружелюбный человек, и дружить с Наоми мне нельзя. Пора ее отпугнуть.

– Вам, похоже, все равно, что думают другие. Вы либо глупы, либо высокомерны, а я в отличие от вас не могу себе этого позволить, – говорю я.

Она вздрагивает будто от пощечины. Именно этого я и добивался. Жестокие слова трудно забыть, а мне нужно, чтобы она меня услышала.

Женщины приносят неприятности. Так было и будет всегда. Эту простую истину я усвоил очень рано. Когда я был еще мальчишкой, не успевшим окунуться в воды взрослой жизни, одна женщина из Сент-Джозефа, подруга Дженни – ее звали миссис Конуэй, – зажала меня в углу нашей гостиной и сунула руку мне в штаны и язык в рот. Когда я оцепенел от страха, она разозлилась и влепила мне пощечину. Через несколько недель она предприняла новую попытку, и тогда я ответил на поцелуй. Мне было странно и любопытно, я не знал, куда девать руки и что делать ртом. Она показала, и мне понравилось, но когда Дженни застала нас, ее подруга закричала и сбежала, заявив, что это я ее заставил. Так я узнал, что женщинам нельзя доверять, а меня никто слушать не станет. Вскоре явился муж этой женщины, желая разобраться со мной, и отец отдал ему лучшего из родившихся этой весной жеребят, чтобы смягчить его гнев.

Я не ходил в школу с сестрами, потому что другие девочки, как и учитель, боялись меня, а мальчишки дрались со мной, хотя я обычно начинал первым. Потасовки поднимали мне настроение, а драться я умел. Учитель попросил отца не пускать меня в школу, пока я не научусь себя вести. Отец отдал меня на воспитание Отактаю, полукровке из племени сиу, который какое-то время работал на него. Отактай хорошо владел ножами и рукопашным боем, а злости в нем было почти столько же, сколько во мне. Он гонял меня до упаду, а Дженни учила читать, писать и считать. Слова и цифры всегда давались мне легко, да и голова мне досталась не только лохматая, но и умная.

Я «знал» некоторых женщин в Форт-Кирни: нескольких пауни, одну из племени черноногих и кучку девиц легкого поведения из Иллинойса, которые ютились в домиках на задворках форта. Все знали, кто они такие, но никто ничего не говорил. Многие посещали их за деньги, а женщины таким образом зарабатывали на жизнь. У капитана Демпси где-то осталась жена, но Заря, та самая черноногая, была его любимицей, и делиться он не желал. Когда она улыбнулась мне и погладила меня по груди, я чуть не сорвал отцу договор на весенние поставки. Капитан Демпси потребовал, чтобы я не разевал рот на чужое, и я послушно отправился домой, окончательно уверившись, что от женщин одни неприятности.

– Вы не слишком-то хорошо обо мне думаете, не так ли, Джон Лоури? – спрашивает Наоми, прерывая мои воспоминания.

– Я о вас вообще не думаю, миссис Колдуэлл, – вру я, с нажимом повторяя эту фамилию, чтобы напомнить о ней нам обоим. Мне не нравится, когда она называет меня Джоном Лоури в таком же тоне, как Дженни. Я злюсь на нее, хотя у меня и нет на это никаких оснований. – Опыт подсказывает мне, что женщинам нельзя доверять.

– А мне он подсказывает, что мужчины на самом деле просто перепуганные мальчишки. Господь дал вам сильное тело, чтобы уравновесить вашу внутреннюю бесхребетность.

– Я вас не боюсь, – продолжаю врать я.

– Еще как боитесь, Джон Лоури.

– Уходи, девочка. Я не дурак, не на того напала.

– Я кто угодно, но уж точно не девочка, и с дураками я дружбу не вожу.

Я вспоминаю женщину, которая хотела, чтобы я поцеловал ее, а потом закричала, когда я выполнил ее желание. Интересно, попытается ли Наоми сбежать и устроить сцену, если я ее поцелую?

– Что за игры вы здесь устроили, миссис Колдуэлл? – вздыхаю я.

Она пристально смотрит на меня, моргает раз, потом другой. Изгиб ее длинных ресниц так и манит. У нее такое тонкое запястье, что мои пальцы легко обхватывают ее руку. Я тяну ее на себя. Наоми приподнимает подбородок. Ее ноздри раздуваются, как у лошади, почуявшей опасность, но она охотно подается мне навстречу. Ее дыхание щекочет мне лицо. Когда мои губы приближаются к ее губам, я готов раскрошить ее хрупкие кости своей железной хваткой. Я решаю, что буду груб. Жесток. Тогда она убежит в слезах и оставит меня в покое. Или ее отец придет ко мне с ружьем и потребует, чтобы я убирался отсюда. Ну и ладно. Я устал от медлительности каравана и сам могу добраться до Форт-Кирни вдвое быстрее. Мне же лучше, если я отделаюсь от каравана и заодно преподам Наоми Колдуэлл урок, который ей следовало усвоить уже давно. Но в последний момент я не нахожу в себе сил сделать это. Я не могу быть с ней грубым и не могу ее поцеловать. Я уклоняюсь от ее губ, хотя она уже тянется ко мне. Вместо страсти и гнева ей достается легкий и нежный поцелуй в лоб. Так ребенок мог бы поцеловать мать. Она отстраняется и выжидающе смотрит на меня.

– Я рассчитывала совсем не на такой поцелуй, – объявляет она.

– Неужели?

– Да, – серьезно отвечает она, потом делает глубокий вдох, и следующие слова вырываются у нее торопливо и нервно: – Я хочу, чтобы вы поцеловали меня так, будто думали об этом с нашей первой встречи.

Я смеюсь над ее красивыми словами, чтобы не дать себе прочувствовать их. Она сглатывает. Ей неловко. Я смутил ее. Пальцы сжимают подол платья, подбирают его, как будто она вот-вот сбежит. Вот и славно. Ей так будет лучше.

И все же я снова тянусь к ней. На этот раз не остается ни нежности, ни скромности. Я с силой вжимаю свои губы в ее, но Наоми не отстраняется и не пытается меня оттолкнуть. Она запускает пальцы мне в волосы – шляпа уже упала с моей головы – и тянет так сильно, что я невольно щелкаю зубами и выгибаю спину. Мои ладони скользят по ее хрупким, изящным ребрам. Я обхватываю ее и приподнимаю, прижимая к себе. Несколько секунд я слепо, смело целую ее, проникая в рот и облизывая губы, чтобы проучить нас обоих. Но она мягче, чем я ожидал: нежные губы и кожа, плавные изгибы тела, тихие вздохи. И она такая милая. Это поражает меня, и я отталкиваю ее, стыдясь своего поступка. Наоми спотыкается, пытается схватиться за мою руку, но я слишком далеко. Она падает на колени, уткнувшись ладонями в землю. Я бормочу длинное ругательство, за которое Дженни отвесила бы мне пощечину. Отец постоянно говорит это слово, но даже он постыдился бы произнести такое в присутствии женщины. Я подаюсь вперед, чтобы помочь ей подняться, но Наоми ловко встает сама, не обращая внимания на мою протянутую руку. Ладно. Мне и впрямь лучше к ней не прикасаться. У меня дрожат руки, да и ноги едва держат. Я провожу тыльной стороной руки по губам, стирая с них поцелуй. Она отряхивает ладони и юбку. Даже в темноте видно, что ее губы покраснели. Я слишком крепко ее поцеловал, и мне отчаянно хочется повторить. Наоми не смотрит мне в глаза, и я уже уверен, что мой план сработал. Она на меня разозлилась. Вот и славно. Так лучше всего. Но сердце у меня в груди колотится, переполненное стремлением искупить вину.

– Я знаю, почему вы так грубы со мной.

Ее голос звучит ласково, и я снова сбит с толку.

– И почему? – выдыхаю я.

– Вы считаете, что мы слишком разные.

– Спокойной ночи, миссис Колдуэлл, – говорю я, намекая, что пора проститься.

Мне нужно, чтобы она ушла. Осталась. Простила меня. Забыла меня.

– Андерсоны родом из Норвегии. Мак-Нили – ирландцы. Йоханн Грубер из Германии. Вы наполовину индеец, а я вдова. – Она пожимает плечами. – Мы все нужны друг другу. И все можем мирно жить бок о бок, разве не так? Для этого не обязательно быть одинаковыми.

– Некоторые культуры не могут сосуществовать. Это все равно что жить на суше с ластами вместо ног, – шепотом отвечаю я.

Наоми бормочет что-то едва слышно. Мне приходится наклониться поближе.

– Что? – переспрашиваю я.

– Так будьте черепахой, – повторяет она, отчетливо произнося каждое слово.

А потом вдруг улыбается, сверкая зубами, и я не могу сдержать смеха. Я смеюсь, обезоруженный ее честностью. Мое смущение и желание оправдываться растворяются в лунном свете.

– Спокойной ночи, Джон, – говорит Наоми и отворачивается.

Она уходит, оставив меня на поляне возле тополей, и лишь моя лошадь становится свидетельницей моей глупой улыбки.

Все же Наоми не такая, как остальные.

Почти все, кого я знаю, живут в страхе. Даже я.

Но Наоми Мэй – Наоми Колдуэлл, поправляю себя я, – ничего не боится.

4. Холера

Наоми

– МАМ! – ЗОВУ Я, не уверенная, что она еще не заснула.

Мы с мамой ночуем в повозке. Лагерь притих уже полчаса назад, но мои мысли никак не успокоятся, а сердце быстро стучит с тех самых пор, как я заставила Джона поцеловать меня. Я прекрасно понимала, что делаю. Подозреваю, что он тоже это понимал.

– Ты что-то сказала, Наоми? – Мамин голос звучит устало, и я уже готова ответить, что ничего, но мне необходимо поговорить.

– С той самой секунды, как я увидела Джона Лоури на улице в Сент-Джозефе, я почувствовала, что он мне нужен, – признаюсь я торопливым шепотом. – Сама не понимаю почему.

– Я знаю, – бормочет мама, и мой пульс выравнивается. Она всегда умела меня успокоить.

– У вас с папой тоже так было? – спрашиваю я. – Ты просто почувствовала это в первое же мгновение?

– Нет. – Маме несвойственно приукрашивать и ходить вокруг да около. – Мы с ним были скорее как вы с Дэниэлом.

– Друзья?

– Да. Друзья. Но он мне нравился. А я ему. Это всегда приятно, когда ты кому-то очень нравишься. А твой папа дал мне понять, что я действительно ему нравлюсь.

– Я дала Джону понять, что он мне нравится.

– Я так и подумала.

Она поддразнивает меня, но я чувствую, как в груди поднимается стыд. Я не хочу бегать за Джоном Лоури. Мне не нравится, что он мне так нужен. Но я ничего не могу с собой поделать.

– Что, если он плохой человек… и решит поддаться мне? – беспокоюсь я.

– Мне снились сны о мистере Лоури. Он не плохой. Но так или иначе… Я не уверена, что он поддастся тебе. Он полон недоверия и отрицания. Тебе потребуется терпение, Наоми, терпение и понимание. И я не уверена, что ты успеешь их проявить до того, как он нас покинет.

Я не знаю, за что хвататься, за сны или за неприятную правду, что мое желание может никогда не осуществиться.

– Расскажи мне про сны.

Мама долго молчит, так что я приподнимаюсь, ссутулившись под округлой крышей фургона. В темноте я не могу рассмотреть выражение ее лица, но глаза поблескивают, а значит, она не уснула, а просто задумалась.

– Ты когда-нибудь видела, как птица взлетает с воды?

– Мам, – со стоном перебиваю я, думая, что она отвлеклась.

Но мама продолжает сонным голосом:

– В моих снах большая белая птица поднимается над водой, громко хлопая крыльями. Когда она взлетает, у нее появляется человеческое тело. Это мужчина, а птичьи крылья – это его головной убор из перьев. Как у вождя потаватоми, которого мы видели тогда в Сент-Джо. В моем сне человек-птица идет по воде, как Иисус в Библии… И доходит до берега. У него лицо Джона Лоури. Я не знаю точно, что это значит, Наоми, но этот сон начал сниться мне еще до того, как мы познакомились с Джоном Лоури.

– И что ты чувствуешь… во сне? – Я знаю, что для мамы важнее всего именно то, как ощущается видение.

– Мне грустно. Мне очень грустно, Наоми, но в то же время я испытываю благодарность, – шепотом говорит она. – Как будто он пришел к нам на помощь. Я начинаю тонуть, как Петр, а он протягивает руку и поднимает меня.

Когда мама упоминает Писание, с ней никто не спорит.

– Как Иисус, что ходил по воде? – Я говорю так тихо, что сама едва слышу собственный голос, но она повторяет мои слова.

– Как Иисус, сын Марии, что ходил по воде.

Джон

Переправившись через Биг-Блю, мы можем продолжать путь вдоль реки Литтл-Блю, направляясь на север, к Платту и Форт-Кирни, где мы с караваном расстанемся. Ландшафт мне знаком. Я уже путешествовал по этой дороге, а вот Наоми нет. После обеда ее мать соглашается ехать в повозке рядом с мужем, а Наоми садится верхом на Плута, который оказался весьма толковым мулом, как и обещал мой отец. Наоми опять что-то пишет в своем блокноте, который она пристроила на луку седла, подперев сумочкой. Вся ее фигура покачивается с каждым шагом животного, а рука тем временем порхает по странице. Я поцеловал ее, желая отпугнуть, но теперь сам ищу ее общества, приближаясь к ней верхом на Даме, чтобы наконец выяснить, чем таким она занята.

– Вы все время что-то пишете в этом блокноте, – с укором начинаю я. – Рано или поздно вы точно свалитесь.

Я стараюсь смотреть вперед, как будто оказался рядом совершенно случайно.

– Я не пишу.

Наоми больше ничего не добавляет, и в конце концов я вынужден посмотреть на нее. Она качает головой и морщит нос, широко улыбаясь. Ее шляпка сползла на затылок, и послеобеденное солнце придает ее каштановым волосам рыжеватый оттенок. Если не поправить шляпку, в скором времени на ее щеках добавится веснушек, но я молчу.

– Слова меня не интересуют, – говорит она.

– Правда?

– По крайней мере, не те, которые пишут на бумаге.

– А какие еще есть слова?

– Те, которые говорят вслух. Такие слова мне интересны.

Я хмыкаю, не до конца понимая, к чему она ведет.

– Я люблю разговаривать. Особенно с интересным собеседником. Вы интересный, так что я хотела бы почаще с вами говорить. – Она хмурится, наморщив лоб. – Папа говорит, если я не научусь держать язык за зубами, навлеку на себя лишние неприятности. По-вашему, от меня одни неприятности, Джон Лоури?

– Вы и так знаете ответ.

Она смеется.

– И не называйте меня Джоном Лоури, – ворчу я.

Когда она так произносит мое имя, я невольно думаю о Дженни. А я не хочу, чтобы Наоми напоминала мне ее.

– Давайте я буду звать вас Джон, а вы меня – Наоми?

Я коротко киваю, хотя, боюсь, продолжу называть ее миссис Колдуэлл. По крайней мере вслух.

– Раз вы не пишете, то чем тогда заняты? – не сдаюсь я.

– Рисую. Если хорошо нарисовать, то слова не нужны.

– Можно посмотреть? – спрашиваю я.

Она ненадолго задумывается, всматриваясь в мои глаза, как будто пытается заглянуть в душу. Я отвожу взгляд, чувствуя, что не могу долго на нее смотреть. Я забываюсь, а мои мулы всегда замечают, если я становлюсь невнимательным.

– Ладно. Но прежде пообещайте мне кое-что, – говорит Наоми.

– Что?

– Что вы больше не будете меня бояться.

Я вздрагиваю от неожиданности, но, по-моему, она не шутит. Наоми протягивает мне блокнот в кожаном переплете и тут же отворачивается, глядя вперед. Наверное, ей не хочется видеть, как я буду листать страницы. Ее смущение, которое, как мне казалось, ей несвойственно, делает этот момент еще более интимным, и я медлю, не решаясь открыть застежку, которая скрепляет страницы.

– Вы обещали, что не будете меня бояться, – упрекает меня Наоми.

Вообще-то я ничего не обещал, но, пожалуй, уже то, что я смотрю, означает, что я принял ее условия. Я оборачиваю повод Дамы и чумбуры[3] мулов вокруг седельного рога, чтобы освободить обе руки. Затем я открываю блокнот Наоми. Мне, как никогда в жизни, хочется увидеть, что внутри, но в то же время я чувствую себя так, будто ложусь с ней в постель и, несмотря на все свое нетерпение, боюсь причинить боль. Я ожидаю увидеть пейзажи – реку, холмы, небо, бескрайние равнины – и действительно обнаруживаю несколько таких видов, которые мгновенно узнаю. Ручьи Канзаса, небеса, рассеченные молнией, затопленные дождем ложбинки, мертвые животные, дорога и чьи-то пожитки, брошенные прямо на колее. Маленькая могила, потом еще одна, рядом с которой стоит брошенный ящик с хрупким костяным фарфором. Она подписала рисунок: «Ящики с костями».

Но больше всего меня впечатляют лица. Почти все страницы заполнены лицами. Я узнаю мать Наоми – усталая улыбка и мудрый взгляд, – и отца, утомленного, но полного надежды. Мальчишки явно пошли в него. Их я тоже вижу на страницах блокнота, как и Эбботта, и женщин, идущих рядом с повозками, и детей, никогда, кажется, не устающих. Она нарисовала даже того мальчика, Билли Дженсена, который упал с дышла отцовской повозки на третий день пути. Колеса раздавили его раньше, чем волов успели задержать. Наоми замечает, что я остановился, и поворачивает голову, чтобы посмотреть, что меня так заинтересовало.

– Я хотела отдать этот рисунок маме Билли. Но подумала, что пока рано, это только причинит ей боль.

Я киваю и переворачиваю страницу. В блокноте много моих портретов. Левый профиль, правый профиль, анфас, со спины. Мне нравится мое лицо, как его видит она. Меня поражает, насколько хорошо ей удается сходство. Зеленоглазая женщина с розовыми губами и веснушчатым носом, которая слишком много болтает и не понимает слова «нет», просто не может так рисовать. Я не знаю никого другого, ни мужчин, ни женщин, кто бы рисовал так же хорошо.

– Когда я впервые вас увидела, мне сразу же захотелось нарисовать вас. Я глаз не могла отвести, – признается Наоми. – Знаю, вас это отпугнуло, но я ничего не могла с собой поделать. У вас очень… красивое… – Она останавливается и поправляется. – У вас незабываемое лицо.

Меня бросает одновременно в жар и в холод, я польщен, но в то же время сбит с толку. Я молчу, и Наоми продолжает, как будто ей отчаянно необходимо все объяснить.

– Мне больше всего нравится рисовать лица. Папа говорит, пейзажи проще продать в газеты или в качестве иллюстраций для книг, но чаще всего мир не идет ни в какое сравнение с людьми, которые его населяют.

Я не знаю, что ответить. Я смотрю на собственные глаза, губы и очертания подбородка. Я вижу отца. Мать. Даже Дженни, хотя и не понимаю, как это возможно.

– Наверное, дело в чувствах, – говорит Наоми, все еще пытаясь объяснить, пока я храню молчание. – В выражениях. Конечно, ветры и дожди тоже со временем меняют ландшафт, но лица людей постоянно меняются. Я не успеваю рисовать. И каждое лицо особенное. А ваше самое необычное.

Я протягиваю ей блокнот. Она забирает его, неуверенно глядя на меня.

– Джон…

– Вы очень хорошо рисуете, миссис Колдуэлл, – говорю я. Мой голос звучит так сухо и одеревенело, что я, пожалуй, мог бы броситься в Литтл-Блю и послужить кому-нибудь плотом для переправы. Я пришпориваю Даму, оставляя позади Наоми и ее лица.

* * *

Я провожу на часах гораздо больше времени, чем должен бы, учитывая, что в караване есть шестьдесят пять мужчин и двадцать пять подростков. Но я все равно не могу лечь спать, не убедившись, что мулы в безопасности. Я беспокоюсь о своем табуне. От усталости дозорные становятся небрежными, скота слишком много, за всеми не уследишь, а нужно еще и привязать лошадей. Я держу своих животных как можно ближе к себе, а чаще и вовсе ставлю палатку там, где они пасутся, и даже во сне держу ухо востро. Меня спасает только то, что после ужина мне обычно удается вздремнуть. Две ночи спустя после переправы через Биг-Блю, отстояв свою смену на часах, я прихожу в палатку и обнаруживаю, что Уэбб Мэй спит на моем месте, положив голову на седло и укрывшись одеялом. Мне приходится его растрясти.

– Уэбб! Ночь на дворе. Возвращайся в свою повозку. Твои родные будут волноваться.

Он встревоженно вскакивает, явно расстроенный тем, что заснул.

– Мама рожает. Она так плачет! Рожать ужасно больно, мистер Лоури. Я не хотел слушать, как она плачет, вот и пришел сюда.

– Пойдем. Ну же! – подгоняю его я.

У меня внутри все сжимается от тревоги. Мы уже приближаемся к повозкам, когда воздух рассекает вопль, похожий на волчий вой на ветру.

– Вы слышите, мистер Лоури? – хрипло спрашивает Уэбб, и его сонное лицо озаряет восторг.

Малыш набирает полные легкие воздуха и снова начинает выть, и, несмотря на то, что дело идет к двум часам ночи, весь лагерь оживает и вздыхает с облегчением. Я жду вместе с мальчишками, столпившимися вокруг костра. Уайатт все это время поддерживал огонь. Когда Уильям Мэй с мокрыми от слез щеками выбирается из повозки и объявляет, что все прошло хорошо и у него родился еще один сын, я желаю мальчишкам спокойной ночи. Обходя фургоны, я замечаю Наоми, которая моет руки в ведре с водой из ручья. Ее рукава закатаны, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая бледную длинную шею. Платье запачкано темными пятнами, а волосы распущены. Длинные, ниже талии, они переливаются в лунном свете.

– Ребенок здоров? И ваша матушка? – спрашиваю я.

– Да. У них все хорошо.

Я поражен тем, как невыразительно и безжизненно звучит ее голос. Наоми стряхивает воду с рук, переворачивает ведро и садится на него, как на табуретку.

– Еще один мальчик. Красивый… маленький… мальчик.

– Вы хотели сестру?

– Да. Не ради себя… Ради мамы. Но он… Он… – Наоми не договаривает, как будто сама не знает, что чувствует по этому поводу. Она начинает заново. – Мама хочет, чтобы я дала ему имя. А я не могу придумать ни одного имени, которое начиналось бы на «У». Мы уже все использовали.

Наоми поднимает взгляд на меня. Ее глаза полны усталости, а уголки губ печально опущены, и я не знаю, что сказать.

– Но вас же зовут… Наоми. Значит… можно выбрать другую букву.

– Меня собирались назвать Уилма, но перед тем, как я родилась, маме приснилась библейская Ноеминь. Она решила, что это знак, вот так и вышло, что я единственная в семье, чье имя не начинается на «У».

– Наоми мне нравится намного больше, чем Уилма, – тихо признаюсь я.

– Вот и мне. Благодарю тебя, Господи, за то, что послал маме видение. Может, ты и мне дашь знак? Чтобы я поняла, как мне быть.

То, как Наоми произносит эти слова, совсем не похоже на молитву, хотя ее взгляд и обращен к небу. Она явно устала. Я пытаюсь подобрать слова утешения, но в голову ничего не приходит.

– Я обнаружил Уэбба спящим в моей палатке. Он не хотел слушать, как ваша мама плачет.

У Наоми начинают дрожать губы и подбородок, и я тут же проклинаю свою глупость. Она опускает взгляд на свое запятнанное платье и делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, прежде чем снова заговорить.

– Она и плакала-то всего минуту, когда уж очень больно стало. Совсем тихо плакала. Я не знаю человека сильнее нее. Ей даже моя помощь особенно не нужна была. Мама сама знала, что делать, от начала и до конца. Когда родился Уэбб, мне было слишком мало лет – двенадцать, но мама хотя бы рожала в своей постели в присутствии повитухи. Я надеялась, что миссис Колдуэлл придет помочь, но она слегла с хворью. Сейчас столько людей болеет.

– Джо Дугган, один из наемных работников мистера Гастингса, умер сегодня ночью. Вы слышали? – спрашиваю я, хотя мне и тяжело делиться такими новостями. Бедняги не стало почти мгновенно. Еще в полдень он был здоров.

– Это сколько у нас уже смертей?

– Пять.

– Господи!

– Эбботт говорит, завтра выдвигаемся, чтобы убраться подальше от холеры, если это она.

– О нет, – стонет Наоми. – Я так хотела, чтобы мама денек отлежалась.

– Сейчас главное – добраться до чистой воды. Все набирают ее в лужах и у самого берега.

– На ручей ходить тяжело. Грязь засасывает, как трясина. Сегодня вечером Уилл пошел наполнить ведра, а остался без ботинка.

– Знаю.

– Разве от болезни можно убежать? Если у нас уже есть заболевшие, есть ли смысл бежать?

– Больше ничего не остается, – отвечаю я.

Наоми кивает. Судя по ее виду, она сейчас не способна бежать быстрее черепахи. Слово «черепаха» невольно вызывает у меня улыбку.

– Кто-нибудь остался присмотреть за вашей мамой и малышом? – спрашиваю я, надеясь убедить ее пойти поспать. Скоро рассвет, а ей нужно отдохнуть.

– С ней Эбигейл. Малыш пососал молока, как и положено, и теперь они с мамой спят. Он такой милый, просто прелесть. Его будет легко полюбить. Мне кажется… я уже его люблю. – Наоми прижимает пальцы к губам, как будто пытается сдержать подступившие слезы. Справившись с собой, она выпрямляет спину.

– Вам бы тоже поспать. Вы слишком много на себя взвалили.

– Я не хочу спать. Еще рано. Сперва мне нужно придумать имя для брата. Ему нужно имя. Он этого заслуживает. Но я лучше соображаю в движении, так что мне нужно немного пройтись. Составите мне компанию?

Я издаю стон. Мы и так весь день идем, а ей все мало.

– Я не буду просить, чтобы вы снова меня поцеловали, – виновато добавляет она. – Обещаю.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться.

– Пять минут. Мы походим пять минут. Вы устали. И я тоже.

Наоми вздыхает, но кивает, принимая мое условие.

– У вас есть еще какое-нибудь имя, Джон Лоури? – спрашивает она.

Я молчу в нерешительности. Она имеет в виду мое имя на языке пауни?

– Вы просто Джон Лоури? Среднего имени нет? – не сдается Наоми.

Может, виновата темнота и ее жалобный тон, но я вдруг рассказываю ей то, о чем никому и никогда не говорил:

– Мама звала меня Питку Асу.

– Скажите еще раз, – шепотом просит она, и я подчиняюсь. Она повторяет за мной незнакомые звуки, и у нее неплохо получается. – А что это значит?

– Две Ноги.

– А как будет «черепаха»? – поддразнивает меня Наоми.

– Ичас.

– Мне нравится. Но только это все равно не на «У», – вздыхает она.

Я улыбаюсь. Наоми устало сутулится, напоминая вянущий цветок.

– Его крик похож на вой волчонка. Это было первое, что пришло мне в голову, когда я его услышал, – замечаю я.

Она поднимает взгляд, всматриваясь в меня в темноте:

– Мою прабабушку звали Ульф[4]. Джейн Ульф.

– Ульф Мэй, – на пробу произношу я.

– Ульф Мэй, – бормочет Наоми, кивая. – Мне нравится. Видит Бог, ему нужно сильное имя.

– И начинается на «У», – подвожу итог я.

Она тихо смеется, и от этого радостного звука мое сердце начинает биться чаще.

– Идите спать, Наоми.

Ее имя оставляет сладкое послевкусие на языке. Я знаю, что раскрыл ей то, что хотел сохранить в тайне.

– Пожалуй, так и сделаю, Джон. Спасибо, что помогли. Однажды мой брат захочет узнать, как получил это имя. Тогда я расскажу ему о вас и об этом путешествии. – Она вздыхает и слабо улыбается. – Ульф Мэй. Волчонок. Хорошее имя.

Голос Наоми звучит умиротворенно. От ее слов мое сердце переполняют чувства. Я скрещиваю руки на груди, чтобы ненароком не коснуться Наоми, желая утешить ее еще больше.

На этот раз я не желаю ей спокойной ночи. Усилием воли я заставляю себя уйти. Мне хочется быть рядом с ней. Я забираюсь в палатку, где всего час назад обнаружил Уэбба, но не остаюсь там. Вместо этого я снимаю рубашку, беру немного воды из бочки Эбботта и принимаюсь тереть кожу мылом, пытаясь смыть с себя мысли о Наоми Мэй. Когда мы доберемся до Форт-Кирни, мне придется вернуться в Миссури, а она продолжит путь в Калифорнию. Я больше никогда ее не увижу, и эта мысль жжет изнутри, как голод, и терзает меня до утра.

Наоми

Утром мама уже на ногах. Малыш Ульф закутан в пеленки и примотан к ее груди. Они с папой не возражают против выбранного мной имени. Напротив, даже одобрительно кивают, вспоминая бабушку Ульф, как я и ожидала. Я не говорю им, что это была идея Джона. Это тайна, которая останется между нами. В первые несколько дней я стараюсь взять на себя всю мамину работу, чтобы она могла отдыхать, когда караван останавливается на привал. Я готовлю, стираю и забочусь обо всей семье.

Хворь гуляет по каравану, так что все на взводе. В одной семье буквально с разницей в несколько часов умирают и мать, и отец, оставив сиротами четверых детей младше десяти лет. Их забирает к себе дядя, а уже на следующий день у него умирает жена. Все семейство – две повозки, восемь детей, один мужчина, три овцы и две упряжки волов – поворачивает обратно в Миссури. Одной из упряжек управляет четырнадцатилетний мальчик. Мы все провожаем их взглядом, пораженные внезапностью и жестокостью смерти. Если до сих пор у нас еще оставались какие-то иллюзии касательно тягот пути и страданий, которые нам предстоит пережить, то теперь от этих заблуждений не осталось и следа, хотя я уверена, что все мы в глубине души продолжаем успокаивать себя ложью: «С тобой все будет хорошо. Ты сильнее. Ты умнее. Ты лучше. Тебя это не коснется».

Потеряв Дэниэла, я усвоила, что смерть вероломна и неумолима. Она никого не щадит. Нас она тоже не обходит стороной. Эбигейл начинает день на ногах, шагая рядом с мамой вслед за повозкой, а к обеду ее скручивает от ужасной боли. У нее внутри ничего не держится, так что она даже снимает белье, чтобы не запачкать. Эбигейл уверяет, что это все малыш, но к ночи ей становится так плохо, что наши попытки напоить ее водой оказываются тщетными. Уоррен держит ее за руку, умоляя не покидать его, но она так и не приходит в себя. Мой брат остается вдовцом, прямо как я.

Мы делаем гроб из запасных козел и хороним ее в неглубокой ложбинке возле рядка деревьев неподалеку от Литтл-Блю. Джон Лоури помогает папе и Уайатту выкопать могилу, а крест мы сколачиваем из перекладин маминого кресла-качалки. Вряд ли после бесконечной тряски в дороге кто-то из нас когда-нибудь захочет покачаться. Мама поет гимн «Я иду в ту страну, где закончатся бури земные», а методистский пастор по имени Элайас Кларк, путешествующий с нашим караваном, произносит короткую речь о вечном покое на небесах. Но нам покоя нет. Как только самодельный гроб скрывается под слоем земли, мы снова отправляемся в путь.

– Она ведь не хотела никуда ехать. Хотела остаться в Иллинойсе, поближе к матери, – плачет Уоррен. – А я решил, что нам в Иллинойсе ловить нечего. Не послушал ее. А теперь ее больше нет. Я оставил ее лежать в чистом поле совсем одну.

Нам нечем его утешить, а к ночи он сам заболевает той же хворью, что унесла Эбигейл, и мы уже боимся, что он последует за ней. Уайатт погоняет его волов, а Уоррен лежит в повозке, безутешный, терзаемый болью в животе и во всем теле, и скорбит по жене, которая еще вчера штопала ему носки. Я сижу с ним и пытаюсь облегчить боль лекарствами, но они как будто совсем не помогают. Мама рвется сама за ним ухаживать, но я не пускаю. Она еще слишком слаба. Без нее Ульф не выживет. Боюсь, никто из нас не выживет, если умрет мама.

Папа спрашивает, не хотим ли мы повернуть назад. Прошло всего две недели с тех пор, как мы вышли из Сент-Джо, а наша жизнь успела измениться до неузнаваемости. Мы шагаем задом наперед в мире, перевернутом кверху дном. Разговоры о землях и возможностях, которые ждут нас в Орегоне и Калифорнии, стихли под давлением мрачной действительности. Папа говорит, что мы можем отправиться с Джоном Лоури, когда он повернет обратно в Миссури, заплатив ему за то, чтобы он стал нашим проводником. Мое сердце радостно подпрыгивает в груди, но мама качает головой, бросив на меня понимающий взгляд, хотя обращается она ко всем.

– Позади у нас ничего не осталось, Уильям, – говорит мама. – Нам некуда возвращаться. Если повернем обратно… Эбигейл все равно не вернется к жизни. Наше будущее впереди. Наши сыновья доберутся до Калифорнии, и жизнь их будет лучше, чем та, которую мы оставили. Вот увидишь.

Каким-то образом Уоррену удается выжить, но на дорогу от берегов Биг-Блю до Платта у нас уходит восемь дней. Смерть хватает нас за пятки, замедляя движение каравана. Форт-Кирни, стоящий на южном берегу мелкой, но широкой реки, не имеет ни стен, ни укреплений. Это довольно скучный пыльный поселок с загонами для животных, казармами и пушками, которые заставляют индейцев держаться на расстоянии – почтительном, но не слишком большом. Несколько домиков разбросаны вокруг главного здания, и я слышу, как кто-то говорит, что поблизости находится поселение пауни. В тот вечер, когда мы добираемся до форта, в наш лагерь с воем и рыданиями заходит кучка женщин, детей и стариков из племени пауни. Кто-то говорит, что на их деревню напали сиу, увели скот и сожгли часть домов. Мы уже видели такое, когда путешествовали вдоль Миссури из Каунсил-Блафс в Сент-Джо. Индейцев омаха выгнали из собственной деревни. Папа поделился с ними чем мог, и они, причитая и скорбя, поспешили дальше, как будто сиу продолжали гнаться за ними. Я испытала облегчение, когда мы добрались до Сент-Джо, но грязные и окровавленные индейцы омаха по-прежнему стояли у меня перед глазами. Я зарисовала некоторые из этих лиц в блокноте, пытаясь избавиться от них. Я оживила их на бумаге и тут же пожалела, что не дала им просто затеряться на задворках памяти. Я перенесла их страдание на страницы блокнота и теперь не знала, что с ним делать.

Я никогда не видела и не слышала таких ветров, какие дуют здесь. Мы собираем фургоны в круг, подпираем колеса кольями и загоняем животных в центр, чтобы они не разбежались, испугавшись урагана. Кольцо повозок вроде бы дает какое-то укрытие, но мне все равно кажется, что нас вот-вот унесет ветром. Мальчишки прячутся под фургоном, а мы с мамой и Ульфом сидим внутри. Из-за воя ветра я хотя бы не слышу, как мама стонет во сне. Ей нехорошо. Она разговаривает во сне, стала бледной и ослабла. Я все время боюсь, как бы она не подхватила холеру, но она лишь улыбается и говорит, чтобы я не тревожилась.

– Я никогда не болею, ты же знаешь, Наоми, – повторяет она, и я понимаю, что этой напускной храбрости я научилась у нее.

Мама стонет, малыш Ульф плачет, и проходит несколько часов, прежде чем ветер стихает и оба успокаиваются, но я все равно не могу уснуть. Незадолго до рассвета я надеваю башмаки и выбираюсь из фургона. Мне срочно нужно помочиться, так что даже ветер меня не пугает, а будить маму, чтобы она сходила со мной, я не хочу. Стоит почти пугающая тишина. Лагерь умиротворенно дремлет, и я крадусь в темноте, ориентируясь по звуку папиного храпа. Я отхожу не так далеко, как мне хотелось бы, но и на таком расстоянии может быть небезопасно. Я поднимаю юбки, перебрасываю их через плечо, сажусь на корточки, чтобы не намочить обувь и исподнее, и наконец освобождаю свой мочевой пузырь.

Ветер разогнал облака, открыв взору чернильную темноту, усыпанную точками звезд. Мне не хочется возвращаться в повозку. Я не отдохнула. Эта усталость догонит меня днем и камнем ляжет на веки, но сейчас уединение придает мне сил. Я распускаю волосы и разбираю пряди пальцами, прежде чем снова заплести и помыть в воде, которую папа принес с реки вчера вечером. Я стараюсь не думать о широких бурых водах Платта. Весенние дожди затопили берега, собрав с них мусор. Вода на вкус ужасна, но если ее вскипятить и смешать с кофе, то пить можно. Эбботт советует бросать в нее немного овсяной крупы. Хлопья опускаются на дно, собирая по пути весь осадок. Это действительно работает, но тратить припасы впустую не хочется. Я утешаю себя тем, что болезнь, которая косит людей, случается, судя по всему, не от грязи.

Я развожу костер и варю кофе, надеясь, что не разбужу никого раньше времени. Я не готова к новому дню, к солнцу и другим людям, поэтому сижу молча, сжимая чашку в руках и медленно дыша, как будто так можно замедлить само время. Поскольку внутри круга стоят животные, костер я развела снаружи, на достаточном расстоянии, чтобы никого не потревожить, но и не очень далеко, чтобы позвать к нему родных, когда они проснутся.

Тихий звук шагов заставляет меня поднять голову и разгоняет невеселые мысли. Из темноты, которая тянется до самого Платта, возникает Джон Лоури с закатанными рукавами и мокрыми волосами. Свет моего костра делает его похожим на мираж, и я неловко встаю, словно все это время ждала именно его. Может, так и есть. Может, я призвала его своими отчаянными мыслями. Прошла всего неделя с тех пор, как он поцеловал меня. С тех пор, как я потребовала поцеловать меня еще раз, как следует поцеловать… А кажется, будто это было тысячу лет назад.

– Хотите кофе? – спрашиваю я и тут же жалею, что вообще дала ему выбор.

Не дожидаясь ответа, я торопливо наполняю свою чашку свежим кофе и протягиваю ему, а себе беру новую.

– Сядьте. Я не опасна, – настаиваю я.

Он закусывает губу, точно хочет возразить, но в итоге послушно опускается на корточки, сжимая жестяную чашку большими ладонями. Мне хочется отставить кофе в сторону и забраться в его объятия. Смерть Эбигейл и рождение Ульфа измотали меня, превратив в пустоглазую тень. Каждый день я механически переставляю ноги, пока все мои силы уходят на то, чтобы не позволить болоту отчаяния засосать всю нашу семью. У меня не было времени на то, чтобы подумать о Джоне, но сердце поддерживало огонь, и теперь я готова умолять его остаться с караваном.

– Вы рановато встали, – говорит он вполголоса, и я не успеваю опуститься до жалобной мольбы.

– Вы тоже, – отвечаю я, но мой голос звучит полузадушенно.

– Ветер заставил меня спрятаться под фургон Эбботта, а Эбботт вынудил меня вылезти обратно. Его храп громче урагана.

В это мгновение папин храп достигает самой громкой точки, а в повозке заливается капризным и усталым плачем малыш Ульф. Мы оба не можем сдержать смешок, но мое горло еще сильнее сжимается от боли.

– Завтра мы отправимся дальше. А вы теперь куда, мистер Лоури?

– Эбботт хочет, чтобы я остался с караваном. Он предложил нанять меня.

Я киваю, стараясь не показывать, как бешено стучит мое сердце.

– И что, вы согласитесь? – шепотом спрашиваю я.

Он отпивает из чашки и смотрит на огонь, как будто еще не решил. Свет и тени пляшут у него на переносице, щеках и подбородке.

– Да. И я перегоню половину своего табуна в Форт-Бриджер. Котелка и Даму оставлю себе… Может, куплю ферму и стану заводчиком в Калифорнии.

Он произносит эти слова с такой твердостью, словно вся тяжесть этого решения только что опустилась на его плечи. Мое сердце пропускает удар, и следующий вопрос звучит так, будто я задыхаюсь:

– А где находится Форт-Бриджер?

– Около тысячи миль… в ту сторону. – Он показывает в ту сторону, куда течет река, держа руку параллельно руслу Платта.

– Почему мулы? – не отстаю я, чтобы подольше удержать его возле себя.

– Я в них разбираюсь. Они сильные. Умные. И упрямые. В них соединилось всю лучшее от лошади и осла.

– Лошади красивее. Их приятнее рисовать.

– Лошади – это большие собаки. Люди ладят с собаками, вот и с лошадьми тоже. А мулы… Они просто нас терпят, не пытаясь добиться одобрения.

– И вам это нравится?

– Я их понимаю.

– У вас есть девушка, мистер Лоури? – выпаливаю я.

Я тоже не привыкла добиваться одобрения, но я хочу добиться Джона Лоури. Не знаю, что я такого в нем нашла, но мне хочется заявить свои права на него, не сомневаясь и не медля. К моей прямоте все уже привыкли, но подобный интерес – это что-то новое. Несмотря на то что я успела стать вдовой, ничего подобного я раньше не испытывала.

– А вы ищете нового мужа, миссис Колдуэлл? – отзывается Джон Лоури, глядя на меня поверх краешка чашки.

– Я не искала. Но потом встретила вас. – Я спокойно встречаюсь с ним взглядом. Никаких игр. Никакого жеманства. – Но, судя по всему, вы, мистер Лоури, похожи на мулов, и мне придется добиваться вашего внимания.

Среди теней и бликов на его лице проскальзывает удивление. На мгновение он впивается в меня взглядом, а потом издает звук, похожий на смешок – короткий выдох, – но уголки его губ не приподнимаются, а в уголках глаз не видно морщинок.

– Моего внимания вы уже добились, миссис Колдуэлл. Но я пока не уверен, что вы действительно этого хотите.

Он отставляет чашку в сторону и поднимается.

– Я не сомневаюсь в своих решениях, мистер Лоури. Никогда не сомневалась. Как и в своих чувствах.

– Но путь вам незнаком.

– Я надеюсь, что вы будете моим проводником, Джон, до самой Калифорнии.

– Я не знаю дороги, – бормочет он. – Для меня все это… незнакомая территория.

– Значит, будем двигаться медленно и постепенно, – говорю я.

– Как ичас.

Я не сразу вспоминаю это слово, но в конце концов понимаю, что он сказал: «Как черепаха». Мою усталость как рукой сняло. Я тоже поднимаюсь, всматриваясь в его глаза.

– Да. Именно так, – соглашаюсь я.

5. Платт

Джон

Я ЗАВОЖУ ВСЕХ СВОИХ МУЛОВ и обоих ослов в дальний загон за фортом, а Даму оставляю под надзором мальчишки-пауни. Он одет в армейский головной убор и выцветшую форму, а обут в мокасины, из чего я делаю вывод: это не настоящий рекрут. Когда я благодарю его на родном языке, сообщая, что должен поговорить с капитаном Демпси, мальчик принимается тараторить на пауни, отмечая качество моих мулов и внушительные размеры ослов и спрашивая, не понадобится ли его помощь, когда я буду работать с кобылами. Похоже, меня запомнили после прошлых визитов. Когда я отвечаю, что не задержусь надолго, его плечи разочарованно опускаются, но он подсказывает мне, как найти капитана Демпси в главном здании форта, и обещает присмотреть за животными до моего возвращения.

Внутри меня с подозрением встречает некий капрал Перкинс. Глядя на его тщательно уложенные усы, прилизанные волосы, отглаженный китель и штаны, я особенно остро ощущаю, как сильно меня потрепала пыльная дорога от Сент-Джо до Платта. Когда я называю цель своего визита, капрал кивает, говорит, чтобы я подождал, и стучится к капитану Депмси. Они обмениваются несколькими словами, после чего я слышу скрип половиц под ровными шагами. Капитан Демпси возникает в дверях. Под его седеющей бородой прячется широкая улыбка. На его объемном животе, обтянутом синим армейским сукном с золотыми пуговицами посередине, застегнут черный пояс. Это крупный добродушный человек. Мне он нравится.

– Джон Лоури! Добрался! Не терпится взглянуть на мулов. Не против, если мы сейчас же к ним сходим? А любезности отложим на потом?

Я киваю. К черту любезности! Мне никогда особенно не нравилось распивать чаи. Я всякий раз чувствую себя неловко и зажато. Я предпочитаю поесть как следует, а не потягивать глоток за глотком из крошечной чашечки и мучиться, не зная, вежливо ли будет взять еще печенья. И мне хочется поскорее покончить с разговором, который меня ждет. Мне придется нарушить условия сделки, и это меня тревожит, но я полон решимости. Пока мы возвращаемся к загонам, откуда я только что пришел, капитан расспрашивает меня о дороге из Сент-Джо.

– Чарли тебя очень ждал. Высматривал каждый караван, надеясь увидеть тебя и мулов.

– Чарли?

Капитан Демпси указывает на мальчишку-пауни возле загона. Он уже расседлал Даму и начал ее чистить. Лошадь стоит неподвижно, прикрыв глаза и опустив голову, будто опасаясь, что мальчишка может остановиться. Горшок тем временем обнюхивает плечо Чарли, и тот протягивает руку, чтобы погладить его морду, подарив и ему немного ласки.

– Проклятье, вот так роскошный осел! – присвистнув, говорит капитан Демпси. – В жизни такого большого не видел. С таким-то, наверное, и работы много не надо, а, Лоури?

Я киваю:

– Лучше не найти. Но я готов его продать.

В наших договорах никогда и речи не шло об ослах. Брови капитана поднимаются так высоко, что исчезают под широким краем его серой шляпы.

– Мы заключали договор на поставку десятка ваших мулов, – запинаясь, произносит Демпси. – Но что вы предлагаете?

– Я отдам вам пять мулов и осла… Того, что потемнее.

– Осла? С чего вдруг? – Он прищуривается, поглаживая бороду и глядя на меня.

Хороший мамонтовый осел, уже проявивший себя как производитель, да еще такого размера, как Горшок и Котелок, может стоить больше трех тысяч долларов. Я слышал, что кому-то удавалось продать и за пять.

– Я решил продолжить путь в Калифорнию вместе с караваном, так что остальные мулы нужны мне самому. Возьмите осла. Это будет выгодная сделка.

Капитан обходит Горшка, который жмется к Котелку, будто предчувствуя расставание.

– Выгодная, если разбираешься в разведении мулов, а я в этом ничего не понимаю. Я кавалерист, Лоури. Армии нужны крепкие миссурийские мулы, а не ослы.

Он уже начал торговаться – я понимаю это по его голосу, – и тут ругаю себя за то, что сразу выдал окончательное предложение. Капитан Демпси разбирается в лошадях и прочей скотине. Не сомневаюсь, что он знает цену такому ослу, но я поставил себя в невыгодное положение, попросив изменить условия сделки. Я молчу и больше ничего не предлагаю. Капитан почесывает бороду будто в глубокой задумчивости, и я уже готовлюсь услышать условие, выполнить которое я не смогу.

– Вот что я тебе скажу. Возможно, ты сумеешь возместить разницу по-другому. Вчера вечером сиу напали на деревню пауни. Сожгли дома. Угнали лошадей. И теперь наш форт между этими индейцами – как между молотом и наковальней.

Чарли застыл, услышав наш разговор. Щетка неподвижно лежит на боку Дамы. Лошадь фыркает и легонько подталкивает мальчишку, и тот снова принимается чистить ее, но явно не прекращает прислушиваться.

– Армия уже предлагала заплатить старейшинам пауни, чтобы они перебрались к северу от Платта, бросив эту деревню. Но они не соглашаются, – продолжает капитан.

– Если они переберутся на север, то еще сильнее вторгнутся в земли сиу, – отвечаю я.

– Да. Но тогда форт не будет стоять между ними.

– Я не хочу в этом участвовать.

Капитан Демпси устало вздыхает и кивает, но потом морщит лоб, как будто пытается что-то припомнить.

– Если я ничего не путаю, в договоре написано, что армия приобрела у Лоури десять мулов и услуги по случке лошадей с ослами-производителями, которые будут доставлены в Форт-Кирни не позднее пятнадцатого июня пятьдесят третьего года. Документ лежит у меня на столе.

– Заказала. Не приобрела. Оплата производится после доставки. Это условие вам прекрасно известно, капитан, – замечаю я.

Демпси уже не в первый раз ведет дела с моим отцом, но я понимаю, к чему он клонит. Капитан снова вздыхает:

– Я согласен на пять мулов и осла. Но услуги по случке, прописанные в договоре, я не получу. Мне нужен кто-то, кто знает язык, а ты его знаешь. На все уйдет один день. Всего день, Джон. Завтра отправишься в путь с караваном, как и собирался. Только подумай, какая выгодная сделка. Мне просто нужно, чтобы ты был моим представителем.

Я никогда не распространялся о своем происхождении, но капитан знаком с моим отцом и всегда хорошо осведомлен. Уверен, что ему известны не только привычки и умения подчиненных, но и истории их жизни. Мою он явно знает, хотя мы никогда об этом не говорили. Учитывая, что по договору я должен был провести в Форт-Кирни целую неделю, уговаривая своих ослов осеменить всех течных кобыл в загонах, Демпси не так уж много просит. Помедлив, я киваю, соглашаясь на его условия.

– Но я не буду вашим представителем. Я передам ваши слова, выслушаю ответ и привезу его вам.

– Я пошлю вслед за вами запасы муки и кукурузы. Чарли покажет дорогу. Напомни им, что они продолжат получать припасы, если согласятся уйти на север.

– Это правда?

Капитан Демпси вздыхает, но кивает:

– Да. Пока я здесь командую.

Не дожидаясь приказа, Чарли снова закидывает седло на спину Даме и затягивает подпругу, погладив морду лошади. Потом он поворачивается и выжидающе смотрит на меня. Я подхожу и забираю у него повод.

– Можешь оставить остальных животных здесь, – говорит Демпси. – Мы за ними присмотрим. Как вернешься, жду с докладом, Лоури. Сегодня вечером. В ближайший час вышлю повозку с припасами.

Чарли открывает ворота, чтобы выпустить меня, а потом, снова заперев их, пускается бегом, ожидая, что я последую за ним. Я удивляюсь, но даю шенкеля Даме. Догнав мальчишку, я спрашиваю его на пауни: неужели он собирается бежать всю дорогу? Тот лишь смеется, ускоряя бег, и какое-то время я просто еду рядом, пустив Даму легким галопом.

– Ты каждый день добираешься до форта бегом? – спрашиваю я.

Чарли кивает, продолжая смотреть вперед, передвигаясь легко и размашисто. Так он пробегает несколько миль. Справа от нас река, слева тянутся бесконечные прерии. Мальчишка ведет меня через поросшие травой ложбинки, вверх по невысокому склону, потом снова вниз. Наконец мне это надоедает, и я резко торможу. Чарли тоже останавливается и поворачивается, уперев руки в бока и вопросительно глядя на меня.

– Твоя очередь, – говорю я.

Мальчишка почти не запыхался, но его глаза широко раскрываются в ответ на мои слова.

– Ой, нет. Нет, мистер Лоури. – Он упрямо качает головой. – Нам совсем немного осталось.

– Вот и хорошо. Садись верхом, а я побегу.

– Побежите? – изумляется он.

На его смуглом лице сверкает белозубая улыбка, и я отвечаю ему тем же.

– Когда-то я, как и ты, бегал в мамину деревню. Думаешь, я не смогу?

– Вы в сапогах. Они вам помешают.

Я спрыгиваю с Дамы и вручаю ему повод, но мальчишка все еще медлит.

– Так в деревне сразу поймут, что я друг, – настаиваю я.

Он смотрит с сомнением, но желание покататься на моей лошади пересиливает, и Чарли забирается в седло. Он бьет ногами по ее бокам и гикает так, будто увидел стадо бизонов. Дама срывается с места, а Чарли издает торжествующий клич и, не оглядываясь, оставляет меня далеко позади. Я пускаюсь бегом, хотя так легко и быстро, как у мальчишки, у меня не получается. Я уже давно не преодолевал хоть сколько-нибудь существенные расстояния на своих двоих, и мои конечности сопротивляются, затекшие после долгих дней в седле и ночей, проведенных на жесткой земле. Я молюсь, чтобы Дама не угодила копытом в яму и не сломала ногу. Прерия усыпана норами луговых собачек, так что я внимательно смотрю под ноги, чтобы самому в них не наступить. Я продолжаю бежать вперед и почти не берегу силы, полагаясь на то, что Чарли вернется за мной, и надеясь, что деревня не так далеко. Через несколько минут Чарли и впрямь возвращается, поднимая клубы пыли. Он делает круг возле меня, довольный собой, вскинув руки с торжествующим выражением лица. Для человека, у которого нет лошади, мальчишка отлично сидит в седле. Потом он указывает на кучку домов в отдалении. Остаток пути Чарли держится рядом со мной, наслаждаясь поездкой.

Я жду, что деревня встретит нас с оживлением и интересом, но никто, похоже, даже не замечает нашего прибытия. Где-то блеет овца, за ней гонятся несколько детей. Они лишь ненадолго останавливаются поглазеть на меня, а затем возвращаются к игре. Деревня кажется пустой: здесь только собаки, овцы и кучка ребятишек. В загонах тоже пусто: не осталось ни одного индейского пони. Я начинаю понимать, что Чарли, скорее всего, добирается до форта бегом, потому что ехать ему попросту не на чем. Несколько хижин сожжены дотла, и лишь почерневшая трава указывает на места, где они стояли. Землянки не так пострадали. Они окружают главный дом в деревне, где, как мне известно, собираются мужчины, чтобы поговорить, передавая друг другу трубку. Мне этого делать не довелось.

– А где же все? – спрашиваю я у Чарли.

– Многие остались возле форта. Воины ушли сражаться с сиу, чтобы вернуть лошадей и скот. – Его голос звучит мрачно, как будто он не верит в успех этой затеи. Или, может, боится, что те вовсе не вернутся.

– Тогда зачем я здесь? – ворчу я. – С кем мне разговаривать?

– Братья на месте. Поговорите с ними, – успокаивает меня Чарли.

– Братья?

– Они уже больше не бегают. Даже верхом не ездят. Только спят, едят и передают трубку. Когда пришли сиу, они даже из дома не вышли. Говорят, что готовы к смерти. Но почему-то она их все время обходит. – Он пожимает плечами.

– И сколько их, этих братьев?

– Трое. Это самые древние старики в деревне, а может, и среди всех пауни. Они даже пережили своих сыновей и дочерей. Мой дядя, вождь Собачий Клык, приходится внуком одному из братьев.

– И что, хороший он вождь?

– Не знаю, – помедлив, отвечает Чарли. – А хороший – это какой?

Я сам не уверен, что знаю ответ, поэтому молча следую за Чарли к большой хижине. Он велит мне подождать и скрывается внутри. Я слышу звуки голосов, но слов не разобрать. Через несколько секунд из хижины выскакивают две женщины, косятся на меня и тут же опускают взгляд. Меня проводят внутрь. Там темно и тепло. Хотя за окном полдень, в доме горит огонь, дым от которого поднимается к отверстию в центре крыши. Три старика сидят у огня, облаченные в одежды из бизоньих шкур, и сонно щурятся, глядя на угли. У них не выбрито темя и нет колючих хохолков, как раньше было принято у пауни. У всех троих длинные белые волосы. Их седые головы выглядят совершенно одинаково, как и лица, так что я понимаю, почему их называют просто «братьями», не делая между ними никакого различия.

Я сажусь напротив, молча ожидая, пока на мое присутствие обратят внимание. Чарли садится рядом, скрестив тонкие ноги и расслабленно опустив руки по бокам, но меня не проведешь. Для него это тоже впервые. Молчание затягивается, и я наконец объявляю причину своего визита. Мне не терпится отправиться обратно.

– Капитан Демпси хочет, чтобы вы перенесли деревню на северный берег Платта.

Ну вот и все. Я выполнил свой долг. Старики бормочут, раскуривая трубку, ссутулившись и наклонив головы. Я не уверен, что меня вообще услышали. Мне все равно. Я начинаю вставать, но братья вдруг с недовольным видом поднимают головы.

– И сколько времени пройдет, прежде чем нас снова попросят перебраться в другое место? Демпси говорит за всех белых? Говорит ли он за сиу и шайеннов? – спрашивает один из них. Его дрожащий голос жалит мою совесть.

– Кааки – «Нет», – отвечаю я.

– Думаешь, нам следует подчиниться? Твои люди перенесли деревню? – спрашивает все тот же брат.

Я вспоминаю деревню матери. Земли в Миссури уже не принадлежат пауни. Может, и не принадлежали никогда, хотя бабушка по матери рассказывала, что народ пауни жил повсюду от моря до моря, когда ее прадед охотился на бизонов. Я не знаю, правда ли это или просто миф, родившийся от тоски вымирающего народа. Но Миссури перестал быть домом и для шауни, и для потаватоми. Теперь эти земли принадлежат другим людям, построившим дома из кирпича и камня. Пауни не кочуют, как сиу. Пауни выращивают кукурузу и строят землянки.

– В Миссури осталось мало пауни, – говорю я.

– Скоро их везде останется мало, – отвечает другой брат. – Демпси хочет, чтобы мы ушли, потому что не желает с нами возиться. Мы для него помеха. Но если уйдем один раз, нас продолжат гнать, а мы пришли сюда первыми.

Я не сомневаюсь, что он прав, так что мне нечего сказать.

– А ты чей? – спрашивает третий брат.

Я никогда не мог ответить на этот вопрос, но рано или поздно его задают все.

– Моего отца зовут Лоури. Моя мать была из пауни. Я же… и то и другое. Питку Асу, – пожимаю плечами я, повернув руки ладонями кверху.

– Питку Асу, – бормочут братья, кивая головами, как будто это все объясняет, а потом снова замолкают.

Я уже думаю, что они уснули. Чарли, сидящий рядом, начинает ерзать.

– Что мне сказать капитану Демпси? – спрашиваю я. – Что вы скажете, то я и передам.

Они принимаются говорить все сразу, заглушая бормотание друг друга, так что я уже не понимаю, кто что произносит.

– Скажи им, что снизу от нас канзы, а сверху сиу. И шайенны.

– Они крадут у нас. Мы у них. Друг друга мы понимаем. А белых не понимаем.

– Они топчут священные захоронения наших предков. Повозки идут прямо по ним – остаются следы колес.

– Один дает обещание, мы заключаем договор, потом приходит другой и нарушает его.

Их гнев почти осязаем, а глаза братьев злобно смотрят на меня, будто это я во всем виноват. Я рад, что мне выпало говорить со стариками. Боюсь, Собачий Клык и его воины выгнали бы меня взашей. Или вовсе прирезали.

– Скажи ему, что мы останемся здесь, – объявляет один из братьев.

– Пусть стреляет по сиу из своей пушки. Мы с ними сражаться не хотим, – добавляет второй.

– Я скажу ему, – обещаю я, хотя и знаю, что это бесполезно.

В деревню явится кто-нибудь другой и снова потребует, чтобы пауни перенесли деревню, но только отказа он не примет. Я говорю, что в деревню придет повозка с кукурузой и мукой, подарок от капитана Демпси, но на этот раз они не поднимают головы, когда я встаю. Чарли выходит из хижины вслед за мной. Когда мои глаза привыкают к дневному свету, я замечаю, что деревня вновь ожила, словно старики и дым от их огня призвали людей обратно. Кукурузу и муку из Форт-Кирни уже привезли, и женщины разгружают повозку. Увидев меня, они настороженно останавливаются. Я обращаюсь к ним на пауни и спрашиваю, чего еще им не хватает. Их глаза широко раскрываются от удивления, как всегда бывает, когда оказывается, что я знаю этот язык. Но в ответ женщины лишь презрительно фыркают.

– А что, ты добудешь нам все, что нужно, получеловек? – говорит одна.

«Получеловек». Это что-то новенькое. Обычно меня называют просто полукровкой. Меня достаточно часто выгоняли из маминой деревни, чтобы я усвоил, что индейцы рады мне не больше, чем люди вроде Лоуренса Колдуэлла. Глупо было обращаться к ним с подобными вопросами. Я не могу ни помочь им, ни дать им все необходимое.

Чарли тянет меня за руку:

– Вы сможете добраться до форта, мистер Лоури? Или мне сбегать с вами?

– Я сам справлюсь, Чарли.

Он сжимает мое плечо, серьезно глядя на меня.

– Спасибо, что разрешили прокатиться на вашей лошади. Хороший был день. Надеюсь, мы еще увидимся.

Я киваю:

– Я бы тоже этого хотел.

– И еще надеюсь, что вы не собьетесь с пути, – добавляет Чарли.

Только оставив деревню позади и глядя на воды Платта и бесконечные прерии, я задумываюсь о том, что он, возможно, говорил вовсе не о дороге до форта.

* * *

Я возвращаюсь к капитану Демпси, который, судя по всему, не удивлен исходом переговоров. Вздохнув, он делает запись в журнале, как будто ведет счет попыткам мирного устранения пауни. Потом я пишу два письма – отцу и Дженни – и отдаю их трапперу, который обещает доставить почту в Сент-Джо. Я не знаю, зачем пишу каждому по отдельности, полагаю, они все равно покажут письма друг другу, но с отцом никогда нельзя знать наверняка, да и говорю я с ними по-разному. Отцу я сообщаю о состоянии мулов и о том, как капитан Демпси отозвался об их качестве, размере и нраве. Также я упоминаю замечание капитана о том, что хорошие, послушные ослы-производители пользуются большим спросом и что я смогу предложить их для случки в любом форте отсюда до самой Калифорнии. Горшок и Котелок принадлежат мне, хотя контракт на поставку мулов оформлен на моего отца. Я не расписываю детали сделки, только говорю, что оплата в полном размере поступит на его счет в Сент-Джо. Затем я сообщаю ему, что не вернусь домой.

Я не рассказываю ему о Наоми Мэй и ее рисунках. Упомянуть о ней – все равно что признать, что это из-за нее я не могу повернуть обратно. Поэтому я просто пишу, что пошлю весточку из Форт-Ларами, Форт-Бриджера и когда доберусь до конечной цели своего путешествия. Я заверяю его, что у меня много денег; я никогда не пускаюсь в дальнюю дорогу без средств. Я слишком боюсь, что непредвиденные обстоятельства застанут меня врасплох и бросят на произвол судьбы в жестоком мире. Я слишком боюсь остаться в полном одиночестве. Письмо я подписываю просто своим именем.

В письме к Дженни я сообщаю, что Эбботт в добром здравии и что это он захотел, чтобы я сопровождал его до самой Калифорнии. Я пишу, что правительство раздает землю в Орегоне. Таким образом они хотят заманить переселенцев на новые территории: триста двадцать акров неженатым, шестьсот сорок – тем, у кого есть семья. Я не знаю, дадут ли землю индейцу. Может, только половину обещанного. Может, я обоснуюсь в Орегоне.

Я не знаю, поверят ли Дженни с отцом в мои рассуждения о земле. Она меня никогда не интересовала, как и фермерство, и даже простор меня не манил, хотя, полагаю, мне он понравится. Но они знают, что для счастья мне нужно несколько мулов, дюжина хороших кобыл и несколько мамонтовых ослов, которые не воротят нос от лошадиного зада. Я разбираюсь в разведении мулов и всегда чувствовал, что между мной и этими животными есть какое-то духовное родство. Они не могут размножаться: мул никогда не продолжит свою родословную. Не будет никаких потомков и новых поколений. Каждый из них единственный в своем роде. Рожденные от матери и отца, которые не подходят друг другу, мулы созданы для тяжелой работы, и это все. Мне не нужно искать свое место среди людей, вопреки уверенности отца. Мулы мне ближе, чем люди.

Я не рассказываю Дженни о смертях и тяготах путешествия. Я не говорю о холере и о том, какого цвета глаза у Наоми. Не упоминаю о деревне пауни, об их нелегкой жизни и о том, какое отчаяние испытал, увидев все это. Я просто пишу, что жив и здоров, и заканчиваю письмо последними словами, которые услышал от нее: любовь – это единственное, что стоит страданий. И если я хоть сколько-нибудь знаю Дженни, она прочтет между строк. И поймет, что я встретил ту, с кем не могу расстаться.

Я не знаю, люблю ли я Наоми… Пока я не уверен. Мне кажется, что люди слишком легко начинают говорить о любви и сразу же бросаются в погоню за ней. Я к этому еще не готов, но я уже на полпути. Она словно точка на горизонте – нечто далекое и неизведанное, и я неотрывно смотрю на нее, пытаясь понять, что передо мной. Обычно мулы мне нравятся больше, чем люди… Но Наоми Мэй – это совсем другое дело.

Наоми

– Нам нужно переправиться на северный берег Платта, – объявляет мистер Эбботт в начале дня. – Капитан Демпси говорит, что на той стороне меньше болеют, хотя ходят слухи, что хворь тянется до самого Форт-Ларами. Впервые такой мор. Нам все равно придется переправляться. Я считаю, лучше сделать это сейчас.

Платт не меньше мили в ширину, а то и больше, и обычно неглубокий, до середины бедра. Но его безобидность обманчива. Мистер Эбботт говорит, что видел, как люди и мулы начинали переходить реку вброд, и внезапно их сшибало с ног потоком воды, хлынувшей после дождей или схода снегов в тысяче миль отсюда. По его словам, волну можно увидеть за несколько минут до того, как она налетит, но река настолько широка, что выбраться вовремя все равно не успеешь. А дно здесь топкое. Если остановишься или животные заупрямятся, колеса повозок затянет по самую ось. Мистер Эбботт утверждает, что эти зыбучие пески засасывали волов целиком. Платт тяжело переходить в любом месте и в любое время, но большинство из нас согласны с Эбботтом. Переправляться все равно придется. Раз капитан Демпси говорит, что на южном берегу холера бушует сильнее, значит, лучше сделать это сейчас.

Хотя многие ворчат, возмущаются, да и просто боятся пересекать такую широкую реку, но когда мистер Эбботт принимает решение, все начинают готовить повозки к переправе. В нашем караване осталось всего сорок повозок. Мы потеряли пятьдесят человек: кто умер, кто дезертировал. Гастингсы со своей большой повозкой и нелепой двуколкой с лошадьми вопреки предсказаниям мистера Эбботта остались с караваном. Они всю дорогу жалуются, как и еще несколько семейств (в том числе Колдуэллы, хотя им приходится не так плохо, как многим другим), но назад не повернули. Мистер Колдуэлл пронюхал, что Джон остается с караваном, и тут же принялся нашептывать что-то папе и пакостничать. Меня он отвел в сторонку, чтобы предупредить, что меня, того и гляди, «утащит полукровка». Я ответила, что Джон не хочет никуда меня утаскивать, но, если бы захотел, я бы не стала сопротивляться. Может, это было неосмотрительно с моей стороны, но мне надоело терпеть Лоуренса Колдуэлла и выслушивать его мнение.

Мы переправляемся в десяти милях к западу от Форт-Кирни, в самом узком месте, где отмели торчат, словно маленькие острова, посреди жижи кофейного цвета. Краем уха я слышу, как Джон говорит Уэббу, что Платт хуже Миссури, потому что его нужно переходить и на каждом шагу тебя может засосать песчаное дно.

Не тратя времени даром, Джон усаживает Уэбба и Уилла на Плута и Тюфяка и привязывает их чумбуры к Даме и свои мулам. Он возится с животными точно так же, как при переправе через Миссури: сначала сам показывает, чего от них ждет, а потом возвращается на берег, чтобы завести их в воду.

– Вперед, ребята. Держитесь крепче и не паникуйте, – говорит он.

Уилл и Уэбб подчиняются, тихонько бормоча: «Пошли, мулы, пошли», когда Плут и Тюфяк начинают месить воду и вязкий ил.

– Умница, Плут! – подгоняет Уэбб, как будто все это просто большое приключение.

Уилл держится намного осторожнее, но Тюфяк спокойно заходит в воду вслед за Джоном и Дамой. Они без происшествий добираются до берега и ждут нас там. Мы поднимаем кузова повозок как можно выше и покрепче привязываем припасы. Малыш Ульф закутан в пеленки и примотан к корзинке, которую мы закрепляем среди других вещей. Здесь безопаснее всего, но мама все равно сидит рядом, вцепившись в корзинку с ужасом на лице. Папа подгоняет одну из упряжек, шагая рядом с волами и держа в руках палку, словно Моисей с жезлом. Уоррен еще слишком слаб, чтобы пройти милю по бурлящей воде, так что его волов погоняет Уайатт. Я забираюсь на козлы, а Уоррен остается в фургоне следить за припасами. Папа медлит, а мамины губы уже побелели от страха. Она громко молится, чтобы воды оставались спокойными, а повозки перелетели реку как на крыльях.

Щелкает хлыст, раздается громкое «Пошли!», и мы входим в Платт. Вода облизывает повозки, волы стонут, а противоположный берег кажется далеким миражом. Внезапно возвращается Джон, с плеском приближаясь к нам, выкрикивая указания и объезжая фургоны сзади. Мы уже преодолели половину пути и с каждым шагом чувствуем себя все увереннее, как вдруг папина повозка начинает крениться, а мама вопит. Колеса проваливаются глубже, и все наши припасы сползают на одну сторону. В кузов попадает вода, и мамины молитвы сменяются руганью.

– Не дайте волам встать, Уильям, – кричит Джон папе, продевая веревку через переднее колесо и цепляя ее за седельный рог.

Он пришпоривает Даму, и повозка вырывается вперед с резким чавкающим звуком. Волы ревут, внезапно вновь почувствовав всю тяжесть фургона. Не успевает папа освободиться, как Уайатт начинает паниковать, придерживая упряжку, вместо того чтобы подгонять животных. Недолго думая, я спрыгиваю с козел и принимаюсь помогать брату. Вода неглубокая, но в юбках по ней идти неудобно. Я упрямо двигаюсь вперед, чтобы не позволить повозке застрять. В какой-то момент я спотыкаюсь и окунаюсь в воду с головой, но лишь на мгновение. Я тут же хватаюсь за упряжь ведущего вола и дергаю изо всех сил. Все кричат, я тяну, и наконец фургон выравнивается. Животные снова начинают двигаться вперед. Опасность миновала. Джон наклоняется и, шипя сквозь зубы, поднимает меня, чтобы усадить на седло перед собой. Река неохотно отпускает мои юбки, с которых льется вода.

– Пожалуйста, больше никогда так не делайте, миссис Колдуэлл, – рявкает он мне прямо в ухо.

Я смахиваю со щек грязные прядки, чрезвычайно довольная собой. Мокрая, вся в песке, я сижу так близко к Джону Лоури, что спиной чувствую стук его сердца. Переправа через Платт оказалась совсем не такой неприятной, как я ожидала.

6. Элм-Крик

Джон

НА ПЕРЕПРАВУ ОДНОЙ ПОВОЗКИ уходит час, а у некоторых их по две, и к тому моменту, как на северном берегу собирается весь караван, растерявший часть груза в капризных водах Платта, мало у кого еще остается желание продолжать путь. До конца дня мы с горем пополам проходим еще несколько миль и встаем лагерем у речушки под названием Элм-Крик милях в восьми от места переправы.

В эту ночь на нас обрушивается ураган, какого мы еще не видели. Фургоны закреплены кольями, а животные загнаны в круг, но ветер срывает все палатки и переворачивает двуколку Гастингсов. Она пережила переправу через Платт лишь для того, чтобы разлететься в щепки во время бури. Сам дождь не так страшен, как сопровождающий его шквал. Весь следующий день мы не снимаемся с лагеря, просушивая свои пожитки, хотя нам отчаянно необходимо наверстать упущенное время. А я заболеваю.

Я никому ничего не говорю, продолжаю заботиться о животных и скрываю, что болен, но дела у меня плохи, и мне страшно. Я говорю себе, что простудился из-за того, что несколько часов перегонял повозки через Платт, а потом буря лишила меня возможности отдохнуть и обсохнуть, но к полуночи у меня начинает ломить кости, а кишечник горит. После окончания своего дозора я падаю на сырые одеяла и молюсь, чтобы ко мне не надумал заглянуть Уэбб. Я жалею, что не увиделся с сестрами, как просила Дженни, и не попрощался с отцом, когда тот провожал меня, стоя на берегу Миссури.

Скрыться от чужих глаз можно лишь на расстоянии, так что я выбираюсь из палатки, чтобы облегчиться подальше от повозок и второй смены сторожей. Я не хочу возвращаться в палатку, опасаясь, что вскоре мне вновь придется встать с той же целью. Обессиленный, я прячусь в болотистом овражке. Я сам себе противен, но ничего не могу поделать. Я добавил немного перечной мяты и опия в свою фляжку, но теперь подумываю все вылить – вдруг я ношу с собой ту самую воду, от которой заболел? В итоге я решаю, что лучше плохая вода, чем совсем никакой. Мята облегчает спазмы, а опий заглушает грохот в голове, но из-за него мне кажется, будто меня уносит течением. Лишь боль в горле и ноющие кости напоминают о том, что я еще жив.

Намного больше, чем боль, меня терзает сожаление. Я не сказал Наоми о своих чувствах. Не сказал, что хочу состариться вместе с ней. Так много всего не сказал. А мне ужасно этого хочется. Именно это желание, несмотря на мучительную боль, заставляет меня вымыться в ручье, постирать одежду и, спотыкаясь, вернуться в палатку, чтобы утром никому не пришлось меня искать.

Если бы я знал, что умру, то уговорил бы семейство Мэй повернуть обратно. Дальше будет только хуже, а им нужна моя помощь. Я бы отдал Котелка Уэббу, а Даму – Наоми. Когда ее лицо возникает надо мной, я уверен, что мне это снится.

– Мистер Лоури. Джон?

Боже, она у меня в палатке.

– Уходите, Наоми.

Мне нравится произносить ее имя. Я сжимаю зубы, отгоняя страх. Я хочу повторять это имя каждый день – завтра, послезавтра, – но знаю, что мне суждено умереть.

– Джон, вы больны. Я пришла помочь.

– Я хочу, чтобы вы ушли.

Я хочу сохранить чувство собственного достоинства, но болезнь, терзающая караваны, отнимает его до последней крупицы. Из-за поноса и рвоты лекарства не усваиваются, хотя, по-моему, все эти снадобья нужны скорее для того, чтоб здоровым было чем заняться. Сомневаюсь, что они помогают.

– Сейчас я помогу вам подняться, – говорит она. – Вам нужно принять лекарство. Вам станет лучше. Я сама его приготовила.

– Пожалуйста… уходите. Я сам могу о себе позаботиться, – со стоном умоляю я.

– Пейте, – велит она, подхватывая меня под шею.

Моя голова падает ей на грудь. Я сжимаю губы, пытаясь сдержать подкатывающий приступ тошноты. Я успеваю отшатнуться в сторону и наклониться над ведром, которое Наоми поставила возле изголовья, и меня тут же начинает рвать. Потом я откидываюсь на одеяло, пытаясь оттолкнуть ее ослабевшими руками.

– Лекарство не усвоится, – говорю я.

– Просто пейте маленькими глотками. Лучше всего это делать сразу после того, как вырвало, – уверенно и спокойно отвечает она, будто не сомневается, что со мной все будет в порядке.

На мгновение я готов ей поверить, но потом мой желудок опять начинает сопротивляться. Я снова отталкиваю ее.

– Если вы не позволите мне помочь, придет кто-нибудь еще, а я знаю, что нравлюсь вам, – возражает она.

– Поэтому я и хочу, чтобы вы ушли, – со стоном выдыхаю я.

– Я знаю. И поэтому не уйду. Пейте.

Проходят часы. Я не осознаю ничего, кроме собственных мучений, но тени двигаются, меняется температура, и, когда мне наконец становится легче, а от ревущей боли остается лишь отголосок, Наоми все еще сидит рядом со мной.

– Я боялась, что ты умрешь, – говорит она.

Судя по лицу, Наоми измотана не меньше, чем я сам. Ее губы высохли, под глазами залегли тени, а вьющиеся волосы взлохмачены.

– Ты прекрасна, – отвечаю я, не лукавя.

Она улыбается. В ее глазах светятся облегчение и удивление, и я, ослепленный этим сиянием, снова повторяю свои слова. Само ее присутствие несет в себе красоту.

– А ты бредишь, – возражает она.

– Нет.

Я пытаюсь помотать головой, которая тут же начинает кружиться. Я жду, что вот-вот подступит тошнота и по телу прокатится боль, но на этот раз чувствую лишь слабость и усталость. Когда головокружение проходит, я открываю глаза и вижу лицо Наоми прямо над собой. По-моему, она даже не дышит.

– Джон?

– Чикстит татку – «Я здоров», – шепчу я. – Боль прошла. Я просто устал.

– Ты обещаешь, что не уйдешь? – спрашивает она.

Я знаю, что речь не о дороге на Запад. Наоми говорит о смерти.

– Обещаю.

– Тогда оставлю тебя спать. Но сперва попей немного.

Она помогает мне приподнять голову и подносит жестяную кружку к моим губам. Жидкость солоновата на вкус, и я тяну ее маленькими глотками, чтобы желудок не взбунтовался.

– Ты тоже поспи, – говорю я.

Она уже клюет носом от усталости. Я беру ее руку и прижимаю к груди над сердцем. Выгляжу я, наверное, так себе, а пахну еще хуже, но она сворачивается рядом со мной, положив голову на сгиб моего локтя, оставив руку в моей, и мы спим легким сном осужденных, только что получивших помилование.

* * *

Когда я снова просыпаюсь, то чувствую себя окрепшим, хотя в ногах и руках еще остается слабость, а горло пересохло от жажды. Наоми ушла, но у меня на рубашке осталось несколько ее волосков.

На пороге сидит Уэбб. Полог палатки клином сходится у него над головой.

– Наоми велела сказать ей, когда ты проснешься. Ты проснулся, Джон? – спрашивает он.

– Проснулся, Уэбб.

– Ты ведь не умрешь, как Эбигейл, правда, Джон? Мне она нравилась. Но ты мне нравишься еще больше. Только Уоррену не говори. И папе. Папе ты, по-моему, не нравишься. Он говорит, что ты положил глаз за Наоми. Это правда, Джон? У Наоми уже когда-то был муж. Его звали Дэниэл. Но он тоже умер. Но ты ведь не умрешь, правда, Джон?

Я медленно соображаю, и еще у меня затекла шея, но я успеваю уловить суть болтовни, с которой набрасывается на меня Уэбб, и качаю головой в ответ на вопрос, с которого он начал и которым закончил.

– Нет, прямо сейчас не умру.

– Это хорошо.

– Уэбб!

– Да?

– Ты заботился о моих животных?

– Ага. Следил за ними. Я привязал Котелка и мулов к колышкам, как ты показывал. И Даму тоже. За холмом полно травы.

– Молодец.

– Все остальные уже готовы выдвигаться. Нужно наверстать время. Мистер Эбботт не хочет тебя оставлять, но из-за того, что холера идет за нами следом, выбора нет.

– Вы все ждете меня?

– Не-а. Много кто заболел. Люси умерла. Прямо как Эбигейл, и мама говорит, что миссис Колдуэлл совсем разбита. Мистер Бингам тоже болеет, но ему лучше. Папа говорит, нужно двигаться дальше, но Наоми отказывается уходить без тебя. Как думаешь, Джон, ты уже достаточно поправился, чтобы ехать в повозке?

– Мне нужно попить, и еще я хочу помыться… без Наоми. Так что давай пока не будем ей говорить, что я проснулся?

Уэбб приносит кусок мыла и достает из моих седельных сумок чистую одежду. Он остается сторожить, пока я моюсь в ручье, сняв с себя грязные вещи и оставшись голым, как младенец, и таким же беспомощным. Помывшись, отжав постиранные вещи и одевшись в сухие, я начинаю чувствовать, что дрожу и с трудом держусь на ногах, но Уэбб поддерживает меня под поясницу и дает мне опереться на свои плечи, превращаясь в живой костыль, и так мы добираемся до лагеря.

Наоми

Джон часто спит в палатке, которую ставит и убирает каждый день, но во время бурь и ураганов он прячется под повозкой мистера Эбботта. Он встает одним из первых, готов к выходу раньше всех, да еще и успевает помочь остальным собрать и запрячь животных. Я знаю все его привычки и обычаи. Я не скрывала свой интерес. Так что, когда я вижу, что его палатка по-прежнему стоит немного поодаль от всех, в то время как лагерь давно ожил, я понимаю, что с ним что-то случилось. Я резко встаю, оставив все свои дела, и решительно иду к палатке, стараясь не бежать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Это расстояние между мной и входом в палатку дается мне труднее, чем переправа через Платт, будто подо мной снова обманчивый ил, а ноги тяжелеют и вязнут, скованные страхом. Я зову Джона, и мой голос звучит визгливо, будто блеяние овцы, а его имя царапает мне горло. Ответа нет, и я без промедлений отодвигаю полог и забираюсь внутрь.

Мои страхи оправдались. Его уже тошнит – у Эбигейл так выглядела последняя стадия. После того как ее начало рвать, она не прожила и часа. Но Джону хватает сил потребовать, чтобы я уходила, и оттолкнуть меня, и это помогает мне не пасть духом.

Остаток дня я провожу рядом с ним, отходя лишь для того, чтобы принести лекарство и предупредить родных, что им придется меня оставить, если они решат уйти раньше, чем поправится Джон. Мама меня понимает, папа тоже, хотя и ворчит, что моя забота выходит за рамки приличий.

– Я уверен, что мистер Эбботт сам может о нем позаботиться. Они же родственники, в конце концов, – возражает он.

Однако Грант Эбботт держится на расстоянии, опасаясь, что сам подхватит заразу, и папе больше нечего сказать. Приличия становятся пустым звуком, когда речь заходит о смерти.

В итоге весь караван остается у Элм-Крик, всего в восьми милях от того места, где мы переправились через Платт два дня назад. Джон не единственный, кого подкосила холера. Хворь подхватили еще несколько человек, в том числе Люси Колдуэлл-Хайнз, сестра Дэниэла. Незадолго до рассвета она умирает. Мама посылает ко мне Уэбба с этой вестью – дети почему-то меньше подвержены болезни, – и я оставляю Джона, чтобы постоять возле могилы и посмотреть, как опускают в землю мою золовку. На лице несчастного Адама Хайнза застыло такое же ошеломление, какое я до сих пор замечаю в глазах Уоррена. Люси хоронят в свадебном платье из голубого шелка с кружевным воротничком и манжетами. Саваном ей служит ковер, который когда-то лежал в гостиной Эмельды. Ничего лучше не нашлось – не разбирать же фургоны. Люси говорила, что будет носить это платье на воскресные службы, когда мы доберемся до Калифорнии. Сегодня воскресенье, а похороны тоже своего рода служба. Пастор Кларк, который сам хворает, произносит что-то похожее на ту речь, которую он сказал над могилой Эбигейл, и все дрожащими голосами кое-как выводят гимн «Ближе, Господи, к Тебе». Никто, кроме нашей мамы, не знает его полностью. «Словно путник, заплутавший в час закатный, преклоню смиренно голову на камне, и, склонившись пред Тобой в мольбе, стану ближе, Господи, к Тебе».

Я не пою. Мой голос стал сиплым, как крики перелетных гусей, а слова гимна мешают мне держать себя в руках. Я не плачу – не могу. Я любила Люси, любила Эбигейл, но горе отнимает силы. Я должна беречь их ради жизни, а не расходовать на смерть. «Не теряй присутствия духа, Наоми Мэй». Раз у меня ничего не осталось, кроме силы воли, я должна потратить ее с пользой. На маму. На Ульфа. На братьев. И на Джона Лоури, который пока еще борется за жизнь. Поэтому, когда все слова сказаны и гимн окончен, я отворачиваюсь от неглубокой могилы, сжав зубы и выпрямившись.

– Как ты можешь быть так холодна, Наоми? – воет у меня за спиной Эмельда Колдуэлл. – Ты ухаживала за чужим человеком, пока моя Люси лежала на смертном одре!

Я молчу. Не оправдываюсь, ведь так и было. Но рядом с Люси была мать. С ней был муж. А у Джона, кроме меня, никого нет. Я знаю, чья смерть способна сломить меня, и это не Люси Колдуэлл. Но я поворачиваюсь обратно, чтобы обнять Эмельду, готовясь выдержать натиск ее скорби и требовательности. Я устала. Я успела умыться и вымыть руки, поправила волосы и сменила передник, прежде чем присоединиться к остальным, но по мне все равно видно, как сильно я измучена. Эмельда отталкивает меня, вцепившись в мои плечи узловатыми пальцами, похожими на когти. Я тут же отступаю, испытывая странное облегчение. Гнев – это хорошо. Он лучше страха, лучше горя. Я оставляю маму утешать ее. Мистер Колдуэлл бросает свое осуждение мне в спину, но я возвращаюсь к Джону и к надежде, которая у меня еще осталась.

* * *

Я просыпаюсь в темноте, чувствуя приближение рассвета. Лагерь скоро проснется, и нам нужно будет отправляться в путь, и не важно, скольких еще успела унести смерть. Я проспала часа три, может четыре, но это все, что я могу себе позволить. Джон, лежащий рядом, глубоко дышит, а его рука по-прежнему держит мою. Мне хочется плакать от облегчения. От радости. Ему намного лучше. Он непременно поправится.

Я осторожно высвобождаюсь, стараясь не разбудить его. Кожа Джона прохладная на ощупь, а тело расслаблено. Я шепчу молитву маминому Богу, той силе, что, по ее словам, присутствует во всем. Потом я ухожу, уверенная, что сделала все, что от меня зависело, и что Джон не ускользнет. Не покинет меня. Он ведь обещал не уходить. По-моему, Джон Лоури не из тех, кто не держит слово.

После завтрака, пока солнце продолжает уверенно подниматься над горизонтом, я посылаю Уэбба к палатке, чтобы присмотрел за Джоном и сообщил мне, когда он проснется. Весь лагерь выглядит устало и растрепанно. Дети плачут, животные кричат. Нет таких семей, что не пострадали бы от болезни и тягот пути. Эбботт обходит караван, проверяя, кто сможет двигаться дальше, и предупреждая, что к полудню нам, несмотря ни на что, нужно продолжить путь. Гомер Бингам не может сам погонять свою упряжку, одна семья решила вернуться в Форт-Кирни и подождать следующий караван, а Лоуренс Колдуэлл требует выдвигаться немедленно, пока мы все не заболели. Эмельда лежит в повозке и не встает, но у нее не холера. Она просто сдалась. Когда я захожу проведать ее, она не отвечает мне и лежит с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Она ни с кем не говорит, но ее веки иногда дрожат, а по щекам бегут слезы. Ее сын Джеб нашел утешение в заботе о животных, а мистер Колдуэлл вымещает злобу на всех, кто попадается под руку. Он забрасывает инструменты в повозки, бормоча себе под нос, помятый и переполненный яростью.

– Это ты виновата, что она слегла, вдова Колдуэлл, – рявкает он, когда я выбираюсь из фургона.

– С чего это? – спокойно спрашиваю я.

– Что, уже забыла Дэниэла?

– Дэниэла больше нет, и я не в силах его вернуть, мистер Колдуэлл.

Он грозит мне пальцем, выпятив подбородок.

– А ты и рада. Уже пристроилась к этому Лоури, как будто мы пустое место.

У Лоуренса Колдуэлла горе, но сейчас во всем лагере не найти человека, который не скорбит. Его дрожащий подбородок и постоянные упреки не находят отклика у меня в душе. Как и Эмельда. Если она умрет, то лишь потому, что не нашла другого способа сбежать от такого мужа. Это недобрая мысль, так что я прикусываю язык, чтобы не сболтнуть лишнего. Я отворачиваюсь и иду к нашим повозкам, чувствуя, как его взгляд жжет мне затылок. Я уже слышу плач Ульфа и понимаю, что надолго оставила маму без помощи.

Я торопливо собираю одеяла и посуду, как можно быстрее чищу все, складываю и упаковываю. Мой взгляд то и дело обращается к палатке Джона Лоури. Теперь, когда худшее миновало, сон ему нужнее всего, но я уже готова пойти проведать его, когда они с Уэббом вдруг возникают из ивовых зарослей на берегу ручья. Джон бледен, его глаза ввалились, черты лица заострились, но он держится на ногах, одет в чистую одежду и идет ко мне, опираясь на плечо Уэбба.

– Вот и он, Наоми, – объявляет мой братец. – Еще слаб, как малыш Ульф, но говорит, что уже не болеет. Даже искупался.

Я кидаюсь им навстречу, вглядываясь в лицо Джона. Тот выдавливает улыбку, больше похожую на гримасу.

– Ну как, ты сможешь продолжать путь? – спрашиваю я. – Мистер Эбботт говорит, надо выдвигаться. Мы столько времени потеряли. Мама предложила положить тебя в фургон Уоррена. Он уже поправился и сможет погонять волов. Уайатт и Уилл справятся с твоими мулами, тем более теперь их стало меньше.

– Я поеду верхом.

– Нет. Нельзя. – Я мотаю головой. – Рано. Ехать в повозке, конечно, мало удовольствия, но по-другому никак. Всего один день. Может, два. Пожалуйста, Джон.

Он хочет возразить – я вижу, как напрягаются его губы и хмурятся брови, – но так ничего и не говорит. Сомневаюсь, что у него еще остались силы со мной спорить. Он едва держится на ногах.

– Мне нужно собрать животных. Теперь, когда их стало меньше, я, пожалуй, смогу привязать их к фургону. Уилла посадим на Даму… По крайней мере на сегодня.

– Я могу согнать их, Джон, – предлагает Уэбб. – Уилл мне поможет.

– Я сам пойду, Уэбб. Но ты можешь сходить со мной. Иди рядом, вот как сейчас. Я буду на тебя опираться, – говорит Джон. – Соберем их вместе.

– Джон, отправь мальчишек одних. Тебе бы присесть, – не унимаюсь я.

– Наоми. – Его голос звучит тихо, а глаза смотрят ласково. – Их легко спугнуть, и мне нужно всех проверить. Я оставил их без присмотра на два дня.

Я смотрю им вслед, пока они медленно пересекают круг и удаляются за ивовые заросли. Через пять минут Уэбб возвращается, но без Джона.

– Пап! – кричит он. – Папа! У мистера Лоури пропали все мулы! И Котелок с Дамой тоже! Все пропали! Мы нашли только колышки. Они все выдернуты! Как будто кто-то пошел за животными и спугнул их. – Братец шмыгает носом, заливая слезами чумазые щеки. – Мы поискали вокруг. Джон позвал Даму свистом, но она не пришла.

– А где теперь Джон? – ахнув, спрашиваю я.

– Не хочет бросать поиски, но только он совсем слаб. Послал меня рассказать мистеру Эбботту.

Мои братья, папа и Эбботт расходятся веером, все расширяя круг поисков, но через четверть часа все возвращаются в лагерь ни с чем. Джон с ними, но он весь посерел и ссутулился. Мистер Эбботт велит ему сесть, пока не упал. Уже то, что он беспрекословно слушается, говорит о том, как ему плохо. Я кидаюсь ему навстречу, сдерживая слезы. Мистер Эбботт трубит в рог, собирая весь караван, чтобы рассказать о случившемся. Многие искренне сочувствуют и волнуются, и большинство мужчин – те, что здоровы, – вызываются еще немного поискать. Но все возвращаются с пустыми руками. Я собираю палатку Джона и его вещи, уговаривая его поберечь силы. Но когда Эбботт пытается убедить его, что тут уже ничего не поделаешь, Джон качает головой.

– Нужно идти дальше, – не сдается мистер Эбботт. – Мы два дня здесь простояли, дожидаясь, пока ты и все остальные поправятся. Впереди долгая дорога через сухую землю. Караванов много, и если подождать еще, то и травы не останется.

Джон не двигается, ошеломленный и сгорбленный, и смотрит на Эбботта, опираясь локтями на колени и сжав руки в замок. Потом он медленно поднимается с мрачной решимостью на лице. Вместо того чтобы спорить, Джон поворачивается к папе.

– Вы можете одолжить мне мула, мистер Мэй? – говорит он.

Эбботт возмущенно шипит, но я успеваю его опередить.

– Тебе нельзя ехать, Джон. Ты едва на ногах держишься. Ты еще не поправился, – в ужасе возражаю я.

– Я должен. Если я не найду своих животных, то не смогу идти дальше.

Он не называет меня по имени и не обращается ко мне напрямую, но его взгляд встречается с моим, и я слышу то, что осталось несказанным. Если нас и впрямь ждет общее будущее, ему нужно основание, на котором мы его построим.

– Тогда я тоже поеду, – объявляю я.

– Наоми! – рявкает папа. Его лицо помрачнело, зубы сжаты. – Довольно!

– Кто-то же должен с ним поехать! – кричу я.

– Я поеду, – сквозь слезы предлагает Уэбб. – Поеду и найду их.

Расстроенный и заплаканный, он уверен, что подвел Джона. Но, если кто и виноват в этой беде, то точно не мой брат. Лоуренс Колдуэлл не вызвался помочь, когда Эбботт собрал караван, и теперь ждет, сидя на козлах фургона. Его мулы стоят в упряжке, готовые трогаться, а Джеб и Адам сидят во второй повозке. Уэбб говорит, что Котелок, Дама и мулы были на месте до завтрака, и, хотя никто не решается никого обвинять, я не сомневаюсь, что это мистер Колдуэлл разогнал животных.

– Джону нельзя ехать одному, – говорю я, переводя взгляд с папы на мистера Эбботта. – Вы же знаете, что нельзя.

– С ним поеду я, Наоми, – встревает Уилл, взяв меня за руку. – Я о нем позабочусь.

– Нужно отправить Уайатта с мистером Лоури, Уильям, – тихо произносит мама. – Так будет правильно.

– Уайатт нужен нам самим, он погоняет вторую упряжку, – возражает папа.

– Я уже сам могу справиться с волами, папа, – подает голос Уоррен. Несмотря на впалые щеки, его подбородок упрямо выпячен. – Довольно мне валяться в повозке.

– Никто никуда не поедет. Ни Уайатт, ни Уилл, ни Наоми. Никто, – не сдается отец, качая головой. – Простите, Джон, но мои сыновья мне дороже ваших мулов.

– Папа! – возмущенно кричу я.

– Папа… мистер Лоури столько раз нам помогал. Пора и нам ему помочь, – возражает Уоррен.

– Уильям, – с укором говорит мама.

– Проклятье! – стонет отец. – Будь оно все проклято.

– Сходи за мулами, Уайатт, – велит мама, и тот мгновенно подчиняется.

Уэбб следует за ним по пятам, тараторя, что нужно не забыть фляжки, лассо и чумбуры.

* * *

Когда они уезжают, Уайатт, высокий и жилистый, сидит в седле, уверенно расправив плечи, а вот Джон ссутулился, как столетний старик, и мне хочется кинуться им вслед, умоляя вернуться. Но я стою, повернувшись спиной к повозкам, и смотрю, как мой брат и Джон Лоури растворяются в прериях, исчезая из виду. Я не помню, когда в последний раз была так расстроена. Безнадежность сделала меня хрупкой, как фигурка из прутиков, как соломенный шалаш. В конце концов мама подходит ко мне с Ульфом на руках. Она останавливается рядом, но не касается меня. Должно быть, знает, что я вот-вот сломаюсь.

Одна за другой повозки трогаются с места. Мистер Эбботт ведет караван вперед. Я так зла на него, что на мгновение мою голову заполняют мысли о мести. Я могла разогнать его животных. Спугнуть их, гремя кастрюлями и вопя, как отчаявшиеся индейцы омаха на берегах Миссури.

– Случись такое с мулами мистера Эбботта, черт его побери, мы бы никуда не выдвинулись, – говорю я маме.

Она не упрекает меня за брань, но вступается за Эбботта:

– Не суди его слишком строго, Наоми. Кто-то должен принимать непростые решения. За это мы ему и платим.

– А что же мистер Колдуэлл? Его мне можно судить? Готова биться об заклад, это он распугал мулов Джона.

– Лоуренс Колдуэлл пожнет то, что посеял, – отвечает мама.

Ее голос звучит мягко, но глаза смотрят мрачно и сурово. Она на мгновение прикрывает веки, глубоко вздыхает, а потом переводит взгляд на меня.

– С ними все будет хорошо, Наоми.

Но я вижу, что на душе у нее тоже неспокойно. За прошедший месяц она будто состарилась на десять лет. Или, может, дело во мне. Может, это я постарела.

Внутри меня поднимается волна, и, если я заговорю, разразится гроза, поэтому я киваю, делая вид, что поверила ей. Папа зовет нас, и мы поворачиваемся к фургонам и снова устремляемся на Запад, последними покидая Элм-Крик.

7. Северный берег

Джон

– В КАКУЮ СТОРОНУ нам направиться? – спрашивает Уайатт.

Прерия раскачивается, и я не понимаю, где действительность, а где мираж. Мои мысли вязнут, разум обессилел, и я знаю лишь одно: если не смогу вернуть свой табун, мне конец. Я привязываю себя к седельному рогу, обмотав себя вокруг талии, чтобы проще было сидеть на спине Тюфяка. Сомневаюсь, что веревка удержит меня. Если я начну заваливаться, мул может упасть на меня сверху. Но выбора нет, без веревки я просто не смогу держаться в седле.

– Они ведь должны вернуться к воде? Даже если они несколько миль бежали в панике, в конце концов все равно повернули бы к реке, правильно? – предполагает Уайатт.

Я киваю:

– Караван движется на запад, так что мы отправимся на восток, в ту сторону, откуда пришли.

Мне остается лишь надеяться, что, если мулы убежали на запад, кто-нибудь из каравана заметит их и поймает.

– Уилл, Уоррен и Уэбб будут их высматривать по дороге. И Наоми тоже. Не сомневайтесь, они не бросят поиски, мистер Лоури, – говорит Уайатт, будто отвечая на мои встревоженные мысли.

В этом я не сомневаюсь, меня тревожит Лоуренс Колдуэлл. Я уверен, что это он выдернул колышки и разогнал мой табун. Кто-то ведь это сделал. Это случилось не просто так. Ни у кого больше даже коровы не пропало. Колдуэлл отвязал их, а потом наверняка разогнал их хлопками и свистом. Может, погремел чем-нибудь или пошуршал хлыстом в траве, чтобы спугнуть их. Как бы там ни было, они разбежались. Красть мулов в собственном караване бессмысленно, ведь их нигде не спрячешь. Но вот разогнать чужих животных – самый верный способ обречь человека на гибель.

Время от времени я пытаюсь свистеть. Пронзительный, точно крик чайки, мой свист разносится под безоблачным небом, но даже такая мелочь отнимает у меня силы, так что я бросаю эту затею, сосредоточившись на том, чтобы держаться в седле. Доверив Уайатту задачу осмотреть низины и берега, я прикрываю глаза, чтобы мир вокруг ненадолго перестал пульсировать.

Я держусь час, держусь два, цепляясь за седло, и вот мы наконец добираемся до места, где переправились через Платт два дня назад. Деревня пауни находится на противоположном берегу, как и форт, но до него еще добрых десять миль на восток. Сегодня караванов не видно. Воцарившаяся здесь тишина кажется особенно удивительной в сравнении с ревом и криками, сопровождавшими нашу переправу, со скрипом колес и визгом женщин. Тогда я без особого труда вытащил Наоми из воды и усадил в седло. Теперь мне едва удается прямо держать голову. Я подумываю о том, чтобы переправиться обратно и вернуться в Форт-Кирни, отправив Уайатта с Плутом и Тюфяком догонять караван. Я уверен, что для меня найдется работа в форте. Капитан Демпси будет рад заполучить опытного заводчика мулов на неделю-другую. Я заработаю себе на лошадь и смогу вернуться в Сент-Джо.

– Вон стоит стол Гастингсов, – замечает Уайатт. – Даже странно, что его не использовали.

Я понимаю, о чем он. В пути гробы сколачивали из досок, отодранных от фургонов, из ящиков и козел, из всего, что попадалось под руку. Этого стола хватило бы на достойные похороны для трех взрослых людей, в том числе наемного помощника Гастингсов, умершего от холеры. Но они перетащили эту громадину через Платт в своей огромной повозке и лишь потом решили, что больше его тащить не желают. Их кучер, который у них теперь остался один, с радостью сбросил стол с фургона прямо посреди прерии, а заодно и шесть стульев с обивкой. Кто-то в шутку перевернул стол в правильное положение и расставил вокруг стулья. Канюки кружат над ним, будто дожидаясь, когда подадут угощение. Вокруг на несколько миль не найти другого островка тени, и, несмотря на канюков, я решаю, что не могу двигаться дальше.

– Мне нужно сделать привал, Уайатт. Ненадолго, – шепотом говорю я, но он слышит и спрыгивает с мула раньше, чем я успеваю развязать веревку на поясе.

Я намного крупнее мальчишки, и он с трудом удерживает мой вес, но умудряется кое-как дотащить меня до стола и отодвинуть стул, чтобы я забрался под столешницу. Уайатт подкладывает что-то мне под голову, кладет рядом ружье и вливает мне в рот немного воды. Я засыпаю, не успев даже поблагодарить его. Мне снится Чарли, и деревня пауни, и что Котелка скрещивают с индейскими пони, которые рожают жеребят с человеческими лицами.

– И что ты будешь делать, получеловек? – спрашивает индейская женщина голосом моей матери.

Я не знаю, что буду делать. Не знаю. Она настойчиво гладит меня по щеке.

– Питку Асу. – Две Ноги. Одна нога, за ней другая.

– Мистер Лоури. Мистер Лоури, проснитесь!

Это Уайатт пытается меня разбудить. Память возвращается ко мне, индейская женщина исчезает, а с ней и мамин голос.

– Чикстит караску? – «Ты не болен?» – спрашивает Уайатт.

Я поднимаю на него озадаченный взгляд. Хочется пить. Но ведь Уайатт не знает языка пауни.

– Что? – со стоном вырывается у меня.

– Что с вами случилось, мистер Лоури? Как вы здесь оказались?

Это не Уайатт. Это Чарли. Его руки, его голос. Я тянусь за флягой, не уверенный в том, что она действительно передо мной. И что Чарли действительно здесь. Может, я застрял во сне? Чарли помогает мне напиться, придерживая мою голову, как это делал Уайатт. Теплая жидкость льется мне в горло, и я окончательно убеждаюсь, что не сплю.

– Где Уайатт? – каркаю я.

Несмотря на то что я говорю не на пауни, Чарли, кажется, понимает.

– Здесь никого, только вы и я, мистер Лоури. Вы, я, Дама и ваш осел.

Меня охватывает облегчение. Я смотрю за его плечо. Котелок прячется за Дамой, но я вижу его тонкие ноги и кончики длинных ушей. Дама фыркает и тянется ко мне.

– Они вернулись в форт к своим друзьям, – продолжает Чарли на пауни. – Капитан Демпси сказал, что с вами, наверное, что-то случилось, и велел мне переправиться с животными через Платт и посмотреть, не ищете ли вы их. Я как вас увидел, подумал, вы умерли. Странный вы себе выбрали домик.

Он хлопает ладонью по столу, усмехаясь.

– А мулы? Моих мулов никто не видел?

– Нет, – качает головой Чарли. – Так что с вами случилось? – снова спрашивает он. – Где ваш караван?

– Помоги мне подняться, – умоляю я.

Чарли отодвигает стол, чтобы наклониться надо мной. Он обхватывает меня за талию и поднимает, крякнув от тяжести. Он, наверное, ровесник Уайатта, но на несколько дюймов ниже и намного худее.

– Это и есть ваш… Уайатт? – вдруг говорит Чарли.

Он показывает на всадника, который мчится к нам, ведя в поводу мула и поднимая клубы пыли. На мгновение мне кажется, что у меня в глазах двоится, потом троится. Облако пыли разрастается, как будто всадник ведет за собой армию.

– Сколько ты видишь людей? – спрашиваю я у Чарли.

Он издает победный клич и начинает приплясывать, размахивая руками, а я хватаюсь за стол, пытаясь понять, что происходит.

– Много, много людей, мистер Лоури! Воины вернулись! – вопит Чарли.

Мне все тяжелее дышать.

– А где, черт возьми, Уайатт? – бормочу я.

А потом осознаю, что смотрю прямо на него. Издалека кажется, будто он ведет воинов в атаку, но, присмотревшись, я понимаю, что он убегает от пауни верхом на Плуте и ведет Тюфяка за собой. Мулы несутся прямо к воде, гораздо больше напуганные преследователями, чем широкой рекой, раскинувшейся перед ними. Я выпрямляюсь, поднимаю ружье и кладу на стол так, чтобы его было видно.

– Чарли! Возьми мою лошадь. Скачи к ним навстречу. Скажи, что я друг.

Чарли не спорит, просто хватается за гриву Дамы, запрыгивает к ней на спину и устремляется навстречу всадникам. Бедняга Уайатт, наверное, думает, что ему пытаются отрезать путь к отступлению. Он кричит мне, и я машу ружьем, надеясь успокоить его.

Котелок заходится испуганным ревом.

– Спокойно, Котелок, – одергиваю его я. – Это Плут и Тюфяк. Мы же с ними знакомы.

Но к нам мчатся не только Плут и Тюфяк. Котелок продолжает реветь и лягаться. Я умоляю его успокоиться. Если он бросится бежать, у меня не хватит сил его остановить.

На секунду мне становится страшно за Чарли, который мчится навстречу своим на чужой лошади и в кавалерийском головном уборе, но он гикает, приветствуя родных, и воины-пауни придерживают коней, бросив погоню за Уайаттом, хоть и не останавливаются. Уайатт добирается до меня и спрыгивает с Плута еще до того, как тот замирает. Мальчишка потерял шапку, но умудрился удержаться в седле и не потерять Плута и Тюфяка, которые готовы сорваться с места, опасаясь приближающихся пауни.

– У них ваши мулы, Джон, – сообщает Уайатт, тяжело дыша. – И, если я правильно понял, отдавать их они не планируют.

Меня охватывает гордость за этого мальчика. Он не растерял чувство юмора и остроту языка, хотя его лицо блестит от пота, а глаза широко раскрыты от страха. Мы молча наблюдаем за приближением воинов, не строя никаких планов. Просто ждем, что будет дальше. Пауни залиты кровью, их пони покрыты пылью. Через спины трех лошадей перекинуты мертвые тела. Чарли уже не радуется и не улыбается. Он зовет меня на родном языке, и окружающие его воины озадаченно хмурятся. Они не понимают, кто я такой. Как всегда.

– Джон Лоури, это вождь Собачий Клык. Мой дядя. Он нашел твоих мулов, – говорит Чарли.

Человек по имени Собачий Клык фыркает и хмурится. Думаю, он не согласен с тем, что мулы все еще мои. Голова вождя выбрита, кроме небольшого участка на макушке, откуда торчит спутанный черный хохолок. Его взгляд скользит по моей фигуре, оценивая, насколько я силен. Он втягивает носом воздух и надувает грудь.

– Кирикии раасакитаа? – «Из какого ты племени?» – спрашивает Собачий Клык.

– Пауни тат, – отвечаю я. – Но у меня нет деревни. Нет людей. Нет скво. Только эти мулы.

Я показываю на семь животных, пересчитывая их по головам: Бумер, Будро, Самсон, Далила, Гус, Джаспер и Юдифь. Тягача, Лассо, Везунчика, Уголька и Перчика я продал капитану Демпси.

– Мы их нашли, – возражает Собачий Клык.

– Я знаю. Но они мои. Мальчишка подтвердит.

Я предпочитаю не называть его Чарли. Может, это имя дал ему капитан Демпси, и я не хочу оскорблять мальчика, называя его «белым» именем при вожде. Чарли спрыгивает с моей лошади и подводит ее ко мне, но не предпринимает попыток собрать моих мулов.

– Мой племянник говорит, ты ведешь дела с Демпси, – говорит Собачий Клык. Он произносит имя Демпси, отделяя последний слог, как будто это название моря[5], а не толстопузый малый, командующий фортом в глуши.

– Да. Уже много лет. Но теперь я отправляюсь на Запад. Со своими мулами.

– Теперь это наши мулы, Джон Лоуди, – встревает в спор воин, у которого на голове красуется такой же хохолок, как у вождя, а на копье – чужой скальп.

Кто-то называет его Скунсом. Имя ему подходит. «Р» в моем имени он заменяет на «д», но это не мешает Уайатту понять, что мне бросили вызов. Его рука двигается ближе к ружью на седле. Я касаюсь его локтя и качаю головой. Нельзя превращать этот спор в перестрелку. Уайатт не должен погибнуть. И другие тоже.

– На них моя метка, – объявляю я.

Клеймо Лоури на левом боку животных совсем маленькое, едва заметное и неразборчивое – буквы «ДжЛ»: «Дж» поменьше, «Л» побольше. Но я показываю его на Даме и Котелке, а потом, опираясь на ружье, обхожу своих мулов, касаясь клейма на каждом. Животные, устыдившись, приветственно склоняют передо мной головы. Они сбежали, но теперь хотят, чтобы их забрали назад. Но мне повезет, если я уйду отсюда живым. Что уж говорить о мулах.

– Демпси знает, что это мои мулы. Мальчик тоже. – Я указываю на Чарли. – Если заберете их, Демпси поймет, что вы отняли их у меня. Расплачиваться придется вашей деревне.

– Мы перебили многих сиу. Мы их не боимся, и Демп Си тоже не боимся, – отвечает Собачий Клык, но его воины молчат.

То ли они просто устали, то ли знают, что их вождь лжет. На победителей они не похожи, и, боюсь, мои мулы стали для них единственным трофеем.

– Ты слаб, – добавляет Собачий Клык, заметив, как я бледен и как осторожно передвигаюсь.

– Я болен. Пока я лежал с хворью, мои мулы разбежались.

– Так ты, может, еще умрешь! – кричит Скунс, и окружающие его воины фыркают и посмеиваются.

– Может, и умру. Но не сегодня. И эти мулы принадлежат мне, – говорю я.

– Мы только что воевали с нашими врагами сиу. Нам не нужно затевать войну еще и с Демп Си, – встревоженно возражает Чарли, и воины снова замолкают.

Надеюсь, мальчишка не навлек на себя гнев вождя таким поступком.

– Я отдам вам одного мула. Выбирай любого, – говорю я Собачьему Клыку. – Это вам мой подарок за то, что нашли мой табун.

– А вон те мулы? – спрашивает вождь про Плута и Тюфяка. – Это не твои. На них нет клейма.

– Это его мулы, – отвечаю я, кивком указывая на Уайатта.

– Если мы заберем его мулов, Демпси будет все равно, – замечает Скунс.

Собачий Клык вскидывает руку, заставляя воинов замолчать. Потом он поднимает мизинец и безымянный палец, что означает «два».

– Ты дашь мне одного… И он тоже. Два мула. По одному от каждого. И сегодня никто не умрет.

Вождь переводит взгляд на Уайатта, который не понял ни слова из этих переговоров.

– Я не могу отдать тебе чужого мула, – отвечаю я.

Собачий Клык упирается, мотая головой. Хохолок на его макушке раскачивается.

«Два», – снова сигналит он пальцами. Чарли все еще стоит рядом с Дамой, и я даю ему знак подвести ее к вождю.

– Нравится моя лошадь? – спрашиваю я у Собачьего Клыка.

Тот хмыкает:

– Лошадь нравится.

Его лицо окаменело, а вот Чарли ахает.

– Я отдам тебе лошадь.

Мне больно это говорить и трудно даже взглянуть на Даму. Скунс издает радостный возглас, явно довольный ходом переговоров. Дама – прекрасная лошадь, а мулы, хоть и ценятся, все же не вызывают такого интереса.

– Я возьму лошадь… И одного мула, – настаивает вождь, снова показывая мне два пальца, как будто я туповат.

Я оглаживаю бока и живот Дамы, показательно ощупывая ее, а потом говорю Чарли сделать то же самое, хотя он все равно ничего не нащупает. Это нужно для вида.

– Когда сойдет снег, она родит жеребенка. Вот и будет тебе мул, – говорю я Собачьему Клыку, поднимая два пальца. – Одна лошадь. Один мул.

– Ты врешь, – не верит тот.

– Не вру. Отец – вот этот осел. – Я киваю на Котелка. – Я уже вязал их как-то раз. Продал жеребенка капитану Демпси в прошлом году.

Красивый был мул, рыжий, сильный, с темными ногами и мордой. В конце марта я опять повязал Котелка с Дамой, когда у нее началась течка, надеясь получить еще одного мула. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем можно будет с уверенностью сказать, что все получилось, но некоторые признаки уже появились. Дама отказалась повторить случку перед отъездом из Сент-Джо – верный знак, и течки у нее с тех пор больше не было. Для нее же лучше, если я ее оставлю. Я это понимаю. Тяготы следующих трех месяцев могли повредить ей и плоду. Но я никак не мог с ней расстаться. Теперь выбора нет.

Я жестом показываю, что это хорошая сделка, не глядя на свою кобылу. Собачий Клык кивает и отвечает мне тем же. Он велит Чарли сесть верхом на Даму, и тот слушается, не сводя глаз с меня. Не сказав более ни слова, вождь пауни пришпоривает своего пони и устремляется к Платту. Воины следуют за ним, оставив позади меня, Уайатта и наших мулов.

Наоми

Уэбб едет в голове каравана с мистером Эбботтом, сидя рядом с ним на козлах и высматривая мулов Джона. Мы же двигаемся в хвосте, занятые тем же самым. Колея тянется через равнину. Нужно просто двигаться вслед за ней, чтобы понять, где мы прошли и куда направляемся, но я все равно оставляю метки из своих рисунков, надевая их на палочки и втыкая в землю. Это глупо, но, оглядываясь, я издалека вижу белые клочки. Ветер унесет их, а дождь размочит, если снова случится буря. Но я хочу, чтобы Джон и Уайатт знали, какая колея наша.

Мы проходим четыре мили по дороге до речушки под названием Буффало-Крик, а потом двигаемся вдоль воды еще около трех миль, прежде чем разбить лагерь. Мистер Эбботт трубит в рог, объявляя остановку, и фургоны ставят вокруг участка зелени, которую еще не съели и не затоптали предыдущие караваны. Оттого, что я весь день всматривалась в горизонт, у меня устали глаза. Мы так и не видели животных Джона, и у меня внутри продолжает кипеть злоба.

Деревьев здесь нет, но мы достаем из реки несколько коряг и оставляем сушиться на будущее. Сегодня их еще нельзя использовать, но в зарослях ивы нам удается набрать хвороста на костерок. Я кипячу воду для кофе и начинаю тушить жаркое из солонины и картофеля, надеясь, что огонь укажет дорогу Уайатту и Джону. Я готовлю ужин, повернувшись спиной к каравану и глядя на восток. Мне невыносимо смотреть куда-то еще.

Если прищуриться, трава к северу от нас дрожит и покачивается, как морские волны. Папа все еще вспоминает Массачусетс и жизнь возле океана. Наверное, для него это одна из причин переехать в Калифорнию. Он родился в Массачусетсе, но его семья перебралась в Нью-Йорк, когда ему было десять, а потом в Пенсильванию, когда ему исполнилось тринадцать, ища работу на земле, которую нужно было расчистить, и на фермах, которые не давали достаточно урожая, чтобы приносить прибыль. Наконец, когда папе было восемнадцать, его отец перевез семью в Иллинойс, где они и познакомились с мамой. Папа говорит, что в заливах Массачусетса стоят огромные маяки, подающие сигналы кораблям в море. Но на равнине нет ни маяков, ни кораблей, и нигде не видно ни Уайатта, ни Джона, ни мулов и лошадей.

– Приготовь побольше жаркого, чтобы хватило Колдуэллам, – говорит мама, подходя ко мне со спины.

Ее голос звучит мягко, но я слышу в нем напряжение. Она тоже весь день смотрит на эти волны.

– Разве ты не говорила, что Лоуренс Колдуэлл пожнет то, что посеял? – бормочу я.

– Только Господу решать, когда наступит час жатвы. Мы здесь ни при чем. Нам следует думать о том, что сеем мы сами.

– Что ж, я согласна… но только если жатва будет долгой и мучительной, а я смогу посмотреть, – отвечаю я.

– Наоми, – с упреком вздыхает мама, но я не извиняюсь.

Мама намного лучше меня. Или, может, она просто не хочет навлечь на себя гнев Господа, пока Уайатт нуждается в Его благословении.

– Джебу, Адаму и Эмельде нужна наша забота, – тихо продолжает мама, – даже если ты считаешь, что Лоуренс не заслуживает помощи.

– Я приготовлю на всех, мам, – сдаюсь я, но, когда она отходит, добавляю шепотом: – Видишь, Господи? Я делаю доброе дело. Можно мне за это награду?

Адам и Джеб рады ужину и искренне меня благодарят, от души уплетая жаркое, не сводя глаз с мисок и сжимая в руках хлеб. Я знаю, что мистер Колдуэлл тоже голоден, но он отворачивается, скрестив руки на груди, как будто я невидима для него. Я не стремлюсь стать видимой. Вместо этого я забираюсь в его фургон, чтобы проведать Эмельду, готовая насильно кормить ее с ложки, если потребуется. На этот раз ее глаза открыты, но руки все так же сложены на груди, и ложку она брать отказывается. Ее волосы спутаны и давно не мыты, и она не переодевалась с тех пор, как похоронили ее дочь.

– Вы должны поесть, Эмельда, – объявляю я, садясь рядом с ней на деревянный сундучок, принадлежавший Люси. В нем лежат все ее любимые безделушки.

– Я не хочу, – шепчет Эмельда, и я рада уже тому, что она вообще заговорила.

– Я знаю. Но Джеб хочет, чтобы вы поели. Он потерял брата и сестру, а теперь рискует лишиться еще и матери. Так что сделайте это ради него, если моей просьбы вам недостаточно.

При упоминании Джеба глаза Эмельды наполняются слезами. Эмельда любит всех своих детей, но по-прежнему отказывается смотреть мне в глаза.

– Я вам помогу. А потом причешу вас. После этого вам сразу станет лучше.

Я подкладываю подушки ей под голову, чтобы она не подавилась, пока я ее кормлю. Эмельда напоминает безвольную куклу, но я слышу, как у нее урчит в животе, и знаю, что она голодна.

– Я не прошу, чтобы вы со мной говорили. Можете даже на меня не смотреть. Я прошу вас только поесть.

Она все еще не поднимает на меня взгляд, но открывает рот, когда я подношу ложку, и позволяет мне понемногу накормить ее ужином. Когда миска пустеет, я даю Эмельде немного воды, а потом расчесываю и переплетаю ее волосы, мягко обращаясь к ней, рассказывая, какой чудесный сегодня вечер и какая круглая будет луна. Когда я заканчиваю, Эмельда ложится на бок, повернувшись спиной ко мне.

– Я вам кое-что принесла. Подумала, что вы захотите положить это к вещам Люси. Когда мы доберемся до Калифорнии, можно будет вставить в рамку и повесить на стену в новом доме. Так Люси будет с вами… И вы сможете каждый день на нее смотреть.

Эмельда не отвечает и не поворачивается ко мне. Я кладу портрет Люси, сделанный в день ее свадьбы, на одеяло. Так я и оставляю Эмельду – укрытую одеялом, прячущуюся от мира, в который она не готова вернуться. Но, вылезая из повозки, я слышу шорох бумаги и понимаю, что она лишь дожидалась моего ухода. Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда раздается плач. Из груди Эмельды вырываются громкие всхлипы, как будто она захлебывается, и я прижимаю руку к груди, сдерживая приступ сострадания. У меня нет сил на сочувствие. Адам и Джеб сидят, уставившись на меня. Последний встает, чтобы отдать мне пустые миски. Либо они вылизали все до блеска, либо сами ополоснули посуду. Мама была права. Они проголодались и сидели без ужина.

– Спасибо, Наоми, – говорит Джеб.

Я киваю, отвлекаясь на тарелки и опустевшую кастрюлю.

– Лучше слезы, чем молчание, – добавляет он. – Не волнуйся, я о ней позабочусь.

Я снова киваю и, ни слова не сказав мистеру Колдуэллу, спешу к собственному костру, подальше от Эмельды и ее всхлипов. И продолжаю высматривать Джона и Уайатта.

Луна такая большая и стоит так высоко, что прерия отлично освещена. В караване находятся те, кто хочет продолжать путь сразу после ужина, чтобы наверстать упущенное время, но Эбботт уговаривает мужчин, которые собрались посовещаться без нас, женщин, отдохнуть еще одну ночь, чтобы больные могли набраться сил, как и те, кто за ними ухаживает. Он не упоминает Уайатта и Джона, но выставляет дополнительных сторожей, чтобы ни у кого больше не пропали животные. Я слышу, как папа, по своему обыкновению, рассказывает маме все, что обсуждалось на собрании. Я ставлю палатку Джона на случай, если он вернется ночью, но на рассвете мне приходится самой же ее разбирать.

С завтраком покончено, волы уже стоят в упряжке, когда Уэбб вдруг начинает кричать:

– Я их вижу! Вижу Уайатта, мистера Лоури и мулов!

Я бросаюсь бежать на голос Уэбба, прикрывая глаза от ярких лучей восходящего солнца. Я слышу, как у меня за спиной Уэбб торопливо слезает с повозки, откуда он наблюдал за горизонтом с самого рассвета, но я добираюсь до них первой.

Джон покачивается в седле, Уайатт тоже, и поначалу я даже не могу разобрать, кто есть кто. Оба едут на мулах. У моего брата на голове черная фетровая шляпа Джона, хотя его щеки все равно ярко-красные. Уайатт сжимает зубы, вцепившись в жесткую гриву Плута. Он измучен и с трудом держится. Джон поднимает голову, чтобы приветствовать нас, но не может спешиться без чужой помощи. Я протягиваю к нему руки, не заботясь о том, что нас могут увидеть, но Уайатт вдруг оказывается рядом со мной, и вместе мы вытаскиваем Джона из седла и ведем к каравану, поддерживая его с обеих сторон.

– Где Дама, Джон? Неужели вы не нашли Даму? – спрашивает Уэбб, окидывая мулов изумленным взглядом.

Папа с Уиллом и Уорреном тоже подбегают к нам, а следом и мама. Братья спешат отвести животных к воде.

– Мы нашли ее, – отвечает Уайатт, и его голос надламывается. – Но я потерял шляпу. Джон дал мне свою.

– Где она, Джон? – не отстает Уэбб. Его подбородок уже начинает дрожать.

Джон не отвечает. Я не уверена, что он вообще осознает что-то, кроме необходимости переставлять ноги.

– Воины пауни поймали мулов. Они хотели забрать двух, по одному у каждого из нас. Но Джон не согласился. Вместо этого он отдал им Даму.

– Дама теперь будет жить с индейцами? – Уэбб начинает плакать.

– Ш-ш, Уэбб. Все хорошо, – бормочет Джон. – Так будет лучше.

– Что же вы так долго? Я думал, вы вообще не вернетесь! – принимается выть Уэбб, озвучивая наши общие чувства.

Это были долгие сутки.

– Пришлось двигаться медленно, едва ли быстрее волов, потому что Джон еле держался в седле, – объясняет Уайатт. – Но он справился. Он справился, и мы все же догнали вас. И мулов вернули.

– Вот именно. Наконец-то вы здесь, – говорит мама, гладя его по обгоревшим на солнце щекам.

– Ты отлично справился, Уайатт, – произносит Джон. – Я горжусь тобой.

Тот лишь кивает в ответ, и по его пыльному красному лицу бегут грязные дорожки слез.

– Ты уже совсем взрослый, Уайатт. Совсем взрослый, – шепчет мама. – И такой хороший парень.

* * *

Два дня Джон едет в повозке Уоррена, настолько ослабленный, что может только спать и понемногу есть кашу, которую я ему даю. Папа говорит, что, если я буду столько времени проводить с ним наедине, он попросит священника нас поженить.

– Я не против, – отвечаю я, и после этого папе уже нечего возразить.

Когда появляется свободная минута, я сижу рядом с Джоном и рисую, пока повозка, покачиваясь, ползет вперед.

– Мы с Уайаттом нашли один из твоих рисунков, – тихо произносит Джон, и я отрываю взгляд от страницы.

– Я оставила на дороге пять или шесть. Может, больше.

– Зачем?

– Хотела оставить для вас след, – признаюсь я. – Знаю, глупо. Но мне казалось, что это неправильно – спокойно идти дальше без вас. На дороге ведь ставят указатели и мили. Ну а я вешала рисунки. – Я пожимаю плечами.

– Жаль, что я нашел не все.

– Это были не лучшие мои работы. Я легко с ними рассталась.

Какое-то время мы молчим. Я рисую, Джон лежит, прикрыв глаза.

– Знаешь, что плохо в твоих рисунках? – говорит он после паузы.

– Что? – Наверное, Джон сейчас раскритикует то, как я нарисовала его.

– На них нет тебя, – отвечает он.

Джон никогда не флиртует. У него нет привычки сыпать красивыми, но пустыми словами. Он предпочитает действовать. Наблюдать. А его мысли, когда он ими делится, похожи на свежие побеги посреди высохших прерий. На цветы кактусов, растущих среди камней.

– Я никогда не пробовала нарисовать себя, – задумчиво говорю я. – Не уверена, что у меня бы получилось. Мне трудно держать в голове собственный облик.

– Я бы хотел, чтобы у меня был твой портрет, – вздыхает Джон, и меня трогает его искренность. – Много портретов, – добавляет он.

– Ты и так можешь смотреть на меня когда пожелаешь. – Я тут же осознаю, как кокетливо это прозвучало, и прижимаю ладонь к губам. – Ты понимаешь, о чем я.

– Могу, но не всегда.

– Ну тогда посмотри на меня сейчас.

Я высовываю язык и оттягиваю уши, пытаясь придать себе как можно более нелепый вид. Джон только приподнимает брови, но мое дурачество помогает сбросить напряжение, которое все время нарастает у меня внутри, когда он рядом. Я шумно вздыхаю.

– Если бы я все же решила нарисовать свой портрет… для тебя… Ты предпочел бы просто лицо? Или в каком-то окружении? Ты хотел бы, чтобы я изобразила себя в дороге? Верхом на Плуте? Или трясущейся в этой дурацкой повозке? – спрашиваю я.

– Мне подойдет что угодно.

Я качаю головой и смеюсь.

– Хочу рисунок, где ты в желтом платье и белой шляпке сидишь на бочке посреди людной улицы, – говорит он, поднимая на меня взгляд.

Я не сразу вспоминаю этот момент. Когда я наконец понимаю, о чем речь, у меня начинает щипать глаза, но я все равно улыбаюсь, глядя на Джона сверху вниз.

– Теперь я, пожалуй, посплю, – объявляет он, закрывая глаза.

Следующий час я провожу в фургоне, рисуя день нашей встречи, пытаясь представить себя его глазами. Но когда я заканчиваю, мое нарисованное лицо выражает то, что я почувствовала в тот день, увидев, как он стоит на крыльце магазина со свертками в руках и неотрывно смотрит на меня. Один долгий взгляд глаза в глаза – и я попалась. До сих пор не могу перестать на него смотреть.

Как и в случае с Эмельдой, я оставляю рисунок на одеяле, чтобы Джон нашел его, когда проснется.

8. Песчаные утесы

Наоми

УТЕСЫ ПОКРЫТЫ МЯГКИМ слоем песка, и мы продвигаемся медленно, но зато воду найти не составляет труда. Правда, однажды мы сворачиваем на север, чтобы не идти через болото, и делаем крюк в несколько миль, огибая невысокие утесы, а потом вынуждены снова взять курс на юг, когда скалы припирают нас к Платту. В некоторых местах полно древесины, которая нужна для костров, но нечем поить животных. В других же есть отличная вода, но жечь приходится полынь и ивовые прутья.

Когда появляется возможность, мы набираем хвороста и бревен впрок. У Элм-Крик я бросила в фургон Уоррена ветку, которую подобрала с земли, потому что мистер Эбботт предупредил нас, что дальше будет сложно находить древесину в дороге. Но оказалось, что внутри ветки жили мелкие насекомые. К вечеру, когда мы остановились на привал, жучки расползлись по матрасам и одеялам. Из ветки получился хороший костер, но мне пришлось выбивать насекомых из одеял метлой, и все равно мы потом еще несколько дней чесались от укусов.

Может, дело было в кусачих жучках, но, так или иначе, всего через пару дней Джон предпочел пересесть в седло и снова вести мулов за собой. Когда мы добираемся до места, где Платт разветвляется на две части, северную и южную, по Джону уже и не скажешь, что совсем недавно он был тяжело болен.

Эмельда Колдуэлл тоже решает вернуться в мир живых и прокрадывается в наш лагерь. Ей одиноко без Люси. Непросто быть единственной женщиной среди мужчин, так что мы с мамой привечаем ее у своего костра, куда она приходит после ужина однажды вечером. Эмельда впервые берет на руки малыша Ульфа и покачивает его, пока мама штопает одежду, а я рисую густую рощу, стоящую за рекой. Я слышала, что это Пепельная лощина. Она отмечена в путеводителе для переселенцев, который мы купили в Сент-Джо, но отсюда никто не может определить, что это за деревья. На северной стороне, по которой идем мы, растет только одинокий кедр, чьи ветви изрядно поредели после того, как здесь прошли предыдущие караваны, отчаявшиеся найти хоть немного древесины. Я еще никогда не видела такого жалкого деревца. Оно стоит здесь в полном одиночестве, а вокруг ничего, кроме равнин, неба и ленивой реки. На стволе вырезано множество инициалов. Человеку необходимо везде оставлять следы своего присутствия: «Я был здесь. Я здесь. Вот доказательство». Удивительно, что дерево до сих пор живо. Оно здесь одно. Это невольно привлекает к нему внимание, которое рано или поздно погубит его.

– Мистер Эбботт говорит, что ближайшие двести миль деревьев мы не увидим, – замечает Эмельда, глядя на мой рисунок.

– Никогда не видела такого одинокого места, – отвечаю я, чтобы поддержать разговор.

– Верно. Здесь невольно чувствуешь себя потерянным, – вздыхает мама.

– Вы с Адамом оба остались одни, Наоми, – тихо говорит Эмельда. – Может, вам стоит… утешить… друг друга. Браки строились и на меньшем.

Моя рука замирает, но я не поднимаю головы.

– Адаму нужно время, чтобы прийти в себя, Эмельда, – возражает мама, чтобы не втягивать меня в спор.

– Но… как раз времени-то у нас и нет, – говорит та. – Люси и Эбигейл это доказали. Сгорели в мгновение ока. – Она сглатывает, пытаясь взять себя в руки.

– Что ж, тогда лучше провести его с теми, кого мы сами выбрали, – отвечает мама.

Я молчу, но здесь и не нужно слов. Эмельде прекрасно известно, что выбрала я вовсе не Адама.

– Впрочем, он все равно поглядывает на дочь пастора, – добавляет Эмельда, словно оправдываясь в ответ на мое молчание. – На Лидию Кларк.

К Уоррену Лидия Кларк тоже принюхивалась, но он тогда был болен и все равно не заметил бы ее стараний. Теперь он почти поправился, но душа его по-прежнему стремится обратно к Биг-Блю, на берегу которой похоронена Эбигейл.

– Она так нахально лезет к нему, прямо как ты, Наоми, к мистеру Лоури. – Эмельда шмыгает носом. – Люси и дня не пролежала в могиле, как Лидия заявилась, предлагая заштопать Адаму носки и постирать одежду.

– Мистер Лоури тоже стирает мне одежду, – замечаю я, не сводя глаз с листа и рисуя под деревьями змею со шляпкой Эмельды на голове. – Он вообще-то всем нам белье перестирал, правда, мам?

Мама заливается смехом, похожим на звон колокольчиков, и через несколько секунд Эмельда тоже начинает смеяться. Обида сползает с ее измученного горем лица. Я улыбаюсь им обеим, щурясь на закатное солнце.

– Нахалка, – повторяет Эмельда, но в ее голосе уже нет осуждения, и я превращаю змею в розу.

Некоторое время мы молчим, но когда Эмельда отдает маме спящего Ульфа и собирается уходить, в ее взгляде, обращенном ко мне, читается печальная отрешенность.

– Я скорбела о тебе, Наоми. Когда Дэниэл умер, тебя мы тоже потеряли, а теперь и Люси больше нет.

Я откладываю набросок, чтобы обнять ее, не зная, что еще могу сделать. Она плачет у меня на плече, а ее седеющие волосы щекочут мне нос и щеки.

– Спасибо тебе, Наоми, – шепчет она, наконец отстранившись. Ее подбородок дрожит.

– Приходи к нам когда захочешь, Эмельда, – говорит мама, и та обещает, что придет.

В следующий раз она приводит Адама и Джеба поужинать у нашего костра, но мистер Колдуэлл продолжает держаться в стороне. Он поглядывает на Джона с подозрением. Можно подумать, что Джон здесь самый опасный человек.

Однажды в полдень мы останавливаемся у ручья, называемого Содранная Шкура – в память о белом человеке, с которого заживо содрали кожу после того, как он убил скво с младенцем на руках. Эмельда ахает, когда Эбботт рассказывает нам эту историю, а мистер Колдуэлл качает головой.

– Дикари, – бормочет он. – Все сплошь дикари, – и смотрит на Джона.

– Кто худший дикарь? – пожимает плечами Эбботт. – Человек, убивший молодую мать, или тот, кто заставил его заплатить за это? По мне мерзавец получил по заслугам. Правосудие здесь вершится быстро, мистер Колдуэлл. Мы сами, конечно, кожу ни с кого не сдираем, но в караванах не раз вешали тех, кого обвиняли в убийстве.

– А что насчет тех, кто крадет? Или разгоняет чужих мулов? – спрашивает Уайатт, но папа тут же отсылает его таскать воду, и вопрос остается без ответа.

Мои братья готовы защищать Джона почти так же яростно, как я, и все они уверены, что Лоуренс Колдуэлл совершил преступление и не понес наказания. И еще они винят его в потере Дамы.

Уайатт, как мог, рассказал нам о переговорах с индейцами, хотя и не знал, что именно было сказано. Он описал нам окровавленных воинов, враждебность, которую почувствовал с их стороны, и как он был уверен, что у них с Джоном отнимут всех животных и хорошо еще, если оставят в живых. Джон вообще не упоминает о переговорах, но все это не дает мне покоя.

– Я достану тебе новую лошадь, – обещаю я однажды вечером. Я принесла ему миску бобов с куском хлеба и теперь сижу у его костра, пока он ест.

– Правда? – спрашивает Джон с легкой улыбкой. – И как же? Нарисуешь ее?

– Нет. Я не знаю, когда и как, но я добуду тебе новую лошадь. Не хуже Дамы.

– Это будет непросто. Она была очень хорошей лошадью, – тихо говорит он, глядя на звезды. – Мой табун разогнал Колдуэлл. Эбботт предупреждал, что этот человек не желает меня здесь видеть.

– Я знаю. Это я виновата. Поэтому я найду замену Даме.

– С чего вдруг ты виновата? – удивляется Джон.

– Он хотел избавиться от тебя, чтобы причинить мне боль.

– Мистер Колдуэлл?

– Да.

– Избавиться от меня… Это причинило бы тебе боль?

– Да, мне было бы больно.

На несколько секунд воцаряется тишина. Джон обдумывает мои слова и доедает ужин.

– Ты похожа на Дженни, – говорит наконец он.

Его голос звучит странно.

– Неужели? – изумляюсь я. – На ту белую женщину, что тебя воспитала?

– Да.

– И чем я похожа на Дженни? – Я не уверена, что мне нравится такое сравнение.

– Ты тоже упрямая.

– Говорит человек, который любит мулов. – Я пожимаю плечами.

Он смеется, застигнутый врасплох. У меня это неплохо получается.

– Я и правда люблю мулов.

– А Дженни любишь? – спрашиваю я.

Не хотелось бы, чтобы я напоминала ему о ком-то неприятном.

– Да. Но я ее не понимаю.

– Что именно ты не понимаешь?

– Она любит моего отца.

– Как мне показалось, твоего отца не так уж трудно любить.

– Он очень холоден. Боюсь, я похож на него. – Джон как будто пытается меня предостеречь. – Но зачем мистеру Колдуэллу причинять тебе боль? – спрашивает он, меняя тему.

Его взгляд устремлен в темноту, как будто ему не так уж важен мой ответ. Но меня не проведешь.

– Я недостаточно долго скорбела, – прямо отвечаю я.

Джон переводит взгляд на меня и несколько секунд смотрит мне в глаза.

– Он был похож на отца? – спрашивает он, и я не сразу соображаю, о ком речь.

– Кто?

– Твой муж. Дэниэл. Он был похож на отца? – Джон снова отводит взгляд.

– Я бы сказала, что нет… Но не уверена, что это так. Может, со временем он бы стал похожим на отца. Мне кажется, мы не очень хорошо друг друга знали. Недостаточно близко. Мы дружили с детства, но нельзя сказать, что мы… вместе выросли. А потом его не стало, и я так и не смогла узнать его ближе.

– По-настоящему узнать кого-то непросто, – шепчет Джон.

– Да. Правда, – киваю я. Мне кажется, я даже саму себя толком не знаю.

– И все же… ты вышла за Дэниэла.

– Мы были друзьями. Мы нравились друг другу. И у нас обоих больше никого не было. Свадьба казалась мне… закономерным продолжением.

Мне хочется как-то оправдаться, но я останавливаюсь. Джон знает, в каком мире мы живем. Мужчины и женщины заключают браки. Ради выживания. Такова жизнь. Я не сомневаюсь, что Уоррен найдет новую жену. И Адам Хайнз тоже. Так уж все устроено.

– Меня ты тоже не знаешь, Наоми, – говорит Джон, бросая мне вызов, используя мои собственные слова против меня. – Недостаточно близко.

– Но я хочу этого, – отчетливо произношу я. – Хочу узнать тебя поближе. Много на свете людей, которых тебе хотелось знать ближе?

– Не могу вспомнить ни одного, – нехотя признается он.

У меня невольно вырывается смешок.

– Вот и я тоже. Это слишком сложно. Я предпочитаю рисовать лица, не задумываясь о том, что прячется за ними. Но с тобой все не так. Тебя я хочу узнать ближе.

Он кивает, и я решаюсь спросить:

– А ты меня, Джон?

– Да, Наоми, – тихо произносит он. – Я тоже хочу узнать тебя поближе.

И для меня этого довольно.

* * *

Мы все привыкаем мириться с тяготами пути. Бесконечные дни погрузили нас в оцепенение, но смерть отстала. Может, ее утомило наше монотонное движение вперед. За следующие две недели мы никого не теряем и не роем больше могил.

Я счастлива.

Так странно испытывать счастье, когда жизнь так тяжела, грязна и утомительна, каждый день похож на войну, а по ночам жесткая лежанка оставляет на моем теле синяки, которых уже не меньше, чем веснушек у меня на щеках. Я никогда не чувствовала такой крайней, всепоглощающей усталости, и все же… Я счастлива. Мама подарила жизнь Ульфу, и все-таки он мой, хотя я не могу этого объяснить. Может, дело в том, что я много забочусь о нем и чувствую себя в ответе за него. Может, это просто продолжение моей любви к маме, которая слишком слаба и измучена, чтобы справляться с ним без моей помощи. Так или иначе, он мой, и, когда я не держу его на руках, мне все время кажется, что чего-то не хватает.

Мальчишки тоже заботятся о нем. Кажется, будто он всегда был нашим братом и с нетерпением ждал своего часа где-то в трансценденции, чтобы стать членом семейства Мэй, и теперь, когда он с нами, мы уже не помним, как жили без него. Он улыбчивый – мама говорит, что я тоже рано начала улыбаться, – такой любопытный и ясноглазый, дергает ножками и шевелит губами, когда мы говорим с ним, как будто пытается нам отвечать. Уэбб часто сидит, наклонившись над его личиком, и ведет с ним длинные односторонние беседы, рассказывая о мулах, лошадях и Калифорнии, а Ульф как будто все впитывает.

И все же, даже будучи милым и хорошим, он никак не желает успокаиваться по ночам. Может, виновата постоянная качка, которая убаюкивает его днем, но, когда приходит время ложиться спать, нам с мамой приходится по очереди гулять с ним, чтобы он не перебудил весь караван.

Иногда по ночам я иду туда, где Джон охраняет животных – он всегда сторожит в первую смену, – и сажусь рядом с ним, позволяя Ульфу капризничать там, где его никто не услышит, а мы тем временем говорим о звездах или о чем-нибудь простом. Джон научил меня некоторым словам на пауни. Он не называет малыша Ульфом, хотя сам придумал это имя. Он зовет его Скиди – на пауни это значит «волк». Волков здесь много. Мы уже замечали следы присутствия бизонов: их лепешки и побелевшие черепа, разбросанные по песчаным склонам; но самые частые гости все равно волки. Они прячутся среди скал и следуют за нами по колее, и маме все время снится, что они утащат Ульфа.

Однажды ночью я засыпаю от усталости, опустившись на траву с Ульфом на руках, а просыпаюсь без него. В первую секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько проспала, и не помню, был ли со мной Ульф. Я вскакиваю, замечаю, что у меня на плечах накинуто одеяло Джона, а потом вижу его силуэт на фоне синеватой темноты. Я уже готова закричать, словно очутившись в маминых кошмарах, но потом замечаю очертания головы малыша, прижатой к плечу Джона. Звуки, которые издает Ульф, тонут в мычании коров и ночных шорохах. Джон расхаживает взад-вперед, разговаривая с малышом на непонятном мне языке, показывая на небо и на коров, на луну и на мулов, и меня переполняют восторг и благодарность.

Джон осторожен. Он мало говорит, а отдыхает и того меньше. Может, его немногословность связана с усталостью, которую несут с собой длинные дни и краткий сон. Я не знаю, находит ли он такое же утешение в моем обществе, как я в его, но, по-моему, да. Его присутствие не только успокаивает меня. Я чувствую восхищение, нежность и желание повсюду следовать за ним. Я хочу слышать его мысли. Хочу смотреть на него.

Джон не прикасается ко мне. Не берет за руку и сидит слишком далеко. С того дня в палатке, когда он сказал, что я прекрасна, Джон ничего не говорил о своих чувствах ко мне, и я могу лишь предположить, что эти полные восхищения слова были бредом, вызванным горячкой. Но когда я ищу его общества, он не просит меня уйти, а глубокой ночью, когда весь лагерь затихает, мы разговариваем. И пусть мы не говорим о любви и совместной жизни, я все равно счастлива. Я знаю, неправильно радоваться, пока Уоррен и Эмельда страдают в одиночестве, а мама падает с ног от усталости. Но Джон делает меня счастливой, как и малыш Ульф, а счастье придает сил.

– Сколько тебе лет, Джон? – спрашиваю я у него однажды ночью.

– Не знаю. Наверное, двадцать пять или двадцать шесть.

– Наверное? Ты не знаешь, когда родился?

– Нет.

– Даже времени года не знаешь? Твоя мать тебе совсем ничего не рассказывала?

– Думаю, зимой. Тогда лежал снег. Она сказала, что когда встала с постели после родов, то увидела одинокую цепочку следов вокруг дома. Это были странные следы, как будто кто-то надел на ноги разную обувь, и неглубокие, хотя сугробы доходили ей до колена. Она немного прошла по следу, но потом он оборвался.

Он задумчиво замолкает.

– Кто же это был? – не отстаю я.

– Она так и не узнала, но так я получил свое имя.

– Две Ноги. Питку Асу. – Я тренировалась.

– Да.

– Расскажи мне о ней, – прошу я.

– Я почти ничего не помню, – тихо отвечает он.

– Как ее звали?

– Отец называл ее Мэри. И белые люди, у которых она работала, тоже.

– Сын Марии, что ходил по воде, – шепчу я, вспоминая мамин сон.

– В племени ее называли Танцующие Ноги. Так что можно сказать… что мне досталась половина ее имени.

– А почему Танцующие Ноги?

– Как-то раз в детстве она села слишком близко к костру, и край ее одеяла загорелся от искры. Вместо того чтобы закричать и отбросить одеяло, она затоптала пламя ногами.

– Будто в танце.

– Да. Большинство имен появляются именно так. Некоторые дети получают имя уже подростками.

– Но у тебя оно было сразу, – говорю я.

– Да, у меня было.

– Ты на нее похож?

– Не знаю. Я почти не помню ее лица. – Джон беспомощно разводит руками. – Наверное, нет. Я похож на отца. Он никогда не сомневался, что я его сын. Но… наверное, губы у меня как у нее. Она редко улыбалась, но в такие моменты один уголок поднимался выше, чем другой. У нее была кривая улыбка.

Мне хочется выпытать больше деталей, чтобы создать ее образ в своем воображении и перенести на бумагу, но я сдерживаюсь, позволяя ему молча смотреть на небо и копаться в воспоминаниях.

– У нее были густые волосы… Не коса, а целый канат. Или, может, это мне так казалось, потому что я сам был маленьким. Я вставал у нее за спиной и запускал в них руку, будто в гриву пони, и представлял, что скачу верхом. Иногда она катала меня на спине, но чаще просто сидела, скрестив ноги и положив руки на колени, слегка наклонившись, чтобы я мог прислониться к ней и взяться за волосы. Порой она так и засыпала, пока я воображал себя всадником. Тогда я забирался к ней на колени и тоже засыпал.

Когда я дарю ему рисунок, на котором индейская девушка дремлет, маленький мальчик стоит у нее за спиной и держится за волосы, а поверх всей этой сцены выведены смутные очертания лошади, Джон ничего не говорит, но, тяжело сглотнув, сворачивает рисунок и кладет к тем, что я нарисовала для него раньше. Они хранятся в куске материи, вымоченной в льняном масле и высушенной, чтобы защитить листы от влаги. Подняв взгляд и заметив, что я слежу за ним, Джон улыбается мне кривой улыбкой, как у его мамы.

Джон

Мы преодолели уже пятьсот миль, и вокруг уже начинают появляться странные фигуры, вырастающие прямо из земли, корявые и изрезанные, напоминающие древние парапеты, омытые песком и временем; на заброшенные замки, сросшиеся с пейзажем. Первыми на нашем пути возникают Древние утесы, и, разбив лагерь, многие путешественники спешат забраться на скалы. Уэбб умудряется потревожить гнездо гремучих змей, скрытое в расщелине, и улепетывает от них, едва касаясь земли босыми ногами. Я убиваю нескольких змей, свежую их, отдаю Уэббу их погремки и велю впредь держаться подальше от диких животных. Наоми жарит змеиное мясо с маслом и луком. Мальчишки Мэй наперебой клянутся, что ничего вкуснее в жизни не пробовали, хотя, по-моему, они просто храбрятся. Свежего мяса мы не ели с начала пути, хотя время от времени кто-нибудь кричит, что заметил оленя, и целая толпа устремляется в погоню по прерии.

Мы все еще не видели ни одного бизона, хотя слышали рассказы об огромных стадах, покрывающих целые мили и затаптывающих все на своем пути. Но бизонов нет, как и индейцев, которых мы не встречали с самого Форт-Кирни. Уайатт говорит, что больше никогда в жизни не желает видеть никаких индейцев, кроме Чарли, о котором все вспоминают с глубочайшим благоговением. Уэбб всегда благодарит Господа за него, когда семейство Мэй молится перед ужином, как постоянно упоминает и меня в своих молитвах, но мне кажется, что он просто не хочет, чтобы я чувствовал себя лишним, когда я соглашаюсь поужинать с ними, что делаю лишь изредка.

На противоположном берегу Платта виднеется скала Кортхаус-Рок, напоминающая мне о гладиаторах и римских солдатах, живших в мире, столь не похожем на мой. Нужно будет рассказать Дженни, когда смогу снова отправить ей письмо. Она читала мне «Юлия Цезаря». Помню, как меня поразила двуличность сената и неверность друзей – и все это ради власти. Дженни, подняв глаза от книги, тихо произнесла: «Всегда думай, к кому поворачиваешься спиной, Джон Лоури. Люди не слишком-то изменились с тех пор. Почти две тысячи лет прошло, а наши сердца все такие же». Потом она открыла Книгу Притчей и зачитала отрывок, который велела нам с сестрами запомнить наизусть: «Вот что ненавидит Господь: глаза гордые, язык лживый, руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы. Ноги, спешно бегущие ко злу, лжесвидетеля, наговаривающего ложь и сеющего раздор между братьями».

На следующий день мы проходим скалу Чимни-Рок, ее вершина, похожая на печную трубу, упирается в безоблачное небо. А еще через день – утесы Скотта. Все эти названия придумали отважные трапперы и первопроходцы, которые сумели выжить, рассказать о своих приключениях и составить карты для охотников за богатством и переселенцев на Запад. Громады гор проплывают мимо нас один за другим, отмеряя пройденное расстояние и напоминая о том, сколько еще предстоит. Я невольно задумываюсь о том, как звучат их другие имена. Как называют их сиу и пауни? На Древних утесах среди имен, нацарапанных переселенцами, мы видели рисунки, явно нанесенные не белым человеком.

Наоми неинтересно изображать все так, как есть в действительности. Вместо этого она рисует Уэбба, сидящего на самой верхушке Чимни-Рок, Лоуренса Колдуэлла, заключенного внутри скалы Джейл-Рок, будто в темнице, – этот рисунок невольно вызывает у меня смех – и Кортхаус-Рок размером с поганку на ладони у ее матери. Я замечаю, что от этих пейзажей у нее разыгралось воображение и она видит миражи, как молодой индеец, отправившийся искать видение, которое предскажет его судьбу. Наоми, очарованная этой идеей, тут же спрашивает, верю ли я в подобное. Когда я не отвечаю, она рассказывает мне о снах своей матери. Говорит, что та видела, как я хожу по воде в головном уборе из перьев. Я накрываю ее губы рукой и качаю головой. Она тут же замолкает. Я чувствую тепло ее губ ладонью.

– Не приписывай мне того, чего нет на самом деле, Наоми.

Она кивает, и я убираю руку. Ее глаза смотрят на меня в немом вопросе. Я впервые намеренно прикоснулся к ней с тех пор, как Наоми спала рядом со мной в палатке во время моей болезни. Мгновения, которые нам удается украсть, когда лагерь затихает, а она приходит ко мне с братом на руках, похожи на ее рисунки. Наоми романтична. Мечтательна. Она видит то, чего не видят другие, но все это – то, что она видит и рисует, – оторвано от действительности, и наши встречи тоже окутаны этой завесой сверхъестественности.

Несколько дней я избегаю ее, потрясенный ее рассказом о снах матери. Я вырос на Библии. Я знаю, кто такой Иисус. И мне не нравится это сравнение. И еще мне не нравится птица, которая становится человеком в головном уборе из перьев. Вождь, идущий по воде. Я не знаю, что это значит, и, наверное, это не так уж и важно, но невольно чувствую себя диковинкой, чем-то, что нужно изучить, в чем следует покопаться. Я не хочу быть диковинкой. Особенно в глазах Наоми.

Но мне удается избегать ее лишь до тех пор, пока мне не нужно стоять в дозоре. Как только я остаюсь один на один с животными, а лагерь затихает, мои глаза невольно начинают высматривать ее, и она не разочаровывает.

Рядом с ней я держусь осторожно. Не подхожу слишком близко. Не касаюсь ее щек и маленьких загорелых рук. Они так потемнели от солнца, что кажутся чужими. Я не пытаюсь ее поцеловать. Прошлый поцелуй не помог ее отпугнуть. Наоми не испугалась, а вот я сам – еще как. Так что я остаюсь на безопасном расстоянии – даже в темноте, когда она гуляет с Ульфом или садится на траву отдохнуть.

Днем мы держимся поодаль друг от друга, но в караване нельзя скрыться от чужих глаз, и я постоянно ловлю на себе любопытные взгляды. Уэбб всегда крутится под ногами, а с ним и Уилл, хотя я не возражаю. Все братья Мэй хорошие ребята. Правду говорил мой отец: все зависит от матери, а какой к ней прилагается осел – не так уж важно. Уинифред Мэй чертовски славная женщина. Уильям это понимает, надо отдать ему должное. Жена – это его главное преимущество. Сам Уильям мне не особенно нравится, хотя к мужчинам я вообще редко отношусь хорошо. Они смотрят на меня с подозрением, я отвечаю им тем же, вот и все.

И все же я посматриваю на Наоми, она на меня, а целый караван измученных людей с осунувшимися лицами смотрит на нас обоих помутневшими глазами. Я ничего не могу с собой поделать. Она очень исхудала, как и все женщины в караване. Мужчины тоже совсем усохли. Мы не задумываемся о вкусе еды, просто заталкиваем ее в рот, не глядя на содержимое. Но в то время как остальные ссутулились и съежились, Наоми остается стройной и прямой, ее плечи всегда расправлены, а глаза смотрят прямо и уверенно.

Глядя на нее, я чувствую себя немного сумасшедшим. Она слишком важна для меня, и я начинаю верить, что смогу ее заполучить, смогу добраться до Калифорнии, не потеряв ни мулов, ни денег, ни Наоми. Я начинаю надеяться и не уверен, что мне нравится это чувство. Это все равно что вылететь из седла, объезжая лошадь или молодого мула, и удариться о землю с такой силой, что в груди не остается воздуха. В первое мгновение думаешь, что тебе конец, но потом воздух возвращается в легкие, и тебя переполняет такое облегчение, что ты просто лежишь и дышишь. И не можешь надышаться. Вот на что похожа надежда: на самый сладкий воздух, который вдыхаешь после самого худшего падения в жизни. Это больно.

Адам Хайнз несколько раз приходит к ее костру вместе со своей тещей, миссис Колдуэлл. Прошел уже месяц после смерти его жены, и он ищет новую. По-моему, он неплохой человек. Просто слабый. Или обычный. Не знаю. Дочь пастора дала ему понять, что не откажет, но она не такая красивая, как Наоми. Так что Адам решил заглянуть на огонек и выяснить, не возьмет ли Наоми его в мужья.

Я держусь в стороне, чтобы она сама приняла решение. Злость и мучительная надежда сидят у меня на плечах и борются между собой. Я вижу, как смотрят на Наоми мужчины. Даже женатые. Особенно женатые. На нее, черт возьми, смотрит даже Эбботт, а он мне рассказал, что между ног уже давно ничего не чувствует.

– Несколько лет назад меня лягнула лошадь. С тех пор я уже не тот, что прежде, – говорит он. – Но мне же проще.

Иногда я жалею, что меня не постигла такая же судьба. Не хочу быть еще одним навязчивым кобелем, хотя Наоми меня таким и не считает. Она ничем не поощряет Адама Хайнза, да и остальным мужчинам не уделяет ни внимания, ни времени. Но я не хочу вступать в соревнование. Я не желаю увиваться за ней на потеху целому каравану переселенцев, которым больше нечем заняться, кроме как смотреть на меня, пока я смотрю на нее. И все же я чувствую, что сблизился с ней больше, чем с кем бы то ни было. И я начинаю надеяться.

9. Форт-Ларами

Джон

ЧАЩЕ ВСЕГО ПО ВЕЧЕРАМ Уайатта или еще кого-то из его ровесников – тех, кому не нужно управлять упряжкой, – отправляют вперед, чтобы найти место для ночевки. Сегодня ему снова выпадает жребий, а через полчаса он уже несется обратно верхом на Плуте, как в тот день, когда за ним гнался Собачий Клык и полсотни воинов пауни. Уайатт докладывает, что индейцы – мужчины, женщины и дети вместе с собаками и лошадьми – уже встали лагерем на самом лучшем пастбище перед подъемом к Форт-Джону, также известным как Форт-Ларами, куда мы доберемся завтра.

Переселенцы напуганы многочисленностью племени, и все хотят продолжить путь к форту, опасаясь останавливаться рядом с индейцами. Но месяц сегодня совсем тонкий, ночь будет темной, так что двигаться дальше после заката слишком трудно. До Форт-Джона еще полдня пути, к тому же Эбботт уверяет всех, что индейцы нас не потревожат.

– Это дакота, по-другому сиу, и они привыкли к караванам, проходящим через эти места. Они опасаются нас не меньше, чем мы их, – говорит он.

Похоже, индейцы сами остановились здесь ненадолго или, как и мы, только что прибыли, но они смотрят на нас без особого интереса, когда мы проползаем мимо. Сиу отдыхают от дневной жары в тени своих недостроенных типи. Шесты, которые обычно тащат за собой вьючные лошади, валяются повсюду среди шкур и припасов.

Я никогда не видел столько хороших лошадей. Мне на глаза попадается саврасый конь с песочного цвета шерстью и черной полосой на спине, которая тянется от макушки до кончика хвоста. Его передние ноги тоже черные, одетые словно в темные чулочки, и от этого кажется, будто он гарцует на каждом шагу. Окрасом и статью он напоминает мне Даму, хотя у нее не было такой черной полосы. Уэбб тоже показывает на него, крича мне с козел повозки, на которых он сидит рядом с матерью:

– Посмотри, какой красивый, Джон! Почти как Дама.

Вопреки заверениям Эбботта, дакота ни капли нас не боятся. Мы встаем на ночевку в полумиле от их временного лагеря. Нас разделяет невысокий гребень, однако через час несколько воинов с предводителями приходят к нашим фургонам с лошадьми и шкурами. Индейцы красивы, в меру упитанны и явно не бедствуют, однако все равно требуют угощения. Похоже, им просто нравится видеть встревоженную суету женщин и испуганные взгляды мужчин.

Огромный индеец с золотыми украшениями в длинных волосах и многослойными бусами из ракушек на шее начинает интересоваться Котелком. Я говорю, что не продам его, но воин не отстает, показывает своих пони одного за другим, проводит их мимо меня, показывая свое богатство. Я плохо понимаю его, хотя Эбботт и назначил меня переговорщиком. Пауни и сиу не ладят между собой, поэтому, услышав, что я говорю на пауни, они начинают смеяться. Отактай, мой учитель-полукровка, говорил на смеси сиу с английским, понятной только ему, так что не думаю, что мое знакомство с ним поможет лучше понять воинов дакота.

Один из них выходит вперед, называя себя военным вождем дакота и врагом всех пауни, однако он хорошо говорит на языке последних, как будто жил среди них в детстве. Может, этот воин, как и я, «двуногий», однако упрямо старается доказать, что это не так. Называет себя сыном вождя и обещает победить пауни в бою. Он покрыл лицо черной краской в честь того, что снял скальп «с такой же, как я, псины из племени пауни». Помахав передо мной снятым скальпом и увидев, что меня это не задело и не напугало, воин кидается на меня, чтобы сорвать у меня с головы шляпу. Я уклоняюсь, сам снимаю ее с себя и протягиваю ему. Куплю себе новую в форте. Уайатту тоже нужна шляпа. Пока он носит старую соломенную, от которой остались одни поля, из-за чего светлые волосы у него на макушке совсем побелели от солнца и кажется, что у него лысина. Раскрашенный черной краской воин касается его макушки кончиком копья.

– А с этого уже сняли скальп, – говорит он мне.

Уайатт вздрагивает, но продолжает стоять рядом, скрестив руки на груди, будто нанялся меня охранять. Это при том, что я вешу фунтов на пятьдесят больше.

Некоторые женщины из каравана пытаются отвлечь сиу едой, но те, хотя сами потребовали угощений, не слишком-то стремятся съесть то, что им предлагают. Наоми приносит булочки и раздает их воинам дакота с таким видом, будто это великая честь. Те не в восторге, а Черная Краска решает, что тоже хочет заполучить моего мамонтового осла. По-моему, он так ему нужен лишь потому, что я упрямо отказываюсь. Воин с золотыми украшениями теряет терпение и собирает своих пони, готовясь уйти, но Черная Краска продолжает ходить взад-вперед, поглядывая на скот и мулов, принадлежащих перепуганным переселенцам. Сомневаюсь, что он в самом деле хочет меняться. Скорее пытается показать всем, кто здесь главный.

Наоми касается своего лица, а потом показывает на него.

– Спроси, осталась ли у него еще краска, Джон. Вдруг я смогу предложить ему что-то поинтереснее.

Я передаю вопрос, сообщая, что она готова оказать ему честь, нарисовав картину. Тому явно становится любопытно. Я вижу, как приподнимается его подбородок и сверкают глаза. Черная Краска поворачивается к своей лошади и достает небольшой сосуд из седельной сумки, украшенной бусинами. Он ставит его на землю и отходит, скрестив руки на груди.

– Спроси его, не даст ли он свой щит.

Нахмурившись, тот кладет щит рядом с краской. Светлая кожа туго натянута на обруч из ивовых веток, по бокам висят перья и бусины, но середина ничем не украшена. Разгадав намерения Наоми, Черная Краска протестующе шипит, и я боюсь, что он выхватит щит. Когда она садится на землю и окунает пальцы в краску, его глаза широко раскрываются, но любопытство берет верх. На этот раз, рисуя без карандаша, Наоми работает обеими руками, время от времени поднимая глаза. Ее пальцы очерчивают форму и затеняют в нужных местах, и буквально через несколько секунд на щите начинает проявляться портрет воина. Тот изумленно фыркает, следя за тем, как руки Наоми порхают над картиной. Закончив, она выпрямляется и отодвигается от своей работы, вытирая пальцы о бизонью траву. Я поднимаю щит и вручаю его Черной Краске. Он ошарашенно смотрит на собственный портрет, и я прекрасно понимаю его чувства.

Воин с украшениями в волосах тут же приносит свой щит, показывая на сторону, полностью покрытую перьями. Наоми качает головой, и я касаюсь перьев, объясняя, что она не сможет на них рисовать. Черная Краска переводит мои слова, и воин с украшениями в волосах переворачивает щит на другую сторону, на которой бусины пришиты крестом. Он хочет, чтобы Наоми нарисовала портрет на свободном клочке. Она выполняет его просьбу, однако, когда тот же воин приносит ей целую стопку шкур, требуя расписать все, Наоми отказывается.

– Я хочу лошадь, – заявляет она. – Я разрисую все шкуры за лошадь.

– Наоми, – качаю головой я.

Мне вдруг становится ясно, что она задумала. Она увидела саврасого, хотя его нет среди тех пони, что предлагал мне воин с украшениями в волосах, и, как и Уэбб, заметила его сходство с Дамой.

– Скажи им, – велит мне Наоми.

– Нет, – решительно отказываюсь я.

Она поднимается, встает рядом со мной и показывает сначала на лошадей воина, а потом на себя.

– Наоми, – одергиваю ее я. – Ты напрашиваешься на неприятности. Пожалуйста, иди к себе в фургон.

Черная Краска смеется и говорит что-то остальным сиу, но я не понимаю слов. Воин с украшениями в волосах не унимается, снова показывая на шкуры, но Наоми скрещивает руки на груди и отказывается уступать.

Я говорю им, что утром мы уйдем в Форт-Ларами и что разрисованные щиты и угощение – это подарки. Еще я отдаю Черной Краске свой лучший нож. Затем я показываю жест, означающий «хорошо», чтобы дать понять, что переговоры окончены, и говорю, что торговаться мы не хотим и лошадь нам не нужна. Я прошу их забрать щиты, шкуры и пони и оставить нас в покое. Как ни странно, те, посовещавшись между собой, более ничего не требуют, садятся на лошадей и удаляются за гребень, покинув наши фургоны и устремившись в свой лагерь.

Я всю ночь не смыкаю глаз, опасаясь, что Наоми привлекла к себе лишнее внимание. Во многих племенах кража скво не редкость. В качестве откупа отцу девушки просто предлагают что-нибудь столь же ценное. Женщины и лошади здесь расхожая валюта. Родители Наоми явно боятся того же самого, потому что Уильям и Уоррен всю ночь сидят у фургона, следя за гребнем, за которым скрылись дакота.

На рассвете индейцы возвращаются. Их животные тащат шесты, привязанные за оба конца. Через шесты переброшены шкуры. Только на этот раз у нашего лагеря появляется не кучка воинов. Все племя – старики и дети, собаки и пони – готовится последовать за нами в Форт-Джон. Мы с Эбботтом выходим к ним навстречу, но Черная Краска требует привести «ту женщину» и жестами показывает «много» и «лица», обводя собственные черты рукой. Нет никаких сомнений, что Много Лиц – это Наоми. Когда я говорю об этом Эбботту, тот зовет ее, желая сохранить мир, однако теперь с ней выходит Уильям. Тот держит в руках ружье, но не спешит его навести, наблюдая, как Черная Краска вручает Наоми небольшие горшочки с красной, черной, желтой, белой и синей краской.

Наоми благодарит его, склонив голову, но, когда она пытается уйти, тот повышает голос, показывая, что еще не закончил.

– Я дам тебе лошадь, – говорит он Наоми и показывает на меня, настаивая, чтобы я перевел. Не обращая внимания на Уильяма, Черная Краска продолжает.

– Что он говорит, Джон? – спрашивает Наоми. Ее взгляд мечется между нами.

– Он хочет дать тебе лошадь.

Ее брови приподнимаются, а на губах появляется улыбка, которая тут же угасает, когда я передаю ей условия вождя.

– Но не просто так. Он готов подарить тебе сколько угодно лошадей, но взамен ты должна остаться жить с ним.

Наоми ахает и мотает головой. Я злюсь на нее за то, что она поставила себя в это положение, и Черная Краска это прекрасно видит. Он на секунду задерживает взгляд на мне, потом поворачивается через плечо и жестом подзывает кого-то. Девушка с длинными распущенными волосами, одетая в светлые шкуры, выходит вперед. Черная Краска нетерпеливо требует, чтобы она подошла ближе. Та встревоженно хмурится, а один из молодых воинов начинает возмущаться. Пони под ним пляшет, чувствуя его ярость. Я с трудом сдерживаю стон. Переселенцы, столпившиеся вокруг, наблюдают за сценой в напряженном молчании. Волы уже запряжены, фургоны нагружены, но никто не смеет сдвинуться с места и тем самым привлечь к себе внимание. Уильям, Уинифред и все их сыновья стоят у меня за спиной, а вот Эбботт куда-то запропастился.

– Она пауни. Как ты, – говорит мне Черная Краска, указывая на перепуганную скво. – Она не будет тебя злить. Я хочу себе женщину, которая рисует много лиц. Мы обменяемся, тогда Много Лиц сможет жить со мной и у нее будет много лошадей.

– Она не моя скво, – отвечаю я. – Я не могу ее отдать.

Я поворачиваюсь к Уильяму, но тот уже мотает головой, широко раскрыв глаза, и мне не приходится объяснять ему, что предлагает Черная Краска.

– Для него большая честь, что ты выбрал его дочь, – вру я, чтобы не оскорбить вождя. – Но она очень дорога своим родным и всем этим людям. Отец не отдаст ее. Даже за всех лошадей и за всех скво.

Черная Краска хмурится, но дает знак несчастной девушке, чтобы вернулась к своим. Молодой воин, который вступился за нее, успокаивается. Черная Краска смотрит на нас, несколько раз возвращаясь взглядом к Наоми, а потом пожимает плечами и хватается за гриву лошади, будто готовится уехать.

– Мне же лучше. Из белых женщин выходят плохие скво, – заявляет он, а потом повторяет то же самое на сиу, и его спутники смеются.

Я не спорю. Я вообще ничего не говорю, просто стою не двигаясь и жду, что будет дальше. Через несколько секунд Черная Краска вскидывает руку, и племя двигается с места, окончив переговоры и оставив только краски в горшочках. Их провожают молчанием. Мужчины, женщины и дети прячутся в фургонах за нашими спинами, опасливо выглядывая из круглых окошек в холстине, пока дакота не удаляются.

Когда индейцы превращаются в полоску у горизонта, среди переселенцев поднимается оживленный гомон. Смех, полный облегчения, стремится к небу, как дым костров. Уэбб подбегает и обнимает меня за ноги, Уайатт издает торжествующий клич, Уильям хлопает меня по спине, как будто я всех спас. Уинифред призывает благословение Господне на мою голову, а Эбботт трубит в рог, чтобы повозки трогались, и все как будто в порядке. Но мы с Наоми остаемся на месте как вкопанные, пока всеобщее волнение потихоньку не затихает и люди не расходятся по местам. Мой гнев и страх никуда не делись, и мне хочется отругать ее, чтобы она поняла.

– Он хотел обменять ту девушку на тебя, – говорю я ей.

– Я так и подумала, – бормочет Наоми. – Что ты ему сказал?

– Сказал, что у меня и так полно скво, еще одна мне не нужна. – Я бросаю на нее гневный взгляд, качая головой. Ничего такого я ему не говорил, и она это прекрасно понимает, но моя тревога никак не отступает, а ноги до сих пор дрожат.

– И что, он правда отдал бы ее? – спрашивает Наоми.

Ее голос выдает такую же опустошенность, какую испытываю я.

– Да.

– А когда ты отказался, что он ответил?

– Сказал, что из белых женщин получаются плохие скво.

– Ха, – усмехается она. – Черная Краска и сам вряд ли хороший муж.

Я невольно фыркаю, не сомневаясь, что Наоми права.

– Черная Краска готов был меняться напрямую. Без лошадей. Женщину на женщину. Тебя на нее, – с упреком говорю я.

Она уже начала расслабляться, словно ничего важного не произошло. Я пытаюсь напугать ее, выставив все так, будто разговор зашел дальше, чем на самом деле:

– Он интересовался твоими веснушками. Хотел знать, есть у тебя такие же пятнышки по всему телу, как у его любимого пони.

– Ну тебе-то откуда знать.

Она произносит это раздраженно, и меня тут же окатывает волной жара, ярости и желания. Мне хочется высечь ее розгами. А потом обнять, пока никто не смотрит.

– Что еще ты сказал?

– Сказал, что твои родные не могут с тобой расстаться… и что ты не моя, поэтому я не могу тобой распоряжаться.

Наоми поворачивается, отводя взгляд от горизонта, за которым скрылись дакота, и смотрит на меня.

– Ты не можешь мной распоряжаться, Джон. Но я твоя, – произносит она, и я опускаю глаза, не выдержав ее взгляда.

Я не знаю, как с ней быть.

– Так обещай, что вспомнишь об этом в следующий раз, когда решишь вступить в переговоры с вождем воинов дакота, – умоляю я.

– Никто не пострадал, а ты остался при осле, разве нет? – возражает она, выпрямившись и упрямо выпятив подбородок.

– Да. Но нам повезло, что он не забрал тебя вместо него.

* * *

Дакота двигаются быстрее нас, даже при том, что им приходится тащить за собой все пожитки и гнать табуны лошадей, и мы больше не видим их, пока не поднимаемся на вершину холма, откуда виден форт. Форт-Ларами расположен на возвышенности на южном берегу Платта и вместе с горсткой домов окружен большой стеной из сырцового кирпича. Уже сам вид жилищ, построенных не из земли или шестов и шкур, помогает переселенцам воспрянуть духом, чего не случалось уже давно.

Стоянки караванов разбросаны по равнине по обе стороны реки, а дома французских трапперов и их индейских жен липнут к стенам форта и тянутся вдоль берега реки возле переправы. Дакота возводят свои типи в тени деревьев, в стороне от переселенцев, но неподалеку от форта, чтобы удобно было вести торговлю.

Чтобы добраться до форта с северного берега, нужно пересечь Платт. Полки магазинов, полные диковинок, и блага цивилизации манят к себе, но караван Эбботта не готов повторить переправу даже ради них. Большинство мужчин оставляют жен следить за фургонами, стирать и готовить, а сами перебираются через реку, чтобы купить припасов. Я тоже отправляюсь на южный берег, стреножив и оставив с караваном всех своих животных, кроме Самсона и Далилы. Я обещаю Уэббу и Уиллу сюрприз в обмен на то, что они будут приглядывать за моим табуном. Мне нужно купить муки, кофе и вяленого мяса – покидая Сент-Джо, я не собирался в дальнюю дорогу. И хотя я отдал Черной Краске не тот нож, которым обычно пользуюсь, мне не нравится обходиться неполным снаряжением.

Форт напоминает мне Сент-Джо, хотя масштабы здесь меньше. Работа кипит: все торгуют, проверяют товары, мастерят упряжь и пополняют склады. Я пополняю запас муки, мяса и зерна, до упора набивая седельные сумки, и выбираю себе новый нож с рукоятью из оленьего рога. Покупаю стопку бумаги для Наоми, а еще коробку карандашей и ножик, чтобы их точить. Ее башмаки совсем истерлись, так что я беру для нее мокасины из оленьей кожи, такие мягкие, что она их даже не почувствует, когда наденет. В углу вместе со стопкой отложенных кем-то штанов и рубашек лежит зеленое платье на пару оттенков темнее ее глаз. Я хватаю его и покупаю, надеясь, что никто из нашего каравана не застанет меня за этим занятием. Я беру лук и колчан для Уэбба и Уилла, заплечную сумку для Ульфа, чтобы Уинифред и Наоми могли носить малыша с собой, оставляя руки свободными, и новую фетровую шляпу для Уайатта. Я не знаю, что купить Уоррену. Он скучает по Эбигейл, но в лавках Форт-Ларами новую жену не купишь. Я решаю, что всем нам не помешает что-нибудь сладкое, и напоследок беру два фунта конфет, завернутых в коричневую бумагу. Все это обходится мне намного дороже, чем должно бы. Здешний торговый пост – единственное место в округе, где можно что-то купить. Другой возможности не представится до самого Форт-Бриджера, и местные извлекают из этого выгоду.

Я возвращаюсь в лагерь раньше остальных и подхожу к фургонам семейства Мэй, желая вручить подарки, пока Уильям не видит. Я уже решаю молча оставить все, что купил для Наоми, в ее повозке, но меня замечают Уэбб и Уилл. Они подбегают ко мне и с восторженными воплями принимают подарок. Оба засовывают за щеки по карамельке, прежде чем я успеваю задать вопрос об остальных.

– А где Наоми? – спрашиваю я Уэбба, который скачет вокруг меня с луком в руках, приплясывая босыми ногами в подобии воинственного танца и делая вид, будто целится в солнце.

Уилл, прищурившись, рассматривает стрелы, их острые наконечники и оперение, доставая их из колчана по одной, словно меч из ножен.

– Она пошла навестить индейских женщин. И мама тоже. Но мама уже давно вернулась. Она в повозке с Ульфом, – сообщает мне Уилл. – Отнести ей сумку?

Я замираю, ошарашенно уставившись на него.

– Каких таких индейских женщин?

Уилл показывает на дома французских трапперов, стоящие на берегах Платта. Даже издалека видны собаки, дети и женщины, столпившиеся возле домов. У всех трапперов индейские жены. В форте я слышал, как кто-то называл их французскими индейцами, хотя не думаю, что все эти женщины из одного племени.

– Мама говорит, она осталась рисовать. К ней выстроилась целая очередь, – добавляет Уилл. В его голосе не слышится ни капли тревоги.

Я оставляю свои покупки, в том числе подарки для Наоми, в повозке Эбботта и спешу подняться на холм, с трудом сдерживая волнение. Это не мое дело. Я ей не опекун, не муж и не отец. Но я боюсь за нее и мысленно ругаю Уинифред за то, что оставила дочь одну среди незнакомых людей.

Но она не одна. Уайатт сидит рядом с ней возле самого большого дома. Дети-полукровки бегают вокруг, уворачиваясь от собак, которые норовят цапнуть их за пятки. Индейская женщина отгоняет собак и велит детям поиграть в другом месте, после того как кто-то спотыкается о гору вещей рядом с Уайаттом. У меня на глазах скво, закутанная в коричневое покрывало, садится перед Наоми, скрестив ноги и придав лицу серьезное выражение. Наоми вручает ей зеркало, которое я видел в фургоне Уоррена, пока отлеживался после болезни. Женщина окидывает взглядом свое лицо, улыбается и кивает. Мне вдруг приходит в голову, что она, возможно, никогда не видела себя со стороны.

Наоми быстро заканчивает набросок – толпа вокруг растет – и отдает листок женщине в коричневом. Та сравнивает портрет со своим лицом в зеркале, снова кивает и улыбается. В обмен на рисунок, который Наоми частично раскрасила подаренными красками, женщина вручает Наоми одеяло, которое Уайатт кладет в растущую кучу. Наоми склоняет голову и повторяет индейский жест, означающий «хорошо», который она подсмотрела у меня во время переговоров с воинами дакота. Из очереди выходит следующий человек, и история повторяется.

Уайатт замечает меня и весело машет рукой, как будто все это какое-то большое приключение. Я говорю себе, что с ней все в порядке, можно уходить. Даже нужно. Но я не ухожу. Я продолжаю наблюдать, стоя в стороне. Чаще всего Наоми рисует на своей бумаге, хотя некоторые приносят ей лоскуты кожи или щиты вроде тех, что были у воинов дакота. Интересно, дошел ли до них слух о происходящем? До форта точно дошел. В толпе есть женщины из других караванов. Они глазеют и переговариваются между собой. Французский торговец пушниной – судя по всему, владелец дома, перед которым обосновалась Наоми, – тоже успевает попозировать для портрета. Вид у него самый торжественный. Он стоит с ружьем в руках, в енотовой шапке с огромным полосатым хвостом, который свисает между плеч торговца, украшенных бахромой.

Наоми тратит на каждого совсем немного времени, не больше десяти минут. Но все вокруг восхищаются и аплодируют всякий раз, когда она заканчивает рисунок, а счастливые клиенты удаляются, бережно держа в руках свою добычу. Одна индейская женщина в платье с мокрым подолом – должно быть, она только что перешла реку вброд – приводит козу. Наоми на мгновение бледнеет, а женщина, чтобы показать, как хороша коза, сжимает ее вымя и набирает немного молока в жестяную кружку. Она упрямо протягивает ее Наоми. Та передает молоко Уайатту, который тут же все выпивает. Он улыбается, вытирая губы, и хозяйка козы хлопает в ладоши. Наоми говорит ему что-то еще, и оба начинают кивать. Судя по всему, они согласились взять козу. Женщина привязывает ее к колышку и садится перед Наоми позировать для портрета.

Я уверен, что вся добыча Наоми не поместится в повозки, которые и так забиты до отказа. К тому же большинство из этих вещей ей без надобности. Но она продолжает рисовать. Ее левая щека испачкана синей краской, правая – красной, а прямо на кончике носа виднеется черное пятнышко, как будто она слишком близко наклонилась к рисунку. Желтое платье – то самое, в котором я впервые увидел ее в Сент-Джо, – все забрызгано. Сомневаюсь, что ей удастся его отстирать, даже если будет очень сильный дождь. Ее волосы собраны в толстую косу, но несколько прядок налипли на краску у нее на щеках. Однако люди смотрят на нее так, будто она спустилась к ним с небес.

Проходит несколько часов. Я ненадолго отхожу, чтобы проверить свой табун, а когда возвращаюсь, вижу, что толпа еще больше разрослась. Насколько мне известно, Наоми ни разу не сделала перерыва и не предприняла попыток закончить работу, а гора ее трофеев продолжает увеличиваться. Жена торговца пушниной загоняет детей домой и возвращается через несколько минут с водой и чем-то вроде мясного пирога, на который Наоми и Уайатт набрасываются, точно голодные звери. Наоми отдает женщине одеяло, желая расплатиться за угощение, а та выносит еще пирог. Наоми показывает на меня. Уайатт встает, разминая затекшие ноги, и передает угощение мне.

– Наоми говорит, раз уж ты нас дожидаешься, тебе тоже нужно поесть.

Я забираю пирог. Несмотря на голод, меня одолевают сомнения. Уайатт трусцой возвращается к Наоми. Я не могу понять, в чем смысл происходящего, кроме совсем уж очевидного: Наоми рисует, люди счастливы, а она тем временем собирает трофеи. Солнце клонится к закату. Утром караван должен снова отправиться в путь, и я уже начинаю думать, что мне придется вмешаться и положить конец этому безумию ради самой же Наоми, как вдруг толпа расступается. Люди начинают показывать пальцами, и ротозеи из числа переселенцев тут же разбегаются, как испуганные кролики. Верхом на лошадях к нам приближаются Черная Краска и воин с украшениями в волосах. Три индейские женщины ведут мула, который тянет пустую волокушу. Черная Краска ведет в поводу саврасого жеребца и гнедую кобылу, чья рыжевато-каштановая шерсть похожа на волосы Наоми.

Черная Краска говорит что-то на сиу («Уходите»?), и толпа подчиняется. Когда люди разбредаются, я подхожу и встаю рядом с Наоми и Уайаттом. Последний, похоже, ничуть не удивлен появлением вождя. Наоми заканчивает портрет кавалериста, который пришел из форта ради того, чтобы его нарисовали на куске холста. Он забирает рисунок и спешит унести ноги вслед за остальными, расплатившись фунтом бекона.

– Много Лиц хотела лошадь, – говорит Черная Краска, обращаясь ко мне на пауни. – Я дам ей две.

Я поворачиваюсь к Наоми, стараясь не выдать своего изумления. Она кусает губу, переводя взгляд с меня на саврасого.

– Я же говорила, что добуду тебе лошадь.

– Он хочет дать тебе двух.

Ее брови приподнимаются, но она наклоняется, велев Уайатту помочь, и начинает показывать вождю все, что заработала для обмена. Он подзывает скво, чтобы собрать трофеи, и осматривает каждый из них, оставляя то, что ему не нужно.

– Скажи ему, что козу я оставлю себе, – просит Наоми, поднимая взгляд на меня. – Мама мечтала о козе. Коровы совсем не дают молока, и она боится, что Ульф не наедается. Он все время голодный.

Я выполняю ее просьбу, и Черная Краска соглашается оставить козу. Женщины складывают трофеи Наоми на волокушу, быстро разбирая гору вещей. Когда они заканчивают, Черная Краска кивком указывает на лошадей.

– Бери, белый пауни. Рыжая пони спокойная. Старая. Пусть на ней ездит Много Лиц, так она не сможет от тебя убежать. А ты возьми молодого, так ты всегда сможешь ее догнать. – Губы вождя насмешливо кривятся.

Уайатт и Наоми смотрят на меня в ожидании перевода, но я молчу. Черная Краска кидает мне чумбуры лошадей и, бросив прощальный взгляд на Наоми, удаляется. Воин с украшениями в волосах и скво с волокушей следуют за ним. Саврасый издает ржание, бьет копытом и мотает головой, зато гнедая кобыла тут же наклоняется, ища, что можно пожевать, тем самым подтверждая слова Черной Краски.

– Как это все случилось? – спрашиваю я у Наоми, тихонько выругавшись.

– Это сестра Черной Краски. – Она указывает на женщину, которая все это время стояла на пороге дома, наблюдая за происходящим. Теперь она кивает и улыбается. – Мама хотела сама что-нибудь добыть и решила, что, возможно, у нас получится поговорить с этими женщинами, раз уж у них белые мужья.

Я молча смотрю на Наоми, ожидая продолжения.

– Думаю, она послала кого-нибудь к брату. Мы только остановились поговорить с ней и еще несколькими женщинами, и тут же явился вождь дакота с несколькими спутниками. Они привезли стопку шкур, чтобы я их разрисовала. Ты пришел, когда они уже уехали, но к тому времени успела собраться толпа. Уайатт придумал принести зеркало. Муж этой женщины, тот, что в енотовой шапке, сказал, что Черная Краска вернется и приведет лошадь. Я постаралась сделать так, чтобы мне было чем расплатиться.

Мне остается лишь изумленно покачать головой:

– И что ты будешь делать с двумя лошадьми?

– Отдам тебе, – пожимает плечами она. – Полагаю, ухаживать за ними не сложнее, чем за мулами. Может, время от времени буду брать кого-нибудь из них прокатиться, если они не строптивые.

– Как он понял, что ты хочешь саврасого? – изумленно спрашиваю я. Ведь не случайно же его выбрали.

– Я нарисовала ему картинку. – Она улыбается усталой, но довольной улыбкой, а Уайатт смеется.

10. Индепенденс-Рок

Наоми

ПОСЛЕ ФОРТ-ЛАРАМИ МЫ продолжаем путь по северному берегу, хотя в путеводителях, которые мы купили за пятьдесят центов в Сент-Джозефе, такой маршрут не указан. Мистер Эбботт говорит, это новая дорога, намного лучше старой. Если бы мы пошли «по-старому», пришлось бы еще два раза переправляться через Платт – у Ларами и у Дир-Крик, – набивая карманы паромщиков, которые зарабатывают на наивных путешественниках. Никому из нас не хочется лишний раз переходить Платт, а уж тем более лишние два раза, так что мы соглашаемся последовать за мистером Эбботтом через неизведанные места.

Пейзажи меняются. Исчезают равнины и замки из песчаника. Мы сворачиваем на север, уходя дальше от реки, чтобы обойти каньоны, через которые невозможно переправиться, и медленно поднимаемся от речного бассейна к холмам, заросшим кедрами и соснами. Оглядываешься – за спиной красота. Смотришь вперед – там чудеса. Я никогда раньше не видела гор. Таких – не видела. Мистер Эбботт показывает нам пик Ларами, огромную темную пирамиду, чья верхушка теряется в облаках. За ней виднеется целая цепочка вершин.

– Это Черные холмы, – говорит Эбботт, хотя они намного выше всех холмов, какие я когда-либо видела.

Он говорит, что переходить мы их не станем, будем двигаться вдоль. Хотя когда мы спускаемся в долины, то уже почти не обращаем на них внимания. Трава здесь местами редкая, местами густая, и Джон вечно перегоняет Котелка и мулов на участки посочнее, сидя верхом на саврасом, который еще не привык к седлу Дамы. С каждым днем Джон старается ездить на нем все больше и больше, но ворчит, что после покладистого Самсона это все равно что скатиться с горы, пересчитав задом все камни. Но саврасый – красавчик, и ему нравится мчаться галопом. Джон говорит, что на нем, наверное, охотились на бизонов, потому что этот конь вечно норовит пуститься с кем-нибудь наперегонки. Время от времени он срывается с места, будто желая прокатить Джона с ветерком. Тот разговаривает с конем на пауни – для моего уха звучание его языка ничем не отличается от речи скво, которые так восхищались моими рисунками. Так или иначе, я уверена, что саврасым он доволен.

Гнедая послушна и не возражает против всадника, хотя Джон, похоже, ее недолюбливает. По-моему, ему не нравится, что Черная Краска подарил ее мне. Я начала ласково называть ее Красной Краской, чтобы его подразнить. А новую козу я назвала Гертой. Она так же покладиста, как гнедая, и лошади с мулами охотно мирятся с ее обществом, даже когда ее перекидывают через седло, чтобы она не отстала в дороге. Ее молоко для нас настоящее спасение. Ульф наконец начал наедаться и лучше засыпать по ночам. Я все равно использую его как повод навещать Джона, но наши ночные прогулки стали намного короче, и я больше не засыпала в траве с малышом на руках.

Мы проходим величественные округлые колонны и огромные серые горы, чьи вершины присыпаны белым, но вместо простора прерий их окружают серебристые ручьи и зеленая хвоя сосен и кедров. Воздух здесь совсем другой, разреженный. У некоторых начинает кружиться голова, другие и вовсе сходят с ума. Может, это та самая золотая лихорадка, о которой так много говорят? Целые караваны сворачивают с дороги и принимаются копать, когда до них доходят слухи о богатых месторождениях, обнаруженных в устье ручья на южном тракте. Среди нас тоже появляются те, кто хочет остановиться на денек и осмотреть окрестности, может, немного покопать, но здравомыслие все же одерживает победу.

По пути мы встречаем нескольких переселенцев, повернувших обратно, и еще двух мужчин, которые направляются в Форт-Ларами с третьим, скрученным и привязанным к спине лошади. Они рассказывают Эбботту, что этот человек сошел с ума и убил сестру и ее мужа и теперь его везут в форт на суд. Похоже, этот малый устал от родственников, постоянно говоривших ему, что делать, и застрелил их. В караване предлагали просто повесить его, и дело с концом, но нашлись и те, кто начал его оправдывать. Мужчины, везущие убийцу, говорят, мол, ему повезло, что его будут судить. В караване, который на три дня опережает наш, один человек пырнул другого ножом, оставив его жену вдовой, а детей сиротами. Его повесили на дереве. Скорее всего, мы пройдем место казни через пару дней.

Мы встаем лагерем у родников, где вода бьет прямо из скал – такая чистая, холодная и сладкая, что нам не хочется уходить. Но потом Гомер Бингам замечает листок бумаги, прибитый к дереву, с рассказом об убийстве мужчины, женщины и ребенка, чьи тела обнаружили неподалеку под терновым кустом. У всех троих было перерезано горло. Здесь же мы находим их могилы, заваленные камнями, чтобы их не разрыли волки. Место захоронения помечено простой деревяшкой с надписью: «Мужчина, женщина, мальчик».

«Опасайтесь индейцев», – предупреждает записка. Мистер Колдуэлл и многие другие требуют немедленно сняться с лагеря, хотя без подробного путеводителя мы не знаем, сможем ли найти другое место с питьевой водой и хорошей травой.

Мы почти никогда не собираемся на вечернюю молитву: люди устали и предпочитают помолиться сами. Тяготы пути заставили всех махнуть рукой на соблюдение правил. Но в этот вечер пастор Кларк собирает всех нас, чтобы помолиться за упокой душ усопших и попросить у Господа защиты от всех, кто хочет причинить нам зло.

Джон не верит, что это сделали индейцы. Говорит, скорее это был головорез из числа переселенцев, который не стал упускать возможность украсть снаряжение и животных.

– Индеец никогда не стал бы скрывать то, что сделал. И повозку не забрал бы. Если тела были спрятаны, значит, кто-то пытался выиграть время, – объясняет он пастору.

Учитывая, сколько слухов ходит о стычках и убийствах внутри караванов, Джон вполне может оказаться прав. Он говорит, что проще винить во всем индейцев, чем поверить, что это сделали свои же, и я вынуждена с ним согласиться. Так или иначе, все напуганы, охрана удвоена и всем плохо спится в эту ночь. Несколько месяцев плохого сна и тяжелого пути, не говоря уже о придорожных могилах и постоянном горе, изрядно нас измотали. Удивительно, как мы все еще не сошли с ума.

* * *

Сегодня мы в последний раз видим Платт, и никто не грустит по этому поводу. Мы рады наконец расстаться с мелкой грязной рекой, которая сопровождала нас от самого Форт-Кирни. Однако, несмотря на смех и притворную бодрость, мы подозреваем, что дальнейший путь будет труднее пройденного. И очень быстро убеждаемся, что так и есть.

Целый день мы ползем через болотистую долину, а на следующий – взбираемся на Проспект-Хилл. Он крутой, каменистый и сухой. После спуска с него нас ждут десять миль пути по щелочной пустыне. Белая пыль налипает на ноги и одежду. Травы нет, воды нет, древесины тоже. Только пыль. Весь день мы идем, глядя под ноги в поисках бизоньих лепешек, чтобы было из чего развести костер во время привала. Впрочем, мы очень скоро понимаем, что бизоны не частые гости в этих местах. Люди из предыдущих караванов побросали здесь целую гору пожитков, чтобы облегчить животным работу. Куда ни посмотри, везде валяются наковальни и плуги, ведра и бочки, походные печи и цепи для повозок. Все это выглядит в разы хуже, чем то, что происходило в начале пути. Нас окружает кладбище волов, железа и стали. Среди разбросанного скарба лежат мертвые животные, не сумевшие продолжить путь, как ни старались владельцы облегчить их ношу.

Один из волов в папиной упряжке, получивший от Уэбба имя Одди, падает в полдень, и мы не можем его поднять. Мы распрягаем его и пытаемся привести в чувство, выливая драгоценную воду из бочек на черный язык бедняги, но в последние дни он и так был очень слаб. Становится ясно, что его не спасти.

– Отравился щелочью, – тут же определяет Эбботт.

По его словам, это лечится, но нам не из чего сварить лекарство. Джон говорит, что вол в любом случае уже на последнем издыхании. Мы боимся, как бы другой папин вол, Эдди, не свалился следом, поэтому распрягаем и его, чтобы он шел без лишнего груза, пока мы не доберемся до воды. Вместо этих волов мы ставим в упряжку двух мулов Джона. Беднягу Одди приходится бросить там, где он упал. Уоррен задерживается, чтобы избавить его от мучений. Когда у нас за спиной раздается выстрел, Уэбб начинает всхлипывать.

– Не плачь, Уэбб, – говорит Уилл. – Слезы не помогут ни Одди, ни тебе. Он теперь счастлив. Освободился от упряжки, как и хотел.

– Как думаете, если пройтись по Луне, будет похожее ощущение? – спрашиваю я, чтобы отвлечь Уэбба.

– По-моему, на Луне холодно и темно, – отвечает Уэбб, шмыгая носом. – Совсем не похоже на пустыню.

– Этот песок больше похож на пепел, как будто мы пережили пожар, – замечает Уилл.

– Что ж… в каком-то смысле можно и так сказать, – кивает мама. Она набирает немного белой пыли, надеясь использовать ее вместо разрыхлителя для теста.

На этом разговоры заканчиваются. У нас слишком пересохло во рту, а если постоянно его открывать, в нем оседает еще больше пыли. Эдди позволяет Уэббу сесть на него верхом, и тот очень скоро засыпает, распластавшись на спине вола. От каждого шага его руки и ноги безвольно мотаются.

Мы останавливаемся на обед. Уиллу удается из лука подстрелить шалфейного тетерева. Он чрезвычайно доволен собой, но я не могу приготовить птицу, потому что хвороста на костер у нас недостаточно. Элси Бингам предлагает нам лепешки, которые ей удалось собрать, Эмельда тоже приносит несколько штук, и я варю тетерева, пока мясо не начинает отходить от костей. Живот Элси вырос, и теперь она выглядит примерно так же, как наша мама в начале пути, так что ей сейчас особенно нужны силы. Она съедает несколько кусочков и вдруг начинает плакать, а ее муж вынужден просто смотреть, не в силах ей помочь.

Вечером мы не разбиваем лагерь: мы боимся остановиться. И когда караван добирается до речушки Гризвуд-Крик, где наши животные наконец могут отдохнуть и напиться, Элси оказывается далеко не единственной, кто плачет от усталости и облегчения.

* * *

– Эту скалу называют скалой Независимости, – говорю я братьям, уже представляя, как нарисую этот плоский, покрытый трещинами монолит, виднеющийся вдалеке.

– Похожа на кита. Видишь, вон голова, а вон хвост, – замечает Уилл, но Уэбб спешит с ним не согласиться.

– Нет, она больше похожа на бизонью лепешку, – фыркает он.

– По-моему, она похожа на черепаху, – говорю я. – Огромную каменную черепаху.

– Ичас, – соглашается Джон, встречаясь со мной взглядом.

Мы на полпути. Сейчас 10 июля, и мы преодолели половину пути. Может, нас измучила плохая, дурно пахнущая вода в долине Платта, нехватка древесины, пищи и всего остального. Может, смерть вола Одди стала для нас большим ударом. Так или иначе, именно вид реки Свитуотер, а вовсе не эта каменная черепаха, вокруг которой она течет, вызывает у мамы с Эмельдой восторг.

– Я знаю, почему ее назвали Свитуотер[6], – говорит мама. – Потому что один ее вид – услада для глаз.

Все хором соглашаются с ней. Не так важны вкус и качество воды, хотя она прохладная и чистая, как радость от того, что мы добрались. Мы встаем на привал возле устья, подальше от огромного лагеря из фургонов у подножия скалы, и плещемся в реке сколько душе угодно. Женщины по очереди заходят в центр круга, образованного юбками, чтобы как следует соскрести с себя всю грязь. Мы моем волосы, стираем одежду, болтаем, смеемся и даже поем.

Папа ведет мальчишек к скале-черепахе, чтобы выбить на ней свои имена. Он берет с собой зубило и молоток, и они весь день карабкаются по камням, чтобы оставить свой след среди многих других. Джон тоже уходит, но один, а возвращается таким же чисто вымытым, как женщины.

Четвертое июля[7], в честь которого, по слухам, и названа скала, было неделю назад, но мы все равно празднуем, устроив день отдыха и свадьбу. Адам и Лидия решили пожениться, и каждая семья приносит что-нибудь к праздничному ужину. Лидия прицепила кружево поверх своих заплетенных волос, а я одолжила ей свое зеленое платье. Оно мне немного великовато, и мы с мамой еще не успели его ушить. А Лидии как раз впору. Я надеюсь, Джон не обидится из-за того, что я решила поделиться его подарком. Он ничего не сказал, когда вручил его мне, просто положил свертки к моим ногам и ушел. Я берегла платье для особого случая, продолжая ходить в голубом, розовом и запачканном краской желтом. Свадьба явно особый случай, хоть и не моя. Сама я снова надеваю голубое платье, но в честь праздника украшаю волосы лентой такого же цвета.

Пастор Кларк говорит душевную речь, которая плавно переходит в проповедь. Лидия покашливает, напоминая отцу, что поскорее хочет замуж, и тот наконец завершает церемонию, разрешая Адаму поцеловать невесту. Адам коротко чмокает Лидию в губы, будто курица, клюющая землю, чтобы подобрать зернышко. Все поздравляют молодых, поднимая жестяные кружки, и кидаются к столам, сооруженным из стенок фургонов.

После еды опустевшие столы отодвигают в сторону, чтоб освободить место для танцев. У Гомера Бингама есть скрипка, и он знает несколько веселых мелодий. Я уговариваю Уоррена выйти поплясать со мной. Он всегда хорошо танцевал. Очень скоро он уже скачет, запыхавшийся, с широкой улыбкой на лице. Все, кто видел его горе, рады этой перемене. Уайатт втискивается между нами, и я отплясываю несколько танцев с ним, а потом еще с несколькими партнерами, в том числе с молодым женихом, который благодарит меня за доброту, проявленную к Лидии. Наконец я делаю перерыв, чтобы выпить воды и перевести дух. Заметив Джона, прячущегося в тени, я ускользаю вслед за ним, надеясь выманить его в круг. Он стоит рядом с саврасым и чинит кусок веревки, но поднимает голову, когда я подхожу ближе.

– Скрипка расстроена, – сухо замечает он.

Я смеюсь:

– Да уж. Но это не важно. Люди все равно подпевают.

– Стая волков подвыла бы не хуже.

В его голосе слышится улыбка, но он, в общем-то, прав.

– Зато плясать бы стая не смогла.

Мне приятно танцевать. Я и на своей свадьбе танцевала до последнего, когда все остальные уже выдохлись. Дэниэлу пришлось уговаривать меня прекратить.

– Как звали его жену? Первую жену Адама, – спрашивает Джон, продолжая плести веревку.

– Люси.

Он кивает, снимает шляпу с головы и откладывает в сторону.

– Тяжело, наверное, ее матери видеть, что он так быстро женился на другой.

– Иногда мы вынуждены прислушиваться к голосу разума. Сейчас тяжело оставаться одному, – отвечаю я. – Эмельда сама об этом говорила.

– Но, полагаю, она предпочла бы, чтобы на месте Лидии оказалась ты.

Я несколько секунд смотрю на него, а потом ухмыляюсь:

– Ты что, ревнуешь?

Мне это приятно. Я еще не отдышалась после танцев, но снова начинаю кружиться, сверкая пятками и шелестя подолом. Здесь все еще слышны звуки скрипки и ритм, который выстукивает пастор Кларк деревянной ложкой по жестяной кастрюле. Я хватаю Джона за руку и ныряю под нее, кружась, отдаляясь и приближаясь, заставляя его танцевать со мной, пусть даже его ноги не двигаются с места, а левая рука по-прежнему опущена.

– Я не ревную, – бормочет он. – Мне нравится видеть, что ты улыбаешься, слышать твой смех. Ты так много трудишься, и в твоей жизни так мало радостей. Но танцевать я не хочу.

Он касается моего лица, проводя большим пальцем по скуле и по переносице, будто хочет пересчитать все веснушки. Я делаю шаг ему навстречу и поднимаюсь на цыпочки. Наши тела соприкасаются, когда я прижимаюсь губами к теплой, соленой, гладкой коже у него на шее. Он наклоняется и отвечает на ласку, целуя меня в подбородок и щеку. Наконец он прижимает меня к себе и, вдохнув, накрывает мои губы своими.

Он говорил, что не хочет танцевать, но это похоже на танец. Просто немного другой. Его губы – ищущие, настойчивые – касаются моих, смыкаются и размыкаются, и каждое движение стремится к одному и тому же завершению. Или началу. Вдвоем мы образуем замкнутый круг.

Это не первый наш поцелуй. Прошлый напоминал столкновение. Джон хотел, чтобы я обратилась в бегство, я же хотела остаться и продолжить борьбу. Теперь наш поцелуй не похож на сражение. Он медленный и плавный, как воды Платта: на поверхности движения не заметно, но под водой ил постепенно меняет форму. Руки Джона обвивают меня, мои ладони прижимаются к его груди над сердцем, жадно сминая ткань. У меня в животе и в груди нарастает жар, а наши губы горят.

– Ты должен срочно жениться на мне, Джон, – шепчу я, не отстраняясь.

Мне это необходимо, потому что я слишком много знаю. Я не юная девочка, которая боится прикосновений и мужского тела. Я уже растеряла невинность, мне известны плотские утехи и радости супружеского ложа. Дэниэл делал все нежно и быстро, погасив свет, не раздеваясь и не снимая с меня больше, чем необходимо. Я не возражала, хотя меня всегда немного расстраивало, что Дэниэл заканчивал раньше, когда у меня все едва начиналось. Больно было только в первый раз, а мне хватало любопытства и уверенности, чтобы получать удовольствие от нашей супружеской жизни. Но даже тогда я понимала, что может быть лучше. Текучее предвкушение наполняло мое тело, скручивалось в узел внизу живота, а в груди разгоралась жажда. Но все заканчивалось раньше, чем я успевала извлечь из этого ощущения нечто большее. Теперь, когда появился Джон, эта жажда никуда не уходит, и мне хочется испытать то же, что чувствовал Дэниэл, когда закрывал глаза и вздрагивал, будто проглотил кусочек рая, будто достиг трансценденции, о которой говорит мама.

– Почему же? – шепотом спрашивает Джон, и в его голосе я слышу ту же самую жажду.

Это придает мне уверенности.

– Потому что я хочу зайти дальше поцелуев. Я хочу разделить с тобой постель.

С минуту он молчит, наклонившись ко мне, обхватив меня руками за талию, прижимаясь щекой к моей щеке. А потом начинает говорить, так тихо и медленно, что его слова щекочут мне ухо, и жар продолжает нарастать.

– Этого не будет, Наоми. Не здесь. Не сейчас.

– Я знаю, – бормочу я, сжимая пальцами его рубашку. – Но мне хочется. Мне так этого хочется, что я не смогу ждать до самой Калифорнии.

– Наоми, – выдыхает Джон. – Я не стану жить в чужом фургоне и не женюсь на чужой жене.

– Так вот кто я для тебя? Чужая жена? – ахнув, спрашиваю я.

– Я не это имел в виду. – Он качает головой. – Я не могу… жениться на тебе… в таких условиях. Когда семья твоего умершего мужа постоянно на нас смотрит, а твоя семья – слушает… – Он резко замолкает. Его неловкость нарастает. – Мне нечего тебе дать.

– Мне тоже нечего, – шепчу я. – Но мне ничего и не нужно, кроме как быть рядом с тобой.

– В тебе сейчас говорит не разум, – возражает он, мотая головой, и убирает руки с моей талии, оставив меня без опоры. – Чтобы все обдумать, нужно время. Чувствам времени не нужно. Чувства – это мгновенный ответ. А мысли… мысли требуют усилий. Чувства приходят без усилий. Я не говорю, что это плохо. Но и не хорошо. Просто так уж все устроено. Мои чувства… Я не могу им довериться. Не сразу. Потому что завтра мои чувства могут измениться. Многие люди предпочитают ни о чем не задумываться. Так проще. Но когда много времени проводишь в седле, поневоле начинаешь думать.

– О чем же ты думаешь? – спрашиваю я, пытаясь проглотить разочарование и остудить жар, по-прежнему бушующий в моем теле.

– Я думаю о своем месте в мире. О том, что будет, когда мы доберемся до Калифорнии. Когда ты решишь, что можешь найти себе кого-нибудь получше Джона Лоури. – Он произносит это без малейшего сомнения, с абсолютной убежденностью.

– Нет никого лучше Джона Лоури.

– Откуда тебе знать, что нет?

– А тебе откуда знать, что я заблуждаюсь? – возражаю я.

– Потому что ты не думаешь, Наоми. Ты просто… действуешь.

– Это неправда.

– Правда. Ты просто бросаешься в поток… Помнишь переправу через Платт? А как ты потребовала лошадь у Черной Краски? Ты кидаешься вперед, не задумываясь, что может быть другой способ.

– Иногда если мы слишком много и напряженно думаем, то позволяем страху обосноваться в душе. Но о тебе, Джон Лоури, я думаю очень часто.

– Нет. Ты не думаешь. Ты чувствуешь. И рад этому. – Он прерывается, чтобы откашляться. – Но в то же время мне страшно.

– Почему? – Я очень стараюсь не злиться.

– Потому что в конце концов время решает за нас. Оно прорывается сквозь туман в голове, чтобы скормить нам суровую действительность большой ложкой, и тогда у чувств не остается шансов, – с мрачной убежденностью произносит Джон.

– Тогда почему ты здесь? Почему не повернул обратно в Форт-Кирни, раз ты так уверен? Я думала, мы друг друга поняли.

– Я здесь как раз потому, что обдумал все это. Обдумал тебя.

– Обдумал меня? – повторяю я. – Что это значит?

– Это значит, что ты именно та, кто мне нужен. Я не передумаю. Никогда не захочу ничего другого. – Он делает паузу, прежде чем отчетливо произнести следующие слова: – Никого другого. Мне всегда будешь нужна только ты.

Я стою, уставившись на него, ошеломленная и тронутая этим признанием до глубины души.

– Но целовать я тебя больше не буду… Не в ближайшее время. И я не буду притворяться, что ты моя. Я не стану держать тебя за руку и говорить, что люблю. И не пойду к пастору просить нас поженить.

Радость, переполнявшая меня всего несколько минут назад, испаряется, будто ее и не было, так что я даже не могу вспомнить это ощущение.

– Ты совсем меня не знаешь, – шепчу я.

Его глаза вглядываются в мои, но я не могу угадать его мысли.

– Я знаю тебя. И я уверен. Но я хочу, чтобы ты тоже была уверена.

– Я рассказала тебе, что чувствую. – Я проглатываю гнев и разочарование, чтобы не закричать от досады.

Джон кивает:

– Я знаю. В том, что ты чувствуешь, я не сомневаюсь.

– Ты сомневаешься в том, что я думаю, – произношу я без всякого выражения. – Сомневаешься, думаю ли я вообще. Способна ли думать.

– Наоми, – возражает он, – я просто не хочу больше никогда быть обузой. Моя мать не выбирала, рожать ли ей ребенка. Так бывает с большинством женщин. Мой отец… выполнял свой долг. Дженни тоже. Я знаю, что жизнь в конечном итоге сводится именно к этому – к долгу. К ответственности. Все это очень важно. Но я хочу, чтобы ты увидела, какой у тебя есть выбор… И все равно выбрала меня.

– Значит, до самой Калифорнии? Никаких поцелуев. Никаких обещаний. Никакой любви. Только ожидание. Будем ждать, пока ты решишь, что я достаточно хорошо все обдумала. И как долго, по-твоему, я должна думать, Джон? – Мой голос дрожит от гнева, а сердце так раскалилось от ярости, что мне хочется сжать его руками, не то оно разлетится на кусочки, оставив в груди зияющую дыру.

– Так долго, как тебе потребуется.

– Ты глупец, Джон Лоури. Я раз за разом вешаюсь тебе на шею. Постоянно говорю то, что думаю. Я никогда не скрывала от тебя своих мыслей. У меня почти ничего нет. Все платья заношены, обувь истерта. У меня нет ни мужа, ни дома, ни даже собственных кастрюль и сковородок. У меня почти ничего нет, – повторяю я, – но гордость еще осталась. И умолять я не стану.

Джон

Я обидел ее. Я знаю Наоми Мэй – я так и не привык называть ее Наоми Колдуэлл и, наверное, никогда не смогу – всего два месяца. Два самых трудных месяца в моей жизни. Самых худших. Самых лучших. Я чуть не умер, но никогда не чувствовал себя таким живым. Я поделился с ней тем, что не рассказывал никому. Я смеялся. Обычно никто и ничто не может меня рассмешить, но Наоми это под силу.

И я ее обидел. Она притихла. Нет, не просто притихла. Она меня избегает. Ее можно понять. Она говорит мне, что хочет разделить со мной постель, – я отказываю. Говорит, что готова прямо сейчас стать моей женой, несмотря на то, что мы в пути, – я хочу повременить. Наоми права: я глупец. Мне бы схватить ее, назвать своей, уложить в постель и следить за тем, чтобы никто ее у меня не отнял. Я хочу именно этого. Но она заслуживает большего.

Я не сумел ей все объяснить. Я оскорбил Наоми, принизив ее ум. И в то же время, вспоминая свои слова, я не могу придумать, как иначе мог бы это выразить. Я не отказываюсь от того, что сказал. Просто я мог сказать намного больше. Я мог бы сказать, что хочу разделить с ней постель, что ее поцелуи мне нужнее, чем воздух. Что хочу видеть ее улыбку, вести с ней беседы в темноте. Я мог бы сказать, что тоже хочу быть с ней. Что я не повернул домой после Форт-Кирни и оказался здесь лишь из-за нее. Но я не сказал этого и обидел Наоми.

До Калифорнии еще так далеко!..

11. Свитуотер

Джон

СНЫ МНЕ СНЯТСЯ не на английском и не на пауни. Они, как все мое детство, похожи на нечленораздельную смесь звуков и жестов, принадлежащих одновременно двум мирам – всем мирам. Моя мать работала у белых с самого моего рождения. Я слышал английскую речь и понимал ее. Я слышал язык пауни и тоже понимал его. Но иногда, даже понимая, не мог сказать. Когда я попал в дом к отцу, то поначалу почти не говорил. Это продолжалось долго. Не потому что я не понимал, а потому что мамина речь и отцовская речь беспорядочно плясали у меня в голове. Иногда слова у меня в голове начинали таять и стираться, и тогда я возвращался в родную деревню, садился у ног бабушки и слушал, пока они вновь не делались отчетливыми. Со временем я перестал так бояться, потому что понял, что родная речь всегда сможет ко мне вернуться. У меня в голове варился суп из наречий, но слова на пауни всегда были сочнее всех остальных. Я вылавливал их, точно мясо из супа, и тогда мамин мир снова открывался передо мной, пусть и ненадолго.

С возрастом звуков и языков стало больше. У отца какое-то время работал индеец из племени омаха. В одной миле от фермы, которую отец продал, находилась деревня потаватоми. Когда мы переехали в Сент-Джо, Дженни наняла прачку из племени канза, потом был Отактай, сиу-полукровка, научивший меня драться. Возвращаясь из Калифорнии, Эбботт путешествовал с трапперами из Форт-Бриджера. У одного из них была молодая жена из племени шошонов, которая добралась до Миссури лишь для того, чтобы остаться одной в незнакомом мире, когда ее муж-траппер внезапно умер на полпути. Эбботт привез ее к Дженни, и та дала ей комнатку в подвале и работу. Шошонка немного напоминала мне мать – такая же трудолюбивая, скромная и совершенно потерянная. Она немного могла общаться жестами и знала несколько английских слов, но Дженни была убеждена, что я смогу ее понимать, и постоянно требовала, чтобы я переводил, хотя я никогда в жизни не слышал шошонского языка.

– У тебя большие способности к языкам, Джон Лоури, – сказала мне она. – Это врожденное. Ты быстро научишься.

Некоторые звуки казались знакомыми, другие нет. Какие-то сочетания я узнавал, какие-то нет. Но Дженни оказалась права. Я быстро научился. Эбботт называл шошонку Ана, хотя сомневаюсь, что это было ее настоящее имя. Может, звучало похоже, потому что она не возражала и сама стала так себя называть. Голос Аны добавился к языковому супу у меня в голове, и к тому моменту, как она нас покинула, я уже неплохо говорил на ее языке, а понимал еще лучше. Она сказала мне, что белые называют нывы – ее народ – снейками в честь реки, которая течет через их земли.

Три года Ана прожила под покровительством Дженни, трудясь и наблюдая, а потом в один прекрасный день просто исчезла. Дженни не знала, куда она делась. Ана не умела писать, но оставила кривой рисунок на своей койке в подвале. Это было схематичное изображение женщины с заплечной сумкой. Над головой у фигурки было солнце, а в отдалении – треугольники с острыми вершинами разных размеров и извилистая линия между ними. Горы. Типи. Река. Я сразу понял, что это значит.

– Она отправилась домой, – сказал я Дженни.

– В такую даль? – ахнула та. – Совсем одна?

– Ну… Здесь она тоже была совсем одна. У нее никого не было.

Я тут же пожалел о своих словах. Дженни была поражена.

– Ана была не одна, – возмущенно воскликнула она.

Я просто пожал плечами и не стал спорить, зная, что это причинит Дженни боль.

Невозможно объяснить человеку, живущему в окружении своего народа и родного языка, как одиноко бывает, когда ты не понимаешь других и они не понимают тебя.

Дженни вложила картинку, оставленную Аной, между страниц Библии, и каждый день молилась за нее. Отец сказал, что она отправилась в путь с караваном. Он был в этом уверен, и Дженни немного успокоилась. А отец, похоже, испытал облегчение, когда Ана ушла. Думаю, ему она тоже напоминала мою мать, поэтому он всегда чувствовал неловкость в ее присутствии. Да что там, ему и в моем присутствии было неловко, из-за чего я начал сам себя стесняться. Другие люди заставляли меня нервничать. Я стал тихим и осторожным. Я привык сомневаться в себе.

Вот и сейчас я в себе сомневаюсь. Дженни была права: я и впрямь хорошо усваиваю языки и их звуки. Но, увы, я не могу услышать то, о чем люди молчат. Наоми молчит, и я ничего не могу поделать. Чтобы понять ее, мне нужно, чтобы она со мной говорила. Она больше не приходит ко мне, пока я стою в дозоре, с тех самых пор, как я сказал, что больше не буду ее целовать, а я слишком горд, чтобы первым подойти к ней. Поэтому я страдаю. Судя по ее опущенному взгляду и напряженным плечам, она тоже страдает. Дни тянутся чертовски долго. Тяжело оказаться на морозе после того, как тебя долгое время ласкали теплые лучи.

Нам приходится вновь и вновь пересекать реку Свитуотер, которая то извивается по каньонам и ущельям, куда нам дороги нет, то вновь пересекает наш путь. Как-то раз нам приходится переправиться через нее трижды за день. Мы встаем на ночевку, а утром надеваем сырую обувь и проходим еще несколько миль, прежде чем нам снова приходится перебираться через воду. Я сам, точно эта река, мечусь из стороны в сторону между желаниями и долгом и уже сам не понимаю, что есть что.

Сейчас середина июля, но на полпути между Сплит-Рок – огромной каменной стеной с расщелиной наверху – и Пасифик-Спрингс мы проходим через каньоны, где подолгу лежит снег, сдутый с ближайших вершин. Мы набираем его горстями, чтобы охладить воду во флягах и бочках. Огромный снежок попадает мне аккурат между лопаток. Уэбб издает победный клич, как свирепый сиу, вышедший на тропу войны. Наоми залепляет ему снежком прямо в лоб. На несколько минут разворачивается ожесточенная битва. Я еду верхом на саврасом, который не в восторге от того, что на него сыплются ледяные комки. Наоми, не стесняясь, забрасывает меня снежками, но, когда игра заканчивается, она вновь погружается в вежливое отчуждение.

Мы сворачиваем в сторону от реки, чтобы обойти непроходимый каньон, два дня вовсе не видим Свитуотера, а потом возвращаемся к нему и снова переправляемся. В седьмой раз. Или в восьмой? Я уже сбился со счету. Впрочем, я не жалуюсь. Перебраться через реку проще, чем через холмы.

Мы забираемся на такой высокий и каменистый гребень, что не можем ехать верхом, опасаясь упасть и скатиться по склону. Приходится распрячь всех животных, подняться с ними вместе, а затем затолкать наверх сорок повозок – на десять меньше, чем в начале пути. Животные тем временем помогают нам тянуть. Когда под конец веревки начинают расползаться, мужчины, толкающие фургон Хайнзов, едва успевают отскочить, прежде чем он скатывается вниз и разбивается у подножия холма. Дерево в щепки, металл погнут. Повозку уже не починить.

Адаму Хайнзу с молодой женой придется обходиться без повозки до самого Форт-Бриджера, если не дольше. Уильям предлагает им фургон Уоррена с тем условием, что его вещи останутся в нем. Некоторые из путешественников освобождают немного места в своих повозках, чтобы сложить все, что не влезло. Лидия идет рядом с Наоми и Уинифред, а Адам с радостью впрягает своих волов в повозку Уоррена. Впервые после щелочной пустыни мы с мулами становимся не нужны, и я гоню их вперед, лишившись повода путешествовать с семейством Мэй, хотя раньше повод мне был не нужен. Самсон и Далила с радостью кидаются в реку во время девятой – и последней – переправы. Свитуотер остается позади, а с ним и самая длинная неделя в моей жизни.

* * *

Южный перевал – это широкий травянистый участок земли, похожий на седло, втиснутое между горными хребтами, что расходятся на север и юг.

– Это место называется Континентальным разделом. Река Свитуотер течет на восток, а все, что к западу отсюда, – к Тихому океану, – кричит Эбботт, останавливая свою повозку. – Все, что на той стороне, относится к территории Орегона.

– Орегон? Так скоро? – вопит Уэбб, как будто мы проделали не огромный путь, а просто прокатились за город на двуколке. – Слышал, Уилл? Мы почти на месте!

Почти на месте, но все же остается еще восемьсот миль. Уэбб едет верхом на Плуте рядом со мной, а Уилл следом. Мои мулы и лошади прибавили шагу, чувствуя близость отдыха. На невысоких утесах по бокам виднеется несколько деревьев, но, сидя верхом, я вижу только простор. Бескрайнее небо над головой, бескрайние земли под ногами, и ничто не загораживает мне вид.

Я ставлю палатку и ухаживаю за животными, держась в стороне от остальных, продолжая метаться между решимостью и сожалением. Я возвращаюсь от ручья, возле которого мы остановились, с мокрой после мытья головой, с ведрами в руках, когда Уинифред Мэй подходит ко мне и просит уделить ей минутку. Ульф у нее на руках дергает ножками в разные стороны, радуясь освобождению от заплечной сумки, которую я купил ему в Ларами.

– Наоми отправилась на утес верхом на Красной Краске, – говорит она. – Захотела полюбоваться видом. – Уинифред показывает на утес в полумиле от нас и на одинокого всадника, приближающегося к вершине.

– Ей не следовало ехать одной. – Голос выдает мое раздражение.

– Я просила ее взять с собой Уоррена или Уайатта, но она упряма. – Уинифред смотрит на меня. – И она давно не дитя. Так что не надо обращаться с ней как с ребенком. – Ее голос звучит мягко, взгляд спокоен, но я прекрасно понимаю, что́ до меня хотят донести, однако виду не подаю. – Не думаю, что здесь обязательно лезть на утес, чтобы полюбоваться видами. Здесь все и так на виду. Но на прерии совсем не похоже. Сколько мы всего уже повидали, правда, Джон?

– Да, мэм.

– Вы поедете за ней?

– Мэм?

– Наоми. Вы поедете за ней? Мне кажется, она хочет именно этого.

– Я не уверен, что Наоми сама знает, чего хочет, миссис Мэй.

Уинифред вскидывает брови, но молча позволяет ветру унести мой ответ. Потом она прикладывает руку ко лбу козырьком, высматривая одинокую фигуру, поднимающуюся к вершине.

– За все ее двадцать лет я такого не припомню, чтобы она не знала, чего хочет, мистер Лоури, – замечает она.

Некоторое время мы молча стоим рядом. Уинифред раскачивается взад-вперед, нянча Ульфа. Я заметил, что она постоянно это делает, даже когда не держит его на руках. Эти движения напоминают мне метроном, стоявший у Дженни на фортепиано: тик-так, тик-так, – и меня вдруг охватывает тоска по дому. Поразительно. Наверное, я никогда не отсутствовал так долго, чтобы научиться ценить его. Может, так и со всем остальным. Даже с Наоми. Стоит ей отдалиться, и я скучаю по ней так сильно, что больно дышать.

– Вы ее любите, Джон? – тихо спрашивает Уинифред, не убирая руку ото лба.

Я ошарашен этим вопросом, но она в любом случает не дает мне времени на ответ.

– Потому что если нет, то примите мое уважение. Вы сказали честно ей, что будет дальше, и стоите на своем. Но… если вы ее любите… то у вас под ногами тонкий лед.

– Она хочет, чтобы мы поженились, – выпаливаю я. – Она вам говорила?

– А вы этого не хотите?

– Хочу. – Сказав это вслух, я испытываю облегчение. Это правда. Я хочу этого.

– Так что вас останавливает?

Все преграды поднимаются у меня внутри как волна, миллион капелек, неотделимых друг от друга, и я не знаю, с чего начать.

– Это из-за того, что она не пауни? – спрашивает Уинифред.

Я качаю головой, хотя какая-то доля истины в этом есть. Я виню себя в том, что сделал выбор в пользу одной из своих «ног».

– Тогда… может, дело в том, что вы пауни?

Я вздыхаю. Это тоже часть причины.

– Я не хочу, чтобы жизнь Наоми стала сложнее из-за того, что она моя жена, – объясняю я.

– Что ж, тут есть о чем подумать. – Уинифред вздыхает, глядя на фигурку на утесе. Я тоже не свожу с нее глаз, опасаясь, что, если отвернусь от нее, потом уже никогда не отыщу. – Только не думайте слишком долго.

– Я думаю об этом с тех пор, как ее встретил.

– Тогда, пожалуй, уже хватит.

– Аака'а, – бормочу я.

– Самое сложное в жизни – это понять, что важно, а что нет, – размышляет Уинифред. – Если ничто не важно, исчезает смысл. Если важно все, исчезает цель. Суть в том, чтобы найти золотую середину.

– Я пока не нашел ни смысла, ни цели.

– Обычно достаточно того, что мы стремимся выжить. Нам нужно есть, нужна крыша над головой, нужно не замерзнуть. Все это важно.

Я киваю. Это мне понятно.

– Но все это становится не важно, если нам некого накормить и согреть, некому дать кров. Если не для кого выживать, зачем есть? Зачем спать? Какой вообще смысл? Так что, пожалуй, суть не в том, что для нас важно… А в том, кто важен.

На задворках моей памяти эхом отзываются последние слова, которые я услышал от Дженни перед отъездом из Сент-Джозефа: «На самом деле оно того стоит». – «Оно – это что, Дженни?» – «Любовь. Она стоит боли. Чем больше любишь, тем больнее. Но она того стоит. Только она».

– Много кто важен, – возражаю я, хотя эти слова больше напоминают мольбу. В моей жизни мало тех, кто много для меня значит, и я не уверен, что сам я что-нибудь значу для них.

– Да. Но вам придется решить, важна ли для вас Наоми… И если да, то насколько. На что вы готовы, чтоб она не голодала, не мерзла и оставалась жива?

– Я готов на все, – признаюсь я.

– Что ж, вот вам и цель.

– Но я не могу дать ей кров. Не здесь.

– Но ведь для этого и нужен брак. Он дает укрытие, пищу и тепло. Помогает найти друг в друге отдохновение. Вступить в брак – значит сказать человеку: «Ты для меня важнее всех». Именно этого хочет от вас Наоми. И именно это она готова вам дать.

Уинифред протягивает руку, гладит меня по щеке, отворачивается. Ей надо накормить много ртов, а все, что хотела, она уже сказала. Но, сделав несколько шагов, она оборачивается.

– Советую пойти за ней прямо сейчас.

Я запрыгиваю в седло раньше, чем Уинифред Мэй достигает своего фургона.

* * *

Наоми успевает спуститься с утеса, когда я добираюсь до нее. Она замечает и поворачивает гнедую у подножия, огибая холм с запада и заставляя меня пуститься в погоню. Тут есть чем полюбоваться: Наоми стрелой летит через бескрайнее поле, а волосы развеваются у нее за спиной. Они такого же цвета, как шерсть ее лошади, и я невольно думаю, что вождь дакота не случайно сделал такой выбор. Гнедая двигается плавно и широко, а юбки Наоми свисают по обе стороны, напоминая королевскую мантию. Она хорошая наездница и держится в седле так же уверенно, как и во всем другом. Может, в этом и кроется корень моей проблемы? Наоми как будто прекрасно знает, кем является, и ведет себя так, словно полностью довольна собой. Я упрекнул ее в том, что она не думает, а лишь чувствует и действует, но, возможно, она просто достаточно уверена в себе, чтобы довериться интуиции и перейти к действию.

Наоми приостанавливается, когда утес остается позади, точно барьер между нами и караваном, а затем и вовсе останавливается, не оборачиваясь, дожидаясь, пока я поравняюсь с ней.

– Я хочу побыть одна, Джон Лоури.

Я знаю, что она специально называет меня так, потому что я просил ее этого не делать.

– Нет. Не хочешь, – возражаю я. – Ты хотела, чтобы я последовал за тобой.

Она бросает на меня гневный взгляд, раскрасневшаяся и взлохмаченная, и некоторое время я молча пожираю ее взглядом и никак не могу насмотреться.

– Почему ты так на меня смотришь? – не выдерживает она через минуту. – Я злюсь на тебя и хочу побыть одна.

Я спешиваюсь, надеясь, что Наоми не сорвется с места в это же мгновение, чтобы мне насолить, и подхожу к ее лошади. Не спрашивая разрешения, я обхватываю ее за талию и спускаю ее на землю прямо перед собой, так близко, что можно наклониться и поцеловать спутанные волосы у нее на макушке. У нее на шее быстро бьется жилка, украшенная россыпью веснушек. Я провожу по ним пальцами, и Наоми с вызовом поднимает на меня свои зеленые, как трава, глаза.

– Ты вроде бы не собирался больше меня целовать, – шепчет она.

– Я и не собирался, – говорю я.

А потом целую.

Она явно хочет меня наказать, поэтому не отвечает на поцелуй так, как раньше. Ее руки не ложатся мне на грудь, губы не раскрываются. Но я чувствую, как ее сердце колотится где-то возле моих ребер, отвечая моему собственному пульсу. Потом она едва ощутимо вздыхает, обхватывает мое лицо руками и тянет на себя. Я прощен.

Я углубляю поцелуй. Целую ее крепко, неторопливо, испытывая свою выдержку. Ветерок шуршит ее юбками и щекочет мне затылок. Лошади пасутся неподалеку: им нет дела до моей пылкости и тихих звуков поцелуя. Мы погружены в теплую тишину. Грохот колес, скрип кузовов, тяжелый труд и дорога в гору, печаль и страх – все это осталось где-то далеко. И меня переполняет покой.

– Я не знаю, что ты пытаешься этим сказать, – шепчет Наоми после долгого молчания, и я еще раз касаюсь ее губ своими, прежде чем заставить себя остановиться.

– Я скучал по тебе.

Она вглядывается мне в глаза.

– Я никуда не уходила.

– Ты ни разу не посмотрела в мою сторону за последние девяносто миль.

– Когда мы проходили мимо детских могил… особенно поначалу… Мама отказывалась на них смотреть. Говорила, что это слишком больно, а она не готова нести эту боль. – Наоми сглатывает и переводит взгляд на мои губы. – В последние дни мне было слишком больно на тебя смотреть. Вот я и старалась этого не делать.

– Твоя мама мудрая женщина.

– Мудрее всех на свете.

– У нас с ней состоялся разговор. Она сказала мне, что ты направилась сюда, и посоветовала последовать за тобой.

Наоми отступает на шаг, так что я уже не могу до нее дотянуться. Ее зубы сжаты, а глаза смотрят холодно, и я понимаю, что сказал что-то не то.

– Я сама могу о себе позаботиться.

– Да. Я знаю. Но она все равно отправила меня за тобой.

– Так вот зачем ты здесь? Чтобы убедиться, что я не сделаю какую-нибудь глупость? Потому что сама я не думаю, прежде чем делать?

Я знал, что нам придется к этому вернуться.

– Нет. Я здесь не за этим.

Она делает глубокий вдох, а выдох получается неровным.

– Ты унизил меня, Джон.

– Я знаю. Я этого не хотел.

Она кивает, как будто принимает мое извинение, и я вижу, что ей непросто извиниться в ответ.

– Наверное, я слишком поспешила. Я знаю, мы не так давно знакомы. Но в пути каждый день как целая жизнь. Это тяжелые дни. Они давят на каждого из нас, и очень скоро невольно начинаешь сбрасывать все, что не важно, на обочину… А заодно понимаешь, без чего точно не сможешь жить.

– Твоя мама сказала мне очень похожие слова.

– А мне она сказала набраться терпения, – шепчет Наоми. – И я буду стараться.

Я киваю, потирая щеку. Мне немного страшно, но я знаю, что делать.

– До Форт-Бриджера еще дней девять, может десять, – замечаю я.

– А до Калифорнии еще восемьсот миль, – мрачно отзывается она.

– Да, но… я не готов так долго ждать.

Наоми поднимает на меня удивленный взгляд.

– Что? – едва слышно произносит она, как будто боится поддаться надежде.

– В Форт-Бриджере мы сможем купить тебе платье.

– Ты уже купил мне платье.

– В нем вышла замуж Лидия Кларк, а я хочу, чтобы у тебя было свое собственное свадебное платье.

Она закусывает губу, сдерживая улыбку.

– Мне надоело гадать. Если ты намекаешь на то, о чем я думаю, тебе придется спросить меня, Джон. И сделать это предельно ясно. Иначе я еще долго не смогу на тебя смотреть. Мое сердце этого не вынесет.

– Ты согласна стать моей женой, Наоми? – Я произношу эти слова медленно, глядя ей в глаза.

– Когда доберемся до Форт-Бриджера? – уточняет она. Ее глаза блестят.

– Когда доберемся до Форт-Бриджера, – повторяю я. – Я не желаю, чтобы во время нашей первой ночи нас слушал весь караван. К тому же так мы сможем проделать остаток пути со своей повозкой и собственными припасами. У меня есть кое-какие деньги, и я готов продать хоть всех своих мулов, если потребуется. Но у нас непременно будет свой дом, пусть на колесах.

– И все это можно достать в Форт-Бриджере?

– Да… И может, найдется даже комната, чтобы провести ночь подальше от каравана.

Она сглатывает, широко раскрыв глаза и не улыбаясь, и принимается расправлять юбки, как будто старается себя успокоить. Не знаю, чего я ожидал, но точно не этой неуверенности.

– Я не уверена, что смогу так долго ждать, – едва слышно произносит Наоми.

– Аака'а, – со стоном выдыхаю ее.

А потом она бросается на меня, обвивая руками шею и смеясь. Я делаю вид, что оступаюсь под ее весом, и падаю в колючую траву, увлекая Наоми за собой. Мне в спину впивается камень, мы стукаемся лбами, но ее губы осыпают мое лицо поцелуями, мои руки ложатся ей на бедра, а ее радость отзывается у меня в груди.

– Я люблю тебя, Джон Лоури, Две Ноги.

– И я тебя люблю, Наоми Мэй, Много Лиц, – отвечаю я, и мое горло вдруг сжимается от избытка чувств, нарастающих в ответ на ее счастье.

Я не плакал с тех пор, как меня покинула мать. Я думал, что давно разучился. И я никогда никому не говорил, что люблю.

– Ты мне веришь? – произносит Наоми мне на ухо, устроившись поверх меня.

– Верю, – шепчу я и закрываю глаза, чтобы взять себя в руки.

Она нежно целует меня – верхнюю губу, нижнюю, с сомкнутыми губами и с приоткрытыми, и я открываю глаза, чтобы не пропустить ни одного выражения ее любви. И она не разочаровывает.

Мы еще долго не встаем с травы. Наши губы зацелованы, а тела требуют большего. Но прежде чем мы зайдем дальше, она должна стать моей женой.

Наоми

Джон настаивает на том, чтобы поговорить с папой. Я возражаю, что самостоятельно принимаю решения и отцу тоже скажу сама, но Джон качает головой.

– Я тоже сам принимаю решения, Наоми. И я решил поговорить с твоим отцом.

Разговор получается недолгим и, зная папу, не самым приятным, но, когда он заканчивается, ко мне приходит не Джон.

– Они не будут на тебя похожи, – с ходу предупреждает отец. – Твои дети. Так всегда бывает, когда темнокожие мешаются со светлокожими. У них не будет твоих зеленых глаз, и волосы тоже будут темнее. Тебе стоит задуматься о том, какая у них будет жизнь. Они родятся похожими на него.

– Что ж, и славно, а то в моем роду все выглядят простовато.

Папа фыркает, потирая морщинку на переносице, и издает короткий смешок.

– Уверена? – качает головой он.

– Уверена. – Что хорошего видеть в детях собственное отражение, когда я могу смотреть на отражение Джона?

– Я не говорю, что это плохой выбор. Он ничего. Сильный. Умелый. И похоже, ты и впрямь ему нужна, – нехотя соглашается папа.

– Ну и на том спасибо, – с неприкрытым сарказмом отвечаю я.

Мой бедный отец никогда не умел красиво говорить. Для этого есть мама.

– Только не говори, что я тебя не предупреждал, когда столкнешься с трудностями.

– Не буду, пап.

Отец шумно вздыхает:

– Он сам-то хоть знает, во что ввязывается?

– Нет. И я буду тебе очень благодарна, если это останется между нами.

Папа принимается хохотать, сотрясаясь всем телом и качая головой.

– Думаю, он сам все понял, деточка. Тебя уже весь караван раскусил. И если этот парень не дурак, он тебя не отпустит. Недаром он погонщик мулов. Сумел обуздать мою упрямицу.

Он удаляется, продолжая смеяться, и я понимаю, что это он любя, и не обижаюсь.

* * *

Мы добрались до развилки. Одна дорога сворачивает направо, в Орегон, вторая налево, в Калифорнию. Насколько способен охватить взгляд, два пути тянутся к горизонту, а расстояние между ними постепенно увеличивается. За красотой кроется момент прощания и разлуки.

– Десять дней до Форт-Бриджера, – объявляет Эбботт. – И нам еще повезло. Тех, кто направляется в ту сторону, ждет пустыня. – Он показывает на колею, по которой мы не пойдем. – Этот путь называют короткой дорогой Саблетта. Я слышал, что она просто ужасна. Раньше все шли через Форт-Бриджер. Но люди вечно стремятся сэкономить время. Даже забавно. Вот решаешь ты срезать путь, чтобы не терять времени, а вместо этого теряешь жизнь. Это называется ирония, Джон-младший. Ирония, – говорит он, поучительно наставив палец на Джона, будто древний мудрец.

Эбботт всегда проявляет осторожность. Хоть я и злилась на него за то, что он не стал дожидаться Джона, когда его мулы разбежались, нельзя не признать, что на каждом шагу он предпочитал перестраховаться. Иногда даже слишком. Мы сделаем крюк через Форт-Бриджер, чтобы обойти пустыню под названием Литл-Колорадо и самый высокий гребень на Почтовом тракте, потому что так будет легче для путешественников и животных, но к нашему пути добавится семьдесят, а то и восемьдесят лишних миль, и среди нас находятся те, кто готов рискнуть, чтобы срезать путь.

Две дороги еще воссоединятся, прежде чем окончательно разойтись, но те, кто свернут на север, будут опережать нас на несколько дней, если, конечно, сумеют преодолеть пустыню и крутые склоны. Было решено, что половина каравана пойдет к форту, а другая отправится короткой дорогой.

Восемнадцать повозок отделяются от каравана и продолжают путь под предводительством человека по имени Клэр Маккрей, которого выбрали главным. Многие плачут, понимая, что мы вряд ли увидимся снова. Мы все знали, что рано или поздно наши пути разойдутся, но тем, кто сблизился за эти тяжелые месяцы, все равно непросто расстаться.

После прощания мы продолжаем путь. Осталось двадцать две повозки и половина животных. Наши взгляды устремлены на юг, куда свернула дорога. Но я не думаю ни о Калифорнии, ни о милях, которые еще предстоит преодолеть. Не думаю о землях и зеленых долинах, не думаю даже о дне, когда это все закончится. Мои мысли сосредоточены на Форт-Бриджере.

12. Грин-Ривер

Наоми

МЫ ПРОХОДИМ ЕЩЕ семь миль до конца дня и встаем на ночевку возле реки Биг-Сэнди. Наш круг стал маленьким и непривычно тихим. Вода грязноватая, но течение быстрое, и Эбботт говорит, что из реки можно пить, хотя вкус кажется неприятным после прохладных сладких родников, которые остались позади. Мы переливаем во фляги оставшуюся у нас воду, прежде чем доверху наполнить бочки из Биг-Сэнди. Тридцать миль нам придется пройти по краю пустыни, где найти влагу будет непросто, особенно в конце июля.

Нам на пятки никто не наступает. Если за нами и есть еще караваны, то только мормоны, чей путь заканчивается в долине Соленого озера, всего в сотне миль к западу от Форт-Бриджера. Оставшееся расстояние тревожит всех. Мистер Колдуэлл и другие почти каждый день донимают Эбботта своим ворчанием. По вечерам мужчины собираются на совет без женщин лишь затем, чтобы потом разойтись каждый к своему костру и спросить мнения жены. Хотя, может, так делает только наш папа.

У мамы начался сильный кашель. Она старается его сдерживать, но время от времени он все равно вырывается, сотрясая ее исхудавшую грудь. Мама уверяет всех, что кашель только звучит страшно, но на самом деле не причиняет боли. Сухой пустынный воздух только ухудшает ее состояние, как и пыль, и она весь день сидит в фургоне с Ульфом, плотно задернув холщовый полог, но до нас все равно доносится ее кашель. Мама пытается убедить меня, что ей нужно ушить мое зеленое платье.

– Как же ты его наденешь, если оно не по размеру, – говорит она, но все это просто отговорка, чтобы мы не расстраивались, что мама вынуждена все время прятаться.

Мы кормим Ульфа из ложечки, окуная ее в чашку с козьим молоком и капая ему в рот понемногу. Это утомительное и долгое занятие, но с каждым днем маминого молока все меньше, и малышу его не хватает.

Я не стала говорить ей, что Джон хочет купить мне новое платье. Это не важно. Она рада за меня и за него и довольна тем, что мы решили не ждать до конца пути. Джон теперь ест с нами, сидя на земле рядом со мной и облокотившись на седло, с которым он каждый вечер приходит к нашему костру. Как и прежде, мы не касаемся друг друга в присутствии других, но по каравану уже разлетелась новость о том, что в Форт-Бриджере состоится свадьба. Скорее всего, это Уэбб всем раструбил. Он не умолкая рассказывает каждому, кто готов слушать, что Джон будет его новым братом и они вместе откроют свое дело, когда мы доберемся до Калифорнии.

– Я тут думал, какое бы нам выбрать название, Джон, – объявляет он. – «Мулы Лоури – Мэй». А вот такое будет клеймо. – Он берет палочку и рисует на земле объединенные в одну эмблему буквы «Л» и «М».

– Хорошая идея, – кивает Джон. – Мне нравится.

– Ты тоже можешь вступить в долю, Уилл, – добавляет Уэбб, чтобы тот не чувствовал себя лишним.

– Я не хочу разводить мулов, – отвечает Уилл. – Я хочу охотиться целыми днями. Стану траппером, как Дэниэл Бун.

Уилл не выпускает из рук лук и стрелы и постоянно во что-то стреляет. Уэбб таскается за ним, повторяя, что теперь его очередь, но на самом деле ему приятнее возиться с мулами, чем упражняться в стрельбе. У него даже есть лассо, которое он то и дело раскручивает над головой, когда едет верхом. Плут и Тюфяк давно привыкли к тому, что он постоянно вертится в седле, а бедняжка Герта попадает в аркан по несколько раз на дню.

– На свете нет ничего лучше мулов, правда, Джон? – спрашивает Уэбб.

Мечты Уилла его мало занимают.

– Ох, не знаю, Уэбб. Может, кое-что и найдется, – отзывается Джон.

Он бросает взгляд на меня, а Уэбб морщит нос.

– Что-то ничего в голову не приходит, – надувается он. – Совсем ничего.

– А как же мамины песни, булочки с черникой и рисунки Наоми? – возражает Уилл, как всегда пытаясь уладить спор.

– Да, это я люблю, – соглашается Уэбб. – Вот бы сейчас булочку с черникой. А что ты любишь больше всего, Джон?

Джон ерзает, смущенный таким личным вопросом.

– Тут надо подумать, – отвечает он, а мама приходит ему на выручку:

– А я больше всего люблю пирог с пахтой, бирюзовый цвет, смех Уэбба, молитвы Уилла, храбрость Уайатта, дерзость Наоми, папину любовь, сопение Ульфа и дружбу Эмельды. – Мама улыбается ей, чтобы вовлечь ее в разговор.

Колдуэллы, Бингамы и Эбботт пришли к нашему костру попить кофе и побеседовать. С тех пор как караван разделился, нам всем стало как-то одиноко, и по вечерам люди начали собираться вместе, почти как в начале пути.

– Еще я люблю рассказы Уоррена, добродушие Элси и терпение Джона, – добавляет мама, глядя на последнего с извиняющейся улыбкой.

Она права. По отношению к Уэббу Джон терпелив, точно Иов.

– А ты что любишь, папа? – спрашивает Уэбб, превращая разговор в своего рода игру.

Отец перечисляет небольшой список: свежее мясо, крепкий сон, чистую воду и легкую дорогу. Все то, чего нам в последнее время не хватает. Все по очереди отвечают на вопрос, и, когда игра заканчивается, все мы испытываем прилив меланхолии и голода после напоминания о яблочных пирогах, мягких перинах и купании в теплой ванне посреди кухни. Элси Бингам засыпает на боку, устроив голову у мужа на коленях и положив руки на подросший живот.

– Споешь нам песню, мам? – просит Уэбб, когда все умолкают.

Мы устали, но никому не хочется вставать и готовиться ко сну.

– Сегодня я петь не смогу, Уэбб. В горле першит. Я спою завтра, когда кашель пройдет, – говорит мама.

– А Уоррен в дозоре, так что он не сможет рассказать нам историю, – вздыхает Уэбб. – Джон, может, ты знаешь какие-нибудь истории?

Дюжина взглядов устремляется на Джона. Байки Эбботта мы слышали столько раз, что уже надоело, а папа, хоть убей, не умеет рассказывать. Джон ставит на землю чашку и выпрямляется, как будто готов обратиться в бегство.

– Пожалуй, знаю, – отвечает он так тихо, что все подаются вперед, чтобы его расслышать. – Не уверен, что это правдивая история. И не знаю, новая она или старая. Мне ее рассказала бабушка в нашу последнюю встречу. Это история о Ястребе, молодом пауни. Моя мать была из племени пауни, так что я, пожалуй, тоже к нему отношусь…

– Я хочу стать пауни, – встревает Уэбб. – Как можно им стать?

– Ну… Это история о том, как Ястреб стал одним из команчей…

– Что такое команчи? – спрашивает Уэбб.

– Уэбб! – рычит на него Уайатт. – Давай ты будешь слушать, пожалуйста! А то спугнешь Джона, и мы все останемся без истории.

– Команчи – это еще одно племя. Они были страшными врагами пауни. Им нравилось воевать с пауни, а пауни любили воевать с ними и красть у них лошадей. Однажды ночью Ястреб – Кут-а'ви-кутц, – у которого было много лошадей, потому что он ловко воровал их у команчей, прокрался во вражеский лагерь. Он увидел много красивых лошадей у большого дома.

– А какой масти были лошади? – перебивает Уэбб.

Уайатт вздыхает.

– А ты как думаешь? – говорит Джон. Его, похоже, совсем не раздражают постоянные вопросы Уэбба.

– Одна саврасая, вторая чалая, а третья пегая, красотка, – отвечает Уэбб не задумываясь.

– Думаю, ты прав. Ястреб как раз собирался увести всех троих, когда заметил тень внутри дома. Это был очень красивый дом. Над входом висели перья и бизоньи копыта, которые покачивались на ветру и стукались друг о друга, издавая звук, похожий на его имя. Ястреб огляделся, чтобы убедиться, что никого рядом нет, но стук копыт и шелест перьев снова позвали его по имени: «Кут-а'ви-кутц». Он подумал, что, возможно, кто-то зовет его изнутри. Тогда Ястреб заглянул в дом и увидел девушку, которая расчесывала свои длинные волосы.

– Она была похожа на Наоми?

– Наоми не краснокожая, – ворчит мистер Колдуэлл, и всем у костра становится неловко.

– Да. Она была очень похожа на Наоми, – говорит Джон, поднимая на меня оценивающий взгляд. Его упрямство вызывает у меня улыбку.

– Ястреб забыл о лошадях и просидел всю ночь, любуясь девушкой. Когда он все же ушел, то взял только двух лошадей…

– Чалую и саврасую, – вставляет Уэбб.

– Хорошо. Но оставил пегую на случай, если она принадлежит этой незнакомке. Он вернулся домой, к своему народу. Но каждый раз, когда Ястреб видел что-то красивое, он вспоминал девушку из племени команчей и выменивал вещицу на одного из своих коней. Так продолжалось, пока он не раздал почти весь свой табун. Его друзья сказали: «Нужно пойти и забрать еще лошадей у наших врагов команчей, ведь от твоего табуна почти ничего не осталось». И Ястреб согласился, но взял с собой все красивые вещи, которые выменял. Ястреб с друзьями отправились туда, где была стоянка команчей, но лагерь исчез. Они отправились к другому лагерю, но там Ястреб не нашел дом девушки и покинул поселение, так и не украв лошадей. Его друзья не понимали, в чем дело. Ястреб сказал: «Пойдем поищем другой лагерь и украдем оттуда лошадей». Они пошли к другой стоянке, потом к третьей, но Ястреб все никак не желал уводить лошадей, потому что искал девушку. И вот в последнем лагере Ястреб прокрался между жилищ, высматривая дом с перьями и копытами над дверью. Наконец он услышал свое имя – Кут-а'ви-кутц – и понял, что отыскал нужный дом. Ястреб вошел внутрь и увидел, что девушка крепко спит. Он сложил все свои сокровища к ее ногам и лег рядом с ней, потому что устал после долгих поисков.

Мистер Колдуэлл фыркает и качает головой, как будто история вдруг приняла непристойный оборот.

– А что было дальше? Она проснулась и закричала? – спрашивает Уэбб, не замечая чужой неловкости.

– Девушка проснулась, но в темноте нельзя было разглядеть, кто лежит рядом. Она протянула руку и пощупала волосы Ястреба. Воины пауни сбривают волосы и оставляют только небольшой клочок, вот тут. – Джон дергает Уэбба за хохолок между макушкой и лбом.

– Как Собачий Клык, – с серьезным видом вставляет Уайатт. Он говорил, что его до сих пор мучают кошмары, в которых за ним гонится целый отряд пауни.

– Да, – кивает Джон. – Девушка испугалась, когда поняла, что рядом с ней пауни. Но его кожа была холодна и он спал так крепко, что она пожалела его и укрыла одеялом, прежде чем выбраться из дома и отправиться к отцу, который был вождем команчей.

– Ястреб сумел убежать? – встревоженно спрашивает Уэбб.

– Он не хотел убегать, – помедлив, говорит Джон.

– Не хотел? – изумленно пищит Уэбб.

– Нет. Он хотел остаться рядом с девушкой.

Уэбб морщит нос, как будто не может в это поверить, а у меня в груди разливается тепло.

– Верховный вождь и военные вожди его отрядов схватили Ястреба со всеми его красивыми вещицами и привели в главный дом. Они сели вокруг огня и начали передавать трубку, думая о том, каким способом лучше его убить.

– А что, много их, этих способов? – спрашивает Уэбб.

– Да. Какие-то более болезненные, какие-то менее. А отец девушки был очень зол на Ястреба.

– Потому что пауни и команчи враги, – говорит Уэбб.

– Именно так. Трубка раз за разом обходила полный круг, а команчи все никак не могли принять решение. Но потом в дом вошел старый дед и увидел Ястреба, закутанного в одеяло внучки, который ожидал своей участи. Дед увидел подарки, которые принес юноша, и спросил: «Ты пришел, чтобы забрать мою внучку из ее племени?» Ястреб ответил: «Нет. Я хочу лишь быть рядом с ней. Если позволите мне остаться, ее народ станет моим народом». Дед сел в круг к вождям команчей и, когда до него дошла трубка, обратился к своему сыну, верховному вождю, и ко всем воинам: «Не будем убивать пауни. Лучше сделаем его одним из нас. Тогда между пауни и команчами настанет мир».

– Мир? В этой истории что, нет ни одной драки? – возмущенно восклицает Уэбб.

– Нет. Ни одной. – Уголки губ Джона дергаются. – Ястреб остался с команчами и женился на дочери вождя. Он жил с ее племенем до самого дня ее смерти, и только потом вернулся к своему народу.

– Она умерла? – пищит Уэбб. – Как же так вышло?

– Бабушка мне не рассказала. Но это не самое важное во всей истории.

– А что самое важное? – спрашивает Уилл.

– Мир между народами, – отвечает Джон.

Мы все некоторое время молчим, задумавшись над этим. Даже мистеру Колдуэллу нечего сказать.

– Я уже слышал эту историю, – говорит Эбботт. – В легенде о Ястребе, пауни и вожде команчей есть еще много интересного.

– Мне больше всего понравилось про то, как он воровал лошадей, – хмурится Уэбб. – Я хочу знать, что случилось с саврасой, чалой и пегой.

– Может, ты сам придумаешь и завтра после ужина расскажешь нам историю?

– Мне пора в дозор, – вдруг говорит Джон, резко поднимаясь.

Он слишком долго находился в центре внимания. Джон желает всем спокойной ночи, почти не глядя на меня, но я не пытаюсь его удержать. Мои мысли заняты его рассказом. Эбботт и Колдуэллы вскоре тоже прощаются с нами, унося с собой свою посуду и мысли. Гомер Бингам будит Элси, помогает ей подняться, и они вместе бредут к своему фургону.

Мама отправляет мальчишек спать. Папа отводит их всех в палатку и помогает устроиться на ночлег. На несколько минут мы с мамой остаемся вдвоем у костра. Ульф спокойно спит в корзинке у ее ног. Мама кутается в свой разноцветный плащ, хотя ночь теплая, а от костра идет жар. Нам нужно перемыть тарелки и чашки и замесить тесто, но мы обе продолжаем сидеть неподвижно.

– Это твоя история, – тихо говорит мама. – Ваша с Джоном.

– Какая история, мам?

– Легенда о Ястребе и девушке из племени команчей. О мире между народами.

– Думаешь, Джон знает об этом? Я не хочу, чтобы ради меня он отказывался от своего народа.

– Думаю, он знает это лучше всех нас. Он сказал почти то же самое твоему отцу, когда пришел просить его разрешения.

– «Просить разрешения». – Я вздыхаю. – Мне не нужно папино разрешение.

– Тебе, может, и нет… А Джону было нужно. Он сказал Уильяму: «Я буду заботиться о Наоми, но также и о всей вашей семье. Ваша семья станет моей семьей». – Мама смотрит на огонь, ссутулившись, обхватив колени руками, а меня вдруг охватывает непреодолимое желание найти Джона и упасть перед ним на колени.

– Иди спать, мам. Забирай Ульфа и ложись. Я приберусь, сделаю тесто и скоро к тебе присоединюсь.

Мама не спорит. Она устало встает и поднимает Ульфа, точно древняя старуха корзину с бельем.

– Когда пойдешь пожелать Джону спокойной ночи, скажи ему спасибо за историю. – Ее голос звучит ехидно, хотя и устало, и я улыбаюсь ей вслед. Она слишком хорошо меня знает. – Скажи, что я благодарна ему за все.

– Обязательно, мам.

– Люблю тебя, Наоми, – добавляет она. – Бог дал мне только одну дочь, зато самую лучшую из всех, что у него были.

– Наверное, он рад, что от меня избавился.

– Он не избавился и никогда не избавится. С Богом так не бывает.

– Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи. И Джону дай поспать хоть немного.

Когда я не нахожусь что ответить, она смеется, но смех быстро превращается в кашель.

Джон

Если забыть о песке и пустынных участках, где нет ничего, кроме пыли и камней, Эбботт оказался прав. Дорога не такая уж тяжелая, и мы успеваем пройти довольно много. Это помогает развеять сомнения и тревогу, и нахмуренные лица путешественников постепенно расслабляются. На следующий день мы доходим до Грин-Ривер. Ее берега усыпаны древесиной, травы тоже много, но сама река широкая – не меньше сотни футов от берега до берега – и быстрая. Когда я захожу в воду верхом на саврасом, он перестает доставать до дна уже на первой трети пути. Приходится повернуть обратно.

– Здесь слишком глубоко, не переправиться. Я поднимусь выше по течению. У мормонов есть паром в нескольких милях отсюда, но, может, так далеко идти не придется. Напоите животных, дайте им попастись, а я посмотрю, не найдется ли поблизости брод, – говорю я Эбботту, и тот охотно соглашается.

Я двигаюсь по берегу, время от времени сворачивая к воде, чтобы проверить глубину, и высматривая просветы между деревьями, где смогут легко проехать фургоны. Минут через пятнадцать я вижу группу индейцев, не меньше сотни, состоящую в основном из женщин и детей. Они столпились на берегу. Их животные нагружены шестами для типи и шкурами. Иногда можно заметить детей, сидящих поверх всего скарба. Немногочисленные мужчины начинают заводить животных в воду. Похоже, что река им знакома вплоть до особенностей дна, так что женщины, не дожидаясь, пока мужчины доберутся до противоположного берега, без промедления следуют за ними, посадив детей в заплечные сумки и взяв в руки корзины. На плотах, сооруженных из веток и связанных вместе, тоже лежит скарб, а дети постарше толкают их, крепко ухватившись за края. Вода доходит им до груди. Собаки кидаются в воду вместе с ними и быстро гребут к другому берегу, сопротивляясь течению. Оно то и дело сносит их, но рано или поздно животные выбираются на другой стороне. Я придерживаю саврасого, наблюдая за отрядом и оценивая глубину воды, уверенный в том, что нашел лучшее место для переправы.

Я держусь на расстоянии, чтобы племя не видело во мне угрозы, и вдруг замечаю женщину, идущую почти в самом конце. Она ведет вьючного мула, на котором поверх туго перевязанного вьюка сидят двое маленьких детей. Из ее заплечной сумки выглядывает круглолицая малышка с черными волосами. Может, мое внимание привлекает мул. Он останавливается через каждые пару шагов, женщина дергает за веревку, и животное проходит еще ярд, прежде чем снова замирает. Когда она делает это в третий раз, мул спотыкается, паникует и окунается в воду заодно с детьми, увлекая женщину за собой.

Дети кричат, а мул тащит свою хозяйку через реку, судя по всему решив, что теперь ему ничего не остается, кроме как добраться до берега. Женщина спотыкается, уходит под воду, но почти сразу выпрямляется, не выпуская веревку из рук. Однако, когда ей удается встать на ноги, заплечная сумка оказывается пуста. Течение кружит маленький сверток и быстро уносит его вдаль от суматохи на переправе, и женщина начинает кричать. Она бросается в воду вслед за ребенком, но попадает в другой поток, и ее утаскивает не в ту сторону. Малышка совсем легкая и не может сопротивляться реке, которая несет ее вперед.

Я вжимаю пятки в бока саврасого, направляя его в реку, и одновременно слежу за беспомощным комком, кружащимся в середине реки. Я уже начинаю бояться, что не успею вовремя добраться до ребенка, но течение ослабевает, и его несет прямо ко мне. Я спрыгиваю с коня, кидаюсь к малышке, выхватываю ее из воды и прижимаю к себе. Саврасый начинает плыть, а я нащупываю ногами дно и отпускаю повод, чтобы конь вернулся на берег, пока я борюсь с течением. Малышка не плачет. Она совсем голенькая – то ли упала в воду без всего, то ли река унесла пеленку, – а ее ручки и ножки не двигаются. Она крупнее Ульфа, старше, крепче, но все равно такая маленькая и скользкая, что я боюсь выронить ее обратно в воду. Я кладу ее животом себе на плечо и начинаю постукивать по спине одной рукой, а другой придерживаю ножки, стараясь не потерять равновесие по пути к берегу. Несколько мужчин уже бегут ко мне. Мать еще не выбралась из воды, хотя она уже почти у берега. Я опускаюсь на колени, кладу малышку на песок и переворачиваю на бок, продолжая похлопывать ее по спине. Внезапно из посиневших губ выливается вода. Девочка тут же начинает кричать и отбиваться, размахивая ручками и ножками. Я подхватываю ее, укладываю животом поперек своей руки и еще немного стучу по спинке.

Когда первый из мужчин добегает до меня – его волосы развеваются, а штаны и мокасины насквозь мокрые, – я встаю и протягиваю ему разъяренную девочку. Тот забирает ее, осматривает и передает подоспевшему старику. Я показываю жест, означающий «хорошо», и мужчина кивает, повторяя тот же знак.

– Атт, – говорит он, и я узнаю это слово: «Хорошо».

Через несколько секунд до нас добегает мать, запыхавшаяся, вся в слезах, с пустой намокшей сумкой за спиной, и хватает плачущую дочь. Она благодарит меня, покачивая малышку и прижимая к груди, успокаивая не только ее, но и себя. Женщина все еще плачет, и слова, срывающиеся с ее губ, звучат неразборчиво, но я вдруг осознаю, что не просто понимаю ее. Я ее знаю.

– Ана? – ошарашенно выдыхаю я.

Та поднимает взгляд, словно пелена эмоций вдруг спала, и замолкает на полуслове.

– Джон Лоури? – спрашивает она, потирая глаза, как будто не верит тому, что видит. – Джон Лоури? – Ана произносит мое имя точно так же, как Дженни, и я со смехом заключаю ее в объятия и целую в макушку.

Собравшаяся вокруг нас толпа начинает шуметь, увидев эти нежности, а пожилой мужчина, который добежал до меня вторым, отталкивает мои руки. Очень скоро я узнаю, что это ее отец, и моя фамильярность ему не по душе. Тогда Ана рассказывает ему и всем собравшимся, кто я такой и откуда мы друг друга знаем.

– Это Джон Лоури из далекого Миссури, – объясняет она. – Джон Лоури, мой белый братец-пауни.

Мне она говорит, что это шошоны, которых трапперы и торговцы пушниной часто называют снейками в честь реки, пролегающей через их земли. Хотя я давно отвык от этого языка и с трудом припоминаю слова, я без труда понимаю то, что говорит Ана и все остальные. Соплеменники называют ее Ханаби – имя Ана и впрямь оказалось похожим, – и она жена вождя, человека по имени Вашаки, который, по ее словам, добр, силен и мудр. Малышка – их единственный ребенок. Двое ребятишек, сидевших на муле, – это дети ее брата. Ханаби хочет, чтобы я остался с ними как почетный гость и познакомился с Вашаки и остальными, которые отправились к Большому Соленому озеру продавать и покупать товары и должны скоро вернуться. Я объясняю, что мне необходимо вернуться к каравану, что меня ждут люди, которым надо помочь переправиться, и она, поговорив с отцом, обещает, что дождется моего возвращения.

– Мы только что снялись лагеря, и нам предстоит долгий путь. Мы будем ждать Вашаки в долине у развилки, а потом отправимся на Собрание всего народа шошонов. Но сегодня мы останемся здесь с тобой.

Я скачу обратно к каравану и веду его вверх по течению, туда, где переправились шошоны, предупредив переселенцев, чтобы они не пугались индейцев, ждущих нас на той стороне. Уэбб спрашивает, не команчи ли это, а когда я объясняю, что это шошоны и что среди них моя давняя подруга, он и все остальные заинтригованы. Эбботт приходит в восторг, когда я рассказываю, кого встретил, а увидев ее, начинает плакать, утирая красные от солнца щеки и повторяя:

– Ана, малышка Ана. Слава богу!

Ана и шошоны, верные своему слову, дожидаются нас. Они уже разгрузили скарб и, не стреноживая пони, пустили их пастись на зеленой полянке на западном берегу. Не успевают фургоны остановиться, как мужчины и несколько женщин из племени переходят обратно на восточный берег и начинают помогать нам с переправой, складывая все добро, которое может испортиться от воды, на свои плоты и перевозя его через реку. Мы пытаемся расплатиться с ними за помощь, но шошоны отказываются. Ана говорит, что я спас жизнь ее дочери и три года заменял ей семью.

– Сегодня я накормлю твоих людей, – обещает она.

«Мои люди» смотрят на индейцев с опаской и с осторожными улыбками, но мы разгружаем двадцать повозок, поднимаем кузова и грузим обратно вещи, которые не боятся воды, и на это уходит столько времени, сколько мы потратили бы на переправу только двух-трех фургонов. В отличие от самих шошонов мы перебираемся на другой берег без каких-либо происшествий. Остаток дня, который должен был уйти на перетаскивание повозок через быструю реку, оборачивается возможностью отдохнуть и отпраздновать. Мы разбиваем лагерь неподалеку от переправы, решив, что и нам, и животным нужно набраться сил, поскольку дальше нас ждет сухой, лишенный зелени отрезок дороги.

Ана-Ханаби весь день держится рядом со мной. Она поменяла заплечную сумку на новую, сухую, и ее дочь дремлет у нее за спиной, похоже ни капли не тревожась о том, что недавно чуть не утонула. Ханаби расспрашивает меня о Дженни и сестрах и даже справляется об отце:

– Он был спокойным. Сильным. Как мой Вашаки.

– Я знаю, что он был к тебе не слишком добр, – вздыхаю я.

Она удивленно смотрит на меня:

– Он был добр. Всегда. Он помог мне вернуться домой. Дал мне мула и нашел караван, с которым я смогла отправиться в путь.

Я поражен. Отец и словом не обмолвился о том, что как-то повлиял на ее уход.

– Он тебе не сказал? – спрашивает Ханаби.

Я качаю головой.

– Мне кажется, он боялся, что я отниму тебя у него.

Я озадаченно хмурюсь, и она смеется.

– У нас с тобой не такая большая разница в возрасте, Джон Лоури. Но ты тогда не искал себе женщину. Я была для тебя сестрой.

Я знакомлю ее с Наоми и рассказываю, что мы скоро поженимся. Ханаби дарит ей белую накидку из бизоньей шкуры и темно-красное одеяло для брачного ложа. Шошонки готовят для нас ужин из ягод, форели и еще каких-то неведомых добавок, о которых мы предпочитаем не спрашивать. Весь караван наедается досыта, и я почти готов жениться на Наоми прямо сегодня, прямо сейчас, чтобы этот ужин стал нашим свадебным пиром, но мне не хочется нарушать покой излишней драмой. А потом Ханаби и ее племя окружают нас заботой, и я решаю сдержать свои порывы.

За ужином Ханаби рассказывает мне о том, как добралась до дома, и о семействе, которое согласилось взять ее с собой в путешествие. Я перевожу ее рассказ для всего каравана. Меня то и дело переполняют чувства, и я делаю паузы, чтобы вспомнить подходящее слово и взять себя в руки. Она доходит до момента, когда вернулась в родное племя и узнала, что ее мать уже умерла, но отец и брат до сих пор живы. Ханаби покинула их юной невестой, когда ее забрал с собой торговец пушниной, подружившийся с ее отцом, который тогда был вождем небольшого племени шошонов. А через год она осталась одна, вдали от дома, без мужа, без семьи и без своего народа.

– Три года она прожила у моей белой семьи, – объясняю я. – Эбботт привез ее к нам. После ее ухода мы очень по ней скучали.

– Я боялась уходить. Но еще больше боялась, что никогда не увижу родной дом и не вернусь к своему народу.

Притихшие переселенцы смотрят на нее с восхищением, и вскоре Наоми уже вовсю рисует на бумаге и шкурах, изображая наших новых друзей, пока над лагерем не поднимается луна, а типи и повозки не погружаются в сон. Только Ульф никак не может уснуть. Он ерзает на руках Уинифред, в то время как Наоми заканчивает последний рисунок при свете фонаря. Это портрет Ханаби с дочерью на руках. Ее красота и сила так и сияют с листа. Ханаби принимает подарок, изумляясь точности линий и сходству. Она встает, желает мне доброй ночи, пожимает руку мне, потом Наоми, но медлит, застыв со спящей малышкой на руках. Несколько секунд Ханаби наблюдает за тем, как Уинифред кормит Ульфа из ложечки, вливая молоко в его хнычущий рот. Ханаби передает спящую дочь Наоми. Та удивленно берет ее на руки. Затем Ханаби опускается на край ярма, на котором устроилась Уинифред, и протягивает руки к Ульфу.

– Скажи ей, что я покормлю его, Джон Лоури, – говорит она мне. – У меня много молока, моей дочери столько не нужно.

Уинифред отдает сына Ханаби. В ее глазах мерцают теплые отблески огня. Ханаби, ничуть не стесняясь, развязывает свою накидку и подносит ребенка к груди, вкладывая сосок ему в рот. Тот сразу же присасывается к груди и расслабляется у нее на руках, не двигаясь, работая только щеками. Уинифред не скрывает слез, прикрыв одной рукой рот, а вторую положив на сердце. Наоми плачет вместе с ней, держа на руках дочь Ханаби, но глядя только на малыша, который, изголодавшись, сосет молоко сначала из одной груди, потом из другой, пока наконец не засыпает спокойным сном, выпустив сосок изо рта. Ханаби завязывает накидку и кладет малыша себе на плечо, поглаживая его по спине. Он с довольным звуком отрыгивает, а Уинифред улыбается сквозь слезы, когда Ханаби отдает его ей. Я настолько увлекся этой трогательной и интимной сценой, что забылся и вовремя не отвернулся. Мне становится стыдно, что я все еще здесь, но Ханаби смотрит на меня без осуждения и неловкости, забирая дочь из рук Наоми.

– Скажи матери, что я еще раз покормлю его на рассвете, прежде чем мы разойдемся. А она пусть поест и отдохнет, чтобы накопилось побольше молока для малыша.

Я передаю ее слова Уинифред, которая кивает, не в силах остановить ручьи слез. Она пытается что-то сказать, но может только плакать. Ханаби, похоже, понимает, хотя на всякий случай переводит на меня взгляд, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Она благодарна, Ханаби. Она пережила много тягот, но никогда не жаловалась, – говорю я, сам с трудом справляясь с чувствами.

– Я видела это… во сне, – выговаривает Уинифред между всхлипами. – Я видела, как другая женщина… индейская женщина… кормит его, и я… испугалась. Но теперь мне больше не страшно.

13. Форт-Бриджер

Джон

МЫ РАССТАЕМСЯ С ХАНАБИ и шошонами утром следующего дня, отдохнувшие телом и душой, преодолеваем пятнадцать миль сухой земли и завершаем день переправой через Блэкс-Форк. Если верить Эбботту и путеводителю для переселенцев, нам придется пересечь ее еще три раза, прежде чем мы доберемся до Форт-Бриджера.

– На Грин-Ривер она совсем не похожа. Никакого сравнения. Мы без труда перейдем ее вброд, даже фургоны разгружать не придется, и течением точно не унесет, – успокаивает нас Эбботт, когда мы разбиваем лагерь на другой стороне.

Но меня начали волновать другие вещи. На меня давит неизвестность и неспособность к ней подготовиться. Мне хочется отправиться вперед всех. Караван не будет сидеть у Форт-Бриджера, дожидаясь, пока я закуплю снаряжение – повозку, упряжь, веревки и цепи, запасные детали и припасы на два месяца – и женюсь на Наоми. Мне нужно время, а если последние тридцать миль я пройду с караваном, никакого времени у меня не будет. Я обсуждаю это с Эбботтом, который соглашается с моей идеей, хотя и без особого оптимизма.

– Не припомню, чтобы в Форт-Бриджере было много всего. Он не такой, как Ларами. Там можно остановиться, передохнуть немного. Есть чистая вода, хорошая трава и древесина, и путь через него намного проще, чем через дорогу Саблетта. Но то, что ты найдешь внутри форта, тебя, скорее всего, разочарует.

Моя тревога растет, и я мысленно браню Эбботта за то, что он не сказал мне раньше. Форт-Бриджер считается крупной остановкой на пути. Я ожидал что-то вроде Ларами, где можно найти все, что требуется путешественнику, пусть и за бешеные деньги. Я придумаю, как решить вопрос с дорогими товарами, но ничего не смогу сделать, если их вообще не будет. Когда я отвожу Наоми в сторону, чтобы рассказать ей свой план, она молча слушает, глядя мне в глаза и кусая губы. Ее придется убеждать.

– Эбботт говорит, что до Форт-Бриджера в обычном темпе еще два с половиной дня. Если я возьму мулов и саврасого, то доберусь за один. Так у меня будет целый день на то, чтобы все подготовить. Теперь, когда мы преодолели Грин-Ривер и самые сухие участки, вы справитесь и без меня.

– За нас я не волнуюсь, – вздыхает она. – Но… если тебе обязательно ехать… может, возьмешь с собой Уайатта? Он не будет тебя задерживать, а мне будет спокойнее, что ты не один.

– Если твои родные не будут возражать, я готов взять Уайатта, – соглашаюсь я.

Если он будет со мной, я смогу посадить его на одного из мулов, а еще трех привязать сзади, и тогда мне не придется гнать их всех одной длинной цепочкой. Я боюсь оставлять их с караваном. Мистер Колдуэлл, похоже, смирился с моим присутствием, но я ему не доверяю. К тому же мне не хочется добавлять забот всему семейству Мэй.

На следующее утро, еще до того, как просыпаются птицы, я целую на прощание Наоми, которая встала нас проводить. Я обещаю, что все будет в порядке и через два дня мы вновь увидимся.

– Ты ведь не сбежишь от меня, правда? – В ее усталом голосе слышится улыбка. – Потому что я тебя догоню. Я могу быть злой, когда мне что-то очень нужно.

– Так и есть, Джон. Злее, чем мокрая курица, – поддразнивает Уайатт. Впрочем, сегодня утром он необычно бодр и рад сделать перерыв в монотонном путешествии, поэтому не оглядываясь трогается с места, подгоняя Самсона. – Вперед, мулы! Пошли! – Уайатт щелкает языком и вжимает пятки в бока мула, а Будро, Гус и Далила начинают двигаться вслед за ним.

Я запрыгиваю в седло, но Наоми выглядит так печально, стоя с фонарем в предрассветной прохладе, завернутая в подаренное Ханаби одеяло, что я наклоняюсь и еще раз целую ее.

– Я люблю тебя, Две Ноги, – говорит она.

– А я тебя, Наоми Мэй. Постарайся не волноваться. Я буду тебя ждать.

От скорости, с которой мы с Уайаттом летим вперед, у меня слегка начинает кружиться голова. Мои животные, кажется, готовы скакать весь день без остановки. Я отвязываю мулов, чтобы дать саврасому пробежаться по равнине и почувствовать его прыть, а потом возвращаюсь к Уайатту. Движение доставляет нам удовольствие, поэтому мы двигаемся почти без перерыва и останавливаемся, лишь когда надо подтянуть упряжь и попить воды, после чего снова продолжаем путь. Относительная легкость пути и возможность отдохнуть от медленных фургонов напоминают мне о том, во что я ввязываюсь. Следующие два с половиной месяца я буду передвигаться со скоростью волов, а Наоми будет сидеть рядом со мной на козлах повозки. Эта мысль заставляет меня улыбаться так, будто я только что нашел золотую жилу. Я ослабляю поводья, давая саврасому бо́льшую свободу.

На ужин мы останавливаемся в зеленой излучине прохладной речушки, но лагерь не разбиваем. Мы успели проделать большой путь. В это время года солнце садится поздно, так что мы успеваем преодолеть последние мили пути до наступления темноты.

Форт-Бриджер, названный в честь Джима Бриджера, первопроходца, который основал его и, по слухам, до сих пор живет в нем, представляет собой кучку длинных домов, построенных из грубого теса и промазанных глиной, чтобы ветер не задувал в щели. Здания окружены десятифутовой стеной, сложенной из тех же материалов. Рядом виднеется большой загон для лошадей, которых в нем много. Но на этом все.

Я придерживаю саврасого и останавливаю мулов тихим «тпру». А потом просто сижу, положив руки на бедра, и смотрю на печальный вид места, куда я так стремился. Несколько дюжин палаток торчат вокруг одной-единственной повозки, стоящей на полянке к западу от форта. Похоже, это местные ополченцы. В отдалении можно разглядеть горстку типи, похожих на жилища шошонов, которые мы видели у Грин-Ривер, и еще несколько домов стоят у стен форта. Из ворот только что вышел караван – десять повозок, уползающих вдаль с таким же унынием, с каким я приближаюсь к этому месту. Это не Форт-Ларами. Ничего похожего. Здесь не найти ни отдельной комнаты на ночь, ни платьев, ни полок, забитых припасами.

– Я ожидал чего-то побольше, – бормочет Уайатт, не веря своим глазам. – Мы точно там, где нужно?

Дощечка, прибитая к двум высоким столбам, образуя довольно неприметный въезд, гласит, что перед нами Форт-Бриджер.

– У нас тут почти ничего нет, но кузнец имеется, – хвастается тощий малый с тонкими усами и клочковатой бородой, когда я захожу в здание, которое служит торговым постом. Все товары на полках продаются по бешеным ценам, да и не так-то много всего на этих полках.

– Мне не нужен кузнец. Мне нужна повозка, – возражаю я, быстро теряя надежду. – Полное снаряжение.

– Что ж… С этим будет непросто. Но я могу вам продать немного муки, бекона, кофе и бобов. Еще масла. У меня есть масло. И для готовки, и чтобы смазывать колеса.

– Мне бы для начала сами колеса.

– М-да. Ну еще у меня найдутся кукурузная мука и плитка для готовки. Чайник. Котелок. Есть две жестяные чашки, две тарелки, одна ложка. Вот еще лимонный сироп. Всякие мелочи.

– А что в других зданиях?

– Есть кузнец. У него можно купить кое-что из снаряжения. Упряжь, седло. В одном доме можно снять койку на ночь и есть хорошая печка. Но только она не продается. Койка нужна?

Мое отчаяние нарастает. Мне нужна не просто койка.

– Васкез с женой живут вон там. Последний дом на улице. Сам Бриджер тоже живет в общем бараке. Когда он здесь. Сейчас его нет, не знаю, вернется ли. У нас тут мормоны подняли шум. Говорят, Бриджер продает индейцам спиртное и порох, а это, мол, против федерального закона. А в основном они просто хотят все тут выкупить. Встали лагерем вон там, человек сто. Ждут, пока явится Бриджер, чтобы его арестовать. Всю торговлю мне портят.

Это объясняет, откуда взялся палаточный городок, но мне от этого никакого толку.

– Завтра-послезавтра должен прийти фургон со свежими припасами, – говорит торговец, – тогда товаров будет побольше. На вашем месте я бы взял что нужно прямо сейчас, пока не пришел еще караван. До конца сезона, наверное, пройдут еще несколько. В основном все идут в долину Соленого озера. А других – не знаю, сколько еще будет.

– Завтра как раз подойдет один такой, – мрачно сообщаю я, отворачиваясь от полок и старого торговца, и выглядываю во двор, где Уайатт поит животных.

Можно разглядеть еще людей – индейцев, мексиканцев и белых, – но после ухода последнего каравана форт притих, и я не знаю, как мне быть. Деньги у меня есть, но не так много, чтобы ими разбрасываться. Товары на полках сто́ят в десять раз больше, чем в Сент-Джозефе. И что самое печальное, в отчаянной ситуации люди готовы отдать любые деньги. У меня есть мулы, но я скорее буду голодать, чем отдам мула за паек. Вот только голодать придется не мне одному… Торговец выходит из-за прилавка и встает рядом со мной, будто его ни капли не тревожат ни полупустые полки, ни мое явное недовольство.

– Эй! А осла не продаете? Вот так красавчик! У меня есть несколько кобыл, от которых я не прочь получить пару хороших мулов. Крупные мулы здесь дорого стоят. Торговцы пушниной и горцы очень их ценят.

– Продать не продам… Но если продадите мне все необходимое по хорошей цене, а под хорошей я подразумеваю вчетверо дешевле, чем сейчас, то я готов взглянуть на ваших кобыл. Если одна из них будет не против, я бесплатно предоставлю вам услуги по случке.

Торговец потирает бороду, прищурившись, а потом пожимает плечами:

– Пожалуй, такого осла я здесь больше не увижу. Отложу вам все, что нужно. Как вам такие условия? Если осел сделает работу, договоримся о цене. Так товары никуда не денутся, но полежат у меня на случай, если животные заупрямятся. У меня есть сундук, который я готов отдать. Можем сложить все в него. У меня есть малый, который ходит за караванами и подбирает все, что они выбрасывают. Как яблоки с дерева рвет. У меня целая кладовка его находок.

Я называю ему то, что готов взять: столовые приборы и посуду, кастрюлю с длинной ручкой, сухари, муку и все остальное, на что, по моим подсчетам, мне должно хватить, если все пройдет хорошо. Я стараюсь не думать о том, что у меня все еще нет повозки, в которую нужно все это сложить, и я понятия не имею, как ее достать. Торговец составляет список на клочке бумаги, и мое напряжение растет, когда я подсчитываю примерную сумму. Я помогаю вынести сундук из соседней комнаты. Мы загружаем в него товары, закрываем его на замок и задвигаем за прилавок.

– Тедди Боулз, – говорит торговец, протягивая мне руку.

– Джон Лоури.

– Джон, там на улице что-то творится, – говорит Уайатт, заглядывая в лавку. Он переводит взгляд с меня на Тедди Боулза. – С одной стороны индейцы, с другой белые, и настроены все серьезно.

– Проклятье! – ревет Тедди, кидаясь к двери. – Побегу за Васкезом.

Наоми

Мы столько раз пересекаем Блэкс-Форк, что я невольно вспоминаю извилистое русло реки Свитуотер и то, как Джон отверг меня. Я была уверена, что проведу остаток жизни, тоскуя по мужчине, который не способен принять решение. Он оставил меня терзаться, а все потому, что он слишком много думает. Я никогда не знала никого, кто бы так много думал. Остается лишь надеяться, что он найдет все, что считает нужным, потому что если нет, то свадьбы не будет. Когда я сказала, что мы можем просто пожить в повозке Уоррена вместе с Адамом и Лидией, Джон посмотрел на меня так, будто я отрастила третий глаз или рога.

Когда мы с Дэниэлом поженились, у нас было две миски, две ложки, одна разделочная доска и новенькая кастрюля – вот и все наше хозяйство. Мы с мамой сшили одеяло, а Дэниэл купил мне сундук в качестве свадебного подарка, но свою первую ночь мы провели в доме его отца, как и вторую, и третью, и сорок пятую. За месяц до смерти Дэниэла мы переехали в однокомнатную хибару в нескольких милях от дома его семьи. В ней были камин и окно, в комнату влезли кровать, шкаф, сундук, небольшой стол и один стул. Я ужинала, сидя на кровати, а Дэниэл за столом. Когда он умер, я не могла заставить себя сесть на этот стул. Мне это казалось неправильным. И спать на кровати я не могла, поэтому с тех пор ни разу на нее не легла. Я боялась, что скорбь и боль от потери поглотят меня. Вместо этого я положила тюфяк на кухонном полу в доме родителей, а те ни разу не попытались отправить меня обратно.

Когда мы покидали Иллинойс, я продала вещи, что были в нашей лачуге, за небольшие деньги, и оставила в прошлом все, что напоминало мне о замужестве.

В повозке не было места для моих немногочисленных пожитков, но меня это не тревожило. У меня никогда не было ни своей комнаты, ни даже собственной кровати. Так живут почти все. Единственным моим личным пространством были мои мысли и чистые листы бумаги, так что мне не понять, почему Джону так важно купить собственную повозку. Я спокойно прожила бы два месяца в палатке. Я бы и год в ней прожила. Но, глядя на его поджатые губы и напряженную спину, я понимаю, что он не уступит и уговаривать его бесполезно. Джону свойственны гордость и скрытность, и, пожалуй, если бы мне пришлось провести всю свою жизнь, чувствуя себя чужой в родном доме, я бы, наверное, тоже стремилась поскорее обзавестись собственным углом. Джон полон стремлений… И я не стану его останавливать, куда бы он ни направился и чего бы ни хотел достичь. Главное, чтобы он позволил мне сопровождать его. И чтобы мама, папа и братья могли остаться с нами. Они все к нему очень привязались.

Когда в полдень мы останавливаемся у очередного ответвления Блэкс-Форк, мама выносит из фургона старую семейную Библию. На первой странице есть длинный список – кропотливо составленный перечень имен всех членов семьи и важных семейных дат. Мама никогда не читает эту книгу, для чтения у нее есть другая Библия. Эту же, завернутую в ткань, она хранит в деревянном ящике, и с начала пути ее не доставали из кузова.

– Слишком долго я это откладывала. Давно об этом думаю, – объявляет она и вносит имя и дату рождения Ульфа в длинный список детей, а также указывает день, когда умерла Эбигейл.

От моего имени она проводит линию направо и пишет: «Джон Лоури, ж. июль 1853». Линия слева от моего имени тянется к другой записи: «Дэниэл Лоуренс Колдуэлл, р. окт. 1830, ж. окт. 1851, у. янв. 1852». Буква «р» означает «родился», «ж» – женился, «у» – умер. Я не хочу вычеркивать Дэниэла, но мне не нравится, как это выглядит: мое имя между двумя мужчинами. Думаю, Джону бы это тоже не понравилось, так что я рада, что мама решила достать книгу в его отсутствие.

– Тебе не кажется, что лучше подождать, пока мы поженимся? – спрашиваю я.

– Нет. Когда родился Джон? – невозмутимо отзывается она, занося перо над страницей в ожидании моего ответа.

Ей сегодня лучше. Щедрость Ханаби помогла ей поправиться.

– Он не знает. Зимой тысяча восемьсот двадцать седьмого или двадцать восьмого.

– Зимой?

– Мать рассказывала ему, что видела следы на снегу, так что, скорее всего, это была зима.

– Какие следы? – Мама замирает, и на страницу капает большая черная капля чернил.

– Отпечатки ног. Как будто прошел человек, обутый в разные ботинки, – объясняю я, но мама отвлекается на кляксу.

– О нет! Посмотри, что я наделала! – сокрушается она, уставившись на пятно, которое полностью закрыло ее имя.

Джон

Возле форта разворачивается какое-то противостояние. Люди из палаточного городка заняли позицию примерно в двадцати ярдах от ворот и не дают пройти конному отряду индейцев, которые везут мясо и меха и явно прибыли поторговаться.

– Мы ищем Джима Бриджера, – кричит кто-то. – Никто не войдет в форт, пока мы его не найдем.

– Мы-то вошли, – хмурится Уайатт.

Мы ведем с собой Котелка, саврасого и мулов, и они не рады тому, что нужно снова куда-то идти. Я и сам не рад. У меня много дел, а времени мало. Мы обходим внешнюю стену к востоку от ворот, чтобы не лезть в перепалку.

Буквально через несколько секунд из форта выходят Тедди Боулз и, судя по всему, Васкез. Последний выглядит как ровесник моего отца, хотя волосы у него еще не поседели. Они приглажены, а лицо у него гладко выбрито – редкость для горцев. Он одет в холщовую рубашку с закатанными рукавами и кожаный жилет, из кармашка которого свисает золотая цепочка часов. Он похож на банкира, но его руки сжимают ружье, а брови нахмурены. Вслед за ним из ворот выбегает женщина в темно-синем платье в белую полоску и с белым воротничком. Ее волосы лежат красивыми локонами, спина выпрямлена, но, когда Васкез рявкает на нее, требуя, чтобы она вернулась в дом, женщина не обращает на него никакого внимания. Она напоминает мне Наоми. Васкез и Боулз расталкивают мормонских ополченцев, чтобы выйти к индейским всадникам, а женщина наблюдает, остановившись всего в десятке футов от нас с Уайаттом.

– Вы переходите всякие границы, капитан Келли! – кричит Васкез, пробираясь вперед. Он говорит по-английски с легким французским акцентом, а его фамилия сбивает меня с толку. Васкез. Внезапно я понимаю, кто это.

– Будь я проклят! Луис Васкез! – выдыхаю я.

Простой мальчишка, родившийся и выросший в Миссури в семье испанца и канадской француженки, Луис Васкез стал торговцем пушниной, изъездил равнины вдоль и поперек и обошел горы столько раз, что обрел известность на родине, где рассказы о Западе передают из уст в уста, и прочно вошел в сознание американцев. Мой отец, который обычно ни о чем не рассказывает, однажды продал ему мула и был так впечатлен, что поведал нам об этом.

– Сегодня сам Луис Васкез купил мула у Джона Лоури. Представьте себе.

Можно было подумать, что он встретился с самим Джорджем Вашингтоном, который, кстати, и сам был известным заводчиком мулов.

– Индейцы, которые застрелили и сняли скальпы с двух наших людей, были шошонами. Мне проблемы не нужны. Но я не хочу, чтобы это повторилось, а Джим Бриджер все только усугубляет, когда продает им порох и спиртное. Я не отступлю, пока не получу ответы на свои вопросы, – кричит в ответ капитан мормонов.

– Разве твоя подруга Ханаби не шошонка? – спрашивает Уайатт. – Ты бы, наверное, мог с ними поговорить, верно, Джон?

Уайатт, не дожидаясь моего ответа, обращается к незнакомке, привлекая внимание к нам обоим.

– Мистер Лоури говорит по-шошонски, мэм. Может, он сумеет вам помочь.

Женщина отвечает нам ослепительной улыбкой.

– Очень может быть. Луис! – кричит она, перекрикивая напряженную толпу. – Тут есть человек, который может перевести для вождя Вашаки слова капитана Келли.

Вашаки. Вне всякого сомнения, это вождь племени Ханаби. Когда все взгляды обращаются к нам, женщина улыбается и слегка наклоняет голову, будто королева, приветствующая подданных. Потом она переводит взгляд на меня и жестом указывает на толпу, приглашая меня приступить.

– Мистер Лоури?

– Оставайся здесь, Уайатт, – бормочу я. – И в следующий раз не надо говорить за меня.

Мормоны благоразумно расступаются, освобождая путь своему капитану и Васкезу. Предводитель шошонов сидит в седле, гордо выпрямив спину. Он, похоже, ничуть не напуган оказанным ему приемом, однако происходящее ему не нравится. Когда я подхожу, вождь смотрит мне в глаза, и я невольно снимаю шляпу. Мне кажется, что остаться в ней значило бы проявить неуважение, хотя никто из остальных не потрудился снять головной убор. Бизонья накидка вождя подвязана на поясе, а в его длинных волосах виднеются перья. Он широкоплеч и красив, но я не могу определить, сколько ему лет. В волосах не видно седины, а на лице нет морщин, но, чтобы занять место вождя, надо быть достаточно зрелым мужчиной.

Тедди Боулз похлопывает меня по спине как старого друга, но капитан Келли смотрит на меня с недоверием.

– Вы говорите по-шошонски? – спрашивает Васкез.

– Да. Довольно неплохо.

– Мы хотим спросить у него, что ему известно о нападении. Наши люди считают, что нападавшие были шошонами. Можете спросить его об этом? – говорит капитан Келли.

Я, слегка запинаясь, передаю его вопрос. Вождь оценивающе смотрит на меня, останавливаясь взглядом на моем лице, прежде чем отмахнуться от моего вопроса. Он разгневан, его плечи напряжены, а глаза смотрят прямо. Такая враждебность его оскорбляет.

– Я хочу меняться. Сейчас же, – говорит он.

– Вы уже вели торговлю с этим человеком? – спрашиваю я у Васкеза.

Меня поставили в неловкое положение.

– Много раз. Бриджер считает его другом, – отвечает тот.

– Каждый год, – соглашается капитан Келли. – Его все уважают.

– Так в чем проблема? – не понимаю я.

– Проблема в том, что погибли два человека, а Бриджер нарушает закон. Спросите у него еще раз, – настаивает Келли.

– Вы знаете, кто убил дозорных и забрал лошадей? – обращаюсь я к Вашаки, стараясь, чтобы это не звучало как обвинение.

– Я знаю, что они это наверняка заслужили, – говорит вождь. Я не перевожу эти слова капитану Келли, ожидая продолжения. Но Вашаки вдруг меняет тему.

– Ты белый человек? – спрашивает он.

– Мой отец белый.

– Из какого ты племени?

– У меня нет племени.

– Ты не пауни?

Этот вопрос застает меня врасплох. Может, меня выдает моя речь.

– Моя мать была пауни, – говорю я.

– А ты нет?

Я медлю, не зная, как ответить. В конце концов я решаю представиться:

– Я Джон Лоури.

– Джон Лоури, – повторяет Вашаки. – Я знаю это имя.

– Ханаби жила с моей семьей. – Я с трепетом произношу ее имя.

Возможно, это не очень мудро – сообщать мужчине, что ты близко знаком с его женой. Вашаки не меняется в лице при упоминании Ханаби, но, когда после тяжелой паузы он отвечает на мой вопрос, в его голосе уже нет враждебности.

– Мои люди не убивали солдат. Мы не убиваем белых. Мы убиваем кроу. Иногда друг друга. Но белых не трогаем, – говорит вождь.

– Почему? – спрашиваю я с искренним интересом.

– Всегда приходят новые. Это бесполезно. – Он пожимает плечами.

Я передаю капитану Келли и Васкезу то, что услышал, а вождь дожидается, пока я снова посмотрю на него, и неохотно добавляет:

– Возможно, это был Покателло.

– Из шошонов? – уточняю я.

Тот коротко кивает.

– Он не любит белых. Он любит скальпы. У него много белых скальпов всех цветов и размеров.

– Ты его вождь?

– Нет. У него свое племя. Больше всего он хотел бы снять скальп с меня. Я не его вождь, но он боится, что его люди пойдут за мной. – Вашаки снова пожимает плечами, как будто ему совершенно нет до этого дела.

Я перевожу слова вождя, опуская детали, которые могут вызвать новое столкновение.

– Спросите его, не продавал ли ему Бриджер огненную воду, – требует капитан Келли.

Вашаки понимает это слово без перевода и презрительно скалится. Потом он поворачивается и отдает приказ своим людям, которые охраняют товары. Все приходит в движение, и становится ясно, что они собираются уходить. Васкез начинает громко возражать. Ему явно нужно то, что привезли шошоны.

– Останься, Вашаки. Пожалуйста! – упрашивает он, умоляюще воздев руки. – Скажите, что я дам ему все, что он попросит, – добавляет Васкез, поворачиваясь ко мне. – И больше никаких вопросов.

Капитан Келли вздыхает, но не спорит, а я передаю Вашаки, что Васкез готов меняться. Скрестив руки на груди, вождь шошонов перечисляет все, что ему нужно: сахар, краска, оружие, бусы. Он просит больше, чем собирался, потому что его заставили ждать и плохо приняли. Васкез спешит выполнить заказ, отправляя Тедди Боулза за товарами. Сам же Васкез с кучкой других торговцев, которые вышли из форта, увидев, что конфликт улажен, начинают обмен. Я восхищен поведением и выдержкой Вашаки. Он не напуган и не любезничает с белыми, однако излишней враждебности не проявляет, и это успокаивает окружающих его людей. В его воинах чувствуется уверенность вождя. Это красивый народ, их облик внушает уважение.

Люди Келли расслабляются, часть из них разбредается, но многие выходят вперед и сами начинают торговаться. Некоторые просят меня переводить, что я и делаю, облегчая тем самым переговоры для обеих сторон. Я посылаю Уайатта за своими сумками, но когда пытаюсь сам что-нибудь выменять, Вашаки качает головой. Он показывает на бизонье мясо и меха, которые я выбрал. Мяса столько, что хватит всем мальчишкам Мэй на месяц.

– Ради Ханаби, – говорит Вашаки. – Никакого обмена, Джон Лоури. Это подарок. – Он отказывается даже смотреть на то, что я пытаюсь ему предложить.

Когда он уезжает, нагрузив лошадей и вьюки свежими припасами, Васкез все еще стоит рядом со мной, хотя капитан Келли со своими людьми уже ушел.

– Луис Васкез, – говорит он, протягивая мне руку, поскольку официально мы друг другу так и не представились.

– Наслышан, – отвечаю я. – На моей родине вы почти легенда.

Тот смеется, явно польщенный моими словами.

– Мой отец продал вам мула лет десять назад и постоянно об этом вспоминал, – добавляю я. – А произвести впечатление на моего отца не так-то легко.

– Джон Лоури, – кивает тот. – Да, помню. Я подумал, что, может, вы родственники, когда услышал фамилию. Тот мул до сих пор со мной. Уже десять лет. Безупречно мне служит и никогда не подводил.

– Когда буду писать письмо домой, обязательно ему передам. Он будет очень рад.

– А это моя жена Нарцисса, – говорит Васкез, представляя подошедшую к нам женщину в темно-синем платье.

Она ныряет под руку мужа, с уверенностью занимая свое место. Это невысокая складная женщина моложе его лет на двадцать, но, когда она улыбается, я понимаю, как ей удалось удержать при себе такого человека, как Васкез, если его вообще пришлось удерживать.

– Очень приятно, мистер Лоури, – произносит она, протягивая мне руку. – Вы наш спаситель. Откуда же вы вдруг к нам явились?

– Э-э… Ну… – мямлю я, не зная, как ответить на такой вопрос. – Я путешествую с караваном. Им еще день пути до форта. Я поехал вперед, чтобы разобраться с кое-какими делами.

– Это ваши? – спрашивает Васкез, поглядывая на животных, стоящих неподалеку под присмотром Уайатта.

– Да, сэр.

Васкез подходит к ним и пожимает руку Уайатту поверх длинной спины Самсона. Нарцисса следует за мужем.

– Продаете? – интересуется Васкез у меня.

– Нет, сэр. Не хотелось бы. Мне нужно добраться до Калифорнии, они мне нужны, чтобы тянуть повозку.

– Жаль. Я бы с радостью купил, если надумаете. Я у вас в долгу, Лоури. Вы здорово сумели разрядить обстановку, так что за мной должок. По-шошонски я говорю очень плохо, а капитан Келли и того хуже.

– Ваш форт… совсем не такой, как я ожидал, – признаюсь я, переводя тему на то, что волнует меня больше всего.

– Я тоже ожидала совсем не этого, мистер Лоури, – смеется Нарцисса, бросая на мужа добродушный взгляд.

Васкез со вздохом потирает подбородок:

– Мы с Бриджером вечно в разъездах и не успеваем вкладываться в процветание форта. Торговля пушниной уже не та, что прежде. Переселенцы заглядывают к нам чаще, чем трапперы, и большинство направляются в долину Соленого озера. А мормонам не нравится, как мы ведем дела.

– Я заметил.

– Цены слишком высокие, а урожаи слишком скудные.

– Это я тоже заметил, – говорю я, стараясь не выдать своей досады.

По-моему, неправильно тянуть деньги из отчаявшихся путников. Васкез снова вздыхает, явно угадав, о чем я промолчал.

– Везти сюда товары дорого. Зато травы в изобилии, а вода из горных родников свежая и прохладная. И за все это мы денег не берем, – замечает он. – Но я уже думаю… Может, и впрямь отдать форт мормонам. – Васкез вздыхает, а Нарцисса смотрит на него многозначительным взглядом, который говорит о том, что они много раз обсуждали это наедине.

– А что, были столкновения? – интересуюсь я.

– Между Бриджером и мормонами? Да. И они правы. Правительство Штатов не одобряет продажу спиртного местным. Видит Бог, виски погубило уже не одно племя на востоке. Сиу отказываются к нему притрагиваться.

– Они умные, эти сиу, – вставляет Нарцисса.

– С другой стороны… А ты попробуй сказать отряду ютов или черноногих, что ты не будешь вести с ними торговлю. – Васкез фыркает. – Если они хотят виски и приходят со шкурами и пушниной, нам приходится соглашаться на обмен. Джим говорит, что не нанимался в няньки местным племенам.

– Юты и черноногие?

– Не все такие, как Вашаки. Он готов сотрудничать. Помыкать собой он не позволит, но готов договариваться. Ведет торговлю и с нами, и с мормонами. Поэтому странно, что они к нему прицепились. А ютам и черноногим – от тех, что живут у Форт-Холла, одни хлопоты – мы не нужны.

– А что насчет нападения на дозорных, о котором говорил капитан? – спрашиваю я.

– Мне об этом ничего неизвестно. Такое бывает редко, и чаще всего сами переселенцы пугаются и стреляют первыми.

– Да, чаще всего так, – соглашается Нарцисса.

– Капитан Келли неплохой малый, и с Вашаки ему делить нечего, несмотря на сегодняшнее, – говорит Васкез. – Он не в ладах только с Бриджером, и я уже устал от этой истории. Подумываю продать свою долю. Забрать деньги и уехать. Может, открою магазин в долине. Или вернусь в Миссури.

– Ну вот, теперь вы знаете все неприятные подробности, – улыбается Нарцисса Васкез, взяв мужа под локоть, будто желая его поддержать. – Но, мистер Лоури, чем же мы можем вам помочь? Должны же мы вас отблагодарить.

– Нам нужна повозка, мэм, – встревает в разговор Уайатт.

Васкез издает тихий свист.

– Повозки через нас проходят, но все с поселенцами. По пути их иногда бросают, но если уж они входят в форт, то потом обязательно выходят.

– Может, Джефферсон сумеет помочь, – подсказывает Нарцисса. – Но зачем же вам, господа, вдруг понадобилась повозка, когда уже столько пройдено без нее?

Уайатт переводит на меня выжидающий взгляд.

– В караване есть… женщина… На которой я хочу жениться. С ней ее семья, которую она не может бросить, поэтому мы останемся с караваном.

– А, ясно, – понимающе кивает Нарцисса.

– Я пообещал, что женюсь на ней, когда мы доберемся до Форт-Бриджера.

– И вы рассчитывали увидеть здесь что-то вроде Форт-Ларами, в котором можно найти некоторые удобства и отдельную комнату. Мы с Луисом поженились в Форт-Ларами. Наш брак скрепил отец де Смет. Все прошло чудесно. Вы о нем не слышали? Он довольно известен в церковных кругах.

– Нет, мэм.

– Нарцисса, он же, скорее всего, не католик, – ворчит Васкез.

– Нет, сэр, – соглашаюсь я.

– А у вас есть кто-нибудь, кто может провести церемонию? – интересуется Нарцисса.

– Есть.

– Тогда вы просто обязаны пожениться в нашем доме. В гостиной. Я настаиваю. И отдам вам свою комнату на вечер. Раз я не могу помочь вам с повозкой, так хоть с этим помогу.

Васкез, похоже, удивлен, но его жена продолжает говорить:

– Утром Луис уезжает в долину Соленого озера с капитаном Келли. Думаю, мы убедили его, что Бриджер в ближайшее время не вернется, а то и вовсе. Я посплю с детьми. Я часто так делаю, когда Луиса нет дома.

Покосившись на Уайатта, я замечаю, что он покраснел от всех этих обсуждений свадеб и комнат. Я не знаю, что сказать. Моя гордость борется с необходимостью.

– Вы очень добры, мэм, – выручает меня Уайатт. – Но нас довольно много. Весь караван захочет прийти на свадьбу. Будет лучше, если мы проведем ее на улице. Но моя сестра заслуживает чего-нибудь хорошего и красивого. Уверен, она будет благодарна за комнату.

Благослови тебя Господь, Уайатт.

– Что ж, молодой человек, так и быть, – улыбается Нарцисса. – За фортом есть небольшая поляна. Я разбила там сад, хотя урожай еще не скоро. Сейчас там вовсю цветет тысячелистник. Будет красивее, чем в церкви. Завтра на закате. Это самое лучшее время суток. И, мистер Лоури, когда прибудет ваша невеста, приведите ее ко мне.

14. Перерыв

Джон

СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Я ТРАЧУ на то, чтобы заслужить хорошие цены на запас продуктов от Тедди Боулза. У него действительно есть несколько кобыл. Осмотрев их, я сообщаю ему, что одна, скорее всего, уже беременна, несмотря на все старания Боулза, не подпускавшего их к жеребцам. Зато еще у одной как раз течка. Сезон спаривания у кобыл длится от ранней весны до конца лета и делится на несколько циклов. Я рассказываю об этом, чтобы объяснить, что буду делать, но Боулз хочет поскорее приступить.

– Давай заводи его сюда, – говорит он, хлопая в ладоши.

– Осел ее не заинтересует, – предупреждаю я. – Это кобыла. Ей нужен жеребец.

Боулз непонимающе хмурится.

– Но мне нужен мул от этого осла. Уайатт старательно сдерживает смех.

– Я знаю, – говорю я. – Но мне потребуется жеребец, чтобы заинтересовать кобылу.

Я перечисляю, что еще мне потребуется, и договариваюсь, что мы встретимся у забора, разделяющего крытый загон, через час. Не думаю, что я убедил Тедди, но он все же посылает Хави, мексиканского мальчишку-конюха на год-два младше Уайатта, за жеребцом, а сам принимается собирать то, что я назвал. Тем временем мы с Уайаттом отправляемся за Котелком.

– А зачем нужен жеребец? – спрашивает Уайатт.

– Нужно раздразнить кобылу, подготовить ее, чтобы у Котелка появилась возможность сделать свое дело.

– И сколько времени это займет? – интересуется Уайатт.

– Ослы медлительны. И предпочитают ослиц. Залезть на кобылу для них неестественно. И вообще все это неестественно.

– Ого! – удивляется Уайатт.

Я почесываю Котелка между ушей.

– Его придется уговаривать. Упрашивать. Нужно повторять ему: «Она тебе нравится, Котелок. Очень нравится».

Уайатт ухмыляется и снимает шляпу с головы, чтобы смахнуть пыльные прядки, налипшие на лоб.

– И что, его удается уговорить?

– Обычно да, если не слишком на него давить.

Боулз приносит все, что я попросил, и за полчаса я успеваю отвести остальных лошадей в дальний загон и соорудить временные стойла. Каждое состоит из двух параллельных досок, прикрепленных к забору, разделяющему загон. Когда кобыла и жеребец встанут в стойла, они будут смотреть друг на друга, но между ними останется преграда в виде забора.

– Заводи кобылу в стойло, Уайатт, стой рядом с ней и держи чумбур, только не натягивай. – Временное стойло достаточно широко для кобылы, но развернуться в нем она не сможет.

Я поворачиваюсь к Боулзу:

– Приведите жеребца и поставьте напротив нее. Вот так. У нас жеребцов называют красавчиками. Им нужно просто хорошо выглядеть и немного поцеловаться с кобылой.

Боулз велит Хави выполнить мои инструкции, а сам забирается на забор, чтобы удобнее было наблюдать. Кобыла мотает головой, а жеребец покусывает ее за шею, обнажив зубы. Я жду некоторое время, позволяя этому извечному ритуалу идти своим чередом, а потом подвожу Котелка к кобыле сзади. Я даю ему обнюхать лошадь, потереться носом о ее зад, а затем снова отойти в сторону, чтобы все обдумать. Кобыла настолько увлечена жеребцом, что даже не замечает осла.

Мои действия привлекли немало зрителей, в числе которых Васкез и маленький мальчик (видимо, его сын), несколько человек из мормонского лагеря и разношерстная толпа неведомо откуда взявшихся трапперов, индейцев и мексиканцев.

Котелок на пробу поднимается на задние ноги и забирается на кобылу, но тут же слезает и отходит. Зрители вздыхают, а кобыла дергается, тянет морду к жеребцу и немного приседает.

– А ему не помешает, что все вокруг смотрят? – бормочет Уайатт, который по-прежнему держит кобылу за чумбур.

Боулз издает смешок, а я просто качаю головой.

– Терпение, – говорю я.

Целый час мы ждем, пока Котелок решит, что готов. Он то забирается на кобылу, то отступает. И снова. Я его не тороплю. Толпа устает ждать, а Боулз явно начинает сомневаться, что у меня получится, но я ни на кого не обращаю внимания. Наконец после нескольких неудачных попыток кобыла приседает с поднятым хвостом и намокшим задом, впечатленная объектом своего интереса, который красуется перед ней, а Котелок залезает на нее, попадает куда нужно, двигается и уже через тридцать секунд снова отходит. Дело сделано. Те, кто досмотрели до конца, аплодируют, а Боулз торжествующе подбрасывает шляпу в воздух и велит Хави увести жеребца и «отсыпать бедняге лишнюю миску овса».

Отвязав чумбур от кобылы, я выгоняю ее из стойла, надавив ладонью ей на грудь, и она не сопротивляется. Боулз уводит ее, вслух рассуждая о том, какого цвета получится мул. Мы с Уайаттом выбиваем гвозди из досок, чтобы открепить их от забора.

– А когда ваш осел будет готов повторить? – интересуется Васкез, закинув руки поверх забора. – Я никогда не вникал в разведение мулов. Теперь вижу, как много всего не знаю.

Сына с ним уже нет, зато рядом стоит человек с пышными усами и волосами до плеч.

– Завтра. Возможно. Я даже немного удивлен, что он все сделал. Он преодолел почти тысячу миль и очень устал.

– Для осла это и не работа вовсе, – заявляет мужчина с усами. – Так, игра.

Я предпочитаю не спорить. Если все делать правильно, это работа, а если неправильно – это просто жестокость. Мне всегда нравилось направлять природу в нужное мне русло, но я никогда не считал, что могу ее контролировать.

– Джон Лоури, это Джефферсон Джонс, наш кузнец. Говорит, что может помочь вам с повозкой.

Я откладываю доски и пожимаю руку усатому.

– На мормонском тракте есть гребень милях в десяти отсюда. Чертовски крутой. У подножия валяется полдюжины фургонов, – объясняет Джефферсон.

– Полдюжины разбитых фургонов, – вставляет Васкез.

– Да. Но любой фургон собирают из частей. У меня есть своя повозка, можно дотащить до форта все, что мы выберем. Полдня на дорогу туда, полдня обратно, но все, что нужно, мы найдем. Если оси погнуты, я их легко выпрямлю, главное – доставить сюда.

– Я заводчик мулов, а не мастер по ремонту колес и повозок. Сколько времени потребуется, чтобы все собрать? – спрашиваю я.

– Еще день. Я работал на Эри-канале, когда был примерно его возраста. – Он показывает на Уайатта. – Целыми днями чинил повозки. Могу собрать фургон с закрытыми глазами.

– Два дня?

– Один – на то, чтобы все привезти, еще один – на сборку. И все, можете отправляться, – говорит кузнец.

Я перевожу взгляд на Васкеза, не зная, можно ли верить этим обещаниям. Тот пожимает плечами.

– Ничего лучше вы не придумаете, – вздыхает Васкез.

– И что вы хотите за свои услуги? – спрашиваю я, снова поворачиваясь к Джефферсону.

– Вот этого осла.

Уайатт тихо ругается.

– Нет.

– Ну, значит, не так уж вам нужна эта повозка, – усмехается кузнец.

А вот мне не до смеха. Повозка мне нужна, и я не знаю, что мне, черт возьми, делать. Но я скорее готов тащить Наоми до самой Калифорнии на своем горбу, пока мистер Колдуэлл подгоняет меня палкой, чем продать Котелка. Я и так уже отдал одного осла, чтобы продолжить путешествие. Я не могу позволить себе потерять и второго.

– Вы слишком много просите. Предложите другую цену, – отвечаю я.

Кузнец вздыхает, будто перед ним капризный ребенок, и скрещивает руки на груди, похожей на бочку.

– Ну ладно. Осла не отдадите? Тогда я хочу мула. Вон того большого, черного.

Джефферсон показывает на моих животных, стоящих в загоне, но мне даже поворачиваться не надо. Он хочет Самсона. Я вижу, что Уайатт готов возразить. Он закусывает губу и часто моргает, но молчит. В разведении мулов самое тяжелое – это отдавать животных. Помедлив, я киваю. Учитывая, что я покину Форт-Бриджер с повозкой, припасами и женой, один мул – не такая уж высокая цена.

– Значит, договорились? – уточняет Джефферсон.

– Да, договорились. Когда я получу повозку, вы получите мула.

Наоми

Представить, насколько ты грязный и усталый, невозможно, пока не попадешь в чужую чистенькую гостиную. Снаружи дом не производил никакого особенного впечатления. Всего лишь двухэтажное бревенчатое здание, прилепленное сбоку от торгового поста, но внутри совсем другое дело. Пол покрыт ковром, на окнах бархатные занавески, на стенах обои с узором. На потолке, позвякивая, висит хрустальная люстра с двумя рядами свечей.

– Впечатляет, правда? – произносит Нарцисса Васкез, проследив за моим взглядом. Сияющая улыбка окрашивает ее голос теплотой и рисует ямочки на розовых щеках. – В прошлом году через нас проходил караван, и какой-то джентльмен обменял ее на две бутылки виски. Думаю, он был готов даже сам отдать пару бутылок, лишь бы сбыть с рук эту махину. Его жена скончалась вскоре после того, как они прошли Пасифик-Спрингс. Всю дорогу он ругался с ней из-за этой люстры. Но жена очень ею дорожила и отказывалась выбрасывать. – Она вздыхает. – Нам, женщинам, всегда хочется сделать мир ярче, верно? Даже если на каждом шагу приходится ругаться с собственными мужчинами.

– Спасибо, что пригласили нас в свой дом, – слабым голосом говорит мама.

Я знаю, что она изо всех сил сдерживает кашель, а дыхание вырывается из груди с хрипом. Мы обе не смеем двинуться с места, опасаясь что-нибудь запачкать. Стоит мне сделать шаг, и вокруг моих юбок образуется облако пыли.

Как только мы подъехали к форту и поставили фургоны в круг в полумиле от грубых стен, я начала готовиться к плохим новостям. Мы разбили лагерь и отпустили животных пастись, а я все высматривала Джона, ожидая, что нам придется отложить все планы. Но когда он наконец прибыл вместе с Уайаттом и мулами, ему удалось в очередной раз удивить меня. Джон сообщил пастору Кларку, что церемонию будет вести он, и пригласил весь караван присутствовать.

– На закате. За фортом. Миссис Васкез сказала, что будет даже торт! – воскликнул Уайатт.

Затем Джон велел мне идти с ним, захватив зеленое платье. Сказал, что найти мне новое не сумел, но обо всем остальном договорился. Маму он тоже попросил взять с собой. И вот мы стоим в красивой гостиной Нарциссы Васкез, словно два перекати-поля, попавшие в тропический рай.

– Да… Спасибо, что пригласили нас в свой дом, – повторяю я вслед за мамой как попугай.

У меня в горле стоит огромный ком. Я хочу выйти замуж за Джона. Я хочу этого больше всего на свете, но я вся грязи, валюсь с ног от усталости и впервые в жизни остро осознаю все свои недостатки.

– Для меня это большая честь и удовольствие. Мне здесь бывает одиноко, – признается Нарцисса.

Все в ней очаровательно – платье, прическа, фигура, улыбка, – и мне остается лишь смотреть на нее в растерянном восхищении. Она складывает ладони вместе и улыбается так, будто приготовила чудесный сюрприз.

– Итак. Следуйте за мной. Мы подогрели воду для ванны. Мужчины могут помыться и в ручье, но невеста заслуживает чего-то особенного. Как и ее мать.

Мама тут же качает головой. Ей не во что переодеться, а на руках у нее спит Ульф.

– Ох нет! Мы не можем…

– Можете, – настаивает Нарцисса. – Я подержу малыша. У меня есть множество платьев, выберете любое. Я немного коротышка, но без фижмы под юбкой подол будет длиннее. Есть одно, которое, по-моему, особенно хорошо подойдет. Я носила его, когда ждала младшего. Оно попросторнее.

Мама смотрит на нее разинув рот.

– А вы, Наоми, будете отлично смотреться в этом зеленом платье. Оно подходит под цвет глаз. Вы такая высокая и стройная. У меня есть немного кружева, можно будет обернуть вокруг шеи, если захотите. Или просто возьмете одно из моих платьев. Может, вам что-нибудь понравится.

Мы послушно следуем за ней, стараясь ни к чему не прикасаться. Она ведет нас в кухню, где мексиканка уже наполняет большую чугунную ванну горячей водой, от которой поднимается пар. Она несколько раз проводит рукой по воде, перемешивая горячую и холодную, и наконец одобрительно кивает. На столе стоят подносы с пирожными, покрытыми белой глазурью. Их так и хочется попробовать. В животе у меня начинает урчать, и Нарцисса подмигивает мне:

– Пирожные подождут до свадьбы. Но Мария приготовила для вас хлеб и масло. Еще есть сушеные яблоки и абрикосы. И сыр. Пожалуйста, угощайтесь.

– Но… – пытается возразить мама.

Я знаю, она беспокоится о мальчиках и о том, что они останутся голодными, пока мы объедаемся хлебом, сыром и абрикосами.

– Мы пока выйдем, чтобы вы помылись. Давайте мне малыша, – говорит Нарцисса, протягивая руки к Ульфу.

Ее энтузиазм заставляет маму умолкнуть, и она передает Ульфа Нарциссе. Та одаривает нас еще одной сияющей улыбкой и выплывает из кухни в сопровождении Марии. После их ухода мы с мамой несколько секунд изумленно молчим. А потом начинаем смеяться. Мы смеемся, схватившись за живот, смеемся, даже когда мама начинает кашлять, смеемся до слез. А потом еще немного плачем. Уже второй раз меньше чем за неделю к нам проявляют доброту незнакомые люди.

– Иди мыться первой, Наоми. Пусть тебе достанется вода почище, – настаивает мама, и я снова плачу, тронутая ее заботой.

Она пододвигает стул, как бывало, когда я, еще совсем маленькая, мылась в ванне субботним вечером. Я всегда мылась первой, до братьев, потому что от их мальчишеской грязи вода становилась мутной. Мама поливает мне голову, чтобы смыть мыло. Оно пахнет розой, и меня снова переполняет благодарность. Когда наступает очередь мамы, я точно так же помогаю ей, ополаскивая из кружки ее намыленные волосы, пока среди блестящих каштановых прядей не остается ничего лишнего, кроме серебристой седины.

– Однажды мои волосы станут такими же, – тихо говорю я, проводя по ним ладонью, чтобы согнать воду.

– Да. Но у тебя еще целая жизнь впереди. А сегодня тебя ждет новое начало.

Пока мы заканчиваем с мытьем, к нам заглядывает Мария, забирает нашу грязную одежду и оставляет выглаженные панталоны и нижние рубашки. Мы снова начинаем смеяться от восторга.

* * *

Сидеть негде, поэтому все стоят плотным полукругом на поляне, усыпанной цветами и окруженной деревьями. Уэбб пришел босиком. Он обходится без обуви с самого перехода через Биг-Блю. Его ступни стали жестче, чем лошадиные копыта, и насквозь пропитались грязью, но папа заставил его причесаться, а щеки у него до сих пор розовые от холодной воды из ручья. Мама постоянно латает дыры в его одежде, из-за чего он все больше и больше напоминает лоскутное одеяло. Как и все остальные: Уайатт, Уоррен, Уилл и папа. Они очень старались привести себя в порядок, это заметно, но долгий путь на всех оставил след.

Остальные семейства из нашего каравана тоже собрались здесь. Все в пыльной одежде, но с чистыми лицами. Эбботт, Джеб, Лидия и Адам, Элси и Гомер – все они улыбаются, будто я им родня. Даже мистер Колдуэлл пришел. Его седые волосы аккуратно разглажены над красным от солнца лбом, а Эмельда уже плачет. Горе и радость – сложные чувства. Любовь и потеря тоже, и я знаю, что слезы не всегда означают то, что кажется на первый взгляд. Я улыбаюсь, когда прохожу мимо нее, опираясь на мамину руку, и она улыбается мне в ответ дрожащими губами.

Нарцисса велела нам выйти в самую последнюю минуту. Она руководит торжеством точно так же, как руководила всем, что происходило сегодня. Папа тоже плачет, но смотрит он не на меня. Его взгляд устремлен на маму, одетую в лавандовое платье Нарциссы. Оно немного коротко ей в рукавах и узковато в плечах, но она вновь стала похожа на юную девушку. Ее волосы собраны на затылке, а спереди обрамляют лицо плавными волнами. Нарцисса дала нам обеим по букету белых цветов. Она сказала, что это тысячелистник. Такие же цветы растут по всей поляне.

Я стараюсь не смотреть на Джона. Я знаю, что он здесь и ждет меня. Уголком глаза я вижу, что он стоит рядом с пастором Кларком напротив всех гостей. Я боюсь, что если посмотрю на него, то не смогу держать себя в руках. Меня переполняют чувства, но я не хочу делиться ими ни с кем, кроме него. Я вдруг понимаю, почему он так скрытен, почему прячет все в себе. Потому что, если дать волю чувствам, они перестают тебе принадлежать. А я и так весь день плачу и чувствую себя потерянной.

Я решила не надевать зеленое платье. Мама сказала, что сегодня меня ждет новое начало, а когда я увидела желтое платье Нарциссы, то не смогла не улыбнуться. Желтое, как в день нашей первой встречи. Нельзя сказать, что оно роскошное, но ничего красивее я в жизни не носила. Пышная юбка немного коротковата, зато лиф с круглым вырезом сидит на мне идеально, а рукава по локоть, украшенные кружевом по краям, подходят к рукам любой длины. Все это время я берегла мокасины из оленьей кожи, которые купил мне Джон в Форт-Ларами, и вот теперь наконец они тоже на мне.

Пастор Кларк повязал на шею черный платок и надел красивый черный сюртук поверх потрепанных брюк. Но я не могу оторвать глаз от сапог Джона. Он так начистил их, что они блестят не хуже его черных волос, которые успели сильно отрасти. Джон пригладил их, и сзади они достают до воротника его новой рубашки, накрахмаленной и чистой, как и брюки. Он закатал рукава, открыв сильные предплечья, такие же смуглые, как шея, подбородок и переносица. Я смотрю куда угодно, только не ему в глаза, и лишь в последнее мгновение встречаюсь с ним взглядом.

Джон не улыбается. Даже не дышит. Но потом его грудь поднимается и опускается от глубокого вдоха и выдоха, и он смотрит на меня сияющими глазами. Я больше не чувствую себя потерянной и снова становлюсь собой. Уверенной в себе. Решительной. Твердой. Я улыбаюсь ему, как в день нашей первой встречи, когда я сидела на бочке посреди улицы в Сент-Джо. Я уже тогда все поняла.

– Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть, – произносит пастор Кларк, и я чувствую, как эти слова отзываются в глубине моей души.

Священник зачитывает наши клятвы, а мы повторяем слова за ним.

– Я беру тебя в мужья, Джон.

– Я беру тебя в жены, Наоми.

– Чтобы быть вместе в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, чтобы любить и беречь тебя, пока смерть не разлучит нас.

Джон

Она сидит за столиком в углу комнаты четы Васкез. Рядом дрожит пламя свечи. Наоми одета в мою рубашку. Рукава закатаны, чтобы не мешались, а нижний край доходит ей почти до колен, обнажая бледные ноги. Это не самая удобная рубашка. Она новая и колючая, и мне не терпелось ее снять, но на ней она смотрится красиво. Длинные спутанные волосы спадают на спину Наоми. Она вся соткана из изящных теней, порожденных дрожащим огоньком. Я смотрю на нее из-под полуприкрытых век.

– Ты прекрасна, – шепчу я.

– Ты говоришь это только на грани смерти или в полусне, – отзывается она, не отрывая взгляда от карандаша, но ее губы изгибаются в улыбке.

– Но я постоянно так думаю.

– Прости, если разбудила, – вздыхает она.

Но я только рад. Поспать еще успею.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Рисую подарок для миссис Васкез. В благодарность ей. Портрет. У нее чудесная улыбка.

– Ты в моей рубашке.

– Ее было проще надеть, чем платье.

– И снять тоже проще.

– Да.

Снова улыбка.

– Ты вообще спала, Наоми?

– Я была слишком счастлива. Не хотела тратить время на сон. Если не спать, то ночь покажется длиннее.

Она наконец переводит на меня взгляд, полный такого же волнения, какое я видел на нашей свадьбе.

– Иди ко мне, – зову я.

Наоми делает еще пару штрихов, а затем встает, как послушная жена, со свечой в одной руке и листком бумаги в другой, и забирается в постель, прижимая замерзшие ступни к моим ногам.

– Я еще вот это нарисовала, – шепчет она. – Свадебный подарок для мужа.

Чистые темные линии изображают наши переплетенные тела. Моя голова склоняется над ее, мои руки обвивают ее обнаженную спину, изгиб бедер.

– Не знаю, правда ли мы так выглядим со стороны или это просто то, что я чувствую. Хочу навсегда запомнить этот день, – говорит Наоми.

Я забираю у нее свечу и рисунок, снимаю с нее свою рубашку и клянусь сделать все, чтобы мы не забыли свою свадьбу. Я целую ее, она с жаром отвечает на поцелуй, но потом отстраняется, чтобы сделать рваный вдох, обхватывает мое лицо руками и гладит мои губы подушечками больших пальцев. Меня переполняет любовь, такая неистовая и необъяснимая, что мне приходится отвести взгляд. Я поворачиваю голову и целую ее ладонь.

– Я не хочу уезжать без тебя завтра, – шепчет она.

Я рассказал ей, что рассчитываю собрать повозку, и мы договорились, что утром караван уйдет, оставив меня и Уайатта.

– Ты же знаешь, что я скажу? – бормочу я.

– Да. Ты скажешь, что это всего на несколько дней. – Она замолкает на несколько мгновений. – И как ты думаешь, что я отвечу?

– Ты ответишь, что нам не нужна повозка, что мы можем просто продолжить путь как раньше.

– Вот именно, – тихо говорит она, положив голову на мою руку.

Ее глаза смотрят с мольбой, а губы яркие и зацелованные.

– Но если мы продолжим путь без повозки, я не смогу делать вот так. – Я целую ее сосок. – И так. – Целую второй. – Нам придется снова ждать и держаться на расстоянии друг от друга.

– Я не смогу, – стонет она.

– Я знаю, – смеюсь я. – И что ты скажешь теперь?

– Нам нужна своя повозка, – сдается она, и я снова не могу сдержать смеха.

– Да, нам нужна своя повозка, – повторяю я, уткнувшись в изгиб ее шеи, потираясь носом, пробуя на вкус ее кожу.

Ее сердце начинает биться быстрее, а рука скользит по моей груди… по бедру… и ложится на поясницу, притягивая меня ближе. А потом ее губы соединяются с моими, а тело оказывается под моим телом, мягкая плоть, острые углы и прекрасные изгибы, и мы оба забываем о том, чего не высказали.

* * *

Утром я оставляю Тедди Боулзу письмо, опасаясь, что в скором времени мне будет уже не до того. Он уверяет меня, что в ближайшие дни кто-нибудь отправится на восток. У него накопилось уже два холщовых мешка с письмами переселенцев. На этот раз я решаю написать два отдельных письма. У меня нет ни времени, ни лишней бумаги. Я нацарапываю несколько строк, сообщая отцу и Дженни, что я здоров, с мулами все хорошо и, кстати, я теперь женатый человек. У меня не вышло бы сообщить эту новость как-то более изящно на таком маленьком клочке бумаги, так что я даже не пытаюсь. Мои слова звучат сдержанно и холодно, пожалуй даже примитивно, и я морщусь, глядя на неловкие строки. Но мой талант к языкам не распространяется на письменную речь, и я заканчиваю так:

Ее зовут Наоми Мэй. Ты один раз видел ее, отец. Ее семья путешествует с караваном, и мы останемся с ними до конца пути. Дженни будет рада узнать, что наш брак скрепил пастор, на церемонии прозвучало Священное Писание и церковные гимны. Наоми прекрасная женщина, и я люблю ее. Еще я нашел Ану. Она теперь жена шошонского вождя, и у нее чудесная маленькая дочка. Ана благодарна вам обоим. И я тоже. В следующий раз напишу, когда доберусь до Калифорнии.

Ваш сын

Джон Лоури

15. Шип-Рок

Джон

У ПОДНОЖИЯ ХОЛМА ЛЕЖИТ немало фургонов, все поломанные и подпорченные, но в разной степени: отвалившиеся колеса, дырявая холстина, гнилые дышла и погнутые оси. Я молча, руки в боки, смотрю на все это, охваченный таким же отчаянием, как когда впервые увидел форт.

– Не беспокойтесь, Лоури. Если вы останетесь без повозки, я останусь без мула. Мы выберем лучшие детали, – говорит Джефферсон и начинает спускаться с холма, упираясь каблуками сапог в глинистый склон.

Мне никогда в жизни не доводилось собирать повозку, так что я не знаю, сумею ли определить, что можно брать, а что нет, но я спускаюсь на дно оврага, готовый научиться всему, что нужно. Джефферсон начинает копаться в обломках, кряхтя и отбрасывая фрагмент за фрагментом, пока наконец не объявляет, что одна из повозок – это настоящая золотая жила.

– Козлы целы, гнили нет. Внизу, похоже, тоже все сохранилось: все штыри и пластины… И дрога вроде хорошая. Похоже, тормоз сломался. Это я могу починить, сделаю новые тормозные колодки. – Он забрался под повозку, чтобы рассмотреть механизм. – Нужно будет найти дуги для крыши и новую холстину – с этим нам поможет Тедди.

Я перебираю обломки и нахожу дюжину дуг, а Джефферсон тем временем обнаруживает два непогнутых и нетреснувших колеса от других повозок.

– Ничего, что потертые, мы их как следует смажем. Может, заменим некоторые спицы. Ступицы на месте, оси тоже, а вот на этом сохранился даже счетчик миль. Сам я таким не пользовался, но может пригодиться.

Джефферсон с удовольствием копается в обломках и ходит по дну оврага еще около часа, бормоча что-то про дегтярки и кормушки, прежде чем объявляет, что можно возвращаться. С помощью моих мулов и нескольких цепей мы начинаем катить повозку наверх. Уайатт ждет наверху, а мы с Джефферсоном поднимаемся вместе с ней. На полпути цепь соскальзывает, и вся эта «золотая жила» скатывается обратно, по пути потеряв еще одно колесо.

– Ничего страшного, – кричит Джефферсон. – Это я починю.

Еще через час нам удается затащить повозку наверх, и Джефферсон решает, что починить колеса и укрепить лопнувший тормоз прямо здесь будет проще, чем разбирать все и тащить по частям до форта.

– Если сделать так, потратим меньше времени.

Он принимается за дело и лишь потом понимает, что у него нет с собой нужных инструментов. Приходится все же разобрать повозку – открутить колеса и снять кузов, – чтобы сложить все в фургон Джефферсона.

На это уходит целый день. Мы въезжаем в Форт-Бриджер через час после заката и через пятнадцать часов после того, как Эбботт с караваном отправился в путь. Джефферсон предупреждал, что на то, чтобы съездить за повозкой, уйдет день, так что мы не отстаем от расписания, но моя вера в него пошатнулась. Похоже, что тревога, скользкая, как клубок змей, будет всякий раз сворачиваться у меня внутри, когда рядом нет Наоми. Я уже почти привык к этому ощущению, но змеи становятся тяжелее и беспокойнее, когда приходится зависеть от кого-то другого. И сейчас этот кто-то – Джефферсон Джонс.

– Завтра будем работать весь день. Не волнуйся, – успокаивает меня Уайатт, когда мы расстилаем лежанки, чтобы немного поспать. – И с твоими мулами мы сможем двигаться намного быстрее, чем караван. Даже если отстанем на три дня, все равно догоним их еще до поворота. Ты же слышал, что сказал Эбботт. На северо-запад до Сода-Спрингс, потом свернуть налево у Шип-Рок, и дорога везде неплохая. А там мы уже успеем их догнать.

Наоми

Когда мы добираемся до Смитс-Форк в двух днях пути от Форт-Бриджера, там нас ждет мост, построенный в прошлом году какими-то трудолюбивыми путешественниками. Перейти по мосту намного проще, чем разгружать фургоны и переправляться вброд по пояс в воде, но Плуту и Тюфяку все это не нравится, как и остальным мулам в караване. Уэбб успел кое-чему научиться у Джона, так что он показывает животным, что делать, широко раскинув короткие ручки и расхаживая взад-вперед по мосту, чтобы убедить мулов последовать за ним. На берегу много свежей травы, но такие тучи комаров, что животные не могут спокойно поесть, как и мы сами, так что Эбботт принимает решение двигаться дальше.

– Тут не заблудишься, мисс Наоми. Очень скоро он нас нагонит. А разбивать здесь лагерь бесполезно. Никто не сможет отдохнуть, – объясняет он, и все соглашаются.

Я отрываю длинный лоскут от подола своего заношенного и заляпанного желтого платья, привязываю к дереву возле колеи и оставляю записку на гвоздике, вбитом в ствол:

Джон и Уайатт!

Мы пошли дальше. Все здоровы. Слишком много комаров. Направляемся к Сода-Спрингс.

С любовью,

Наоми

Мы двигаемся почти всю ночь при свете луны и на следующий день доходим до притока Томас-Форк, надеясь, что нас ждут сон, трава и вода и все это без комаров. Мы двигаемся на север вдоль Бэр-Ривер, и долина полна густой зелени, но нас постоянно донимают насекомые. Сразу за Томас-Форк на нас налетает туча саранчи, и все идут, накрыв головы одеялами, время от времени вскрикивая и стряхивая с себя насекомых. Мулам саранча нравится еще меньше, чем мост, и они бьют копытами и дергают боками, пытаясь избавиться от налетевшего роя. Волы просто опускают головы и упрямо шагают вперед, размахивая хвостами, которые напоминают маятники.

Элси Бингам боится ехать в фургоне. Роды могут начаться в любой день, и она не хочет, чтобы отошли воды. В последнее время она ехала на Тюфяке, у которого самый плавный шаг, но из-за саранчи мулы постоянно дергаются, поэтому она бредет рядом с нами, страдая больше остальных.

Уже шесть дней прошло с тех пор, как мы покинули форт. Все эти дни я молюсь, постоянно оглядываясь. Мы доходим до родников Сода-Спрингс, вода в которых булькает, будто кипит, хотя на самом деле она холодная. В одном месте вода периодически выстреливает в воздух столбом с громким ревом и свистом, так что источник видно и слышно издалека. Несколько человек решают развлечься, бросая в источник предметы разной тяжести и размера, желая посмотреть, подбросит ли их в воздух. Джеб Колдуэлл кладет на него седло, рассчитывая прокатиться на водяном столбе, но парнишку мгновенно опрокидывает струей. Он остается цел, но Эмельда очень сердится. Вода здесь странная на вкус, но не то чтобы неприятная. Она шипит и булькает во рту, и Эбботт говорит, что ее можно пить.

– Такой странный вкус у нее из-за минералов. Некоторым даже нравится. Говорят, полезно для желудка.

Через четыре мили после источников горная цепь, растянувшаяся прямо перед нами, вдруг обрывается, и Бэр-Ривер, вдоль которой мы шли уже много миль, резко огибает последнюю скалу и поворачивает в обратном направлении. Мы добрались до Шип-Рок, где нас ждет еще одна развилка. Дорога делится на две: одна идет на север к Форт-Холлу и Орегонскому пути, а вторая дорога, более старая, – прямиком на запад, в Калифорнию.

– Сейчас всего лишь полдень, но давайте остановимся и разобьем лагерь, – говорит Эбботт. – Нас ждут сто тридцать две мили сухой, трудной дороги, так что сегодня дадим животным отдохнуть и набраться сил. Готовьтесь выходить рано утром.

– Мы обещали Уайатту и Джону, что дождемся их у Шип-Рок, – возражаю я, стараясь держать себя в руках.

– Я сказал Джону, что мы свернем у Шип-Рок, – мягко отвечает Эбботт. – Но он знает, что ждать мы не можем.

– А если он вовсе не придет? – встревает мистер Колдуэлл. – Тогда получится, что мы ждали впустую.

– Он придет, – успокаивает Эбботт, похлопывая меня по плечу. – Не сомневайся. Вот увидишь, к утру будет здесь, помяни мое слово.

Но Джон не появляется, и караван выходит через несколько часов после рассвета. Наши животные напоены и сыты, бочки наполнены водой, а дорога уже ждет. Я оставляю на дереве еще одну записку с желтым лоскутом. Я стараюсь не поддаваться сомнениям, но даже мама начала задумываться.

– Они позаботятся друг о друге, – говорит она, – как в прошлый раз.

Я киваю и заставляю себя дышать ровнее, чтобы сдержать слезы. Мы не говорим об этом. Мы не озвучиваем свои страхи и предположения о том, что их могло задержать, но я знаю, что мамина голова тоже полна мрачных мыслей, и она, как и я, часто шепчет молитвы.

Ко всему прочему, у меня начались месячные. Кровь пропитывает панталоны, бедра трутся друг о друга, а поддерживать чистоту невозможно. Я говорю себе, что отсутствие Джона мне только на руку. Может, когда он вернется, все уже закончится и мне не нужно будет беспокоиться о нашей близости.

Мы проходим десять миль мимо кустиков шалфея и вулканических камней, прежде чем Эбботт трубит в рог и сворачивает с дороги в поисках родника, который непременно должен быть где-то рядом. Мы уже начинаем строить повозки вокруг жалкого клочка зелени в паре миль от дороги, когда папин фургон налетает на камень, и колесо ломается, а Элси Бингам, сидящая на Тюфяке, говорит, что вот-вот родит.

– Я не могу ехать дальше, – стонет она. – Мне нужно спуститься.

У нее начались схватки, и она боится упасть с мула. Мы с мамой помогаем ей спешиться и прийти в себя.

– Может, еще не скоро, Элси, – успокаивает ее мама. – У тебя первый ребенок, ты же слышала, как бывает. Лучше всего тебе сейчас отдохнуть, пока повозки остановились, а схватки еще редкие.

– Ладно, – кивает Элси. – Но… Если он не родится за ночь… вы останетесь со мной утром? Я знаю, что нужно идти дальше, но не уверена, что смогу.

– Уже темнеет, а у нас сломалось колесо, – говорит мама с легкой улыбкой. – Так что мы никуда не денемся.

– Что ж, слава богу, что колеса иногда ломаются, – вздыхает Элси.

– Мы с мамой тебя не бросим, – соглашаюсь я.

Я лишь надеюсь, что Джон и Уайатт не пройдут мимо. Они ведь не знают, что мы свернули.

Джон

Когда мулы начинаются шевелить ушами и водить носами, я выпрямляюсь на неудобных деревянных козлах и вглядываюсь в горизонт. Я весь день на него смотрю. Мы двигаемся на запад, солнце стоит высоко, а в воздухе висит пыль, поэтому дорогу плохо видно. Сегодня мы должны догнать караван, и внезапный интерес, проявленный мулами, заставляет мое сердце биться в предвкушении. Утром мы проехали Шип-Рок, и я нашел оставленный Наоми желтый лоскут и записку, прибитую к дереву. Она поставила дату и время выхода – вчерашнее утро, так что они должны быть уже близко.

– Ты что-нибудь видишь, Джон? – спрашивает Уайатт, жмурясь от солнца и сжимая зубы, на которых скрипит пыль. Он сидит на козлах рядом со мной, держа в руке ружье, как будто мы едем в почтовой карете.

– Нет, – качаю головой я. – Ничего не вижу. Но, кажется, мулы чуют, что Плут и Тюфяк где-то поблизости.

– Я думал, мы догоним их раньше, – говорит Уайатт. – Они ушли дальше, чем я ожидал.

Мы опаздываем. На несколько дней. Джефферсон Джонс выполнил обещание, но это заняло столько времени, что я уже готов был его убить. Он потратил целый день на возню в мастерской, потом еще целый день собирал повозку, пока не сообразил, что ему не хватает детали. Мы снова поехали к оврагу, где кузнец еще немного покопался, пока не нашел что искал, и так мы потеряли еще полдня. Под конец четвертого дня я сказал, что утром уеду и заберу мулов – всех до единого, – хоть с повозкой, хоть без нее. Джефферсон разозлился и от злости всерьез принялся за дело, так что к рассвету фургон был готов, а припасы погружены. Самсона я оставил себе, отдав вместо него Гуса, и кузнец не стал спорить. Я запряг остальных мулов, а Котелка и саврасого привязал по двум сторонам повозки.

Всю дорогу мы гнали изо всех сил, отдыхая лишь в самые темные ночные часы и вставая засветло. Мулы справляются, повозка до сих пор цела, а Уайатт бодр и весел. А вот я не справляюсь и совсем не весел, и, если бы не записки и лоскуты на деревьях, сообщавшие мне, что все в порядке, я бы, наверное, чувствовал себя хуже в сто раз.

– Они, возможно, еще далеко, – предупреждаю я. – Мулы чувствительны. Обычно они чуют все намного раньше остальных. Мы постепенно нагоняем караван и сейчас проходим через места, где он был совсем недавно. Может быть, в этом дело.

Но я даю мулам волю, позволяя им самим выбирать темп. Копыта шаг за шагом сокращают расстояние, и я крепче сжимаю вожжи, чувствуя, что животным не терпится пуститься в погоню. Когда они сами начинают замедлять ход, а потом и вовсе останавливаются, тяжело дыша в поднявшемся облаке пыли, я продолжаю сидеть на козлах, дожидаясь, пока все уляжется. Я окидываю взглядом окружающий нас простор, кустарники и скальные выступы, высматривая цепочку белых холщовых крыш на фоне приглушенных зеленых и коричневых оттенков августа. Но нас окружают лишь жара и безмолвие, и никого вокруг.

– Из-за пыли не разберешь, но тебе не кажется, что вон там дым? – спрашивает Уайатт, показывая на сероватое облако, поднимающееся справа от нас. Оно довольно далеко, так что невозможно понять, что горит. – По-моему, да. – Он втягивает носом воздух. – Чувствуешь запах?

Я чувствую, но мое внимание привлекает вовсе не гарь. Прямо перед столбом дыма можно разглядеть две фигурки, крошечные, не больше веснушек на носу Наоми. Я всматриваясь, не понимая, что передо мной. Путешественники не раз принимали здешние редкие деревья за людей. Мулы начинают бить копытами и плясать на месте, зато саврасый стоит неподвижно, подняв голову и глядя в ту же сторону, что и я.

– Тише, мулы. Тише, – успокаиваю я их.

Уши животных прижаты к голове, как будто они почуяли волка у водопоя и не знают, готовы ли рискнуть и подойти к воде.

– Пошли, – говорю я, встряхивая вожжи.

Они начинают двигаться, сворачивая с дороги и пробираясь между камней и шалфея к другой колее. Эти следы далеко не такие глубокие и отчетливые, как основные, но они ведут прямо к крошечным силуэтам в отдалении.

Уайатт молча сидит рядом со мной, и я благодарен ему за это молчание. У меня самого множество вопросов и совсем нет ответов. Я знаю лишь, что если мулы идут вперед и не упираются, значит, прямо сейчас нам не грозит никакая опасность. Они прибавляют шаг, фыркая и натягивая вожжи, но я придерживаю их, помня о колесах, которые могут сломаться. Сейчас мне не до ремонта. Через несколько минут фигуры становятся отчетливее.

– Джон, по-моему… По-моему, это Уилл и Уэбб.

Я забываю о хрупкости повозки и неудобных козлах и перестаю сдерживать мулов. Уайатт сжимает в одной руке ружье, а второй держится за сиденье.

– Где же весь караван? – спрашивает он, перекрикивая скрип колес. – Где, черт возьми, все фургоны?

Две фигурки начинают бежать нам навстречу, быстро двигая руками и ногами. Лохматые кудряшки подпрыгивают у них на голове. Мальчишки тоже нас увидели. Оба без шляп – впрочем, Уэбб и так всегда без нее, – и совсем одни. Кажется, будто между нами пролегли тысячи миль, и меня переполняет страх. На мгновение все замедляется, а звуки исчезают, и я слышу только стук собственного сердца. Потом я останавливаю мулов, спрыгиваю с козел с ружьем и флягой в руках и бегу по неровной земле навстречу новостям, которые боюсь услышать. Уилл падает прямо передо мной, а Уэбб обхватывает меня за ноги. Я обнимаю его, а Уайатт пытается поднять Уилла, но у того снова подкашиваются ноги, и Уайатт опускается на колени рядом с ним.

– Уилл? – говорит он, приобняв брата. – Уилл, что случилось? Где караван?

– Я н-не знаю. Они ушли б-без нас, – произносит тот, заикаясь. – У папы сломалось колесо, а у миссис Бингам н-начались роды. – Он начинает трястись всем телом.

Я даю ему немного воды и Уэббу тоже, хотя тот плачет и едва может сделать глоток. Потом они рассказывают нам все остальное.

– Индейцы, – говорит Уилл. – Я у-убил одного. Я не нарочно. А потом они убили папу и У-Уоррена. И мистера Б-Б-Бингама. И сс-сожгли п-п-повозки. Их больше нет. И мамы т-т-тоже нет.

– Мы спрятались за камнями, – в слезах перебивает его Уэбб. – Мы сидели там долго-долго, а повозки горели. Уилл меня не выпускал. Он лег на меня и зажал мне рот. Я бы их убил! Я бы спас Наоми!

Каждый вдох обжигает мне горло и грудь, но я все же задаю вопрос:

– Где она? Что случилось с Наоми?

Уайатт упрямо мотает головой, решительно отказываясь верить в услышанное, но из его глаз льются слезы. Уилл тоже расплакался, и мне отвечает Уэбб.

– Они забрали Наоми, – всхлипывает он, поднимая на меня глаза, полные горя. – Они ее увели.

* * *

Проехав еще около мили по неровной колее, я снова останавливаю повозку и велю мальчикам ждать меня внутри. Один из фургонов уже превратился в дымящиеся угли. Второй сожжен лишь частично, как будто огонь так и не разгорелся. С дуг свисают покрытые пеплом лоскуты холстины.

– Может, они не умерли, – не сдается Уэбб.

В его глазах еще теплится надежда пополам со страхом. Но Уилл точно знает.

– Они умерли, Уэбб, – шепчет он, закрыв лицо руками.

Уайатт хочет пойти со мной, но я угрожаю, что свяжу его, если он попробует высунуть нос из повозки.

– Оставайся здесь с Уэббом и Уиллом. И не смей выходить, вы все не смейте, пока я за вами не вернусь.

Уайатт сжимает ружье, его пыльное лицо исчерчено дорожками от слез, но подбородок упрямо выпячен, будто он готовиться спорить.

– Оставайся здесь, – повторяю я, глядя ему в глаза.

Он коротко кивает, сильнее стискивая ружье, и я отворачиваюсь, прихватив свое. Оно мне не понадобится, но я все равно беру его с собой. Я подхожу и осматриваю место происшествия. Две повозки, одна обгорела, другая превратилась в гору углей. Волов забирать не стали. Они, ничуть не пострадавшие, толпятся у водопоя. Когда я приближаюсь, они поднимают головы и смотрят на меня, а я – на тела, которые лежат поодаль.

Макушка Уильяма Мэя превратилась в открытую пузырящуюся рану. Кровь залила землю между ним и Уорреном, распластанным лицом вниз с раскинутыми возле головы отца ногами. Гомер Бингам лежит спиной к остальным с вытянутыми вперед руками, будто он, хватаясь за землю, пытался дотянуться до чего-то. Может, он силился добраться до жены, но не прополз и фута, прежде чем его убийца снял с него скальп.

Меня поражает такая унизительная смерть. Не просто сам факт смерти. Мне доводилось видеть смерть, но не такую, и глубокий, невыразимый стыд переполняет мою грудь. Такую смерть я понять не могу. Мне ничего не остается, кроме как вернуть им хоть толику достоинства и скрыть их от глаз мальчишек, ждущих в моей повозке. Смочив платок водой, я, как могу, стираю большую часть крови с их лиц и прикрываю шляпами запекшуюся кровь на их головах. А затем готовлюсь увидеть остальное.

Повозка семейства Мэй пострадала меньше, хотя холщовая крыша обгорела, а кузов обуглился. Я догадываюсь, что это фургон Уильяма, потому что у него не хватает колеса. Внутри я нахожу почерневшие припасы и покрытые копотью одеяла, но больше ничего. Ремни, державшие кормушку и бочку с водой, расплавились и порвались, и весь груз вывалился на землю. Бочка укатилась к дымящимся останкам второй повозки. От фургона Бингамов не осталось ничего, кроме обугленного остова, из которого торчит одна-единственная ивовая ветка. Только чугунный котелок, совсем не пострадав, торчит посреди неясной кучи углей, от которой исходят жар и едкий запах. Я заставляю себя подойти ближе.

От них мало что осталось: ни волос, ни формы, ни клочка кожи. Я не могу сказать, кто есть кто и как они умерли. Я вижу лишь обуглившиеся остатки двух тел, присыпанные пеплом, лежащие рядом и прикрытые небольшим обломком фургона, который упал на них. Мое горло сжимается от боли, сердце колотится, а руки не слушаются. Я отворачиваюсь и стараюсь выровнять дыхание. Я не знаю, что мне делать.

Уинифред. Уильям. Уоррен. Бингамы. Мальчики. Наоми.

– Аака'а, – со стоном выдыхаю я. – Наоми.

Я не знаю, где она. Не знаю, как найти ее, и не могу бросить семейство Мэй. Ни мальчишек, ни их погибших родных. Наших родных. Они и мои тоже. Это семья Наоми. А я обещал Уильяму, что позабочусь о них.

Я беспомощно озираюсь в поисках какой-нибудь подсказки. Инструменты Уильяма разбросаны возле колеса, которое он чинил, и я вдруг понимаю, что нужно сделать. Я только что потратил целую неделю, собирая фургон, поэтому хватаю нужные инструменты, забираюсь под уцелевшую повозку и выкручиваю болты, которые соединяют кузов с основой. Убрав их, я сталкиваю кузов с рамы, вываливая на землю обгоревшие припасы и остальное содержимое. Потом я переваливаю кузов к останкам второй повозки. Мне нужно в чем-то их всех похоронить. Земля твердая, а у меня мало времени. Одного за другим я оттаскиваю троих мужчин к останкам женщин, а потом накрываю всех перевернутым кузовом. Выглядит так, будто среди камней и кустов стоит стол, но главное, что смерть спрятана и все самое жуткое скрыто от глаз. Я иду за мальчишками.

Мне приходится подтвердить то, что Уилл уже и так знает. Уэбб тоже, хотя, полагаю, Уилл защитил его от самых жутких подробностей. Не знаю, сколько им пришлось прятаться за камнями, прежде чем они решили выбраться и отправиться искать помощи, но, вероятно, долго, раз повозка Бингамов успела сгореть.

– Я не знаю, сколько прошло времени, – отвечает Уилл, когда я задаю вопрос. – Но когда это случилось, было едва за полдень.

Сейчас дело идет к четырем.

– Надо найти Наоми и малыша Ульфа, Джон, – всхлипывает Уэбб.

– Я знаю. И я их найду. Но сейчас мне нужна ваша помощь.

Мы заваливаем перевернутый кузов булыжниками, чтобы лучше его придавить, а потом обкладываем со всех сторон, превращая его в каменный памятник. Из оставшихся обломков я сооружаю крест и вгоняю поглубже в землю, чтобы он не упал.

– Нужно что-нибудь сказать или спеть, – говорит Уайатт.

Его челюсти сжаты, а лицо окаменело. Он никак не может поверить в случившееся. Хорошо, что хотя бы ему не пришлось видеть то, что видели братья.

– Мы не можем петь без мамы, – возражает Уэбб, и его лицо снова морщится.

– Я могу спеть, – отвечает Уилл.

Его губы дрожат, но плечи расправлены. Он поет знакомый мне гимн, который иногда пела Дженни, о благодати и сладких звуках. Голос Уилла звучит чисто и ровно, как у матери, но на третьей строфе он начинает плакать, так что Уайатт и Уэбб помогают ему допеть. Я петь не умею, поэтому просто произношу слова вместе с ними:

Господь мне милость обещал,

Я свято верю в это,

И щит мой будет крепче скал,

Пока хожу по свету.

Когда все сделано, я распрягаю мулов и подстраиваю упряжь на своей повозке под волов Уильяма, а затем собираю их, чтобы запрячь. Неподалеку от водопоя я замечаю капли крови и страницу, выпавшую из блокнота Наоми. Значит, здесь ее и схватили. От этого места тянутся следы неподкованных копыт. По крайней мере, теперь я знаю, откуда начать.

– Зачем ты запрягаешь волов? – удивляется Уайатт. – Мулы намного быстрее. Раз мы отправляемся в погоню за Наоми, нам важна скорость, разве не так?

Они с братьями перебрали припасы из повозки семейства Мэй, достали все, что еще можно спасти, и сложили в мой фургон.

– Я не могу отправиться по следу в повозке, Уайатт, – отвечаю я.

– Значит, мы ее бросим?

– Нет. Я поеду искать Наоми и Ульфа, а вы с братьями возьмете мой фургон и отправитесь догонять караван по колее.

– Нет, нет, нет! Мы поедем с тобой! – возражает он, мотая головой.

– Уайатт!

Тот снова качает головой, а его губы дрожат. Уайатт вот-вот сломается, а мне нужно, чтобы он держался.

– Ты сможешь, Уайатт. Ты должен. Помнишь, что сказала твоя мама, когда мы вернулись в лагерь, отыскав моих животных?

– Нет. Не помню, – с трудом выговаривает он.

– Она сказала, что ты уже совсем взрослый. Твоя мама поняла, что ты вырос. И она была права.

– С тобой, Джон, мне легко быть сильным. Но я не знаю, как я справлюсь без тебя.

– Мне нужно найти Наоми, Уайатт. И я не могу взять с собой Уилла и Уэбба. Ты это знаешь.

Он стонет, обхватив руками голову.

– В повозке есть деньги. Ты знаешь, куда я их положил. Волы у тебя тоже есть. Припасов вам хватит, а в караване найдутся те, кто о вас позаботятся. Продолжайте двигаться на Запад по дороге и непременно догоните их. Они опережают вас всего на день. А потом держитесь поближе к Эбботту. Он поможет вам добраться до Калифорнии, а я найду Наоми и приеду за вами.

– Ты обещаешь? – Уайатт больше не может сдерживать слезы, и мне хочется расплакаться вместе с ним, но мне слишком страшно.

– Обещаю. Не знаю, сколько на этой уйдет времени, но я обещаю вас найти.

– Хорошо, – шепчет Уайатт.

Я уже напоил животных, и они готовы отправляться в путь. Мне понадобится саврасый и несколько мулов, но я привязываю Котелка и трех мулов – по одному на каждого из мальчишек – к фургону. Они могут им пригодиться. Я сажаю Уэбба и Уилла в кузов и говорю им то же, что сказал Уайатту.

– Я не могу поехать с вами. Вы должны позаботиться друг о друге, тогда я смогу отыскать Наоми и Ульфа, – объясняю я. – Слушайтесь Уайатта. Ты, Уэбб, позаботься о Котелке и мулах. Теперь они принадлежат семейству Мэй. А ты, Уилл, продолжай присматривать за Уэббом.

Уэбб кидается мне на шею, а я тянусь к Уиллу, который побледнел и притих. Его слезы высохли, а глаза стали пустыми, но он позволяет взять себя за руку.

– Это все моя вина, Джон, – говорит Уилл. – Я убил индейца, поэтому на нас и напали.

– Ты не отвечаешь за поступки других людей. Я не видел, что произошло, но знаю одно: ты спас брата и не поддался страху. Я тобой горжусь.

– Я ненавижу их. Ненавижу индейцев, – плачет Уэбб, уткнувшись мне в плечо.

– Меня ты тоже ненавидишь? – тихо спрашиваю я. – Я ведь индеец.

– Нет. Тебя я люблю.

– И я тебя тоже люблю. Везде есть и плохие люди, и хорошие. Как среди индейцев, так и среди переселенцев. Помнишь, как мистер Колдуэлл разогнал моих мулов?

– Да. Мистера Колдуэлла я тоже ненавижу, – всхлипывает Уэбб.

– А помнишь мою подругу Ханаби? И Чарли? Они нам помогли. Не будь Чарли, мы с Уайаттом не вернулись бы к вам, – напоминаю я. – Так что стоит очень хорошо подумать, прежде чем говорить, что кого-то ненавидишь.

Уэбб молчит, и я выпускаю его из объятий.

– Пора отправляться в путь, – объявляю я.

– Мне страшно, Джон, – признается Уилл.

– Я знаю. Мне тоже страшно. Но мы все должны выполнить свой долг. И мы его выполним.

Повозка, покачиваясь, трогается с места. Уайатт погоняет волов отцовской палкой, а Уэбб и Уилл долго смотрят на меня в овальное окошко холщовой крыши.

16. Неизвестность

Наоми

УЛЬФ СПИТ, А Я БРЕДУ, спотыкаясь на каждом шагу. Это длится много миль. Передвигаться пешком я привыкла, но не с веревкой на шее, которая тащит меня вперед. К тому же мы идем со скоростью, удобной для лошадей, а не для женщины с ребенком на руках. Пот льется с меня ручьем и пропитывает платье. Рану под глазом щиплет, а в голове что-то стучит от каждого шага, но, как и все остальное, это ощущение кажется далеким. Я замечаю его с такой же отстраненностью, как и то, что солнце уже стоит в другом месте, а у меня в мокасине застрял камешек. Я смотрю вперед, цепляясь взглядом за черные перья в волосах одного из индейцев. Они свисают на спину и доходят до пояса его кожаных штанов. Я ни разу не оглянулась. За спиной у меня никого нет, и я боюсь, что упаду, если обернусь, и не смогу снова подняться или, что еще хуже, у меня отберут Ульфа.

Мама говорила, что с нами всегда случается то, чего мы больше всего боимся. Так было с Иовом в Библии. Считается, что Господь испытывал его. Мама с этим соглашалась, но добавляла, что это не единственное, чему нас учит история Иова: «“Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне…” Есть беды, которых не избежать. Их нужно пережить. Иов был лучшим из людей, но и его не миновали беды».

Мы добираемся до реки и переходим ее. Индейцы останавливаются, чтобы напоить животных. Они не снимают петлю с моей шеи, а просто бросают веревку и подталкивают меня к воде. С трудом переставляя ноги, я прохожу по берегу и падаю рядом с Гертой. Я вся дрожу и слишком сильно дергаю козу за вымя, вызывая у нее обиженное блеяние и разбрызгивая молоко по лицу Ульфа, но мне все же удается попасть струей молока ему в рот и несколько минут покормить, прежде чем меня снова поднимают и тащат дальше. Сама я попить не успеваю. Мы сворачиваем на северо-запад. Меня мучает жажда, а Ульф начинает кричать. Я умоляю индейцев остановиться, но они продолжают путь, не обращая внимания. В конце концов плач малыша сменяется тяжелым дыханием, и он вновь засыпает.

Солнце опускается все ниже, а мы приближаемся к лагерю. Поднимается крик, и я понимаю, что нас заметили. Страх, который весь день парил где-то надо мной, опускается мне на плечи, а спина горит от напряжения. Собаки начинают лаять, и я спотыкаюсь об одну из них. Пеленки Ульфа насквозь промокли, и я чувствую сильный запах мочи. Воины ликуют, крича и высоко поднимая щиты и копья. На остриях раскачиваются скальпы, и я тоже покачиваюсь. Всадник, ехавший на пегом пони, спешивается и без предупреждения вырывает у меня Ульфа. Мои руки настолько затекли, что не разгибаются, и я не могу даже потянуться к нему. Воин отдает Ульфа какой-то женщине, которая презрительно смотрит на моего брата. Она опускает его на землю и отворачивается. Мужчина разгневанно кричит что-то ей вслед, а затем поднимает Ульфа и идет за ней. Меня окружают женщины и дети, которые начинают дергать меня за волосы и одежду. Одна женщина дает мне пощечину, и порез под глазом снова начинает кровоточить. Я прикрываю голову негнущимися руками и проталкиваюсь сквозь толпу вслед за Ульфом. Я слышу его плач, но звук удаляется. Моего брата уносят. Я кричу, зову его, а индейские дети запрокидывают головы и начинают выть. Я понимаю, что они передразнивают меня, ведь его имя напоминает волчий вой.

А потом женщины тоже принимаются стонать и плакать, когда мертвеца снимают с лошади. Горе вдруг прокатывается по деревне, точно внезапная волна, пробегающая по водам Платта. Один из мужчин спрыгивает с лошади, входит в круг из женщин и детей и хватает меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. Он поворачивает мое лицо из стороны в сторону и что-то говорит. Свободную руку воин подносит к моему рту, раздвигая губы грязным пальцем, и я чувствую запах крови и лошадиного пота. Индеец стучит костяшкой пальца по моим зубам, а потом щелкает своими, как будто выражая удовлетворение. Он вынимает палец из моего рта и подносит к левому глазу, оттягивая мне веко. Я вскрикиваю и пытаюсь вырваться, но воин, похоже, в восторге от цвета моих глаз. Он поворачивает мою голову, удерживая веки открытыми, чтобы все посмотрели. Какая-то женщина плюет мне в лицо, и чужая слюна на мгновение ослепляет меня. Индеец, продолжая держать мои волосы, тащит меня за собой, а я спотыкаюсь, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, и хватаюсь за его запястье, чтобы мне не вырвали волосы. Наверное, это немногим лучше, чем когда с тебя снимают скальп.

Я не знаю, отправится ли кто-нибудь искать меня и Ульфа. Не знаю. Джон. Джон будет меня искать. Я вздрагиваю, и меня снова начинает мутить. Папа и Уоррен мертвы. Мама… Мама тоже погибла. У меня перед глазами все чернеет. В голове пустота. Я не могу думать о них. Я надеюсь, что Джон не придет. Его просто убьют. И меня тоже убьют. Надеюсь, это случится быстро.

Джон

У Наоми на ногах мокасины. Это понятно по следам. У нее маленькие ступни, а шаги короткие, как будто она постоянно спотыкается. Других отпечатков ног я не вижу. Остальные следы принадлежат лошадям и двум мулам. Плут и Тюфяк. Цепочка более мелких отпечатков раздвоенных копыт говорит мне о том, что Герту тоже забрали. Я уже несколько раз сбивался со следа и возвращался назад. Теперь я снова его потерял и все больше убеждаюсь, что двигаюсь не в ту сторону.

Я замечаю белый клочок на сухой земле и кидаюсь следом. Мне приходится гнаться за ним еще полмили, прежде чем ветер прибивает его к кустику шалфея. К тому моменту как мне удается нагнать листок, я уже кричу от досады. Мой голос, сорванный и хриплый, пугает животных. Мулы перетаптываются на месте и стараются отойти от меня в сторону. Я спрыгиваю с Самсона и веду мулов за собой, чтобы подобрать листок, за которым гнался полчаса.

Это набросок, который я уже видел и оценил. «Ящики с костями» – гласит подпись, выведенная витиеватым почерком Наоми. Я представляю ее окровавленное тело, лежащее где-то между камней, пока ветер разбрасывает листы из ее блокнота. Потом я вспоминаю, как она разбрасывала по дороге рисунки, когда мы с Уайаттом отправились искать мулов, и успокаиваюсь. Наоми снова оставляет для меня след.

Наоми

Я не сразу открываю глаза, когда слышу, что лагерь оживает, и несколько секунд мне кажется, что я по-прежнему в караване и просто проснулась позже всех. Потом я вспоминаю, где нахожусь и почему, и меня переполняет такое невыносимое горе, что нет сил даже вздохнуть. Я начинаю хрипеть и давиться, хватая воздух ртом, и пес, рядом с которым я проспала всю ночь, тычется мордой между моих бедер, в кровавое пятно на платье. Я отталкиваю его, больше не пытаясь провалиться обратно в сон, и перекатываюсь на бок, подобрав колени к груди. Что-то снова толкает меня. Я отмахиваюсь, думая, что это пес, но натыкаюсь на чью-то ногу.

Надо мной стоит старуха. Ее кожа такая морщинистая и бурая, что напоминает кору дерева. Женщина смотрит на меня глубоко посаженными блестящими темными глазами и жестом велит следовать за ней. Я выхожу на улицу и вздрагиваю от яркого света восходящего солнца. Индейцы сворачивают лагерь. Вокруг бегают дети. Мужчины собирают лошадей, женщины складывают пожитки. Остальные жилища уже разобраны, костры потушены. Племя торопится сняться с лагеря. Многие пялятся на меня, но никто не пытается остановить. Вчера вечером все было примерно так же. Тот воин приволок меня за волосы в свое жилище, бросил в угол к облезлому псу и прорычал что-то непонятное. Старуха принесла мне воду и одеяло. Я попила и уснула.

Теперь она ведет меня к речке. Старуха невысокого роста, на голову ниже меня, но ее пальцы крепко сжимают мою руку, и мне ничего не остается, кроме как подчиниться. К тому же меня терзает жажда. Я спускаюсь вниз по течению, пока старуха наблюдает за мной с берега. Я откладываю сумочку с блокнотом, которая до сих пор висела у меня на шее, на камень, снимаю чулки и мокасины и прямо в одежде сажусь на дно. Вода доходит мне до подбородка. Я оттираю кровь, пропитавшую мое платье, достаю из кармана тряпки и прополаскиваю их. Река ледяная, а утро только началось. Я трясусь и вздрагиваю от холода, пытаясь хоть немного отмыться. Мне в голову приходит мысль сбежать. Просто уплыть по течению. Я смотрю на старуху. Она стоит, уставившись на меня в ответ. Седая прядь трепещет на ветру, будто машет мне на прощание. Потом из лагеря доносится детский плач, и меня охватывает стыд. Я не могу сбежать, бросив Ульфа. Я встаю, чувствуя, как вода стекает с платья, и ковыляю к берегу, осторожно наступая стертыми ногами на скользкие камни.

Я не могу спросить, где Ульф, поэтому изображаю, что держу ребенка на руках. Старуха молчит, и я предпринимаю еще одну попытку, стуча себе по груди и баюкая на руках воображаемого младенца. Женщина что-то говорит, но я не понимаю. Она повторяет громче, а потом хватает меня за руки, качая головой, и заставляет опустить их по швам. Боюсь, старуха хочет сказать мне то, о чем я и так уже догадываюсь. Ульф мне больше не принадлежит. Я пытаюсь представиться.

– На-о-ми, – медленно произношу я, показывая на себя. – Наоми.

Старуха фыркает, и я в отчаянии снова повторяю свое имя:

– Наоми.

– Найоми, – выговаривает она, соединив все звуки.

– Да, – киваю я. – Да. Наоми Лоури. – Наоми Мэй-Лоури.

Я смаргиваю подступившие слезы. Старуха постукивает себя по груди и что-то говорит, но я не могу разобрать эти звуки, чтобы повторить, поэтому беспомощно качаю головой. Я даже первый звук не понимаю. Он более звонкий, чем «п», но более мягкий, чем «б».

Она повторяет свое имя.

– Бия?.. – пытаюсь повторить я, но не договариваю, не в состоянии произнести остальное.

– Бия, – удовлетворенно кивает старуха. – Найоми, – добавляет она, касаясь моей груди, а затем наклоняется, поднимает мою сумочку и заглядывает внутрь.

Старуха достает мой блокнот, и несколько рисунков выпадают на землю. Кожаный шнурок, которым я оборачиваю листы, развязан. Мне повезло, что блокнот вообще остался внутри. Наверное, я затолкала его в сумочку не завязав, когда пошла к Герте кормить Ульфа. Не у реки… А раньше. До всего этого.

Бия хочет посмотреть, что внутри. Дрожа от страха, что у меня отберут рисунки, я открываю обложку. С первой страницы мне улыбается Уайатт, сотканный из тысячи линий. Я тут же захлопываю блокнот. Я вся мокрая и не могу спрятать его под одежду, а Бия тянется к нему, не понимая моих страданий. Я сажусь на землю и натягиваю на ноги мокасины замерзшими непослушными пальцами. Мои чулки настолько грязны, что я подумываю их бросить. Бия листает рисунки, ахая и шипя над каждым, и я молюсь, чтобы она не решила уничтожить их. Но та вдруг возвращает блокнот, тыча им мне в грудь. Я пытаюсь забрать его, но Бия использует его, чтобы подчеркнуть свои слова.

– На-йо-ми.

Я киваю. Она не унимается, показывая на блокнот:

– Бия.

Мне становится ясно, что ей нужно. Она хочет, чтобы я добавила к другим рисункам ее лицо.

Джон

В миле от реки я нахожу еще один рисунок, застрявший в траве. Он изображает Уэбба, спящего на спине вола Эдди, свесив руки и ноги по бокам. Я помню этот день. Одди обессилел, и нам пришлось его бросить. Я не могу идти по следу в темноте, поэтому располагаюсь неподалеку от воды, чтобы переждать темноту. Я свернул на север, оставив позади сухую запекшуюся глину и обожженные камни. Теперь меня окружает высокая желтая трава, и лишь поломанные стебли подсказывают мне, куда идти дальше.

Не думаю, что Наоми рассматривает каждый лист, прежде чем бросить, выбирая подходящее послание, но этот рисунок вызывает у меня тревогу. Безысходность и отчаяние того дня эхом отзываются в моей памяти. Вполне возможно, что ветер унес листок на много миль от ее следов, а я бесцельно брожу, сбившись с верного пути. Моих мулов мучают жажда и усталость, так что они быстро укладываются на ночлег. Мой собственный сон неспокоен, мне снится Наоми, лежащая на спине Одди. Оба мертвы и присыпаны белой пылью. Я просыпаюсь, дрожа от ужаса, потом засыпаю снова, и мне опять снится белая пустыня, только сюжет немного меняется. В этом сне уже не Одди, а сама Наоми отказывается идти дальше, и я не могу заставить ее подняться.

Я не знаю, как называется река и куда она меня приведет, но когда утром я перебираюсь на другой берег, то не могу найти продолжение следа. Я осматриваю каждый клочок берега, поднимаюсь на полмили вверх по течению, потом разворачиваюсь и иду в другую сторону, вглядываясь в мягкую землю у воды. Я возвращаюсь на противоположный берег, решив, что похитители Наоми все же не стали переправляться, но не могу найти ни одного следа или протоптанной дорожки, которая вела бы от реки. Я разбираюсь в лошадях. В мулах. Я знаю, что индейцы не подковывают лошадей, а мулам это и не нужно, но я не следопыт и понятия не имею, куда теперь идти.

Я окидываю взглядом простор, высматривая белые клочки, но вижу лишь пустые холмы, горы в отдалении и реку, по извилистому руслу которой я могу пойти либо направо, либо налево. Нет ни деревьев, ни караванов, ни белых людей, ни цветных, ни лошадей, ни скота. И нигде нет Наоми. Я снова переправляюсь через реку, потому что вчера следы явно вели туда, но продолжаю путь вдоль русла. Дни стоят жаркие и сухие, и я сомневаюсь, что такой отряд ушел бы далеко от дома. Деревни, как постоянные, так и временные, всегда располагаются вблизи от воды. Через несколько миль мои догадки подтверждаются. Река изгибается, выпрямляется и снова поворачивает, образуя участок земли, с трех сторон окруженный водой. На полуостровке стоит индейская деревня.

Я спешиваюсь и веду мулов к воде, держась на расстоянии. Типи похожи на шошонские, и меня охватывает облегчение, за которым тут же следует укол страха. Вашаки сказал, что Покателло тоже из шошонов. Эти земли мне незнакомы, как и живущие здесь племена. Уэбб и Уилл не смогли толком описать индейцев, напавших на повозки. Когда я начал выпытывать подробности, оба побледнели и расплакались, так что я бросил эту затею.

У меня в сумке есть подзорная труба. Я стреноживаю мулов у воды и нахожу местечко, откуда можно рассмотреть лагерь, не подходя слишком близко. Издалека деревня кажется притихшей, почти сонной, как будто весь лагерь отдыхает. Вокруг бродят лошади, люди выходят из типи и заходят обратно, но без спешки и суеты, так что, судя по всему, племя остановилось на пару дней, чтобы отдохнуть перед длинным переходом.

Я слежу за типи больше часа, сторожа своих мулов и одновременно высматривая Плута, Тюфяка и рыжую лошадь или кобылу Гомера Бингама, но их нигде нет, как и козы. Я не вижу ничего, что убедило бы меня, что Наоми и Ульф здесь, зато замечаю другого знакомого коня. Он бурый, с белыми передними ногами и темной гривой, с белым перевернутым треугольником на лбу. Похожий конь был под Вашаки, когда мы встретились у Форт-Бриджера.

Потом из большого типи, покрытого оленьими шкурами, выходит женщина. Она направляется к реке, держа на руках ребенка. Ее волосы заплетены в одну длинную косу. Это Ханаби. Я уверен. У реки играют дети. Рассмотрев их в подзорную трубу, я узнаю племянников Ханаби. Сама она, похоже, ругает их за что-то, но потом к ней навстречу, отряхиваясь от воды, кидается пес. Ханаби спешит вернуться в типи, чтобы спастись от мокрых собачьих нежностей.

Когда я приближаюсь, дети замечают меня и бросаются бежать, показывая пальцами и крича. Из жилищ на улицу высыпают люди. Некоторые пугаются, а несколько мужчин кидаются к своим лошадям, но я держу руки над головой и еду медленно, приветствуя их на шошонском. Большинство мужчин отсутствовали, когда мы встретились с племенем на Грин-Ривер, так что я ожидал чего-то подобного. Через несколько мгновений Вашаки и Ханаби тоже выскакивают из типи, на этот раз без дочери. Ханаби радостно раскидывает руки, как будто я вернулся домой:

– Ты здесь, Джон Лоури!

Ее радость одновременно утешает и ранит меня. Я спешиваюсь и сжимаю ее руку, переводя взгляд на Вашаки, который стоит рядом с женой. Он не так бурно радуется моему появлению, но спокойно приветствует меня:

– Джон Лоури.

– Вождь Вашаки.

– Откуда ты прибыл? – спрашивает он, вглядываясь в просторы у меня за спиной.

– Да! Как ты здесь оказался? И где твоя женщина? – вторит ему Ханаби. – Где твоя семья? Ты прибыл один?

Несколько секунд я не могу ничего ответить. Слова застряли в путанице моих мыслей, и у меня нет сил разбирать этот клубок. Я не давал волю скорби, чтобы не сломаться. Я гнал от себя почти любые чувства. Если я расскажу эту историю, если я произнесу эти слова вслух, то могу не выдержать.

– Джон Лоури! – зовет Ханаби, встревоженно хмурясь.

На лице Вашаки такое же выражение.

– Мою жену… – Я не могу вспомнить, как сказать «забрали» по-шошонски, поэтому начинаю заново. – Наоми… потерялась.

* * *

Я рассказываю Ханаби и Вашаки все, что мне известно, начиная с того, как Уайатт увидел дым, и заканчивая тем, как я отправился по следу тех, кто увел Наоми. Несколько раз мне приходится останавливаться. Ханаби приносит мне еду и воду. Вашаки протягивает бутылку виски. Я не люблю спиртное. Никогда не любил. Но теперь наливаю немного в кружку и залпом выпиваю.

Виски не помогает прийти в себя и не ослабляет путы, стиснувшие мое сердце, но жгучее послевкусие немного отвлекает, и мне удается выдавить из себя все, что мальчики рассказали об индейце, которого случайно подстрелил Уилл. Вашаки спрашивает, велик ли был отряд и как выглядели воины, но я не могу ничего сказать. Мне известно лишь, что их было достаточно, чтобы быстро разделаться с тремя мужчинами и двумя женщинами. Судя по следам копыт, пусть и трудноразличимым, нападавших было девять или десять.

– Почему они не убили твою женщину вместе с остальными? – спрашивает Вашаки.

Я сам задавался этим вопросом, но ответить на него не могу. Ханаби сидит неподвижно, но ее глаза и печально опущенные уголки рта выдают сострадание.

– Мне очень жаль, Джон Лоури, – шепчет она. – Это большое горе.

– Больше никого в караване не было? – уточняет Вашаки. – Они были одни?

Я объясняю, где все случилось, почему они остались одни и как далеко отошли от Бэр-Ривер и Шип-Рок. Вашаки знает эти места под другими названиями, но кивает, когда я описываю ручей и черные скальные выступы и указываю примерное расстояние от того места, где мы находимся сейчас. Когда я заканчиваю, он некоторое время сидит неподвижно, положив руки на колени и выпрямив спину, и молчит, а я и не пытаюсь добиться ответа. Я сам погрузился в усталое оцепенение. Дочь Ханаби проснулась, так что та встает и возвращается с малышкой на руках.

– Покателло, – говорит Ханаби и смотрит на мужа, поджав губы.

Покателло. Тот самый вождь шошонов, ответственный за нападение на солдат. Я молчу, Вашаки тоже.

– Покателло, – настойчиво повторяет Ханаби, не дождавшись ответа.

Вашаки издает недовольный звук, но, кажется, никак не может принять решение. Наконец он снова поднимает на меня взгляд:

– Каждую третью зиму мы отправляемся к месту Собрания.

Как и пауни, большинство племен считают сезоны, а не года, если вообще измеряют время.

– Все шошоны. Северные, восточные и западные, – добавляет он.

Я вспоминаю, что Ханаби говорила об этом, когда мы встретились у Грин-Ривер.

– И сейчас вы направляетесь туда?

– Да. – Он тяжело вздыхает. – Покателло будет там.

– Я не уверен, что это сделали люди Покателло, – возражаю я.

– Это были они, – просто отвечает Вашаки. – Это их земли. Он погонит украденных животных к месту встречи. Там он их обменяет. И твою женщину тоже… Или убьет. И белые люди так и не узнают, кто виноват. – Он пожимает плечами. – Но новости о нападении распространятся среди белых, и плохо будет всем племенам. Всем шошонам. Всему народу.

Его голос звучит так уверенно, и о судьбе Наоми он говорит совершенно бесстрастно.

– Вы отведете меня туда? – выговариваю я, с трудом сдерживая гнев.

– Он не отдаст ее тебе. Ты будешь один среди шошонов.

– Он будет не один, – возражает Ханаби, скрестив руки на груди и устремив на мужа яростный взгляд. – С ним будешь ты. И все наше племя.

Вашаки не возражает. Он вглядывается в мое лицо.

– Ты хочешь убить Покателло? Хочешь убить его людей? – спрашивает вождь.

У меня перед глазами встает окровавленная голова Уильяма и лицо Уоррена. Элси Бингам с доброй улыбкой, обожавшая своего неказистого мужа. Уинифред. Уинифред, которую я так любил. Уайатт, Уэбб и бедный Уилл, на чьи плечи свалился огромный груз, слишком тяжелый для двенадцатилетнего мальчишки.

– Да. Я хочу убить его. И его людей. И если я найду свою жену мертвой, я убью его и отнесу скальп ее братьям, чтобы они знали, что я отомстил за содеянное, – клянусь я.

– А если она будет жива? – спрашивает Вашаки. – Если я помогу вернуть ее тебе?

Я не знаю, чего он хочет от меня, поэтому просто жду, сцепив зубы, сдерживая гнев и страх.

– Я отведу тебя к нему, – объявляет Вашаки. – Я отведу тебя на Собрание. Но ты должен пообещать, что, если твоя женщина окажется жива, ты заберешь ее и туа, ребенка, и уйдешь. Не станешь убивать и мстить.

– А если она мертва? – шепотом спрашиваю я.

– Если она мертва, я помогу тебе убить Покателло.

Ханаби склоняет голову, а я сижу в изумленном молчании.

– Но только его. Потом ты уйдешь и не станешь втягивать в это белых людей. Ты не пришлешь сюда их армию, не приведешь солдат к могилам и не покажешь пальцем на виновных.

Ханаби поднимает на меня встревоженный взгляд, ожидая моего ответа.

– Ты понимаешь? – спрашивает Вашаки, и его голос звучит почти ласково.

– Иначе пострадает не только Покателло и его люди, – говорю я, прекрасно все понимая, хотя мне и не хочется в этом признаваться.

Он кивает:

– Нывы, наш народ. Расплачиваться придется всем.

Я закрывают глаза руками, как сделал Уилл, пытаясь стереть из памяти увиденные ужасы.

– Твоя женщина сильная? – так же мягко спрашивает Вашаки.

– Да, – шепчу я. – Очень сильная.

– Тогда мы пойдем и вернем ее.

Наоми

Человека, который вырвал у меня Ульфа и отдал своей жене, зовут Биагви. Он единственный, кто никого не убил, о чем я жалею. Лучше бы он убил меня. Тот, который притащил меня за волосы в свое жилище, – это, кажется, сын Бии. Его зовут Магвич. Он убил папу.

Только так я их и различаю. Тот, кто схватил меня и Ульфа. Тот, кто убил папу. Вот этот убил Уоррена. Вот этот ударил Гомера Бингама, а вот этот снял с него скальп. Я не видела, как умерли мама и Элси, но я знаю, у кого их скальпы. Я знаю, кто сжег повозки. Среди воинов есть их вождь, но я не знаю, как его зовут.

Мы идем весь день, направляясь туда, куда не сворачивает ни один караван. Мы идем на север. Утром второго дня мы проходим примерно в миле от высоких белых стен, обмазанных глиной. Возле стен виднеются круги из повозок и кучки хижин, и я вздрагиваю, осознав, что это, должно быть, Форт-Холл. Интересно, что сделают индейцы, если я побегу к фургонам? Погонится ли Магвич за мной, вскочив на коня? Или их вождь просто выпустит стрелу мне в спину? Это меня не очень пугает. Может, я даже смогла бы убежать. Но я не могу бросить Ульфа, поэтому продолжаю идти. Мы слишком далеко, чтобы кто-нибудь возле форта заметил белую женщину среди индейцев, тем более я одета как они.

Бия забрала у меня желтое платье, расчесала мне волосы странным бруском, похожим на сосновую шишку, и заплела их в косу. Моя одежда была совсем истрепанной и грязной, но я очень разозлилась, обнаружив, что она исчезла. Платье и лосины из светлой оленьей кожи, которые дала мне Бия, оказались слишком плотными для августовского тепла, и я мучаюсь от жары под палящим солнцем.

Мы куда-то направляемся. К какой-то цели. Мы идем уже несколько дней и ни разу не разбивали постоянный лагерь, но все это не похоже на погоню за стадом. Бия нагрузила меня, как вьючного мула, и не отходит от меня ни на шаг. Я поняла, что «Бия» – это не имя. Это слово «мать». Пия? Бия? Я не слышу разницы. Она мать Магвича, а теперь считает и меня своей дочерью. Я все понимаю, когда старуха показывает мне жену Биагви, которая несет Ульфа за спиной. Его белое личико и светлые волосы резко выделяются на фоне темной заплечной сумки.

– Веда бия, – настойчиво говорит старуха. – Бия. – Она пытается объяснить мне, что женщина по имени Веда теперь стала матерью Ульфа.

Думаю, Бия хочет утешить меня, показав, что о моем брате заботятся, но я не испытываю никакой благодарности и качаю головой.

– Нет. Не бия, – говорю я.

Бия требует от меня рисунков, и я выполняю ее желание, хотя это не приносит мне радости. Я достала из блокнота старые портреты, с которых на меня смотрят любимые лица, и положила в сумочку, оставив только пустые страницы. Я боюсь, что Бия захочет показать блокнот другим женщинам или своим сыновьям и тогда я останусь без рисунков. Я боюсь, что Магвич бросит их в огонь, если будет недоволен мной. Его пугает цвет моих глаз, и он дает мне пощечину всякий раз, когда замечает, что я смотрю на него. Поэтому я не смотрю, только слежу за ним краем глаза. Жены у него нет. Может, была раньше. Я знаю лишь, что Бия живет с ним вместе и заботится о нем, а меня он не трогает, если на него не смотреть.

Однажды вечером, пока мужчины сидят в жилище вождя, Бия приводит меня к другим женщинам и дает мне в руки блокнот и карандаш. Она очень горда. Взволнована. Я не понимаю, о чем говорят женщины, а они не понимают меня. Прошло уже пять дней, а кажется, что пять минут. Или пять лет. Или пять часов, или пять десятилетий. Какая-то часть меня застыла в ожидании, другая же умерла.

Я становлюсь безжизненной девушкой, которая не тоскует по Джону, не говорит с мамой, не беспокоится о братьях. Безжизненная девушка ходит, выполняет работу, рисует лица, которые забывает, стоит закончить портрет. Безжизненная девушка, не дрогнув, смотрит, как Веда кормит Ульфа грудью. Мне только интересно, куда делся ее родной ребенок. Может, он сейчас с моей мамой.

17. Долина Дир-Лодж

Джон

ВАШАКИ ГОВОРИТ, что эта река называется Тобитапа. Утром мы снимаемся с лагеря. В дороге шошоны ночуют в типи, сооруженных из шкур и шестов, но, когда мы дойдем до Собрания, они снова построят вигвамы – дома в форме купола из шкур, а иногда и веток, в которых они живут, когда подолгу остаются на месте. Собрание длится по несколько недель. Когда все закончится, племена устроят последнюю охоту на бизонов, а потом отправятся на зимовку. Через несколько дней мы доходим до Снейк-Ривер, которую шошоны называют Пиупа, и я помогаю женщинам соорудить плоты для переправы. Некоторые мужчины спрашивают, все ли пауни делают женскую работу.

– Только хорошие, – отвечаю я.

Ханаби говорит, что я работаю за двоих скво, но воины только громче смеются.

В тот вечер, когда я прибыл, Вашаки созвал своих военных вождей на совет. Я не знаю, о чем они говорили после моего ухода. Я только рассказал свою историю, а потом они попросили оставить их. Я не стал никого обвинять и не упомянул ни Покателло, ни Собрание, ни обещания, которые мы с вождем Вашаки дали друг другу. Пусть он сам им скажет. Ханаби говорит, что, хотя их род, с которым они путешествуют, невелик – двести пятьдесят человек и семьдесят вигвамов, – ее мужу подчиняются многие другие отряды шошонов.

Каждый день Вашаки спрашивает, сильная ли у меня женщина. Каждый день я отвечаю «да». Но лучше бы он не спрашивал. Я невольно задумываюсь о том, как много сил ей потребуется. Но Вашаки задает этот вопрос не так, будто не верит мне. Нет, он словно пытается напомнить об этом мне самому, заставив произнести эти слова вслух. Вашаки задает много разных вопросов, и эти разговоры отвлекают меня от змей, которые шипят и извиваются у меня внутри, такие огромные и громкие, что я не могу думать ни о чем другом. По ночам я лежу в своей палатке, поставленной среди типи, и мне кажется, что мои змеи мешают спать остальным. Я сплю, потому что это необходимо, но даже во сне не могу от них освободиться.

Вашаки расспрашивает меня о моем белом отце и матери-пауни. Я рассказываю, а он слушает и задает новые вопросы. В них чувствуется неподдельный интерес, и я отвечаю так подробно, как позволяет мой ограниченный запас шошонских слов.

– Тебя воспитал не твой народ? – спрашивает Вашаки, и я понимаю, что он имеет в виду пауни.

– Они меня не любили. Я был «двуногим». Питку Асу.

Вождь молчит, ожидая продолжения.

– Мать привела меня к отцу. Я всегда думал, что он тоже меня не любил, но, возможно, я ошибался. Теперь я не уверен.

– Он был хорошим отцом?

Я вспоминаю, как спросил у Чарли, хороший ли вождь его дядя, и он ответил: «А хороший – это какой?» Что значит хороший отец? Сомневаюсь, что знаю ответ.

– Он никогда не… отрекался… – Я не уверен, правильно ли подобрал слово, но Вашаки кивает, как будто понял. – Он никогда не отрекался от меня. Много работал. Позаботился о том, чтобы я научился драться. И… любил меня. – Я никогда раньше не признавался себе в этом, но в последнее время мне кажется, что это правда.

– Мой отец тоже был не из нашего народа, – говорит Вашаки, помолчав. – Я «двуногий», как и ты.

– Он был не из шошонов? – удивляюсь я.

– Из плоскоголовых. Умер, когда я был совсем маленьким. После его смерти моя мать вернулась к своему племени, лемхи-шошонам, и меня воспитали как одного из них. – Вождь показывает мне женщину, сидящую верхом на стареньком пони. – Это моя мать. Ее зовут Потерянная Женщина. Из родных у нее никого не осталось, кроме меня.

Я и до этого успел ее заметить. Эта женщина была с Ханаби у Грин-Ривер. Но ко мне она не походит, а Вашаки не пытался нас познакомить. Сейчас Ханаби едет рядом с ней, и разница между ними особенно бросается в глаза. Ханаби молода и пряма, ее волосы густы и черны, в то время как ее спутница совсем седая и согбенная. Она исполнена такого же усталого смирения, как ее пони.

– Почему ее называют Потерянной Женщиной? – спрашиваю я. Мое сердце сжимается от сострадания.

– Так ее звали всегда. – Вашаки пожимает плечами. – И она действительно потерянная женщина. Потерявшаяся в своем горе. Муж, дочь, двое сыновей. Все умерли. Мои братья погибли совсем недавно. Пошли охотиться на заснеженный склон. Снег начал сползать, и их засыпало. Моя мать отправилась их искать. Она знала, что их засыпало, но перекопала весь склон голыми руками. Не желала ничего слушать, когда я умолял ее перестать. Мы нашли их, когда снег растаял.

* * *

Мы двигаемся намного быстрее, чем любой караван, но каждый новый день кажется мне пыткой. Я охвачен тревогой и напряжением, а ехать нам далеко. Мы постепенно продвигаемся на север, и, хотя племя Вашаки уже предвкушает Собрание, никто не суетится и не спешит. В отдалении мы замечаем бизонов, но, когда воины кричат, предлагая отправиться на охоту, Вашаки качает головой. На то, чтобы высушить мясо и выделать шкуры, уйдет слишком много времени, так что мы продолжаем путь. Если кто-то и бросает на меня недовольные взгляды, я их не замечаю. Я и так с огромным трудом держусь, чтобы не сорваться одному на поиски Наоми. Но я знаю, что это было бы глупо и бессмысленно. Поэтому я продолжаю терпеть змей.

– Когда-нибудь мы все будем выглядеть как ты, – говорит мне однажды Вашаки.

Прошла почти целая неделя с тех пор, как мы покинули берега Тобитапы. Все утро вождь был мрачен и не говорил со мной, хотя продолжал настаивать, чтобы я ехал рядом с ним. Его внезапное замечание заставляет меня вздрогнуть.

– «Как я» – это как? – спрашиваю я, не понимая, к чему он клонит.

– Как индеец в костюме белого человека.

После паузы Вашаки продолжает:

– Кровь индейцев и кровь бледнолицых сольются воедино, и мы будем один народ. Я видел это. – Он говорит это безрадостным голосом, словно уже покорился судьбе.

Я не знаю, как на это ответить. Я рассказываю ему о черепахе, о том, что можно жить одновременно в воде и на суше, как говорила мне Наоми. Вашаки улыбается, но качает головой:

– Нам придется стать совсем иными, новыми существами. И тогда мы все будем потерянным народом… Как моя мать.

Наоми

Бия чему-то радуется, как и другие женщины. Мы стали идти быстрее, все улыбаются и болтают по дороге. Мужчины скачут вперед, осматривая широкую долину и о чем-то споря. Последнее слово остается за вождем – Бия называет его Покателло, – так что остальные следуют за ним, когда он выбирает ровный участок земли, через который протекает ручей. Это будет не временный лагерь. Мы прибыли на долгую стоянку.

День уходит на то, чтобы возвести вигвамы и обнести поселение кольями. Мы первые, но не единственные. В полдень с севера приходит еще один отряд, а вскоре еще один с запада. Каждая группа выбирает себе участок в долине, и к концу дня можно насчитать около тысячи жилищ и вдвое больше лошадей и собак. И это еще не конец.

Вечером начинается празднование. Крик стоит такой же, как в тот вечер, когда нас с Ульфом привели в лагерь, но только теперь никто не скорбит, и длится это несколько часов. Предводители каждого отряда встают в центре круга рядом с шестами, на которых развешаны добытые скальпы. Воины танцуют вокруг своих вождей, а женщины и дети пляшут во внешнем круге. Они все двигаются по кругу, распевая песни, которых я никогда раньше не слышала и надеюсь больше никогда не услышать. Бия не танцует, но тоже наслаждается праздником, покачиваясь из стороны в сторону и тихо вскрикивая время от времени. Она сидит рядом со мной на траве за пределами большого круга, где сосредоточено веселье.

Лошадей в долине намного больше, чем людей, а утром начинаются скачки. Мужчины соревнуются весь день, делая ставки и отдавая что-то, когда проигрывают. У нас на глазах Магвич проигрывает пять своих лошадей, потом выигрывает пять у кого-то еще, но в конце концов проигрывает и этих. Он пребывает в мрачном настроении, поэтому Бия весь день держит меня подальше от вигвама. Она вырядила меня как куклу: вплела в волосы перья, продела бусы в уши. Когда Бия явилась ко мне с камнем, рыболовным крючком и кусочком дерева размером с бутылочную пробку и начала дергать меня за мочки ушей, я не стала сопротивляться. У меня не осталось сил. Боль была резкой, но быстро прошла. Даже слишком быстро.

Женщины ходят в соседние поселения и собираются на поляне, обмениваясь новостями и показывая свое добро: одежду, расшитую бусинами, и мокасины, разрисованную посуду и головные уборы с перьями, повязки, пояса и браслеты. Некоторые женщины собираются в группки и садятся нанизывать бусины на что-то длинное – судя по всему, волосы из конской гривы, – чтобы занять чем-нибудь руки за болтовней. Никакого языкового барьера между ними нет. Может, это и не одно племя, но точно один народ.

На некоторых женщинах одежда из ткани, а не из шкур: простые платья и длинные юбки с пояском на талии, украшенные так, как принято у их народа, но я все равно смотрюсь чужеродно. На меня пялятся, широко раскрыв глаза и разинув рот, а Бия только рада такому вниманию. Она дергает меня за руку, заставляя сесть, расстилает передо мной шкуру и ставит горшочки с краской. Бия похлопывает кусок кожи, произносит мое имя: «Найоми» – и снова касается кожи. Потом она выводит из толпы женщину, показывая на ее лицо, а потом на шкуру, лежащую передо мной.

Эта женщина, похоже, важная птица, потому что остальные мгновенно расступаются, чтобы пропустить ее. Она смотрит на меня сверху вниз со смесью враждебности и любопытства, и Бия жестом велит мне начинать. Я послушно рисую длинные черные волосы с пробором посередине, глаза под нахмуренными бровями, украшения в ушах, простые линии. Я изображаю ее красивее, чем есть на самом деле. Я же не совсем глупая. Когда я заканчиваю, женщины вокруг нас начинают переговариваться и суетиться, а надменная незнакомка наклоняется, чтобы рассмотреть портрет.

– Атт, – говорит она Бии, не обращая внимания на меня.

Женщина снимает с шеи несколько ниток бус и надевает их на Бию, а затем поднимает портрет, осторожно держа его, чтобы краска не растеклась. Окружающие снова что-то бормочут, а Бия довольно улыбается.

Я становлюсь местной диковинкой. Несколько часов я рисую портреты на шкурах, используя краски, которые приносит мне Бия. Мои пальцы все запачканы, но мне все равно. Рисовать проще, чем тонуть, а я все время чувствую, что тону. Я рисую лица одно за другим. Бия собирает плату и наслаждается вниманием. Через некоторое время надменная женщина возвращается с мужчиной. Его лицо рассечено шрамом от лба до уха, но он его украшает. На шее у него ожерелье из костей, а длинные волосы собраны на затылке. На висках у него висят красные и желтые кисточки, задевающие острые скулы.

Я рисую его портрет на белой шкуре, которую кладет передо мной его жена. Я выделяю шрам и резкие черты лица, создавая впечатляющий и суровый образ, и воин остается доволен. Он что-то говорит Бии, что-то про Магвича, и его слова ее не радуют. Она упрямо качает головой и принимается торопливо собирать краски и свою добычу, нагружая меня добром, чтобы я помогла его донести. Теперь Бия почему-то спешит уйти, хотя многие все еще ждут своей очереди и начинают громко возмущаться. Я послушно следую за ней, радуясь, что мы закончили, но воин настойчиво кричит что-то ей вслед. Она не отвечает, торопясь уйти. Мы возвращаемся в вигвам Магвича и складываем сокровища Бии у входа. Она толкает меня на шкуры и рявкает что-то – «сиди»? – а сама снова куда-то убегает.

Я поражена воцарившейся тишиной и своей внезапной, нечаянной свободой. И сидеть я не собираюсь. Я ни разу не оставалась без присмотра с тех пор, как меня схватили, даже когда ходила по нужде, и теперь я не медлю ни секунды. Я знаю, где стоит вигвам Веды и Биагви, и направляюсь прямо туда, не глядя по сторонам. Мне все равно, что со мной будет. Я просто хочу увидеть Ульфа еще хоть раз. Никто меня не останавливает. Меня как будто вообще не замечают. Я ныряю в чужой вигвам. Мое сердце колотится, в животе все сжимается. Внутри стоит полумрак, как в вигваме Магвича, и несколько секунд я просто стою и тяжело дышу, пока глаза привыкают к темноте.

Мой брат здесь, спит на шкурах, закинув ручки за голову, поджав ножки, похожие на лягушачьи лапки. Его губы шевелятся, как будто во сне он продолжает сосать молоко. Ульф подрос. Прошло две недели, и он подрос. Я опускаюсь на пол рядом с ним, но боюсь прикоснуться. Если он проснется, меня могут поймать. Что-то вздрагивает у меня внутри, под слоем отрицания и льда, из моей груди вырывается испуганный стон, и я зажимаю себе рот руками, чтобы он не вырвался наружу. Шкура, заслоняющая вход, смещается, в вигвам проникает свет, и кто-то заходит внутрь. Мгновение, и Веда, ахнув, издает леденящий кровь вопль.

– Биагви, Биагви, Биагви-и-и! – кричит она, отшатнувшись, но продолжая сжимать в руке шкуру, закрывающую вход.

– Нет, нет, пожалуйста! – умоляю я, но Веда меня не понимает.

Я отскакиваю от Ульфа, подняв руки, но крики уже разбудили малыша. Он выпячивает дрожащую нижнюю губу и протяжно, жалобно плачет. В следующую секунду в вигвам врывается Биагви, за ним Магвич, а следом и Бия. Магвич хватает меня за волосы, а Веда берет Ульфа на руки. Биагви кричит на Магвича, тот что-то рявкает в ответ и выволакивает меня на улицу. Бия колотит его по спине, и на мгновение он разжимает руку, чтобы оттолкнуть мать. Она обходит его, проводит пальцами по моим косам и серьгам, оглаживает мою грудь и бедра, обращаясь к сыну отчаянно ласковым тоном. Я понимаю, чего она добивается. Бия хочет убедить его, что я красивая. Желанная. Что он хочет меня. Прямо как Джон со своими ослами. Я слышала, как Уайатт рассказывал об этом Уоррену, набив рот свадебным тортом: «Нужно убедить осла, что он хочет кобылу, а ее тем временем отвлечь, показав то, чего она сама хочет».

Джон отругал Уайатта, но потом, оставшись с мужем наедине, я заставила его еще раз объяснить мне все это. Что он и сделал, но весьма деликатно, нашептывая мне на ухо, покрывая поцелуями шею, обхватив мои бедра руками. Меня в отличие от осла уговаривать не пришлось.

Я отталкиваю руки Бии. Она бранит меня, качая головой, как будто это все для моего же блага. Магвич, крякнув, снова хватает меня за волосы, наклоняя мою голову набок и с шипением отгоняя Бию, когда та пытается преградить ему путь. Он даже не замедляет шаг. Спотыкаясь, я обхватываю его запястье, чтобы немного ослабить натяжение. Я не знаю, куда меня волокут. Мы не останавливаемся ни у вигвама, ни у границы лагеря. Через несколько минут мы доходим до поляны, где мужчины собираются на скачки, а женщины выставляют свои товары для обмена. Все вокруг изумленно смотрят на нас с Магвичем, а Бия куда-то пропала. Воин с большим шрамом на лице стоит в окружении других мужчин. У него лошади Магвича, и он явно дожидается нас.

– О нет, нет, нет! – кричу я.

Безжизненная девушка исчезла, и на ее место пришла та, которая ждала пробуждения, ждала спасения, ждала надежды или забвения. Это не спасение и не надежда, и я начинаю умолять, хватаясь за руку Магвича. Если он отдаст меня, я больше никогда не увижу Ульфа. Я не смогу смотреть на него даже издалека. Моя жизнь и без того ужасна, но теперь я понимаю, что она может стать еще хуже.

Бия возвращается. У нее моя сумочка. Мои рисунки. Мои драгоценные лица. Бия мечется между мной, Магвичем и вождем со шрамом на лице, размахивая моими портретами и что-то лепеча. Магвич ревет, воин со шрамом хмурится, но берет у Бии рисунки. Его люди подходят ближе. Воин изучает каждый листок, время от времени поднимая глаза на меня. Потом он передает рисунки своим людям, которые проделывают то же самое. Магвич притих, но мои волосы не отпускает. Вождь со шрамом отдает листки Бии.

– Они мои! Это мое! – с шипением вырывается у меня.

Но воин качает головой и показывает на меня. Ему нужна я, а не мои картинки. Он что-то говорит, Магвич отвечает. Какое-то время они ведут переговоры, а Бия прижимает к груди мою сумочку, переводя взгляд с одного мужчины на другого. Воин со шрамом жестом показывает, что предлагает еще двух лошадей. Магвич отпускает мои волосы. Скрестив руки на груди, он задумчиво обходит животных, но потом качает головой, забирает у Бии мою сумочку и протягивает ее воину со шрамом. Судя по тону его голоса, переговоры окончены.

У меня перед глазами все плывет. Я жду, что в меня вот-вот вцепятся новые руки, чтобы утащить за собой, но воин со шрамом отворачивается, забрав мою сумочку, и его люди уводят лошадей. Магвич толкает меня к нашему лагерю, но мои ноги не слушаются, и я едва не падаю. Он рявкает на меня и хватает за руку, крепко, но безболезненно, и снова подталкивает вперед. Бия улыбается и воркует, торопливо следуя за нами. Я не знаю, что случилось. Воин предложил за меня больше, но Магвич почему-то передумал.

* * *

Бия расчесывает мне волосы, напевая песню, лишенную мелодии. Мы больше не выходим из вигвама, хотя я слышу, как поднимается рев, означающий начало танца вокруг скальпов. Она рада, что Магвич не отдал меня, а я до сих пор потрясена. Я ничего не понимаю, и у меня отняли рисунки. У меня ничего не осталось.

Когда Бия укладывается спать, я тоже ложусь, уставившись на черно-серое небо, которое виднеется через отверстие в крыше. Небо здесь кажется еще больше, а сама я намного меньше.

«Потрать свои силы на то, чтобы возвыситься надо всем, что нельзя изменить, Наоми. Сохраняй присутствие духа».

Я слышу плач Ульфа. Его голос, как у любого ребенка, отчетливо узнаваем, и я привстаю, напрягая слух. Я будто снова проснулась в траве и обнаружила, что он пропал, только теперь мой брат не на руках у Джона. Его держат чужие люди. Плач быстро заканчивается: всего несколько недовольных вскриков, и Ульф успокаивается. Я снова ложусь, но продолжаю слушать. Небо здесь намного больше, а я намного меньше, но где-то рядом Ульф.

Я еще не сплю, когда возвращается Магвич. Я не ожидала его увидеть, поэтому, когда он входит в вигвам, я резко приподнимаюсь, тем самым привлекая его внимание. Он подходит ближе, уперев руки в бока, и останавливается возле шкур, на которых я лежу. Я опускаю взгляд, чтобы не злить его, но Магвич наклоняется и хватает меня за подбородок, чтобы всмотреться в мое лицо. Его дыхание пахнет спиртным, и я отстраняюсь. Он толкает меня рукой в грудь, заставляя лечь, а потом хватается за мое платье и переворачивает меня на живот. Я вскрикиваю, но не смею сопротивляться. Если я буду сопротивляться, он все равно со мной справится. Если я буду сопротивляться, он отдаст меня другому. Сердце выскочило из моей груди и колотится где-то в голове, стучится в глазницы изнутри. Я не могу дышать, но слышу его хриплое дыхание над ухом. Он хватает меня за бедра и ставит на колени, задирая платье, под которым ничего нет: я сняла лосины, когда ложилась спать. Бия переворачивается, бормоча во сне, но она не стала бы мне помогать, даже если бы проснулась. Она бы обрадовалась. Магвич наконец решил, что хочет меня. Мне больно, но я не сопротивляюсь. Я не борюсь, не кричу. Я терплю и молча плачу. Я пытаюсь отвлечь себя, представляя то, чего хочу больше всего на свете. Магвич груб, но делает все быстро и вскоре заканчивает, крякнув и вздрогнув. Потом он отталкивает меня, поднимается на ноги и заваливается на собственную гору шкур, протяжно рыгнув. Не проходит и минуты, а он уже храпит.

Я выхожу в ночную темноту и захожу в ручей, поднимая юбку и опускаясь в воду, чтобы смыть с себя его следы. Я долго сижу так, дожидаясь, пока холод притупит боль. Где-то лает собака, но их так много, что никто не слушает. Далекое пение. Далекие костры. Небо здесь намного больше. А я намного меньше, но где-то рядом Ульф.

– Нужно сохранять присутствие духа, – шепчу я. – Нужно достичь трансценденции.

Но меня уже начало уносить течением.

Джон

Утром в день нашего прибытия долина уже переполнена остроконечными типи и округлыми вигвамами. Множество лагерей, тысячи людей и лошадей, миллиард собак. Хуже, чем на холмах Сент-Джо перед отправлением караванов. Вашаки и его военные вожди едут через место Собрания впереди всего отряда. Для его людей оставили свободный участок долины, простирающийся от ручья до огромного круга в центре, где, судя по всему, и собираются на празднование. Я невольно всматриваюсь в лица, отчаянно ища Наоми, но людей слишком много, и, хотя мы проходим через стоянки, чтобы Вашаки и его люди могли приветствовать вождей остальных отрядов, ее я нигде не вижу. Вашаки говорит, что мы прибыли последними, но продлевать мои мучения он не намерен.

– Сам я не пойду в лагерь Покателло, но Ханаби с несколькими женщинами отправится навестить знакомых. Нывы живут дружно, даже если их вожди не во всем согласны друг с другом. Наши женщины поищут твою жену и ее брата. Если окажется, что они там, я созову совет. Лучше не поднимать лишнего шума. Это может навредить твоей женщине и малышу.

Вашаки с несколькими спутниками идет посмотреть скачки и повидаться с воинами из других племен. Я кормлю мулов и помогаю Потерянной Женщине поставить большой вигвам Вашаки и развести костер для приготовления пищи. Судя по всему, здесь на женщин ложится бо́льшая часть тяжелой работы. У пауни все устроено так же. Мужчины добывают мясо, но женщинам приходится свежевать туши, разделывать их, грузить и тащить домой. Затем они разрезают его на тонкие полоски, сушат, отбивают, еще немного сушат, а потом убирают на хранение. Женщины собирают дрова, обрабатывают шкуры, следят за детьми и кормят все племя, и конца этой работе нет.

Потерянная Женщина работает молча и ловко, не отходя от меня. С тех пор как я присоединился к отряду, мы обменялись всего парой слов, но она ночует в вигваме Вашаки, знает мою историю и чувствует терзающих меня змей.

– Тебе страшно, – говорит она.

– Да. Если ее здесь нет… – Я не договариваю.

Если Наоми здесь не окажется, я не знаю, что буду делать.

– Не вечно ей оставаться потерянной, – успокаивает меня Потерянная Женщина.

Я молюсь о том, чтобы эта вечность закончилась сегодня. Мы ждем несколько часов. Традиции и обычаи этих племен мне неизвестны, и я не знаю, что они делают при встрече, поэтому спустя некоторое время я даже забираюсь в палатку, чтобы попытаться поспать. Неведение меня измучило. Потерянная Женщина обещает разбудить меня, но когда женщины возвращаются, я сам слышу это и выскакиваю из палатки раньше, чем она успевает прийти за мной. Вашаки и его люди тоже успели вернуться. Лицо вождя не выдает никаких чувств, но Ханаби кидается ко мне.

– Она здесь. И малыш тоже, – слегка запыхавшись, объявляет она.

Меня переполняет облегчение, такое сильное, что ноги подкашиваются, и я опускаюсь на колени. Ханаби садится рядом и берет меня за руку.

– Мальчик потолстел с тех пор, как я его видела. Он здоров.

Она улыбается, но есть еще какие-то новости. Я понимаю это по лицу Вашаки. Ханаби хочет поддержать меня, но что-то здесь не так. У всех на глазах Вашаки протягивает мне руку и помогает подняться.

– Идем, – говорит он и ведет меня в свой вигвам. Ханаби и Потерянная Женщина следуют за нами. – Расскажи ему все, – велит вождь жене.

– Малыша отдали женщине, которая потеряла ребенка всего за несколько день до нападения. Ее муж, Биагви, только потому и пощадил Волчьего Мальчика. Это его брат погиб от стрелы, – объясняет Ханаби.

– Они говорят о нападении?

Почему-то я полагал, что они попытаются скрыть содеянное.

– Они называют его битвой. Веда, женщина Биагви, очень гордится. Она даже не стала прятать от нас Волчьего Мальчика, – отвечает Ханаби.

– Битвой? – изумленно выдыхаю я.

– Они потеряли одного воина, – напоминает мне Ханаби, и звук ее мягкого голоса для меня как кнут.

– Это был нечестный бой, – ощетиниваюсь я.

– Для них он был честным. К тому же начали его не они.

– А Наоми?

– Мы видели ее, но, как только мы пришли, ее сразу же увели, – говорит Ханаби.

– Мужчины говорят о ней. Она теперь женщина Магвича, – тихо сообщает Вашаки. – Живет в его вигваме. Говорят, она рисует лица – ваипо – на шкурах. Он дорожит ею и отказывается ее продавать.

– Ее называют Многоликой Женщиной, – добавляет Ханаби. – Это хорошо, братец. Если ее ценят, значит, она в безопасности.

– Он дорожит ею, – повторяю я шепотом.

Я потрясен, к горлу подкатывает тошнота. Я убью этого Магвича и любого, кто попытается меня остановить. Даже если я погибну, сложно представить худший ад, чем тот, в котором я сейчас. Вашаки касается моего плеча, печально глядя на меня. Он понимает, что творится у меня внутри, и это его тревожит.

– Я отправил гонцов к вождям всех отрядов. На закате мы соберемся на совет. Ты придешь туда. Ты расскажешь о случившемся. Ты попросишь вернуть тебе женщину и ребенка. И я буду говорить за тебя.

Наоми

Я видела Ханаби. Кажется, она меня тоже заметила, но я не уверена. Как и в прошлую нашу встречу, она несла на спине дочь. Бия встревожена, и мы не выходим из вигвама с тех самых пор, как Ханаби с другими женщинами пришла в наш лагерь. Джон говорил, что мужа Ханаби зовут Вашаки. Он познакомился с ним в Форт-Бриджере, и эта встреча его сильно впечатлила.

Я уже много раз слышала имя Вашаки, с тех пор как мы прибыли в долину. Шошоны упоминают его с большим почтением. Да, все это шошоны. Люди, давшие моим родным пищу, и люди, хладнокровно убившие их, были из одного народа. Женщина, которая кормила маминого ребенка, сидит рядом с женщиной, укравшей этого ребенка. И я уже ничего не понимаю.

Я ложусь на бизоньи шкуры и закрываю глаза. Не думаю, что я больна. Жара нет и горло не болит, но у меня в груди как будто что-то надломилось. Я чувствую, как оно перемещается, когда я двигаюсь. Бия пытается поднять меня и заставить рисовать, но я не могу, так что она в конце концов отстает и больше не мешает мне спать. Через несколько часов приходит Магвич. Он злится, увидев, что я сплю, спорит о чем-то с Бией и толкает меня в бок ногой. Старуха расчесывает и заплетает мои волосы, дает мне длинную юбку и холщовую рубашку, которые получила в уплату за один из моих рисунков. Я надеваю все это дрожащими руками. Ворот и манжеты рубашки отделаны бусинами, а талию украшает плотный пояс, тоже расшитый бусинами. Все смотрится очень красиво, и Бия довольна. Она ведет меня куда-то, а у меня уже не осталось сил бояться. А следовало бы. Стоит мне подумать, что спасение близко, и открывается новое окно в ад.

18. Собрание

Джон

ГОНЦЫ РАЗНЕСЛИ ПОСЛАНИЕ, и на поляне собралось множество воинов. Вождей слишком много, чтобы они поместились в вигвам, поэтому совет проводят под открытым небом. Костер развели в яме, чтобы он не мешал сидящим в кругу людям видеть друг друга. Вашаки говорит, что это редкость: остальные могут понаблюдать за советом, хоть и не услышат всего, о чем будут говорить. Ханаби считает, что мне нужно одеться по-шошонски.

– Он не такой уж и белый, – говорит она. – Мы можем сказать, что он один из нас.

Но Вашаки не соглашается, качая головой:

– Он пришел забрать свою белую жену и ее белого брата. Значит, он сам тоже должен быть белым. Пусть видят его таким.

Вашаки занимает место на восточной стороне костра, северные вожди справа от него, южные слева, а западные напротив. Я сажусь у него за спиной вместе с его военными вождями. Вашаки говорит, что, когда придет моя очередь говорить, я встану. Среди вождей есть и старые, и молодые, но большинство, как Вашаки, представляют собой нечто среднее. Впрочем, Вашаки все равно выделяется среди всех. Его уважают и почитают, и меня немного успокаивает его высокое положение. Покателло сидит среди вождей северных шошонов. Он с гордостью носит головной убор из перьев, но его нижняя челюсть слишком выпирает вперед, перевешивая нос, похожий на клюв, а глаза у него маленькие и злые. За пределами круга собрались остальные мужчины, а по краям стоят женщины, которые тоже пришли посмотреть. Среди них я вижу Ханаби и Потерянную Женщину, но не вижу Наоми.

Совет начинается с раскуривания трубки, которая переходит от вождя к вождю. Каждый рассказывает о процветании и доблести своего племени. Покателло говорит дольше всех, хвастаясь битвами с кроу и черноногими, а также белыми врагами, которые вторгаются в земли шошонов. Он потрясает скальпами, висящими на шесте, поднимая его к небу, и люди бормочут и одобрительно кивают. Покателло не упоминает ни Наоми, ни Ульфа. Он не знает, ради чего собран этот совет.

Некоторые старые вожди говорят медленно, тихими голосами, и толпа начинает терять терпение, а вождей клонит в сон. Наконец доходит очередь до Вашаки. Он говорит, что побеждать врагов и защищать свои земли – это хорошо, но так же хорошо заключить мир ради блага своего народа.

– Мы заключили договор у Лошадиного ручья и пообещали пропускать белых людей с повозками. Когда мы не держим свое слово, то даем повод белым вождям нарушать данные ими обещания.

– Они не выполняют то, что обещают, – выкрикивает Покателло, перебивая его. – Они хотят нас обмануть.

Вашаки кивает, не споря с этим, но поворачивается и просит меня подняться. В толпе оживленно перешептываются, а вожди выпрямляются. Мое присутствие заметили и раньше, и теперь всем не терпится наконец услышать объяснение.

– Это Джон Лоури. Две Ноги. Он друг моего племени и брат моей женщины. Он спас мою дочь из воды. – Вашаки делает паузу, давая слушателям время обдумать его слова. – Его белая жена и ее брат были захвачены Покателло. Этот человек пришел с миром и просит их вернуть. Мы его выслушаем.

Покателло потрясает скальпами, и в рядах его людей начинается движение, но остальные вожди смотрят на меня и ждут. Я нервничаю и, сам того не замечая, начинаю говорить на пауни. Услышав ворчание и шипение, я умолкаю, нахожу правильные слова и начинаю заново. Я долго готовился, но груз ответственности за судьбу Наоми и мою собственную мешает мне говорить.

Я не обладаю большим красноречием, и мой рассказ не льется ровной рекой, но кое-как мне удается поведать свою историю. Я говорю о сожженных повозках, о мальчиках, которые спрятались в скалах, об убитых женщинах и мужчинах. Я объясняю, что лук был в руках ребенка и что стрела случайно попала в брата Биагви. Я рассказываю о Наоми, моей жене, женщине, которая рисует лица везде, где бы ни оказалась, и о ее маленьком брате. Я говорю, что она здесь – многие ее видели, – и прошу вернуть ее мне вместе с малышом. Когда я заканчиваю, на мгновение воцаряется тишина, но потом молодой воин с перекошенным от гнева и горя лицом встает, грозя кулаком мне и вождям, собравшимся вокруг костра.

– Мой брат погиб. Я забрал ребенка вместо него. Брата за брата.

Это явно Биагви, чьей жене достался Ульф. Люди вокруг бормочут и кивают, а вслед за ним поднимается еще один человек, крупный, с голым торсом. С его волос свисают черные перья, которые покачиваются, когда он поворачивается, обращаясь к толпе.

– Эта женщина моя. Я не отдам ее этому пани даипо, – кричит он. Толпа посмеивается над данным мне прозвищем – «белый пауни», – и змеи у меня в животе свиваются и шипят все сильнее, а их яд заполняет мое горло. Значит, вот он, Магвич.

– Ты взял то, что тебе не принадлежит, – возражает Вашаки, обращаясь к Магвичу. – Ты украл чужую жену, и у тебя нет права ничего требовать. – Он поворачивается к Покателло, и его голос звучит холодно и сурово: – Размахивая белыми скальпами, ты навлекаешь смерть и возмездие на собственных людей, на весь народ шошонов.

Покателло приходит в ярость от такого упрека и вскакивает на ноги.

– Ты боишься бледнолицых. Склоняешься перед их требованиями. Не мы на них напали, а они.

По толпе прокатывается гул. Все складывается не в мою пользу.

– Приведите женщину и ребенка, – говорит один из старых вождей, и другие кивают, соглашаясь с ним. – И мы решим, что следует с ними сделать.

Биагви возмущается, Магвич брызжет слюной, но Покателло отдает резкий приказ, и оба уходят, подчиняясь ему. Вашаки не садится обратно в круг, а остается рядом со мной. Покателло тоже стоит, скрестив руки на груди и нахмурившись. Мы ждем возвращения обоих воинов.

Жена Биагви несет Ульфа на руках, прижимая к груди его светлокудрую голову. Она напугана. Биагви тоже. Одну руку он положил на спину жены, во второй сжимает копье. Биагви мрачен, и его лицо выдает то же мучительное напряжение, что переполняет и меня.

А потом я вижу Наоми. Она одета как шошонка. Бусины украшают ее шею и уши, а рыжевато-каштановые волосы собраны в косу, доходящую до пояса. Зеленые глаза кажутся огромными на исхудавшем лице, а руки запачканы краской. Заметив меня, она спотыкается, но Магвич грубо поднимает ее на ноги. За ними идет старуха, плача и стеная, будто кто-то умер.

– Джон! – кричит Наоми. – Джон!

Ее ноги снова подкашиваются. Я хочу кинуться к ней, но Вашаки преграждает мне путь рукой.

– Нельзя, брат.

Старый вождь поднимает руки, требуя тишины. Он взял на себя роль посредника в споре. Люди замолкают. Старик смотрит на меня.

– Ты скажешь женщине, что мы хотим задать ей вопросы, и передашь нам ее ответы.

Я киваю и смотрю на Наоми. Она всего в десяти футах от меня, но Магвич по-прежнему удерживает ее. Я говорю ему, чтобы отошел, но тот лишь крепче сжимает руку.

– Отпусти! – кричу я, и старый вождь отгоняет его.

Магвич отпускает ее и отходит всего на один шаг, широко расставив ноги и стискивая в руках клинок.

– Наоми, они хотят, чтобы ты ответила на их вопросы, – говорю я по-шошонски, а затем по-английски, стараясь не обращать на него внимания.

Она кивает, не сводя глаз с моего лица.

– Кто этот человек? – спрашивает старый вождь, показывая на меня. Я перевожу.

– Джон Лоури. Он мой муж.

Ее подводит голос, и она повторяет еще раз, уже громче.

– Что это за ребенок? – спрашивает вождь, показывая на Ульфа.

– Это мой брат, – отвечает Наоми.

– Она не может его кормить! – кричит Биагви. – Она ему не мать, и молока у нее нет!

Старый вождь снова требует тишины, и мы продолжаем. Он задает вопросы, я перевожу, Наоми отвечает. Когда старый вождь спрашивает, где были повозки, Вашаки вмешивается в разговор, поскольку знает эти места и их шошонские названия. Ему известно, по какой дороге путешествуют переселенцы. В толпе нарастает сочувствие, но после очередного вопроса оно тут же тает.

– Кто убил первым? – спрашивает старый вождь у Наоми, и она медлит, тяжело дыша от волнения.

– Мы их не видели. Мы не знали, что они там. Это был несчастный случай, – умоляюще произносит Наоми.

Стоило мне перевести, и Покателло начинает кричать:

– Они на нас напали! Они начали бой!

Уже в который раз старый вождь поднимает руки, призывая всех к порядку.

– Пусть забирает женщину. Это справедливо. Но ребенок останется у нас, – выкрикивает Биагви. Его голос звонко разносится над поляной, а отблески огня пляшут на его коже.

Магвич презрительно сплевывает, но остальные замолкают. Наоми в отчаянии переводит взгляд с одного лица на другое, пытаясь понять, что произошло.

– Отдайте их обоих. Брат Биагви был отомщен, – громко возражает Вашаки, но вожди, сидящие вокруг костра, качают головами.

– Мы будем голосовать, – объявляет старый вождь, и трубку снова начинают передавать по кругу.

Один за другим участники совета высказывают свое мнение. Вашаки требует отпустить обоих, Покателло – оставить обоих. Остальные согласны с Биагви. Брат за брата. Женщина, держащая на руках Ульфа, плачет, а Биагви потрясает копьем. Наоми стоит посреди всего этого беспорядка, и ее лицо светится надеждой. Магвич держится поблизости, а старуха воет, вцепившись в ее руку. Старый вождь встает и показывает на Наоми, а потом на меня.

– Иди, – говорит он по-английски, а потом повторяет по-шошонски.

Старуха отпускает Наоми и, будто сраженная стрелой, с криком падает на землю, а Магвич поворачивается спиной к совету. Наоми кидается ко мне. Ее губы дрожат, по щекам текут слезы, запачканные краской пальцы сжимают юбку. Секунда, и она падает в мои объятия, прижимаясь лицом к моей груди.

– Забирай женщину и ступай с миром, – говорит мне старый вождь.

– А как же мальчик? – в отчаянии кричу я, обнимая Наоми.

Но вожди уже встают. Совет окончен. Решение принято.

– Его воспитают как родного сына. Он будет, как ты, «двуногим», – говорит Вашаки. – Биагви – человек чести. Мальчику не причинят вреда.

Он по-прежнему стоит рядом со мной, но его взгляд устремлен на женщину в моих объятиях, которая еще ничего не поняла.

– Джон… А как же Ульф? – Наоми начинает отстраняться, вглядываясь в мое лицо и озираясь в поисках малыша.

Вашаки отворачивается. Я не могу сказать ей. Не могу произнести эти слова. Но она сама понимает ужасную правду и начинает вырываться, сопротивляться и плакать, но я не отпускаю.

– Я не могу оставить его, Джон. Не могу! – исступленно молит она.

– А я не могу оставить тебя! – кричу я, уткнувшись в ее волосы и встряхивая ее. Тяжесть последних двух недель разом обрушилась на мои плечи. – Я тебя не оставлю!

Я отстраняюсь, чтобы она увидела мое лицо, мое собственное дикое отчаяние, и в ее глазах появляется осознание, будто она начинает просыпаться ото сна. Я вижу отражение пережитого мной ужаса, страха и страданий. У Наоми подкашиваются ноги, и она падает с душераздирающими всхлипами. Я поднимаю ее на руки и уношу в темноту, покидая поляну, где уже начинается танец со скальпами.

Наоми

Он все идет куда-то, крепко обхватив меня руками. Слезы катятся по его лицу и капают на мои щеки. Или это мои собственные слезы. Я уже ни в чем не уверена. Когда он наконец останавливается, вокруг нет ни костров, ни жилищ. Не слышно голосов, полных странного ликования. Есть только усыпанное звездами небо и стебли травы. Джон тяжело дышит. Он долго нес меня на руках, но и сейчас не отпускает, просто опускается на землю и сажает меня к себе на колени, продолжая обнимать. Он плачет будто впервые в жизни, будто вся боль, накопившаяся за двадцать с лишним лет его существования, разом вышла на поверхность, а я лежу в его объятиях, пустая и бесполезная, и не могу его утешить. Мне нечего ему дать. Ничего не осталось. Я пытаюсь сдержать всхлипы, чтобы облегчить его страдания, но то, что надломилось у меня в груди, теперь окончательно сломалось, и боль так сильна, что ее не с чем сравнить.

– Аака'а, Наоми. Аака'а, – шепчет он снова и снова, гладя меня по волосам, и постепенно мои всхлипы стихают, оставляя после себя зияющую дыру, которая, боюсь, никогда не затянется.

Джон будто угадывает мои мысли – или, может, у него внутри такая же боль – и прижимает ладонь к моему сердцу. Она тяжелая и теплая, и слезы снова начинают литься из моих глаз. Я накрываю его руку своими, и он обхватывает меня, прижимаясь щекой к волосам.

Я не могу говорить. Не могу всем с ним поделиться. Я не знаю, как я смогу рассказать хоть что-нибудь. Слишком много всего, и есть такие вещи… Есть такая боль… которую невозможно выразить.

Я осталась один на один со своими словами сразу после того, как мистер Бингам сказал «Слава богу», и бог сразил его в ту же секунду. Невысказанные слова толпятся у меня в горле, кружат в голове, дрожат в груди под рукой Джона, но я не знаю, как выпустить их наружу.

Я не знаю, как он меня нашел. Я хочу спросить. Хочу услышать весь рассказ. Хочу узнать, почему меня отпустили и что будет с Ульфом. Хочу, чтобы он объяснил, как мне жить дальше. Но я не могу выговорить ни слова.

Бия привела меня на поляну, чтобы посидеть с женщинами, которые собрались по краям, и мы были слишком далеко от центра, чтобы понять, что там делают и говорят. Я не знала, что происходит, не понимала ни болтовни женщин, ни их оживления. Бия хотела, чтобы я порисовала, и расставила вокруг меня факелы, чтобы я и остальные получше видели. Потом, растолкав толпу, явился Магвич. Его лицо было суровым, а хватка крепкой, и я подумала, что меня снова хотят продать. Но вместо этого он вывел меня на поляну, где вокруг костра собралось двадцать вождей и еще человек пятьдесят сидело у них за спинами. Меня окружило море лиц. А потом я увидела Джона.

Он стоял так близко, что я не поверила глазам, а рядом с ним был высокий, статный индейский вождь в парадном головном уборе из перьев, длинном, до самых колен. Все было словно во сне, не по-настоящему. И Джон, и вопросы, и сказанные слова, и Биагви с Ведой и Ульфом. А потом все закончилось, и я очутилась в объятиях Джона. Но у меня на руках нет Ульфа. И все это происходит на самом деле.

У нас за спиной слышится какой-то шум. Фырканье лошади и тихие шаги. Джон достает из-за голенища револьвер, покрепче обнимая меня, но из темноты раздается слабый голос, зовущий его по имени, и он расслабляется. В первое мгновение мне кажется, что это Бия пришла забрать меня обратно, но эта женщина старше, и ее седина белеет в лунном свете. Незнакомка спешивается, оставив неподалеку своего пони в яблоках, и осторожно приближается к нам. Она несет в руках одеяла, бурдюк с водой и мешок с сушеными ягодами, мясом и семенами. Положив все это на землю, старушка садится рядом с нами на корточки, прижимая колени к груди. Белые волосы развеваются на ветру. Ее глаза полны сострадания, и она касается моей щеки дрожащей рукой. Потом старушка встает, гладит Джона по голове, ласково говоря ему что-то, после чего возвращается к своему пони и уезжает, растворяясь в лунном свете.

– Ее зовут Потерянная Женщина, – объясняет Джон. – Это мать Вашаки. Она пошла за нами, чтобы убедиться, что мы не… – Его голос надламывается, и он умолкает не договорив.

Но кажется, я знаю, что хотел сказать Джон. Она хотела убедиться, что мы не потерялись.

– Но так и есть, – хрипло отвечаю я.

Четыре слова. Я произнесла четыре слова. Может, и еще смогу.

После этого мы какое-то время молчим. Он укутывает меня одеялом и дает попить, но через несколько глотков мой желудок начинает бунтовать, и я отталкиваю от себя бурдюк.

– Я обещал Уайатту, Уэббу и Уиллу, что найду тебя, – говорит Джон.

Уэбб и Уилл. При звуке их имен дыра у меня в груди содрогается. Уэбб и Уилл. Я боялась, что они погибли… И в то же время боялась, что они выжили. О господи! Господи, мои бедные братья!

Джон поднимает на меня взгляд, но я не могу на него смотреть, поэтому закрываю глаза и прижимаюсь лицом к его плечу.

– Я нашел их, Наоми. Я посадил их в свою чертову повозку, оставил Уайатта за старшего и послал догонять караван.

Джон винит во всем себя. Я понимаю это по голосу. Слышу его боль и раскаяние. Но, будь он с нами в ту минуту, они с Уайаттом, скорее всего, тоже погибли бы. Отсутствие Джона спасло его. И Уайатта. И, возможно, Уилла с Уэббом. Хотя бы в этом я уверена.

– Мы похоронили твоих маму с папой и Уоррена. И Гомера с Элси. Уилл спел гимн. Мы сделали для них все, что смогли.

Он ничего не говорит о ребенке Элси, а я не могу спросить. Я не готова вспоминать вопли, крики и дым горящей повозки. Я просто не могу.

– Я обещал мальчикам, что верну тебя. И еще я обещал обязательно их отыскать, что бы ни случилось. Ты нужна им, Наоми. И мне. Но я буду делать все, что ты захочешь. Так долго, как потребуется. Я останусь здесь с тобой, пока ты не решишь, что готова продолжать путь. Пока мы не придумаем, как вернуть Ульфа.

Джон

Я хочу навьючить мулов и умчаться отсюда. Посадить Наоми на Самсона и покинуть это место, увезти ее как можно дальше от Покателло и его отряда, но, когда наступает утро и небо на востоке светлеет и становится золотым, я собираю одеяла, бурдюк и еду, к которой Наоми не прикоснулась, и мы возвращаемся к городу, полному чужих людей, и к мальчику, которого она не готова бросить. У меня нет никакого плана. Я не знаю, что мы будем делать. Но мы возвращаемся.

Она так молчалива. Идет без моей помощи, обхватив себя руками и глядя вперед, но когда мы доходим до ручья, Наоми окидывает взглядом долину и наконец находит то, что искала. Ее плечи немного расслабляются, будто она боялась, что за ночь Покателло и его люди куда-то скрылись. Когда мы доходим до лагеря Вашаки, женщины уже начинают просыпаться. Ханаби и Потерянная Женщина сидят у вигвама вождя. Ханаби заплетает волосы, Потерянная Женщина раздувает костер. Они замечают нас и продолжают заниматься своими делами, но их глаза всматриваются в наши лица. Моя палатка по-прежнему торчит, словно белый флаг, среди покрытых шкурами вигвамов. Мои мулы – два, четыре, шесть – все еще пасутся неподалеку, среди лошадиного табуна.

– Брат, Наоми… Идите к нам. Садитесь, – зовет Ханаби, вставая и закидывая косу за плечо. – Мы приготовим вам еду.

Потерянная Женщина забирает у нас одеяла, и я тянусь к Наоми. Она вздрагивает, когда мои пальцы обхватывают ее руку, и я тут же отпускаю.

– Они зовут нас посидеть с ними, – объясняю я.

– Не сейчас, – шепчет Наоми и показывает на палатку. – Это твоя?

Я киваю, и она спешит скрыться внутри.

– Иди к нам, брат, – тихо произносит Ханаби, положив руку мне на плечо, и я подчиняюсь, садясь у огня.

Все мое тело ноет от усталости. Я не сомкнул глаз всю ночь, держа Наоми на руках, но теперь она вздрагивает, стоит мне к ней прикоснуться.

– Я думала, вы уедете до того, как я проснусь, – говорит Ханаби. – Я рада, что вы еще здесь.

– Она не может его оставить, – признаюсь я хриплым голосом, который выдает мое отчаяние. – А я не могу увезти ее силой. Если я это сделаю…

– Она навечно останется потерянной, – заканчивает за меня Потерянная Женщина.

– Она навечно останется потерянной, – шепотом повторяю я.

– Значит, вы останетесь, – говорит Ханаби. – Останетесь с нами.

– Но… У меня ничего нет, – отвечаю я.

Есть еще миллион сложностей, но ее слова застали меня врасплох. Ханаби хмурится.

– Что значит ничего? У тебя есть мулы. С тобой твоя женщина. Мы построим тебе вигвам. Ты будешь охотиться. У тебя все будет.

– Вы останетесь, – кивает Потерянная Женщина, соглашаясь с ней.

19. Скачки

Джон

НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ Я СПЛЮ в палатке рядом с Наоми, но тревога не дает мне как следует отдохнуть, и я встаю, стараясь не разбудить ее. Она свернулась калачиком на боку, подогнув голову, как птичка во время бури. Я моюсь в ручье и отправляюсь проведать животных, которые теперь прекрасно обходятся и без меня. Они приветствуют меня и позволяют погладить их по шее и почесать им носы, но тут же наклоняются к траве, стоит мне перестать. Я закидываю веревку на шею саврасого, и у меня внутри все сжимается, однако конь идет за мной не сопротивляясь. Он думает, что мы наконец-то пробежимся. Но я не могу никуда сбежать, не сейчас, и, несмотря на слова Ханаби, нам многого не хватает. У Наоми нет ничего, кроме вещей, которые на ней надеты. Ее сумочка и блокнот пропали. Когда я спросил о них, она сказала, что Магвич их отдал.

– Воину со шрамом понравились мои рисунки, – с усилием выговорила Наоми.

Когда я попытался узнать подробности, она только покачала головой и прошептала:

– Их больше нет, Джон.

Я не знаю, как меня примут. Я чужак, пани даипо, однако, когда я прихожу на поляну, на меня смотрят с недоверием, но без страха. У меня осталось немного табака, моток ленты и мешочек с бусинами и пуговицами, которые я готов обменять. Еще у меня есть три мула и саврасый. Деньги, лежащие в моих сумках, здесь бесполезны.

Среди всадников и зрителей, делающих ставки, я ищу воина с заметным шрамом и довольно быстро нахожу. Это зрелый мужчина, но молодой, явный лидер, но не вождь. Широкий выпуклый шрам рассекает левую сторону его лба, переносицу и правую щеку и заканчивается под ухом, разделяя лицо пополам. Весь он состоит из резких линий – волосы, руки и ноги, спина, шрам – и сидит верхом на пегом коне, который вертится и пляшет под ним в ожидании забега.

У меня на глазах начинается гонка. По выстрелу из ружья пони срываются с места, и пятьдесят всадников скачут через поляну. Женщину с заплечной сумкой едва не затаптывают, а один конь дергается и встает на дыбы, скидывая наездника. Когда тот поднимается, его рука выгнута под невозможным углом, однако остальные, как и его пони, продолжают нестись по полосе свободной земли между стоянками, за ручей, а потом обратно. Гонка заканчивается на той же поляне, где началась. Всадников встречают гиканьем и криками, похожими на вопли обезумевших койотов.

Воин со шрамом легко побеждает. Похоже, это было предсказуемо, хотя другие всадники и ставившие на них зрители явно расстроены и злятся. Магвич оказывается в числе тех, кто проиграл лошадь. Он требует провести еще одну гонку, но на него никто не обращает внимания, и его пони уводят соплеменники воина со шрамом. Все начинают делать новые ставки, а я тем временем приближаюсь к ликующему победителю. Он замечает меня и наклоняет голову набок. Разговоры вокруг него стихают. Все удивлены моим присутствием: я давно должен был уехать. На меня все пялятся. Я не рассчитывал на подобное, надеясь, что мне удастся провести переговоры без лишнего шума. Но я не отступаю и веду за собой саврасого, приближаясь к воину со шрамом и глядя прямо на него.

– Хочешь посоревноваться, пани даипо? – спрашивает он.

Ему известно, кто я такой. Думаю, им всем известно. Если кто-то из присутствующих и не видел, что произошло на совете, то наверняка слышал.

– Нет, – отвечаю я, останавливаясь перед ним.

Воин хмурится:

– Нет?

– Мне нужны… – Я вдруг понимаю, что не знаю, как сказать «рисунки» на шошонском. – Мне нужны лица на бумаге, которые отдал тебе Магвич.

При звуке его имени в толпе поднимается бормотание, как будто мои слова повторяют, и я знаю, что сам напрашиваюсь на неприятности.

– У тебя есть Многоликая Женщина, – говорит воин со шрамом. – Тебе не нужны ее рисунки.

– Это лица ее родных. Ее родные умерли.

Он молчит, задумавшись. Потом отворачивается, жестом показывая, чтобы я подождал, и через несколько секунд возвращается с сумочкой Наоми. Воин открывает ее и достает стопку листков. С верхнего на меня смотрит Уинифред Мэй, и меня переполняет внезапная грусть.

– Я не хочу отдавать их тебе, – говорит он.

В его голосе нет никакой враждебности, и никто не смеется. Воин просто сказал правду: он не хочет расставаться с рисунками.

– Их много, – хрипло возражаю я, сдерживая чувства. – Мне нужны только некоторые.

Тот кивает, соглашаясь. Я достаю из сумки кисет табака и показываю на портрет Уинифред.

– Вот этот мне нужен.

Воин хмурится, задумавшись на мгновение, но потом кивает, и я отдаю ему табак, а он мне – верхний рисунок. Под ним оказывается портрет Уоррена – задумчивое и усталое лицо с налипшими на лоб волосами и взглядом, устремленным в неведомые дали, которых ему не суждено достичь.

– Этот мне тоже нужен, – говорю я, доставая бусины.

Воин со шрамом поджимает губы, рассматривая рисунок, но и его отдает, забирая плату. Я меняю ленту на набросок лица Уильяма и платок на портрет смеющегося Уэбба, после чего у меня больше ничего не остается. Стопка драгоценных рисунков остается в руках воина. Тот убирает их в сумочку и закрывает ее.

– Я отдам тебе саврасого за все рисунки, – предлагаю я.

Торговаться я не умею. Мне слишком нужны эти портреты, и он это знает. Воин с одобрением смотрит на саврасого, но качает головой:

– Конь хорош, но мне не нужна еще одна лошадь. Я выиграл много лошадей. Пятьдесят лошадей. Вахатехве всегда побеждает!

На последних словах он переходит на крик, раззадоривая толпу. Одни гикают, другие шипят.

– Я тебя обскачу, Вахатехве! – кричит кто-то в ответ.

Это Магвич, уже на новом коне.

– Я тебя десять раз обскакал, Магвич. У тебя так лошадей не останется. Кто-нибудь еще попробует меня обогнать?

Он ждет, вскинув руки и бросая всем вызов, но никто не отвечает. Воин смеется, пожимая плечами.

– Никто больше не хочет со мной состязаться. Вахатехве всегда побеждает.

– Я попробую тебя обогнать, – вызываюсь я. Толпа вокруг оживляется. – Если обгоню, отдашь мне рисунки Многоликой Женщины.

– Я буду состязаться с вами обоими! – вопит Магвич. – Если обгоню, заберу женщину и своих лошадей.

– Я не стану спорить на свою женщину, и с Магвичем я состязаться не буду, – отвечаю я, не сводя глаз с Вахатехве. – Только с тобой. На кону рисунки.

Я не кричу, даже голос не повышаю, но люди в толпе передают друг другу мои условия.

– А если выиграю я? Что я получу? – уточняет Вахатехве, но я вижу, что ему в любом случае хочется согласиться.

– Тебе не нужна еще одна лошадь, – напоминаю я.

Он смеется, сверкая зубами. Из-за шрама его улыбка немного перекошена, и от этого он нравится мне еще больше.

– Если я выиграю, Многоликая Женщина распишет для меня еще одну шкуру, – предлагает он, но я снова медлю.

– Многоликая Женщина больна, – возражаю я.

Наоми плохо, и мне нужны ее рисунки. Вахатехве хмуро смотрит на Магвича. Потом фыркает и снова переводит внимательный взгляд на меня. Похоже, ему не нравится Магвич, отчего он еще выше поднимается в моих глазах.

– Мы поскачем, и, если ты меня обгонишь, я отдам тебе рисунки. А если выиграю я… тогда оставлю рисунки себе. И все, – объявляет он.

– Начинаем гонку! – кричит Магвич.

Вахатехве задумчиво смотрит на меня:

– Магвич зол. Я предлагал ему всех лошадей, что он проиграл, в обмен на Многоликую Женщину. Пять лошадей. Он решил, что женщина ценнее. Теперь у него ни лошадей, ни женщины. И он продолжает нести потери.

Магвич рискует лишиться жизни, если продолжит мозолить мне глаза, однако я предпочитаю промолчать. Вахатехве отводит взгляд и повышает голос, обращаясь к тем, кто делает ставки:

– Соревноваться будут Вахатехве и пани даипо. Без Магвича.

– Вы боитесь Магвича! – вопит тот, сидя верхом на лошади.

Вахатехве не обращает внимания. Я тоже. В толпе поднимается шум, все делают ставки, а я посылаю какого-то мальчишку в лагерь Вашаки за моим седлом. Оно лежит возле палатки – единственной в целой долине, заполненной вигвамами и типи, так что найти ее легко. Вашаки уже здесь. Он занимает место на краю поляны, сидя верхом на буром коне с белой отметиной и не делая ставок. Я не знаю, участвовал ли он сам в скачках, но сомневаюсь, что он стал бы рисковать такой лошадью. Покателло и его люди стоят возле старта, называя свои ставки. Магвич жалуется всем, кто готов его слушать.

Мальчишка возвращается с моим седлом. На его лице написано предвкушение. Я вручаю ему монетку, которую достаю из сумки. Мальчишка подбрасывает ее, улыбается и убегает. Я седлаю саврасого и запрыгиваю в седло. Конь пляшет и нетерпеливо мотает головой, и я слышу, как некоторые меняют ставки. Я не знаю, как у них все устроено, но мне все равно. Если я выиграю, рисунки достанутся мне, остальное меня не интересует.

Я даю саврасому немного пробежаться, чтобы разогреться, но никто не готов ждать, пока я изучу местность. Я приближаюсь к старту, но у него меня ждет не только Вахатехве. Магвич все же влез в гонку, и никто не решается его прогнать.

– Если я выиграю, то заберу женщину, – настаивает он.

– Нет. Выиграешь так выиграешь. От меня ты ничего не получишь, – отвечаю я, не глядя на него.

Вахатехве стоит между нами и линией старта, и я направляю саврасого к его пегому коню, не позволяя себя раззадорить.

– Если я выиграю, то заберу своих лошадей, – обращается Магвич к Вахатехве.

Толпа умолкает, ожидая ответа.

– Если ты выиграешь, я отдам тебе пять лошадей, которых выиграл у тебя, – уступает Вахатехве. Его голос звучит достаточно громко, чтобы все слышали.

Магвич издает клич, вскидывая руки, будто уже победил, и зрители делают новые ставки.

– Но если выиграет пани даипо, – выкрикивает Вахатехве, ехидно сверкая глазами, – я отдам этих лошадей ему!

Магвич изумленно умолкает, а толпа гикает, но спорить уже некогда.

– Поскакали! – кричит Вахатехве. – Через ручей и обратно, пани!

Тут же раздается выстрел, саврасый подпрыгивает, а Магвич и Вахатехве срываются с места, подбивая коней. Их волосы развеваются, пыль поднимается клубами. Мне даже не приходится подгонять саврасого. Он видит, что его обошли, и кидается вдогонку, чуть не выбросив меня из седла. Я прилипаю к его спине, вцепившись в черную гриву и не мешая ему скакать. Он пролетает через поляну и мимо лагерей, преследуя противников. Вахатехве опережает Магвича, и ни один из них не обращает внимания на догоняющего их саврасого. Я пересекаю ручей в то мгновение, когда они поворачивают. Мой конь сам выскакивает на берег и тут же бросается обратно. Мне даже не приходится брать в руки повод. Это гонка, саврасый отстает, а проигрывать он не любит.

К тому моменту как мы достигаем края поляны, саврасый идет бок о бок с пегим конем Вахатехве. Магвич отстает, и я даже не оглядываюсь, чтобы посмотреть насколько. Саврасый летит вперед, радуясь возможности пробежаться, которой у него не было с тех пор, как дакота отдали его нам у Форт-Ларами. Мы доходим до финиша с опережением на целый корпус. Саврасый не хочет останавливаться, так что я резко тяну его за гриву и вжимаю ноги в стремена, заставляя развернуться.

Вахатехве хохочет, запрокинув голову и раскинув руки, а те, кто в последний момент рискнул и поменял ставку, теперь гикают и приплясывают с таким же восторгом. На короткое сладкое мгновение у меня на сердце становится легко, а змеи успокаиваются. Я возвращаюсь к финишной линии, изумленно качая головой.

– Не знал, что ты на такое способен, Дакота, – говорю я саврасому, смеясь.

Давно пора дать ему имя. Он его заслужил.

– Я хочу этого коня, Джон, – кричит Вахатехве, по-прежнему сверкая кривой улыбкой.

Похоже, я тоже заслужил имя. Вашаки приближается верхом на коне в сопровождении своих военных вождей. Все они широко улыбаются. Гонка вышла хорошая. Я спешиваюсь, чтобы забрать сумочку с рисунками из протянутой руки Вахатехве. Он по-прежнему сидит в седле и изумленно смеется. Но в следующее мгновение его глаза встревоженно сверкают, а Вашаки выкрикивает предостережение:

– Брат!

Я быстро поворачиваюсь и отскакиваю в сторону, и в это же мгновение в правый бок саврасого вонзается нож. Конь кричит и срывается с места, а шошоны бросаются в разные стороны, как капли масла, если его вылить на слишком горячую сковороду. Магвич бежит на меня, выхватив второй нож и оскалив зубы, а я едва успеваю увернуться, чтобы мне не вспороли живот. Он наносит еще один удар, а я делаю ложный выпад влево, но его клинок царапает мне лицо и отсекает прядку волос. Я отступаю и тянусь за клинком в сапоге, а Магвич снова налетает на меня, и мне остается лишь уворачиваться. Его нож задевает мою рубашку, и самый кончик оставляет у меня на животе длинный неглубокий порез. Увидев сквозь разорванную ткань, что из раны выступила кровь, Магвич ухмыляется. Вокруг нас образовалось свободное пространство. Никто не вмешивается. Никто не кричит. Все смотрят.

– Я сниму с тебя скальп и заберу твою женщину… снова, – выплевывает Магвич. – Я обрюхачу ее… снова.

Он тяжело дышит, окровавленный нож придает ему уверенности, но Отактай, сиу-полукровка, научил меня пинаться, кусаться и выпускать кишки самыми разными способами, когда мне не было и тринадцати лет и я не знал, куда девать свою ярость. Теперь моя ярость еще сильнее. Магвич наносит еще один удар, широко расставив мощные бедра, готовясь пропороть меня насквозь, но я резко приседаю, брыкаюсь, как мул, и попадаю ему по колену. Он пролетает вперед, и я изо всех сил бью его локтем по голове, заставляя споткнуться и опереться о землю. Магвич роняет нож, а я отступаю, давая ему возможность подобрать оружие, чтобы убедиться, действительно ли он готов умереть. Я хочу убить его, но умирать не хочу. Я обещал трем мальчишкам и мертвецу, что позабочусь о Наоми. Я не смогу выполнить обещание, если убью этого человека, а еще две тысячи кинуться мне мстить. Я для них чужой. А он свой.

– Я не хочу убивать тебя, – вру я. – Забирай свой нож и лошадей, которых обещал мне Вахатехве, и уходи. Мне они не нужны.

Магвич смеется. Я уже в крови, а на нем ни царапины. Некоторые из зрителей глумятся надо мной, другие же пытаются пролезть вперед, чтобы не пропустить зрелище. Магвич поднимает нож и начинает подбираться ко мне в низкой стойке. Перья пляшут у него в волосах. Он слегка припадает на одно колено. Когда Магвич делает выпад, я снова бью его по раненому колену, но под ногами у нас вязкая, скользкая грязь, натоптанная сотнями копыт во время скачек. Я поскальзываюсь и падаю, и он кидается на меня, широко взмахивая ножом. Лезвие задевает землю рядом с моей головой, но мой нож уже в его животе. Магвич замирает, вздрагивая от неожиданности, и запоздало пытается откатиться, увернуться от клинка, который уже пронзил его. Но я обхватываю рукоятку обеими руками и дергаю вверх, вспарывая ему живот, и потом сталкиваю его с себя. Ахнув, Магвич хватается за рану, но умирает раньше, чем я успеваю достать из него нож. Потом я поднимаюсь, залитый кровью и потрепанный, не зная, что будет дальше.

Я ожидаю, что шошоны толпой кинутся на меня с ножами, но за короткой тишиной следуют лишь вопли и гиканье. Вахатехве вскидывает руки и издает вой, Вашаки делает то же самое. Несколько человек из отряда Покателло выходят из толпы, с опаской поглядывая на меня. Один из них спрашивает, буду ли я снимать скальп. От этой мысли на меня накатывает тошнота, и я качаю головой, отказываясь от ритуала. Они взваливают Магвича себе на плечи. Его кровь стекает по их спинам и капает на землю. Никто не набрасывается на меня. Когда тело уносят с поляны, кто-то издает горестный вопль, который подхватывают другие голоса, но, как на вчерашнем совете, оспорить исход уже нельзя. Магвич бросил вызов, Магвич проиграл. Я подбираю сумочку, покрытую пылью и брызгами крови, и иду искать своего коня.

Наоми

Меня будит далекий волчий вой. Я одна в палатке Джона. Дело идет к вечеру, а я проспала много часов. Я бы и дальше спала, но звуки, раздающиеся где-то за пределами лагеря, заставляют меня выбраться из палатки, чтобы выяснить, какие новые беды мне грозят. Никого в нашем лагере, похоже, не смущает шум, хотя многие столпились у вигвама Ханаби. Вождь Вашаки что-то говорит, а мужчины и женщины слушают, широко раскрыв глаза и разинув рот, как будто он рассказывает какую-то захватывающую повесть. Время от времени один из воинов вставляет несколько слов, то ли подтверждая слова вождя, то ли объясняя что-то, после чего Вашаки продолжает рассказ. Но в потоке его речи я улавливаю имя Джона. А потом вижу его самого. Он ведет саврасого к лагерю. Оба запачканы пылью и кровью. В лагере Вашаки раздаются встревоженные возгласы, и несколько человек кидаются к нему, но Джон поднимает руку, успокаивая их жестом, словно мулов. Я тоже хочу броситься к нему, но продолжаю стоять как вкопанная. Крови слишком много, она пропитала его одежду, и я цепенею от страха. Джон окидывает взглядом лагерь поверх ближайших к нему голов, замечает меня и направляется ко мне, а толпа расступается перед ним. Кажется, кто-то предлагает увести его коня, но Джон качает головой и ведет саврасого ко мне. Ханаби хлопает в ладоши, выкрикивая что-то, и люди расходятся, оставив нас наедине, насколько это возможно в лагере.

– Ты ранен? – выговариваю я, стараясь не смотреть на него и сдержать приступ тошноты.

Я устремляю взгляд на западное небо у него за плечом. Столько месяцев я смотрела на Запад, шла к нему, а теперь стою неподвижно.

– Нет. Кровь не моя, – спокойно, тихо отвечает Джон.

– Ладно, – киваю я.

– Тебе бы присесть, – говорит он. – Ты белая как мел.

– Я в порядке.

Джон протягивает руку, чтобы поддержать меня, и я тут же отступаю на шаг. Я не нарочно. Это происходит само собой. Он тут же опускает руку.

– Прости, – выдыхает он. – Я пойду помоюсь в ручье.

– Я принесу тебе чистую рубашку, – шепчу я. – И мыло с полотенцем.

Джон возражает, но я отворачиваюсь и сбегаю от него, а он меня не удерживает. Дрожащими руками я перерываю его сумки, лежащие в палатке у входа, а потом делаю глоток из фляжки, которую оставил мне Джон, пока я спала. Когда я дохожу до ручья, он уже снял с себя все, кроме штанов, погрузился в воду и успел смыть с себя почти всю кровь. Его больше тревожит саврасый. Джон поливает его бока и ноги из жестяной кружки, счищая кровь и грязь. У коня на боку рана шириной не больше дюйма, но глубокая, судя по тому, как она продолжает сочиться. Я протягиваю Джону мыло и опускаюсь на траву с полотенцем и рубашкой в руках, опасаясь, что ноги меня не удержат. Часть крови все же его собственная. Джон мне соврал. У него неглубокий порез на животе и небольшая ранка на скуле.

– Там твоя сумочка. – Он кивком указывает на траву рядом со мной. – Думаю, если почистить ее маслом, будет как новенькая. Внутри рисунки, проверь, если хочешь. Еще несколько лежат в моей седельной сумке. – Еще один кивок. – Пришлось их свернуть, иначе не влезли бы, но они на месте.

Я изумленно смотрю на потрепанную сумочку и касаюсь застежки. Сумочка вся в пыли и пятнах, но она здесь. Я открываю ее и проверяю содержимое: плотные белые листы, изрисованные лицами, на которые я пока не готова смотреть. Я снова закрываю сумочку. Меня переполняют удивление и благодарность.

– Как? – шепчу я. – Как ты их достал?

– Воин со шрамом – Вахатехве – отдал их мне.

– Просто отдал? – выдыхаю я, но Джон уже не слушает.

Он окунается в ручей и натирает волосы и тело мылом, как будто ему тоже тяжело на меня смотреть. У меня за спиной кто-то выкрикивает что-то по-шошонски. Я оборачиваюсь и вижу все того же воина со шрамом, который ведет к ручью пять лошадей. Тех же самых, которых он предлагал за меня Магвичу. У меня внутри все сжимается и скручивается, но Джон встает – вода стекает по его коже и волосам, – приветствует воина и представляет его мне. Его имя – Вахатехве – в устах Джона похоже на музыку, но я не поднимаю взгляд и старательно не смотрю на них обоих. Мы с этим воином уже знакомы, и я бы предпочла забыть о той встрече.

Они разговаривают минуту-другую, и я чувствую, как взгляд Вахатехве на мгновение касается меня. Потом он отворачивается и уходит, оставив лошадей. Животные наклоняются к ручью и начинают пить, ничуть не встревоженные уходом хозяина.

– Теперь это наши лошади, – тихо говорит Джон. – Нам потребуются шкуры для вигвама и бизоньи накидки, раз мы остаемся здесь зимовать. Лошадей можно обменять на все необходимое.

От всех этих новостей у меня кружится голова. Зимовать здесь? Вигвам? И почему эти лошади наши?

– Мне не нужно ничего, что принадлежало Магвичу, – запинаясь, выговариваю я.

– Я сказал то же самое Вахатехве, но он возразил, что лошадь не в ответе за того, кому принадлежит. Кому… принадлежала.

– Принадлежала? – переспрашиваю я, все еще ничего не соображая.

Джон молча принимается осматривать лошадей Магвича, сделав вид, что не услышал. Но я слишком хорошо его знаю.

– Почему… Вахатехве… отдал тебе лошадей, Джон?

– Я их выиграл… На скачках. Точнее, выиграл Дакота.

– Дакота?

– Саврасый. Так его зовут.

– С каких пор?

– С тех пор, как он помог мне выиграть твою сумочку и пять лошадей у Вахатехве, – тихо отвечает Джон.

– А кто порезал тебе живот и щеку и ранил… Дакоту?

– Магвич.

Джон произносит это имя так, будто его вкус ему противен.

– И что ты сделал с Магвичем? – шепотом спрашиваю я.

Дыра у меня в груди заполняется чернотой. Джон медлит, но потом поднимает на меня серьезный и мрачный взгляд.

– Я убил его, Наоми.

На меня накатывает волна облегчения и отвращения, и я сжимаю зубы, закрываю глаза и хватаюсь за стебли травы, чтобы меня не унесло этим потоком.

– Наоми! – тихо зовет Джон.

– Да?

– Мне нужно, чтобы ты на меня посмотрела.

– Я посмотрю. Обязательно посмотрю, Джон. Я просто… пока не могу, – признаюсь я, зажмурившись.

Я слышу, как он приближается и садится рядом со мной, но не касается. Я чувствую холод его влажной кожи и знакомое тепло его дыхания.

– Мне нужно, чтобы ты посмотрела на меня прямо сейчас, – мягко произносит он. – Пожалуйста.

Я открываю глаза и поднимаю голову, готовясь встретить его взгляд. Так много слов. Так много! И когда я смотрю на него, то чувствую себя лгуньей.

– Я обещал Вашаки, что не стану искать мести, если он поможет мне найти тебя. И я сдержал обещание. Но Магвич решил, что может убить меня, и сегодня он попытался это сделать. И тогда я убил его.

Мои глаза выдают слова, накопившиеся внутри, и мне хочется поскорее отвести взгляд.

– Он заслуживал смерти, и я не жалею, что убил его. И мне не стыдно в этом признаться. Мне нечего стыдиться. И тебе тоже нечего. Слышишь меня?

В голосе Джона звенит ярость, но его губы дрожат, и я накрываю их рукой, пытаясь утешить, хотя сама вот-вот сломаюсь. Он обхватывает мое запястье и целует ладонь, и так мы сидим вместе, пытаясь справиться с собой, с горем, чувством вины и словами, которые так и остались несказанными.

20. Уинд-Ривер

Джон

ОТРЯД ВАШАКИ ПОСЛЕДНИМ прибыл на Собрание и последним же уйдет, но через два дня после того, как я убил Магвича, отряд Покателло исчезает еще до рассвета. Наоми безутешна. Я обнимаю ее, насколько это возможно, а когда она засыпает, с ней остается Потерянная Женщина, а я сбегаю к мулам и лошадям. Там меня и находит Вашаки, пока я обрабатываю рану Дакоты.

– Покателло ушел, – говорит он.

Я киваю, чувствуя себя разбитым и измученным.

– Я знаю.

– Наоми не может вернуться домой.

Он называет ее по имени, за что я благодарен. Она не Много Лиц и не Многоликая Женщина. Ее зовут Наоми, пусть не забывает об этом.

– Да, Наоми не может вернуться домой… Хотя я уже и не знаю, где ее дом. Для нее домом была повозка, которую я превратил в могилу.

– Его люди ушли недалеко, – замечает Вашаки. Я вздыхаю.

– Какая разница, если мы их больше не увидим?

Вождь не отвечает, но, похоже, задумывается. Он осматривает лошадей, поглаживая их по спинам и ногам.

– Я знаю, где они зимуют. Мы тоже отправимся туда зимовать. Так Наоми сможет быть поближе к брату, – вдруг объявляет Вашаки и поднимается на ноги, закончив осмотр.

Я замираю, встречаясь с ним взглядом поверх серой в яблоках лошадиной спины. Я не знаю, что сказать. Пытаюсь что-то произнести, но в итоге просто качаю головой.

– Мы не можем всегда оставаться в соседней с ними долине. Но на время… На время мы так и сделаем. Пока Наоми не будет готова отправиться домой, – говорит он.

Потом кивает, будто показывая, что вопрос решен, и отворачивается, а я остаюсь среди лошадей утирать слезы. Когда я рассказываю Наоми, что мы последуем за Покателло, она тоже плачет от восторга и благодарности. Это не решит нашу проблему, но на время облегчит боль.

Я обмениваю трех лошадей на шкуры, накидки и другую одежду, а также высокие мокасины с овечьей шерстью на холодное время года. Ханаби и Потерянная Женщина помогают мне построить типи, и я доволен тем, что выходит. В нем намного теплее и удобнее, чем в повозке, а еще не нужно чинить колеса и выпрямлять оси. Мне самому стыдно за такие мысли.

Я постоянно думаю о семействе Мэй. Обо всех них, но особенно о том, как там Уайатт, Уилл и Уэбб. Я мысленно подсчитываю расстояние, пытаясь прикинуть, где они сейчас, смотрю на карты и путеводитель, в которых расписано, что они могут увидеть по дороге на Запад, но ничего не сказано о тяготах пути. К концу августа, когда я нашел Наоми, они должны были пройти еще двести миль. Осталось четыреста. Теперь сентябрь, а они должны пересечь хребет Сьерра-Невада до того, как выпадет снег. Я рассчитывал, что мы с Наоми тоже успеем это сделать, но нет. Мы остаемся и теперь уже никуда не попадем, по крайней мере до весны.

Мы не говорим о том, что будет дальше. Во сне она держит меня за руку, и мы начнаем говорить о всяких мелочах: изучать шошонские слова, обсуждать местные обычаи и как Ханаби и Потерянная Женщина учат ее обрабатывать шкуры, сушить мясо и нашивать бусины на одежду. Наоми не говорит о своей семье и не целует меня. Я на нее не давлю. Ее огонь не погас, как и ее любовь ко мне. Когда я рядом с ней, то по-прежнему чувствую тот же пыл, с которым она просила меня поскорее жениться на ней, чтобы разделить со мной ложе. Но этот жар тлеет в глубине, присыпанный золой, и я не пытаюсь снова его раздуть.

Мы направляемся на восток от долины, вместо того чтобы вернуться туда, откуда пришли. Вашаки хочет устроить охоту на бизонов до наступления холодов и ухода стад на юг. Мы пересекаем земли кроу, и Вашаки высылает разведчиков, пока мы обходим горы и пробираемся между густыми лесами на западе и широкой равниной на востоке. Один из отправленных отрядов находит деревню кроу в нескольких милях от нашей стоянки, и, когда мы снимаемся с лагеря и продолжаем путь, воины возвращаются в деревню, чтобы украсть лошадей под покровом ночи. Вашаки говорит, что прошлой зимой это же племя увело у его людей пятьдесят животных, и шошоны ждали возможности вернуть украденное. Если все удастся, отряд не вернется к нам с добытыми лошадьми, а сделает крюк, чтобы не вывести кроу на наш след. Они перегонят животных сразу в шошонские земли и будут ждать нас там.

Мужчины, которым пришлось остаться с нами, с тоской смотрят вслед уходящему отряду и еще несколько дней вслух гадают, сколько лошадей добудут их братья и пустятся ли кроу в погоню. Все начинают вспоминать прошлые налеты кроу и собственные ответные вылазки, и я понимаю, что племена, похоже, крадут лошадей в основном для развлечения, хотя кто-нибудь обязательно оказывается ранен или убит.

Мы натыкаемся на огромное стадо антилоп, и это помогает всем воспрянуть духом, в том числе моему коню. Дакота снова выпадает возможность пробежаться как на скачках, и он прекрасно знает, что делать. Мы отсекаем небольшую часть стада и по очереди загоняем бедных антилоп, пока они не ложатся на траву, готовые умереть. На охоте никто не убивает больше, чем необходимо, и ничего не пропадает впустую. Мы берем только то, что можем съесть и унести, и продолжаем в путь.

Через три недели после выхода из долины Собрания мы останавливаемся на краю долины Уинд-Ривер. Это широкое просторное плато, поросшее густой травой. Над нами голубое небо, за спиной хребет Уинд-Ривер, внушительный, но далекий. Горам нет дела до тех, кто живет в их тени. Я знаю, где мы. Южный перевал, разделяющий континент пополам, находится в конце хребта. Мы вернулись к развилке. Когда мы впервые проходили через нее, то и представить не могли, куда нас приведет выбранный путь.

Вашаки говорит, что любит эти места больше всего на свете, потому что провел здесь детство.

– Здесь похоронен мой отец. Здесь же похоронят и меня. Это мой дом, – прямо говорит он. – Мы останемся здесь, пока листья не поменяют цвет. А потом пойдем на восток. Перезимуем там, где бьют горячие ключи и вода не остывает, даже когда выпадает снег. Покателло будет поблизости.

Отряд налетчиков уже прибыл, окрыленный победой. Они увели у кроу тридцать лучших лошадей. Мы разбиваем лагерь возле сосен и елей, где река делает изгиб, так что наша стоянка защищена со всех сторон. Я провожу утро с Вашаки и еще несколькими воинами, высматривая стада и планируя охоту, и возвращаюсь к полудню. Женщины сидят вместе и достают из шишек кедровые орешки, быстро работая руками и непринужденно болтая. Ханаби выучила немного английских слов за то время, что провела с моей семьей. Она успела все подзабыть, так что Наоми приходится говорить помедленнее, но Ханаби очень старается.

– Когда-то я сама была Наоми, брат, – говорит она мне. – Я ее понимаю.

Похоже, что так и есть, и я благодарен ей. Потерянная Женщина проявляет к Наоми бесконечное терпение и даже не пытается говорить, просто показывает, любит и заботится. Они обе какие-то притихшие, словно между ними без слов установилась какая-то особенная близость, и Наоми невольно тянется к ней. Но сейчас Наоми нет среди женщин, которые лущат шишки, и я не нахожу ее ни в вигваме, ни с лошадьми. Потерянная Женщина указывает мне на реку, которая уходит в глубь леса, и говорит, что Наоми хотела побыть одна.

– Хватит ей быть одной. Иди к ней, – велит мне Потерянная Женщина, направляя меня к лесу.

Я нахожу Наоми в густых зарослях возле речки. Она сняла лосины, задрала платье из оленьей кожи и смывает кровь с бледных бедер.

– Наоми?

От неожиданности она выпрямляется, поскальзывается на камнях и плюхается в воду, да так и остается сидеть в скомканном платье и торчащими в разные стороны ногами.

– Наоми! – Я не смеюсь, не зная, все ли с ней в порядке.

Она поднимает на меня взгляд и пытается улыбнуться. Улыбка, взгляд. Это уже значительное улучшение.

– Я не слышала, как ты подошел. Постаралась отойти подальше от лагеря, чтобы… помыться.

Я подхожу ближе и останавливаюсь у воды.

– У тебя кровь.

– Да, – кивает она. Ее глаза блестят, но она не плачет. – У меня кровь. Наконец-то. Я уже начала бояться.

Я не понимаю. А потом… до меня доходит. От этого сознания у меня слабеют колени и перехватывает дыхание.

– У меня шла кровь, когда мы проходили Шип-Рок. А потом нет.

– А мы с тех пор не были вместе. – Я опустошен, и мой голос звучит безжизненно.

– Да. Не были, – шепчет она. – Я… ждала. Нужно было убедиться. Чтобы не сомневаться.

– Аака'а, – выдыхаю я.

Меня переполняют гнев и отвращение. Я сажусь в реку рядом с ней, не обращая внимания на воду и на то, что я в одежде.

– Но теперь кровь пошла, – с напускной бодростью добавляет Наоми. – И это хорошо.

Я боюсь говорить, поэтому киваю, обхватив колени руками и пытаясь сдержать ярость, которую некуда выплеснуть. Некоторое время мы сидим бок о бок, немея от холодной воды в тенистом ручье. Я не знаю, как склеить то, что сломано, и облегчить боль, которую мне не понять.

– Я не боролась, Джон, – вдруг торопливо признается она.

Я жду, затаив дыхание.

– Я не боролась, – повторяет Наоми громче, как будто заставляет саму себя посмотреть правде в глаза. – Я боялась, что Магвич отдаст меня в другое племя и я больше не увижу своего брата. Поэтому я не боролась.

Я не касаюсь ее. Не пытаюсь утешить и поддержать. Наоми еще не договорила.

– Я не боролась. – Ее голос дрожит, глаза наполнились слезами, которые уже пролились на щеки, но я слышу ее злость, и это меня радует. – Было больно. Хотелось закричать. Вырваться и бежать, бежать не останавливаясь. Но я не вырвалась. Я все стерпела. – Она делает рваный вдох. – Я этого не хотела. Не просила. Я не стала от этого хуже. Я это знаю. – Наоми кивает, будто подкрепляя свои слова. – Но я… не боролась, и с этим я никак не могу смириться.

– Ты боролась, – возражаю я.

– Нет. Не боролась. – Она упрямо мотает головой, утирая злые слезы тыльной стороной руки.

– Бороться можно по-разному, Наоми Лоури.

Услышав свое имя, она поднимает подбородок и смотрит на меня, по-настоящему смотрит и слушает.

– Ты боролась за своего брата. За Ульфа. Боролась за жизнь. Было бы проще царапаться, брыкаться и кусаться. Поверь мне, я знаю. Первые пятнадцать лет своей жизни я только и делал, что дрался и сопротивлялся. Но… вытерпеть испытания – это совсем другое. Намного сложнее. Не смей говорить, что ты не боролась, потому что это неправда. Ты всю жизнь с чем-то борешься. И тогда боролась. И сейчас.

Ее щеки залиты слезами, губы тоже, но она наклоняется ко мне и прижимается к моим губам. Я чувствую соленый привкус печали, но к нему примешивается вкус надежды. Это поцелуй, полный благодарности, короткий и нежный. Потом она снова отстраняется.

– Я рассчитывал совсем не на такой поцелуй, – говорю я, надеясь, что не перегибаю палку.

Она смеется, запрокинув голову, и на мгновение я снова вижу ее, свою Наоми, которая готова влезть в переговоры с Черной Краской, устроить стирку под дождем и без стеснения заявить мне, каких поцелуев она от меня ждет.

– Неужели? – говорит Наоми, подыгрывая мне. – А на какой поцелуй ты рассчитывал?

– Я хочу, чтобы ты поцеловала меня так, будто думала об этом с нашей первой встречи.

Она снова смеется, но давится слезами, и смех получается похожим на всхлип. Наоми проводит по моим губам кончиками пальцев, холодными и мокрыми после сидения в ручье, но больше не целует.

– Я люблю тебя, Две Ноги, – произносит она.

– А я тебя, Наоми Мэй-Лоури.

Наоми

Утром разведчики заметили бизонов, и в лагере началась суматоха. Костер разожгли поярче, и лекарь несколько часов плясал вокруг него вместе со старыми воинами, обращаясь к чему-то – или к кому-то – с просьбой благословить охоту, которая даст пропитание на всю зиму. Женщины не танцевали и не молились, просто стояли по краям и подбрасывали дрова в костер, чтобы мужчины могли продолжать пляску.

Шошонское племя делится на два мира, мужской и женский. Они пересекаются, образуя небольшое совместное пространство на стыке, где труд и тяготы становятся общими, и все зависят друг от друга, но все же эти миры четко разграничены. Может, так же устроена жизнь во всех племенах. У всех индейцев. И вообще у всех людей. Сомневаюсь, что дакота, которых мы встретили у Форт-Ларами, живут совсем иначе. Даже мой собственный мир не так уж сильно отличается. Просто в нашей семье это совместное пространство было намного шире. У мамы были свои дела, у папы свои, но все это оставалось по краям, а жили и любили они где-то посередине.

Здесь эта середина невелика. Мужчины едят первыми. Всегда. Женщины готовят пищу, подают ее, ждут, пока наедятся мужчины, и лишь потом собирают все, что осталось, и едят вместе с детьми на некотором расстоянии от мужей, отчего разрыв между двумя мирами кажется мне огромным, как океан. Джон предпочитает нечто среднее – он тоже привык жить посередине – и обычно разговаривает с мужчинами за едой, но сам не ест раньше женщин. Ханаби недовольно цокает языком, а Потерянная Женщина показывает мне, как правильно подавать ему угощение, но он отказывается притрагиваться к еде, пока не поедим мы.

– Дженни, – говорит мне Ханаби, как будто одно это слово объясняет поведение Джона.

Наверное, так и есть. Я понимаю, что она имеет в виду. Джона воспитала не шошонка, и он никогда не свыкнется с их образом жизни. В остальном такая жизнь ему подходит. Его волосы отросли, кожа впитала солнечный свет и стала почти такой же темной, как у Вашаки. Меня поражает, как бегло и непринужденно Джон говорит на чужом языке. Его многие любят, а он отвечает им тем же, и я невольно задумываюсь, как сложилась бы его жизнь, если бы его мать не умерла, оставив его в мире белых людей, к которому ему пришлось подстраиваться. Я, как и раньше, наблюдаю за ним с восхищением и восторгом, пытаясь понять, как мне снова найти дорогу к нему.

Джон лежит рядом со мной в вигваме, взволнованный предстоящей охотой, переполненный неуемной энергией в ожидании утра. Он напоминает мне Уэбба или Уилла, маленького мальчика, который не в состоянии усидеть на месте в предвкушении чего-то особенного. Ради меня Джон старается сдерживаться, но я улавливаю исходящий от него энтузиазм и радуюсь за него.

Ему стыдно испытывать счастье. Мне тоже. Мы не говорим о моих братьях, ни о ком из них, но они – даже больше, чем мама и папа, – всегда незримо присутствуют где-то рядом. Они ждут. Наблюдают. Нарушают наш покой. В стенах вигвама у нас есть личное пространство, которого нам так не хватало, но я кожей чувствую взгляды семейства Мэй и не могу повернуться к Джону, несмотря на то, что мне хочется. Несмотря на то, что он нужен мне, а я нужна ему.

Я не знаю, где Ульф, здоров ли он, и терзаюсь неведением. Но одно меня успокаивает: Веда может то, чего не могу я. Она может кормить Ульфа и не даст ему умереть от голода. Вашаки обещал Джону, что после охоты, высушив мясо и выделав шкуры, мы отправимся в долину, где зимует Покателло, и останемся там, пока не растает снег. А что будет потом, я не знаю.

* * *

Я сижу на возвышенности вместе с остальными женщинами и смотрю на горбатые, покрытые шерстью спины бизонов, которые бродят внизу. Наши лошади пасутся у нас за спиной. Они нагружены пустыми сумками и связанными шестами, которые пригодятся нам, чтобы упаковать мясо после охоты. Но пока мы просто смотрим.

Мы устроились всего в двадцати футах над поляной. Выступающий утес позволяет нам наблюдать, не путаясь под ногами и не боясь, что нас затопчут, если стадо побежит в нашу сторону. Судя по радостному волнению женщин, такая удача выпадает нечасто. Ханаби постоянно повторяет: «Наоми, видишь, видишь?» – и хлопает в ладоши. Я и правда вижу, и мое сердце громко стучит от страха и предвкушения. Джон говорит, что Дакота и Вашаки сделают всю самую сложную работу, но, зная Джона, я не очень-то в это верю.

Мужчины окружили стадо, вооружились длинными копьями и теперь приближаются к животным, поделившись на команды. Им нужно отрезать бизона от стада и загнать его. Джон охотится вместе с Вашаки и еще одним воином по имени Пампи и следует за ними, когда те начинают замысловатый танец, призванный победить бизона весом в две тысячи фунтов.

Это целое искусство, и я завороженно наблюдаю за Вашаки, который на бешеной скорости свешивается с лошади и наносит бизону удар копьем, разрывая подколенное сухожилие. Животное спотыкается и летит вперед, а Пампи, который скачет прямо на него, поднимает лук и пронзает шею добычи стрелой.

Вашаки гикает, и они продолжают охоту, но на этот раз Пампи загоняет бизона с копьем в руках, а Вашаки с Джоном заходят сбоку. Пампи свешивается с коня, подсекает добычу, а Вашаки что-то кричит и сворачивает, отдавая выстрел Джону. Тот вскидывает ружье, нагоняя бизона, и уверенно стреляет ему в лоб. Бизон падает в опасной близости от пляшущих копыт саврасого. Я вскрикиваю, но конь не пугается и не срывается с места. Потерянная Женщина гладит меня по ноге, Ханаби радуется, а внизу, на поляне, Вашаки издает победный клич. Джон отвечает ему тем же, потрясая ружьем, сверкая зубами и тяжело дыша, а потом они снова проделывают все то же самое, выбирая нового бизона, отрезая его от стада и загоняя.

Когда охота заканчивается, а потрепанное стадо убегает искать более безопасное пастбище, на желтой траве остаются лежать пятьдесят бизонов, по два на каждую семью, один для нас с Джоном и еще один для общего пира, который продлится несколько дней.

Джон возвращается с усыпанного добычей поля, раздетый по пояс и улыбающийся, даже радостный. Ориентируясь на подсказки Потерянной Женщины, он помогает мне рассечь шкуру бизона от головы до хвоста и содрать ее, чтобы снять мясо со спины. Потом, связав передние и задние ноги туши, ее переворачивают с помощью лошадей. Мы повторяем все то же самое на другой стороне, разрезая бизона от подбородка до хвоста и срезаем мясо с живота. Это тяжелая и грязная работа, и мы оба ни разу в жизни не разделывали бизона. Потерянная Женщина и Ханаби справляются с двумя за то время, что у нас уходит на одного, но в лагерь мы возвращаемся запыхавшиеся, гордые собой и забрызганные кровью. Мы разрезаем мясо на тонкие полоски и развешиваем сушиться. Ханаби говорит, что завтра нужно будет отбить его камнями, а потом еще подсушить. На выделку шкур уйдет не один день, но пока им придется подождать. Мы все проголодались и начинаем приготовления к пиру.

В сумерках в долине вспыхивают яркие точки костров, на которых жарят бизонье мясо. Потерянная Женщина крутит на железном вертеле кусок размером с мою голову, и аромат распространяется по всему лагерю и чувствуется даже у ручья, куда мы с Джоном уходим, чтобы привести себя в порядок. Мы снимаем и отстирываем одежду, а потом моемся сами, повернувшись спиной друг к другу, дрожа в холодной воде. Наконец мы выбираемся на берег и одеваемся в холщовую одежду, которую Джону удалось выменять во время Собрания.

Он все еще раззадорен охотой, легко улыбается и держится непринужденно. Когда он придерживает мои волосы, чтобы от них не намокла рубашка, его взгляд с нежностью скользит по моему лицу. Я вдыхаю его радость, позволяя ей наполнить легкие и все тело, приоткрываю рот и сжимаю ладони. Его глаза полны безмолвной мольбы, и я делаю шаг к нему и тянусь к его губам. Он со стоном приникает к моим, обнимая меня за талию одной рукой, а вторую поглубже запуская в волосы. Джон осторожничает, и поцелуй выходит спокойным, хотя мое сердце громко стучит, требуя большего.

Я пробую его на вкус, касаясь языком верхней губы, и он замирает, позволяя мне самой найти верный путь, рассказать историю о возвращении домой, а Джон встречает меня на пороге, приветствуя поцелуем. Я глажу щетину на его подбородке, на цыпочках входя в прошлое, в комнату, где я еще не знала страха. Я хочу прилечь на кровать и охранять его сон. Хочу прикоснуться к нему как раньше. Но я слишком медлю, касаясь его губ, теряясь в воспоминаниях, и он решает, что я ускользнула. Его тело переполнено напряжением, а дыхание обжигает, но он отступает на шаг, словно закрывая между нами дверь, и отпускает меня. Потом он берет меня за руку, и мы молча возвращаемся к вигвамам.

Джон

Жир капает с мяса и течет по нашим рукам, но мы приподнимаем локти, чтобы не запачкать одежду, и продолжаем есть. Мы не останавливаемся, даже когда чувствуем, что переели. Боюсь, Наоми уже давно не ела досыта, и теперь поглощает угощение, будто ужасно голодна. Может, так и есть.

Вчерашние танцы и молитвы об удачной охоте перетекли в ленивый пир и спокойные разговоры. Это был длинный день, но, пожалуй, лучший в моей жизни. У меня бывали лучшие моменты. Лучшие часы. Лучшая ночь в чужой комнате в Форт-Бриджере. Но никогда не было лучшего дня, и я наслаждаюсь им, отгоняя тревогу и усталость, горе и вину еще на несколько часов.

Сонных детей, задремавших на коленях у матерей, отправляют спать, после чего по кругу идет бутылка, и начинаются истории. Я сижу не в кругу мужчин, а чуть в стороне, прислонившись к седлу. Со мной Наоми. Потерянная Женщина садится рядом и, когда до нас доходит бутылка, делает большой глоток, передает напиток Наоми и смотрит на нее так, будто хочет сказать: «Пей». Наоми подчиняется, тут же давится и протягивает бутылку мне, утирая рот тыльной стороной руки. Я тоже отпиваю и передаю спиртное дальше. Оно невольно напоминает мне о том, как Вашаки предложил мне виски, когда я рассказал, что Наоми захватили в плен. Я прогоняю эту мысль. Не сегодня. Я нашел Наоми, и сегодня ничто другое не имеет значения.

Старый воин рассказывает легенду о белом бизоне, который никогда не умирает, а я шепотом пересказываю все Наоми, которая постепенно погружается в сон. Когда я предлагаю ей пойти спать, она отказывается, и я предлагаю ей положить голову мне на колени и подремать. Ее волосы высохли и волнами обрамляют лицо. Наоми не стала их заплетать, и мне это нравится.

Потерянная Женщина склоняется над ней, гладит ее по щеке и тихо бормочет:

– Она возвращается.

– Да, – шепотом отвечаю я, тронутый такой заботой. – Кажется, да.

– Оно ей помогает.

Потерянная Женщина улыбается, но в ее глазах читается какой-то скрытый смысл, и я не совсем понимаю, говорит ли она об алкоголе или о чем-то другом.

– Придает храбрости и согревает, – поясняет старушка.

Я киваю.

– Царство духов. Оно присматривает за нами. Иногда я вижу на снегу их следы.

Я поворачиваюсь к ней, озадаченно нахмурившись, но Потерянная Женщина встает, ссутулившись, и маленькими шагами направляется к своему вигваму. Сегодня она много работала, и все ее тело ноет от усталости.

Вокруг костра начинают рассказывать истории о прошлых охотах и бесконечных битвах с кроу. Я слушаю и думаю, сколько лет этим рассказам и как долго еще их будут передавать из уст в уста. В долине Уинд-Ривер ничего не менялось тысячу лет, а может, и больше. Но тысячелетие подходит к концу, и Вашаки это знает, поэтому молча сидит у костра, слушая рассказы стариков и смех молодых воинов. Я встречаюсь с ним взглядом, и меня вдруг охватывает усталость. Я бужу Наоми, которая поднимается с заспанными глазами и бредет в наш вигвам в поисках воды и местечка помягче. Вашаки окликает меня тихим, теплым голосом:

– Ты теперь охотник на бизонов, брат. Они будут тебе сниться. Не стреляй.

Воины смеются, Вашаки улыбается, и я желаю им всем доброй ночи.

* * *

Мне снятся не бизоны. Во сне я вижу волов, тянущих повозки. Мне снится Одди, которого бросили в пустыне, и Наоми, сидящая рядом с ним. Она рисует портреты людей, которых мы больше никогда не увидим. Я просыпаюсь, вздрогнув и тяжело дыша, не понимая, где нахожусь. А потом Наоми берет меня за руку, и я вспоминаю.

– Тебе приснился плохой сон, – шепчет она.

– Не плохой, – шепотом отзываюсь я. – Просто странный… Полный одиночества.

Она привстает, доползает до фляжки и протягивает ее мне, как будто вода может спасти от одиночества. Я делаю глоток, хотя и не испытываю жажды, и даю попить ей. Наоми снова ложится, но мы оба не можем заснуть, и после долгого молчания она спрашивает:

– Не хочешь рассказать мне свой сон?

– Иногда мне снится Одди.

Остальное я оставляю при себе, а она и не спрашивает, но через несколько секунд скидывает шкуры в сторону и ложится мне на грудь, прижимаясь щекой к сердцу. Я лег спать без рубашки, и теперь легкое дыхание Наоми щекочет мне кожу.

– Бедный Одди! Он устал нас всех тащить, – тихо говорит она.

Я закрываю глаза, наслаждаясь ее близостью и осязаемостью. Я протягиваю руку и глажу ее по волосам, проводя пальцами от макушки до поясницы.

– Иногда я боюсь, что ты точно так же устанешь нас всех тащить, Джон.

– Я готов отнести тебя хоть на край света.

Наоми поднимает голову, чтобы заглянуть мне в лицо. Все стены рухнули, и я вижу нежность в ее глазах. Она ставит руки по обе стороны от моей головы и целует меня – в губы, в щеки, в лоб – мягко, сладко, снова и снова. Когда Наоми в третий раз возвращается к моим губам, я замечаю, что ее дыхание участилось, сердце бьется часто, а поцелуи перестали быть нежными и осторожными. Она целует меня с жадностью и надеждой, и я отвечаю тем же. Мои руки не двигаются, но губы с жаром прижимаются к ее губам, а язык встречается с ее языком.

На ней потрепанная домотканая ночная рубашка, которую дала ей Ханаби. Я сминаю тонкую ткань и стаскиваю ее с Наоми через голову. Она не отрывает от меня взгляда, а ее влажные податливые губы тут же возвращаются, и я больше не могу лежать неподвижно. Ее руки обвивают меня, ноги переплетаются с моими, и я перекатываюсь, меняясь с ней местами. Наоми вдруг замирает, и я тут же останавливаюсь, перенося свой вес на руки, чтобы не давить на нее. Но она обхватывает меня за бедра и настойчиво тянет к себе. Мы стонем в унисон и медленно-медленно начинаем двигаться. Наши взгляды встретились, тела слились воедино, но непрошеные слезы выступают в уголках ее глаз и стекают на ее кудри.

– Наоми… – шепчу я, сцеловывая соленые капли.

Я медлю, но она еще крепче обвивает меня руками и ногами, прижимая к себе.

– Нет, не останавливайся. Не уходи. Дело не в… Я просто… счастлива. И мне больно от этого.

– Почему? – шепотом спрашиваю я.

Наоми с самого начала не скрывала своего влечения ко мне, и я никогда в ней не сомневался. Я сомневался в судьбе и собственном везении, боялся ее интереса и избегал ее, но Наоми никогда не играла моими чувствами и теперь не играет. Мое удовольствие нарастает, как воды Платта, и волной катится ко мне откуда-то издалека, но я сдерживаюсь, дожидаясь ответной дрожи в ее теле. Она уже на краю, но ее сердце разбивается.

– Мне больно быть счастливой, – выдыхает она.

– Почему? – осторожно и нежно спрашиваю я.

– Потому что они ничего не чувствуют.

– Кто, Наоми? – Я знаю ответ, но это не важно. Ей нужно это сказать.

– Мама, папа, Уоррен. Элси Бингам и ее малыш. Ее муж. Они умерли, а я нет, и это неправильно.

Все, что происходит между нами, кажется мне правильным. Колыбель ее бедер, шелк ее кожи, ее грудь, прижатая к моей, поцелуи. Я не двигаюсь, хотя мое тело отчаянно требует движения, но и не отстраняюсь.

– Я здесь, с тобой, занимаюсь любовью, а они лежат в земле, – произносит она, словно умоляя меня понять ее.

– Я знаю.

– Поэтому мне больно… быть счастливой.

– Да. Мне тоже.

Отрицать это невозможно, а от признания боль в груди ослабевает, и ее лицо немного расслабляется. Она утирает слезы, а я целую ее в лоб. Мы вместе делаем вдох, преодолевая боль, и крепче прижимаемся друг к другу. А потом снова начинаем двигаться.

21. Осень

Джон

НОЧИ СТАНОВЯТСЯ ХОЛОДНЕЕ, и солнце светит иначе. Его лучи падают не вертикально, а под углом, проникая в просветы между горными вершинами и не касаясь тенистых уголков. Свет сделался бледно-золотым, а скоро его и вовсе не станет. Мы уходим из долины Уинд-Ривер в середине октября – я не могу назвать точную дату. После Форт-Бриджера я сбился со счета. Может, десятое, но я не уверен. Наши мальчишки, наверное, уже перебрались через горы. Маршрут должен был закончиться у лесопилки Саттера, и я молюсь о том, чтобы Эбботт пристроил их куда-нибудь на зиму. Надеюсь, что Колдуэллы и Кларки тоже позаботятся о них. Эмельда любила Уинифред, и, думаю, Наоми она тоже любит. Надеюсь, ее любви хватит и на мальчишек до тех пор, пока мы не сможем вернуться к ним.

Щеки Наоми порозовели, а лицо уже не такое худое. Она едет верхом на Самсоне, собрав волосы в косу, чтобы не лезли в лицо. Наоми ест иргу из мешочка, и ее губы покраснели от сока. Мы нашли ягоды недалеко от того места, где вчера разбили лагерь. Ирга уже отходит, и много переспелых ягод попадало на землю, но того, что осталось, нам хватает, чтобы наесться вдоволь и взять с собой. Наоми сказала, что ничего вкуснее в жизни не пробовала. В последнее время мы питаемся только мясом, время от времени добавляя коренья и семена, так что ягоды для нас деликатес. Но есть в шошонской диете что-то особенное. Люди стареют медленнее, и никто в племени еще не остался без зубов.

Наоми замечает мой взгляд и отвечает легкой улыбкой. Меня окатывает жаром от груди до пальцев ног. Между нами не осталось больше расстояния, сдержанных прикосновений и осторожных слов. Мы словно построили плот в стенах вигвама, свой личный Ноев ковчег, в котором живем только мы двое. И по ночам мы плывем на нем вместе, укрывшись от потопа, от страха и неизвестности, которая будет ждать нас, когда воды схлынут. Бывают ночи, когда Наоми набрасывается на меня яростно, пылко и торопливо, словно боится, что в следующую секунду нас опрокинет буря. А бывает, что она часами нежится в моих объятиях, медленно лаская меня, будто наконец нашла долгожданный клочок суши.

Мы огибаем северную оконечность хребта Уинд-Ривер и идем на север, к вершинам, которые Вашаки называет Теевинот. Эти горы похожи на обвисшие груди матери-Земли. Почти неделю мы карабкаемся через хребты и долины, густо заросшие деревьями, пока не попадаем в горную чашу, где растет пышная зеленая трава. Животные радостно набрасываются на нее, и мы останавливаемся на день, чтобы отдохнуть. Вашаки не хочет надолго задерживаться, и мы выходим из долины с южной стороны, двигаясь вдоль русла Пиупы через расщелину, где сходятся две реки и повсюду бурлят теплые источники. Бледно-голубые заводи привлекают детей и Наоми, которая очень хочет искупаться. Вашаки уверяет ее, что в долине на другой стороне горы их еще больше.

Через два дня мы выходим из каньона, и перед нами раскидывается зеленая и пологая равнина. У нас за спиной горы, рядом текут реки, одна на запад, другая на юг. Как мы и ожидали, между камней у подножия холмов бурлит горячий источник, и Вашаки говорит, что в холодное время года животные будут собираться возле него, облегчая нам непростую зимнюю охоту. Мы разбиваем лагерь неподалеку от кромки деревьев, к востоку от того места, где соединяются две реки. Здесь у нас всегда будут дрова для костра, а животные смогут пастись под деревьями, когда снег покроет траву. В лесу водятся дикие куры и тетерева, а в реках полно рыбы. К северу от нас замечено большое стадо благородных оленей, и я никогда не видел места красивее. Почва богата минералами, которые бурлят в горячих источниках, воды много. Прекрасные фермерские угодья.

Я спрашиваю Вашаки, почему его народ не выращивает кукурузу и не собирает урожай, почему они не могут занять это место и оставаться здесь круглый год. Ему мое предложение не нравится.

– Беда белых в том, что они вечно пытаются научить индейцев жить. Говорят, стройте изгородь. Выращивайте себе пропитание. Стройте дома, у которых нет ног. Дома, похожие на могилы. Вот ты разве хочешь, чтобы я говорил тебе, как жить?

– Я бы не отказался.

В первую секунду Вашаки удивленно хмурится, может даже немного обиженно, но потом на его лице вспыхивает улыбка, и он издает смешок, грубый и немного сдавленный, будто ему в горло попала муха.

– Ты словно человек, который стоит, расставив ноги по разным берегам реки, и пытается жить одновременно на индейской земле и на белой, – говорит он, и в его голосе уже не слышно гнева.

– Потому меня и зовут Две Ноги, – пожимаю плечами я. Так было всегда, но теперь я наконец примирился с собой.

– Может, мы все стоим на двух берегах, – задумчиво произносит он. – Живем одновременно во вчерашнем дне и в завтрашнем.

Как часто бывает после разговоров с Вашаки, я погружаюсь в печальные раздумья. Похоже, берега нашей реки осыпаются, и скоро вчерашний день исчезнет окончательно. Через несколько дней Вашаки приходит ко мне с вопросами о земледелии. Он явно думал о моих словах.

– Я не так-то много знаю, – признаюсь я. – Я ведь не фермер. И отец мой не фермер. Племя моей матери выращивало кукурузу, но урожай постоянно сжигали сиу. В последний раз, когда я вернулся к ним, вся деревня оказалась сожжена, а люди ушли.

– Твой отец занимается мулами, – вспоминает Вашаки.

Мы уже говорили об этом. Я киваю:

– Он разводит их, объезжает и продает. Возделывать землю он не хотел и ничего в этом не понимал.

– Я тоже не хочу возделывать землю, – говорит Вашаки, поджав губы. – Но когда стада исчезнут, мой народ будет голодать.

В таком месте, как это, сложно представить, что стада однажды исчезнут и кому-то не хватит пищи. Кругом стоят деревья в ярком убранстве, в долине царит изобилие, но я понимаю тревогу Вашаки. У него внутри тоже живут змеи. Я обещал позаботиться о семействе Мэй – и не то чтобы очень хорошо справился с задачей, – а Вашаки отвечает за весь свой народ.

– Ты тоже занимаешься мулами, – меняет тему он, оставив разговоры о земледелии и показывая на мою троицу, Самсона, Будро и Далилу, которые пасутся среди лошадей. А ведь в начале пути их было двенадцать.

– Под силу ли заводчику мулов укротить дикую лошадь? – спрашивает Вашаки.

Некоторые из лошадей, украденных у кроу, оказались необъезженными и продолжают сбрасывать с себя всех, кто пытается с ними справиться. Я в последнее время был занят другим делом: заготовил дров, чтобы женщины часами не собирали хворост по лесу, когда выпадет снег. Однажды я услышал, как некоторые мужчины жалуются вождю, что я их позорю, делая женскую работу. Не успел я и глазом моргнуть, и Вашаки уже встал рядом со мной и принялся бодро работать топором. Теперь у нас столько дров, что хватит всей деревне на шесть месяцев. Потерянная Женщина, увидев нас, опешила, но ничего не сказала. Вот и теперь я занят тем же самым. Колка дров помогает мне развеяться. Вашаки на этот раз не помогает мне: он уже доказал своим людям все, что хотел. Но в его глазах блестит хитрый огонек.

– Я объездил столько мулов, что уже сбился со счета, – говорю я, возвращаясь к заданному вопросу. – Разница не такая уж и большая.

– Лошади сильнее брыкаются и быстрее скачут, – возражает он, сверкая глазами. Он показывает на серого жеребца с черной гривой и скверным характером. – Если объездишь вон того, можешь его забрать. Тогда воины увидят, что ты можешь делать и женскую работу, и мужскую.

Я откладываю топор, вытираю пот со лба и направляюсь к лошадям. Вашаки, смеясь, следует за мной, подзывая своих людей, которые смотрят на меня с неприкрытым скепсисом. Наоми ушла куда-то помогать Ханаби и, надеюсь, в ближайшее время не появится. Ей это точно не понравится. Мне и самому вряд ли понравится, но отказываться я не собираюсь.

Это совсем не то же самое, что перевести мулов через Биг-Блю или убедить Котелка, что ему нравится кобыла. Этот жеребец не захочет, чтобы я садился ему на спину, так что придется запрыгнуть на него очень быстро, а потом надеяться, что он устанет раньше, чем я.

Некоторые воины подначивают меня, говоря, чтобы не подходил слишком близко, но жеребец вовсе не пуглив. Он просто не хочет, чтобы кто-то садился ему на спину. Конь остается спокоен при моем приближении, особенно когда я протягиваю ему немного сушеных ягод из кармана. Его большие губы касаются моей ладони, и он позволяет мне остановиться сбоку, вытянув одну руку и положив другую ему на круп, чтобы животное успокоилось. Когда конь снова поднимает морду, я хватаюсь за его гриву и взлетаю к нему на спину одним плавным движением, после чего движения становятся какими угодно, только не плавными.

Жеребец срывается с места, будто я прижег его каленым железом, и я слышу, как Наоми выкрикивает мое имя. Я не оглядываюсь, не смотрю ни вниз, ни по сторонам. Я вообще никуда не смотрю, просто держусь, давая коню свободу. А он все бежит и бежит. Жеребец не брыкается и не встает на дыбы, так что я считаю, что мне повезло, прижимаюсь к его спине, цепляясь за гриву, и стискиваю коленями его бока. Через несколько миль он наконец замедляет бег, усталый и присмиревший, а я не чувствую ни рук, ни ног.

– Чертов бунгу, – со стоном выдыхаю я.

Бунгу – это «конь» по-шошонски, и ему подходит это слово. Когда я закончу его объезжать, у меня будет новый черногривый Бунгу и несколько новых фиолетовых синяков.

Я не решаюсь разжать руки и ноги, опасаясь, что стоит мне ослабить хватку, и он сорвется с места и в конце концов скинет меня со спины. Мы оба в поту и тяжело дышим. Где-то поблизости есть вода, и конь чует ее. Мы пробежались по равнине, плавно уходящей вверх от реки, а теперь та же самая река находится внизу, под крутым обрывом. Я вижу верхушки деревьев, растущих у самого берега, но не спешиваюсь. Идти пешком я не собираюсь. Бунгу осторожно спускается к воде. Я уверен, что это та же самая река, что течет на юг от нашего лагеря. Когда мы добираемся до самого низа и выходим из зарослей, я понимаю, что мы не одни.

Дюжина индейских детей играют в небольшой заводи примерно в ста ярдах вверх по течению, вонзая в воду острые палки, будто охотясь на рыбу. Они так шумят, что точно ничего не поймают. Ни меня, ни Бунгу дети не замечают, и я даю коню напиться, а сам настороженно озираюсь. Несколько женщин спускаются к воде по более пологой тропинке, чем та, которую выбрал Бунгу, и я понимаю, что если бы мы проскакали еще немного, то влетели бы прямо в их лагерь. У двух женщин на спине заплечные сумки. Я поторапливаю Бунгу, чтобы успеть незаметно скрыться. У меня пересохло во рту, а пальцы ноют от напряжения, но я боюсь спешиваться, тем более сейчас. Они достаточно далеко, так что я не могу рассмотреть все в подробностях, но, когда одна из женщин поворачивается, чтобы помочь старушке, идущей следом, я вижу заплечную сумку, из которой торчит розовое личико со светлыми кудряшками, и понимаю, кто этот ребенок. Вашаки был прав. Отряд Покателло остановился буквально в соседней долине.

Наоми

Его так долго нет, и я злюсь и терзаюсь от страха. Вашаки долго смеялся, когда Джон запрыгнул на спину серого коня, но теперь он уже не смеется. Потерянная Женщина в отчаянии ломает руки, а Ханаби, судя по тону ее голоса, ругает мужа. Тот не подает виду, что встревожен, скрещивает руки на груди и держится спокойно, но все время смотрит в ту сторону, куда ускакал Джон. Наконец он возвращается. Черная точка на горизонте превращается в одинокого всадника на медленно плетущемся коне. Я сглатываю от облегчения и утираю злые слезы, выступившие на глазах. Когда Джон оказывается достаточно близко, чтобы я могла убедиться, что он цел – крови нет, руки и ноги не сломаны, спина выпрямлена, – я разворачиваюсь и удаляюсь в наш вигвам. Пусть сам меня ищет.

Он появляется не сразу. К тому моменту, когда он входит в вигвам, мои слезы успевают высохнуть, а гнев разгорается еще сильнее. Я дожидаюсь его, сидя на нашей постели из бизоньих накидок.

– Это был очень глупый поступок, Джон Лоури, – бросаю я, не дожидаясь, пока он опустит шкуру, закрывающую вход.

Джон подходит ко мне и садится на корточки, заглядывая мне в глаза.

– Потерянная Женщина очень испугалась, – добавляю я.

– Ее дочь погибла, упав с лошади. Меня уже отругали как следует. – Он явно сочувствует Потерянной Женщине, но не слишком-то раскаивается.

– Почему тебя так долго не было? – продолжаю злиться я. Мне хочется вцепиться ему в волосы и хорошенько встряхнуть его.

– Бунгу бежал, пока не устал. На это нужно время.

– Бунгу? Ты назвал своего коня Конем? – Я в бешенстве, и мне хочется его уязвить.

Джон улыбается, сияя от гордости.

– Ты знаешь это слово.

– Да. И это, и еще кое-какие другие. Например, кутисе – «сумасшедший». Ты просто сумасшедший, Джон.

– Ох, Наоми.

Он кладет руки мне на бедра и тянет на себя. Я откидываюсь назад, чтобы увернуться, и тут же понимаю свою ошибку, когда он забирается на меня, упираясь локтями в шкуры по бокам от моей головы. Меня прижали, а я еще не закончила злиться. От него пахнет лошадиным потом, кожей и смолой. От него пахнет Джоном. Я люблю это запах. И его самого люблю – и боюсь потерять. Я решаю зайти с другой стороны.

– Что бы я делала, если бы с тобой что-то случилось, Джон? – спрашиваю я.

– Я объезжаю мулов с двенадцати лет, Наоми. Это вроде как моя работа. А теперь у нас будет еще одна лошадь. Вашаки сказал, что отдаст мне коня, если я сумею его объездить.

Отчаявшись, я закрываю глаза. Он ни капельки не раскаивается. Джон касается губами моих век, осыпает поцелуями подбородок. Когда он ловит мою нижнюю губу, я сдаюсь и отвечаю на поцелуй, прикусывая ему язык, чтобы показать, что я его еще не простила. В отместку он кусает меня в шею. Я уже начинаю думать, что Джон рассчитывает получить прощение не извиняясь, но он вдруг поднимает голову и делает глубокий вдох.

– Я видел его, Наоми. Я видел Ульфа.

Звук его имени пронзает меня, заставляя зашипеть от резкой, но знакомой боли.

– Они здесь, как и предполагал Вашаки. И очень близко. Бунгу чуть не ворвался в их деревню.

– Ты видел У… Ульфа? – заикаясь, выговариваю я.

– Он выглядит хорошо. Очень хорошо, – шепотом успокаивает меня Джон.

Он рассказывает, как подошел к реке напоить коня и увидел детей и женщин выше по течению.

– Кажется, они меня не видели. Никто не бросился бежать и не испугался, и никто не бросился меня догонять.

– Я хочу увидеть его, – требую я. – Поедем сейчас же!

Он медленно кивает, как будто ожидал именно этого, но не отпускает меня.

– Я рассказал Вашаки. Он возьмет с собой Ханаби, Потерянную Женщину и нескольких воинов и отправится с визитом к Покателло. Вашаки считает, что нам с тобой лучше там не появляться. Он хочет сообщить им, что мы здесь, иначе они могут испугаться, убежать… или напасть. Это будет мирный визит, жест доброй воли.

– Доброй воли?

У меня в груди все сжимается, и я отталкиваю Джона, чтобы как следует вдохнуть. Он скатывается на бок и приподнимается на локте, глядя на меня сверху вниз.

– Доброй воли, Джон? Покателло и его племя не вызывают у меня никаких добрых чувств.

Джон садится, обхватив колени руками и склонив голову, но не отвечает. Мне непонятно его молчание.

– Мою семью перерезали. Я слышала предсмертные крики матери. Видела отца и брата в луже крови, – шепчу я.

– Я знаю, – тихо отвечает он. – Я и сам почти все это видел.

– Он не такой, как Вашаки, Джон. Покателло плохой человек. Плохие люди причиняют вред остальным. Всем подряд. Он продолжит причинять вред. В этом мире нет места таким, как он, но почему-то никто не хочет положить конец его злодеяниям.

В моем голосе звенит осуждение, и я морщусь. Я не виню Джона. Как я могу его винить? И Вашаки тоже не виню. Он стал нам настоящим другом. Но Покателло виновен, но ни он, ни его люди так и не получили по заслугам.

– В этом мире нет места ни для кого из этих людей, – говорит Джон, поднимая на меня печальный взгляд. – Военные вожди Вашаки сидят вокруг костра и обсуждают, как лучше защитить свои земли и образ жизни, но сам Вашаки знает, что все это вопрос времени.

– Да что это за образ жизни? Снимать скальпы? Жечь повозки? Продавать и насиловать женщин?

Я не понимаю его, и моя грудь горит от возмущения и сдерживаемых чувств. Джон молча сидит рядом. Когда он снова поворачивается ко мне, я вижу в его глазах… разочарование. Я его обидела и разочаровала.

– Вашаки рассказывал мне, что корова отбилась от каравана переселенцев и забрела в деревню черноногих неподалеку от Форт-Холла. Черноногие убили ее и съели. Они ее не крали, даже не знали, чья она. Она пришла в их лагерь, так что они сочли ее своей. Но кто-то пожаловался, кавалерию отправили разбираться, и те в суматохе уничтожили полдеревни. Уродливые поступки встречаются по обе стороны, Наоми. Несправедливо так говорить.

Я прижимаю руки к груди, пытаясь сдержать гнев и обиду на его неодобрение, но понимаю, что не могу. Я вскакиваю и выхожу из вигвама в розовато-лиловые сумерки. Солнце почти ушло, а горы почернели. Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы погасить огонь в сердце, и бреду куда глаза глядят. Джон не пытается последовать за мной, и я этому рада.

Я пробираюсь через лес к горячему источнику, невольно вспоминая, как струя воды опрокинула Джеба Колдуэлла. Это было всего за несколько дней до того, как я лишилась родных. Джон волнуется о сохранении чужого образа жизни, а у меня отняли всю мою жизнь. Господи, как же мне не хватает мамы! Мне нужно, чтобы она объяснила мне, как быть и что я должна чувствовать. Мне нужно сохранять присутствие духа.

– Мама! – зову я едва слышно. – Мама, если ты меня слышишь, нам нужно поговорить. Мне нужно высказаться, но здесь никто меня не понимает. Даже Джон. Ты так нужна мне, мам. Я тебя больше никогда не увижу. И меня это злит. Меня злит, что тебя больше нет, что тебя у меня отняли. Это неправильно. Неправильно, мама. И я никогда этого не приму.

– Наоми!

Я вздрагиваю, смутившись, но не оглядываюсь. Я знаю, кто это, но все равно смущаюсь. Сижу здесь и лепечу что-то над водой как сумасшедшая. Я не оборачиваюсь и пытаюсь остановить слезы, которые никак не унимаются. Потерянная Женщина подходит ближе и останавливается рядом со мной. Она говорит что-то, но я не понимаю, и моя тоска по маме только усиливается.

– Мне не хватает мамы, – всхлипываю я. – Я не знаю, как быть, и мне нужна мама. Суа бия, – с мольбой произношу я.

Не знаю, правильно ли я перевела слово «нужна». Джон пытался научить меня некоторым словам. От слез я не вижу ее лица. Я чувствую себя глупо и издаю стон, полный досады.

– Наоми! – зовет Потерянная Женщина.

Я тру глаза, стараясь взять себя в руки и посмотреть на нее.

– Говори… с Потерянная Женщина, – мягко предлагает она.

Старушка берет меня за руку и ведет за собой, но, спустившись с холма, отпускает меня, и мы вместе идем через темноту, не касаясь, повернувшись спиной к вигвамам и оранжевым кострам.

– Даигва – «Говори», – велит мне она.

И я говорю. Я разговариваю с ней, будто с мамой, а она слушает, сцепив руки за спиной и глядя себе под ноги. Мы ходим взад-вперед неподалеку от вигвамов, достаточно близко, чтобы не заблудиться, но и достаточно далеко, чтобы побыть наедине. Я рассказываю ей о своем гневе. О страхе, обиде и ярости. Я вываливаю на нее все свои слова, даже уродливые и жуткие. Я говорю о том, что попала в ловушку, застряла там, где блуждают потерянные души, и не знаю, как выбраться. Я никогда не смогу уехать. Без Ульфа не смогу. А он больше мне не принадлежит. Он больше не наш с мамой. Он достался им. И я в ярости. Я жалею, что не умерла… И в то же время я так рада, что жива. Я говорю, что люблю ее и ненавижу, и начинаю плакать, потому что моя любовь намного сильнее ненависти. И Джона я тоже ненавижу – за то, что он так нужен мне. Я люблю и ненавижу. И ненавижу себя за ненависть. Я рассказываю ей все. Когда слов в груди не остается, я останавливаюсь. И дышу. Потерянная Женщина тоже останавливается и смотрит на меня так, будто поняла все до последнего слова.

– Атт – «Хорошо», – отвечает она, кивая.

И я смеюсь. Старушка тоже улыбается, седые волосы развеваются у нее за спиной, а небо уже не кажется мне таким огромным, и я сама такой уж маленькой. Она показывает на край темноты, где меня уже ждет Джон, и мы вместе идем к нему. Он что-то говорит ей, но я не понимаю. Потерянная Женщина тихо отвечает, касаясь моей щеки, а потом оставляет нас.

Мы лежим в темноте, не касаясь друг друга. У меня закончились слова, но когда я отворачиваюсь, пытаясь заснуть, он обнимает меня со спины и зарывается носом в мои волосы.

– Что ты ей сказал? – спрашиваю я.

Он не уточняет кому.

– Поблагодарил за то, что она привела тебя домой.

– А что она ответила? – шепчу я.

– Ласково напомнила мне… что твой дом не здесь. И сказала, что ты скучаешь по маме.

Я сглатываю комок в горле и закрываю глаза, обессилев. Я уже погружаюсь в сон, когда Джон продолжает так тихо, что я не уверена, обращается ли он ко мне или разговаривает сам с собой.

– Я тоже скучаю по маме, – бормочет он. – Я – это все, что осталось после нее. Моя кожа. Мои волосы. Глаза. Родной язык. Мой дом тоже не здесь, Наоми. Но здесь я могу ее вспомнить. Здесь мне кажется, будто она рядом. Когда эти люди исчезнут… Когда исчезнет их мир… От нее ничего не останется.

Я долго лежу в молчании. Мое сердце сжимается от боли, но глаза отказываются закрываться.

– Прости меня, Джон, – шепчу я наконец, но он уже спит.

«Здесь мне кажется, будто она рядом».

Разговаривая с Потерянной Женщиной, я тоже ненадолго почувствовала, что мама рядом, как будто она шла за нами и слушала.

– Мама, – шепчу я. – Я не знаю, что мне делать. Помоги мне найти дорогу к дому, где бы он ни был.

22. Зима

Наоми

ЗА ВРЕМЯ ОТСУТСТВИЯ Вашаки успевает выпасть снег, двухдневный дружеский визит вождя в лагерь Покателло растягивается на пять дней. Когда отряд возвращается, мы с Джоном идем в вигвам вождя пообедать и узнать новости. Ханаби говорит, что Ульф потолстел, надувает щеки, изображая его, и крепко меня обнимает. Она явно рада за меня. Визит ее успокоил. Ее собственная дочь успела подрасти с нашей первой встречи у Грин-Ривер, и теперь вовсю ползает по вигваму, развлекая нас, пока мужчины заняты разговором. Вождь Вашаки тоже спокоен, даже весел и долго не отпускает нас из своего жилища.

Когда мы возвращаемся к себе, Джон пересказывает мне свой разговор с Вашаки. Вождь уверен, что зимой нас ждет мирное соседство.

– Он говорит, Биагви и Веда, может, даже принесут Волчьего Мальчика – Иса Туинеппе, – чтобы ты могла с ним увидеться, – помедлив, добавляет Джон, вглядываясь в мое лицо потемневшими от напряжения глазами.

– Они зовут его Волчьим Мальчиком? – изумляюсь я.

– Так мне сказал Вашаки.

– Иса туинеппе, – повторяю я. Эти звуки приносят мне утешение. – Он остался Ульфом.

– Да. Он остался Ульфом.

Это хорошие новости, и я благодарна за них, несмотря ни на что. Я пытаюсь сказать спасибо Вашаки, кое-как выговаривая слова, которые мне помог выучить Джон.

Вождь выслушивает меня и кивает.

– Наоми гахни, – говорит он. – Джон гахни.

По словам Джона, Вашаки хочет сказать, что в его племени для нас всегда найдется место, пока нам это нужно. Может, это и есть ответ на мой вопрос. Я просила маму указать мне путь. Может, нам суждено остаться с Вашаки… Навсегда.

Темные зимние дни тянутся долго. Джон расставляет капканы и много гуляет по снегу. Ему тяжело постоянно находиться в стенах вигвама. Иногда по вечерам он рассматривает свою карту с маршрутами переселенцев, прослеживая наш путь из Сент-Джо.

– Надеюсь, Эбботт напишет Дженни и моему отцу, – вздыхает он. – Дженни говорила, что он тоскует, когда я уезжаю. Я сначала не поверил. Но теперь я многое понял и не хочу, чтобы он тосковал, не зная, где я. И твои братья тоже не должны мучиться в неведении. Когда придет весна… нам… придется отправиться к ним. Ты ведь это понимаешь, правда?

Я понимаю. И не знаю, как найду в себе силы просто взять и уехать.

– Мы можем вернуться позже. Жить с племенем и присматривать за Ульфом… – Его голос беспомощно угасает. – Или, может, подождем, пока он немного подрастет… И заберем его.

– Силой? – шепотом спрашиваю я.

Я с трудом представляю, как мы вдвоем ворвемся в лагерь Покателло с ружьями в руках. Мое воображение рисует Джона, залитого кровью, как после убийства Магвича. Он уже убивал ради меня. Эта мысль потрясает меня до глубины души, и мы больше не заговариваем об этом.

Я снова вернулась к рисованию, изображая лица на шкурах. Я нарисовала немало семей прямо на стенах их вигвамов. Бумаги у меня нет. Моего блокнота в сумочке не оказалось, а те листы, что лежат внутри, уже изрисованы. Ханаби не просит у меня лица. Ей нравятся деревья и животные, поэтому я украшаю вход и пол ее жилища узором. Волки, олени, лошади и птицы. Дочь Ханаби пачкается в краске, и я включаю отпечаток ее руки в узор. Вашаки наблюдает за мной и однажды вечером просит Джона поработать переводчиком, чтобы я могла нарисовать его сон. Он приносит мне большую оленью шкуру и садится на пол нашего вигвама, скрестив ноги и серьезно глядя на меня.

– Он не хочет расстраивать мать и Ханаби. И свой народ. Поэтому ты нарисуешь это, но только для него.

Я киваю, и Джон передает ему мое согласие, но Вашаки как будто никак не может решиться. После недолгого молчания он продолжает.

– Он не понимает это видение. Не до конца. Ему оно кажется странным. Он может описать словами лишь часть того, что видел, – говорит Джон.

– Моя мать тоже видела такие сны, – говорю я, а Джон переводит. – По-моему, она тоже до конца их не понимала. Ей приснился Джон еще до того, как мы встретились. И еще ей снилось, как другая женщина – индейская женщина – кормит Ульфа. Моя мать предвидела все это. – Я поднимаю руки, как бы указывая на свое положение. Свой путь. – Она знала, что нас ждет… Ждут испытания.

Вашаки слушает Джона, но смотрит на меня, когда я говорю.

– Она не бежала от судьбы, – произносит Вашаки.

Я медленно качаю головой:

– Нет. Она всегда… сохраняла присутствие духа. Всегда стремилась к… трансценденции.

У Джона долго не выходит это перевести. Трудно объяснить, что такое трансценденция. Несколько минут они с Вашаки оживленно переговариваются, но я не понимаю ни слова.

– Вашаки хочет знать, как ей это удавалось, – говорит Джон, поворачиваясь ко мне.

«Разве ты злишься на птицу за то, что она может летать? Или на лошадь за ее стать? Или на медведя за его острые зубы и когти? За то, что он больше тебя? Сильнее? Этого не изменить, даже если уничтожить все, что ненавидишь. Ты все равно не станешь ни медведем, ни птицей, ни лошадью. Ненависть к мужчинам не поможет тебе стать мужчиной. Ненависть к своей утробе и груди, к слабости собственного тела не поможет тебе от них избавиться. Ты все равно будешь женщиной. Ненависть никогда ничего не исправит».

Мамин голос звучит у меня в голове, будто она снова рядом и делится со мной своей простой мудростью. Я передаю Вашаки то, что она сказала мне.

– Мама говорила, что трансценденция – это когда мы возвышаемся над тем, что не можем изменить, – добавляю я.

– Как узнать, что можно изменить, а что нет? – передает Джон вопрос Вашаки.

Я качаю головой. Ответ мне неизвестен.

– Мы не можем изменить то, что есть. И то, что было, – помедлив, произносит Джон. – Только то, что еще может произойти.

Это особый мир, который существует за пределами нашего мира. То, что может осуществиться.

Вашаки обдумывает это, а затем касается оленьей кожи и смотрит на меня. Он готов приступить.

– Этот сон… Это видение явилось ему несколько лет назад. Вашаки беспокоился, как бы шошонов не подмяли под себя другие племена, вытесненные со своих земель белыми. Он ушел один в пустыню, постился и молился… три дня. И вот что он увидел, – переводит Джон.

Вашаки ненадолго умолкает, прикрыв глаза и не двигаясь, как будто пытаясь вспомнить. Когда он снова начинает говорить, я перестаю думать. Я просто рисую – то пальцами, то кисточками из конского волоса, которые сделал для меня Джон, чтобы прорисовывать мелкие детали.

Вашаки рассказывает о повозках, которые двигаются сами, и о железных конях. Он описывает гигантских птиц, которые на самом деле и не птицы вовсе, и люди путешествуют на них в места, о существовании которых он даже не подозревал. Вашаки говорит, что мир станет маленьким, а земля изменится и индейцев не останется. Красная и голубая кровь сольются в одну кровь. В один народ. Голос Джона надламывается от переполняющих его чувств, а по моему лицу текут слезы, но я продолжаю слушать и рисовать, а Вашаки – говорить.

– Я видел свою жизнь. Рождение, смерть и то, что посередине. У меня на голове перья, в одной руке оружие, в другой трубка. Во сне мне велели… не воевать, – произносит он. – Выбирать трубку. Выбирать мир с белым человеком, когда это возможно. Так я и буду делать.

Джон

Вашаки уходит, не забрав картину. Наоми еще не закончила. Она работает уже много часов, почти не замечая моего присутствия. Я не даю фонарю погаснуть, а углям остыть, а она рисует. Ее запястья и платье из оленьей шкуры измазаны краской. У нее не осталось одежды, на которой не было бы следов краски. Наоми принялась за работу гладко причесанной, но ее коса успела растрепаться. Она рассеянно смахивает мешающие прядки с лица, оставляя на щеке черную полосу. Я собираю ее волосы и снова перевязываю веревочкой, поглядывая поверх ее головы на фантастический пейзаж, который она изобразила. Вздрогнув, Наоми поднимает на меня взгляд и касается своих волос.

– Они все в краске, да?

Я сажусь на корточки рядом с ней.

– Ага. У тебя все в краске. Но оно того стоило.

Она садится на пятки и окидывает взглядом свою работу.

– Я никогда раньше ничего подобного не делала. Но… Картина готова.

События из видения изображены по порядку, следуя за нитью рассказа Вашаки, четко прорисованные, но тающие по краям. Картина размытая, но в то же время ясная. Суровая, но не безысходная. Наоми удалось запечатлеть отчаяние и надежду Вашаки в извилистых линиях и несочетающихся сценах. Цвета, противоречия и связи сливаются в образ вождя.

– Это же его лицо! – изумленно восклицаю я. – Оно не сразу бросается в глаза, но теперь я только его и вижу.

– Оно проявилось постепенно. Его лицо рассказывает эту историю лучше, чем все остальное. Это же его видение.

– Наоми и ее лица, – говорю я. – Это… – Я делаю паузу, подбирая слово. – Это настоящая трансценденция.

Она мягко улыбается мне. Ее глаза влажно блестят.

– Как думаешь… ему понравится? – шепчет Наоми.

– Это не такая картина, чтобы нравиться или не нравиться, милая.

Она снова улыбается, услышав ласковое обращение, и гладит меня по щеке.

– Да, пожалуй, ты прав.

– Но, может, она подарит ему утешение… Придаст сил. Может, он посмотрит на нее, когда почувствует, что сбился с пути.

– Ты хороший человек, Джон Лоури. – Наоми прижимается ко мне, касается руками подбородка и целует в губы. – Ты хороший человек… И теперь у тебя все лицо в краске, – хихикает она. – Извини.

– Как и у тебя, – смеюсь я. – Но я знаю, куда пойти, чтобы это исправить. – Вечер поздний, на улице никого нет, а я мечтаю о том горячем источнике с тех самых пор, как мы пришли в долину.

Мы снимаем одежду, заворачиваемся в накидки из бизоньих шкур и на цыпочках выбираемся из спящего лагеря, направляясь к спрятанному среди деревьев водоему. Спугнув сову и кого-то покрупнее, мы опускаемся в блаженное тепло со вздохом и стоном удовольствия. Я захватил с собой кусок мыла. Мы отмываем от краски лицо и волосы Наоми, а вот руки у нее слишком сильно запачканы, чтобы это можно было исправить с помощью воды и мыла.

– Мои руки уже не спасти, – вздыхает она, осматривая их в свете фонаря.

– Мне нравятся эти пятна. В день нашего знакомства я заметил, что у тебя черные пальцы, помнишь?

– Помню. Я заметила твой взгляд. Ты не знал, как все это понимать.

– Я и не знаю, – шепчу я, поддразнивая ее. – Но без этих пятен ты не была бы собой.

– На мне их много, – тихо отвечает Наоми, и я понимаю, что речь не о краске.

Она опускает руки в воду и окунается в нее с головой, словно принимая новое крещение. Когда она выныривает, все ее внимание сосредоточено только на мне.

Наоми не была бы собой без пятен на руках и точно не была бы собой, если бы упустила возможность воспользоваться всеми преимуществами горячих источников. Мы спускаемся обратно в лагерь час спустя, перегревшиеся и теперь замерзающие. Кончики мокрых волос Наоми липнут к бизоньей шкуре, в которую она одета. Под нашими торопливыми шагами хрустит снег. Фонарь мы погасили, чтобы не жечь масло впустую. Он и не нужен: луна большая и висит высоко. Ее свет отражается от снега, превращая ночную темноту в мягкий серый сумрак.

Когда на юге возникают темные силуэты, поднимаясь над нетронутой гладью, я замираю, заслоняя собой Наоми. К вигвамам несутся две фигуры, закутанные в накидки. Это явно не кроу, которые пришли украсть лошадей; в их приближении нет скрытности, только спешка, и никто бы не стал нападать вдвоем. Уже поздно, дело идет к полуночи, и я не могу даже предположить, зачем они прибыли. Всадники на полном скаку влетают в деревню.

– Вашаки! – раздается голос еще до того, как кони успевают остановиться. – Вашаки! – снова зовет человек. Его встревоженный голос разносится среди жилищ. – Вашаки! Мне нужна Многоликая Женщина. Это Биагви, со мной Волчий Мальчик. Он заболел.

* * *

Мы с Наоми молча и торопливо переодеваемся. Вашаки отвел Веду и Биагви в свой вигвам, но мы не ждем, пока нас позовут. Когда мы приходим, Веда и Биагви стоят у входа, все еще не сняв бизоньи накидки, в которых они прискакали. Ханаби раздула угли, Потерянная Женщина готовит припарку, а Вашаки пошел будить лекаря. Биагви насторожен. И испуган. Веда стоит, обхватив себя руками, пряча малыша под одеждой.

– Пожалуйста, – просит Наоми, протянув руки к женщине, – можно мне на него посмотреть?

Веда смотрит на Биагви, тот дергает головой, давая разрешение, и она нерешительно раскрывает шкуры и передает ребенка Наоми. Он сильно подрос, на ножках виднеются ямочки, ручки стали пухлее. Лохматые светлые кудри обрамляют личико, но на щеках нездоровый румянец, и малыш совсем не шевелится. Веда стонет в отчаянии, спрашивая у Наоми, может ли она исцелить Волчьего Мальчика. Она подносит руку к груди и изображает хриплое дыхание, чтобы показать, чем болен ребенок. Но сейчас Ульф не кашляет и не хрипит. У него жар, он едва дышит. Наоми прижимает его к себе, и ее губы дрожат.

– Он болеет уже три дня, но до того не отказывался от еды и улыбался. И не плакал. А теперь он не просыпается, – говорит Биагви. На его лице читается напряжение.

Ханаби уговаривает Биагви и Веду сесть к огню и раздеться, но те слишком встревожены и устали. Они снимают верхнюю одежду, но остаются стоять, Биагви – упрямо скрестив руки на груди, Веда – раскачиваясь, как будто все еще баюкает на руках ребенка. Она напоминает мне Уинифред. Та тоже все время так покачивалась.

Вашаки возвращается с лекарем. Тот не торопится, очищая воздух шалфеем и повторяя непонятный мне набор звуков. Он прикладывает что-то к вискам и груди Ульфа и трясет над ним своими погремушками, выгоняя болезнь. Потом начинает стонать и ходить кругами по вигваму, после чего возвращается к малышу и еще немного трясет погремушкой. Наоми не сводит глаз с личика Ульфа, но Биагви начинает злиться, видя эти древние методы лечения, и говорит Вашаки, что лекарь в лагере Покателло три дня делал примерно то же самое, и ребенку стало только хуже.

– Он хочет, чтобы все даипо умерли. Чтобы туа умер. Он лечит не по-настоящему, – рычит Биагви.

Наоми вопросительно смотрит на меня, ожидая перевода.

– Биагви говорит, лекари не любят белых. Он не верит, что они пытаются его вылечить, – тихо объясняю я.

Вашаки жестом отсылает лекаря, устало качая головой. Тот явно оскорблен, но, столкнувшись с недоверием и опасаясь гнева Биагви, собирает свои инструменты и удаляется. Ханаби тоже уходит, унося дочь на руках, опасаясь болезни, от которой страдает Ульф. Нам она говорит, чтобы оставались и что сама она будет поблизости, в вигваме отца.

Потерянная Женщина усаживает Наоми у костра. Она не заставляет ее отдать ребенка или положить его, за что я ей очень благодарен. Пусть Наоми подержит его. Потерянная Женщина кладет Ульфу на грудь плотную, резко пахнущую припарку, обещая, что это поможет ему дышать и выпустит жар из тела. От повязки поднимается пар, и на лбу у Наоми начинает выступать пот. Веда садится рядом, ссутулившись и склонив голову. Думаю, она не спала уже несколько суток. Биагви мечется, как запертый в клетке горный лев, а Вашаки стоит рядом со мной.

В какое-то мгновение Ульф подает голос, и Наоми прижимает его к своему плечу, гладя малыша по спине, чтобы помочь ему прочистить горло. Все задерживают дыхание в надежде на лучшее, но крик не повторяется, и мы продолжаем напряженно ждать.

Веда, вся взмокшая, с налипшими на лицо волосами, пытается покормить ребенка, поднося его к груди, но Ульф не берет сосок и не просыпается. Она не возвращает малыша, а Наоми и не настаивает. Они сидят бок о бок, с трудом удерживая глаза открытыми, и следят за ним. Проходят часы. Потерянная Женщина меняет припарку и приносит нам всем попить. Внутри вигвама стоит невыносимая духота, и Биагви, не выдержав, выходит на улицу.

Ближе к рассвету Ульф открывает глаза. Веда, вскрикнув, вскакивает и зовет Биагви. Мы все собираемся в кружок, уставившись на малыша, надеясь, что рассвет вдохнет в него новую жизнь. Одна только Потерянная Женщина наблюдает со стороны.

– Дай ей попрощаться, – говорит она Веде. – Пусть Многоликая Женщина возьмет брата на руки, чтобы попрощаться.

Наоми не понимает, о чем речь, и не отводит взгляда от открытых глаз Ульфа. Веда не соглашается, покрепче сжимая малыша в руках и устало огрызаясь. У нее появилась надежда, малыш пришел в себя, и она не хочет никому его отдавать, но Биагви забирает его и передает Наоми, чьи глаза тут же озаряет благодарность. Она берет его на руки и заглядывает братику в лицо.

– Здравствуй, Ульф, – шепчет Наоми. – Здравствуй, мой милый мальчик. Я так скучала.

Взгляд Ульфа останавливается на ее лице, и уголки его розовых губ приподнимаются в намеке на улыбку. Потом его глаза закрываются, дыхание становится хриплым, и он ускользает.

Наоми

Румянец на его щеках тает, тепло покидает тело, и я понимаю, что он ушел. Веда начинает кричать, Биагви стонет, потрясенный потерей, и Ульфа вырывают из моих рук. Веда падает на землю, воя в отчаянии, и прижимает малыша к груди, отказываясь мириться с его смертью. Ее страдание эхом отзывается у меня внутри, и я опускаюсь рядом с ней на колени, но она отползает в сторону, крича на меня, на Потерянную Женщину, на Биагви и Джона. На Вашаки, который смотрит на нее в молчаливом сострадании. У двери она встает, глядя на нас дикими заплаканными глазами, будто мы все ее предали. Потом, бросив последний взгляд на Ульфа, Веда осторожно опускает его на землю, как в тот день, когда Биагви принес его взамен умершего сына. Она оставляет малыша и уходит в снежную ночь.

Джон

Воздух холоден и чист, и, когда я втягиваю его носом, он ослабляет боль в груди и горе, комком вставшее в горле. Я молча поднимаю взгляд к звездам и прошу свою мать и Уинифред Мэй посмотреть на меня с небес. Я обращаюсь к ним на пауни, хотя Уинифред его не поймет. Это язык моей матери, и сейчас мне нужна она.

Земля, припорошенная утренним снегом, кажется обновленной и нетронутой. Следы тянутся от жилища Вашаки к притоптанному снегу в том месте, где Биагви и Веда оставили лошадей. Веда умчалась в свой лагерь без верхней одежды, измученная и оцепеневшая. Биагви последовал за ней, закинув накидки на спину лошади, сгорбившись под тяжестью горя. Их скорбь меня утешает. Как сказала Дженни, не бывает любви без боли. Их страдание говорит мне о том, что Ульфа берегли и любили, а теперь по нему скорбят. Когда жизнь заканчивается, не важно, короткая или длинная, все остальное уже не имеет значения.

Они оставили тело малыша. Для Наоми это стало милостью и утешением. Сейчас она с ним: обмыла его и завернула в лоскутное шерстяное одеяло. Его подарил ей Вашаки. Наоми сказала, что оно похоже на разноцветный плащ ее матери, такой же, какой был у Иосифа, проданного в Египет. Я даю ей – и себе – немного времени, чтобы оплакать Ульфа наедине с собой. Она кажется спокойной. Даже умиротворенной. Но горе еще придет. Мы похороним его, и тогда скорбь настигнет ее.

– На снегу остались следы, – раздается голос Потерянной Женщины у меня за спиной.

Я киваю. Но Потерянная Женщина смотрит не на те отпечатки, что оставили Биагви и Веда. Она тянет меня за руку и ведет за собой. Сугробы глубокие, почти нам по колено, и с каждым шагом наши ноги проваливаются в снег и подбрасывают в воздух снежную пыль.

– Видишь? – говорит Потерянная Женщина, показывая на прямую цепочку следов, которые начинаются за вигвамом Вашаки и уходят в никуда.

На свежем снегу нет никаких других отпечатков. Я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть, а Потерянная Женщина садится на корточки рядом со мной. Следы, слишком маленькие для мужских ног и слишком большие для детских, отпечатались лишь на самой поверхности снега. Рядом с человеческими следами виднеются отпечатки небольших лап с четко очерченными подушечками, уходящие к деревьям. Женщина и волк. Озадаченный этим, я немного прохожу по следу, но он резко обрывается.

– Мать пришла забрать сына, – говорит Потерянная Женщина.

Я смотрю на нее, не понимая, о чем речь.

– Иногда духи оставляют следы на снегу. Чтобы направить нас. Иногда они приносят утешение или указывают дорогу к дому. Я видела следы, после того как умерли мои сыновья, а потом в то утро, когда родилась моя внучка. Разные следы… Но всегда… одни и те же.

Следы женщины… и волчонка. Ульфа.

– Мать пришла забрать сына, – пораженно шепчу я; чувства переполняют меня.

– Да. И теперь Наоми сможет вернуться домой.

1858

Эпилог

Наоми

ДЖОН ГОВОРИТ, ЧТО УЛЬФ освободил меня. Я не могла ни спасти его, ни остаться с ним. Не могла забрать его, но и бросить тоже не могла. Поэтому ему пришлось уйти самому. Джон говорит, что его забрала мама, но когда он повел меня посмотреть на следы на снегу, которые показала ему Потерянная Женщина, там уже ничего не осталось, кроме смутных вмятинок на сугробах. Но я ему поверила и до сих пор думаю о маминых следах и о том, что все это значит. Может, и впрямь где-то есть эта трансценденция, место, где кровь всех людей сливается воедино и все мы становимся одним народом, как во сне Вашаки.

Мы покинули долину в начале мая, когда снег сошел, и землю начала покрывать свежая трава. Народ Вашаки отправился в одну сторону, а мы с Джоном в другую, передвигаясь верхом на Дакоте и Бунгу, уводя за собой трех мулов и двух коней Магвича. У нас было так мало пожитков, что сумки Джона остались полупустыми, но Вашаки дал нам достаточно сушеного мяса, чтобы мы не голодали в дороге.

Теперь я понимаю, что вся наша жизнь состоит из расставаний, иногда болезненных, иногда не очень. Мы не стали прощаться с шошонами, лишь расцеловали Потерянную Женщину и обняли Ханаби, а Джон пообещал Вашаки, что мы еще увидимся. Когда я оглянулась, смаргивая слезы, племя стояло нагруженные пожитками, похожие на акварельный рисунок, который мне так и не удалось воссоздать на бумаге.

Джон не стал оглядываться. Ему было слишком тяжело, и я вспомнила, как мама отказывалась смотреть на могилы малышей, потому что не хотела брать на себя эту боль. Но Джон все равно пронес ее с собой до самых золотых полей у подножия Сьерра-Невады, и еще долго не мог отпустить. Он всегда останется таким: Две Ноги, стоящие на границе двух миров. Я ничего не могу с этим сделать, могу лишь протянуть ему руку, за которую он будет держаться. Миры уходят в небытие. И люди тоже, но он оставил частичку себя среди шошонов, кочующих между холмов и ручьев вместе с Вашаки. Я знаю, однажды наступит день, много лет спустя, когда его дух устремится сюда, а мой – последует за ним.

За неделю мы добрались от зимней стоянки до того места, где Джон с моими братьями похоронил то, что осталось от фургона. Крест немного покосился, но все еще стоял. Мы поправили его и набросали побольше камней на кузов повозки. Но на этот раз, уезжая, я не стала оглядываться. Я чувствовала там присутствие моих близких и была рада оставить позади эту безжизненную пустыню.

К июлю 1854 года мы добрались до Коломы, городка золотодобытчиков, возникшего в сорок восьмом, когда работник лесопилки Саттера обнаружил здесь месторождение. Мы с Джоном сняли с себя одежды из шкур, сменив их на те немногие вещи из ткани, что у нас остались. Выглядели они так себе. У Джона так сильно отросли волосы, что я опасалась, как бы кто-нибудь не пристрелил его не разобравшись. Поэтому я ехала впереди, держа ладонь козырьком, чтобы закатное солнце не слепило глаза, и с изумлением осматривая многочисленные шалаши и лачуги, разбросанные круго́м. Я не представляла, как нам теперь найти моих братьев. Но они заметили нас первыми.

Еще с сорок девятого года у Эбботта сохранился участок с однокомнатным домиком, который больше напоминал лачугу. Но, по крайней мере, мальчишки остались вместе. Там они переждали зиму и протянули весну, работая на лесопилке и на добыче золота. У Уэбба по-прежнему не было башмаков, Уилл вырос на целый фут, а Уайатт стал совсем взрослым, хотя расплакался как маленький в моих объятиях.

Такую радость не описать словами. Ноги не держали нас, и мы упали на землю одной большой кучей, смеясь, плача и обнимаясь. Мы пытались что-то говорить, но ничего не выходило, и мы просто продолжили плакать, пока слезы не иссякли.

– Джон обещал нам. Он обещал и сдержал слово, – сказал Уэбб, и все снова разрыдались.

* * *

Джон, как никто другой, умеет все наладить. Кое-что он продал, кое-что обменял, и очень скоро у нас появился свой дом, лавка и круглый загон. Он наконец смог заняться разведением мулов, начав с Котелка и нескольких кобыл.

Уайатт нашел работу, а Эбботт женился, удивив этим всех нас, наслышанных о его проблемах ниже пояса. Мы отправили письма в Миссури. Дженни и Джон Лоури-старший ответили и даже прислали немного денег и подарки для мальчишек. Все складывалось неплохо, но Джон продолжал носить в себе старую боль.

В пятьдесят шестом году, забрав с собой мальчишек и все свое быстро растущее дело, мы перебрались в долину Соленого озера, чтобы Джон смог выполнить еще одно обещание. Все лето он следил за прибывающими на рынок караванами и племенами, зная, что однажды здесь появится и Вашаки. Представьте себе, какова была его радость, когда это наконец произошло. Джон привел его к нам домой. Вашаки и его люди разбили лагерь на нашем участке и целых два дня делились историями и вспоминали былое. Вашаки здесь уважают, так что никто не тревожил его спутников. Уэбб, Уилл и Уайатт сидели с ними, слушали и смеялись, хоть и не понимали ни слова.

Вашаки не стал спрашивать о том, почему у нас еще нет детей, но перед отъездом сказал Джону, что у него будет сын. Мой муж возразил, что ему хватает троих братьев Мэй, но Вашаки объявил, что тот положит начало многим поколениям Джонов Лоури и что потомки будут гордиться им и передавать его историю из уст в уста.

Видения, предчувствия – в этом Вашаки похож на мою маму. Через год, когда мы снова увиделись, мой живот уже начал округляться, а в ночь, когда я родила, на снегу появились следы.

От автора

ЧЕЛОВЕК ПО ИМЕНИ Джон Лоури действительно существовал. Он родился в Миссури у матери-пауни и белого отца, отправился на Запад и в итоге поселился в Юте в 50-х годах XIX века. Он приходится прапрапрапрапрадедом моему мужу. Потомки спорят о том, был ли отец Джона, тоже Джон Лоури, его настоящим отцом или же мать Джона просто вышла за него замуж после смерти ее мужа из племени шайеннов (Орлиного Пера) и новорожденной дочери. Точного ответа на этот вопрос мы не узнаем никогда. Так или иначе, Джон Лоури передал свое имя сыну, и так продолжалось много поколений, но я очень надеюсь, что жизнь после смерти существует, и однажды я смогу услышать настоящую историю из первых уст. Неизвестно, был ли Джон Лоури знаком с вождем Вашаки, но после написания этой книги мне кажется, что я сама лично знала их обоих.

В детстве мой муж каждое лето ходил в походы по хребту Уинд-Ривер вместе с отцом, а фотография вождя Вашаки висит у нас в комнате, заткнутая за ремешок старой конской упряжи. Он с детства восхищался вождем Вашаки. Я же прониклась этим восхищением лишь недавно, когда начала обдумывать идею этой книги. Вашаки предсказывал, что о нем будут писать книги, и я лишь одна из многих писателей, благодаря которым осуществилось это предсказание. Многие из его предсказаний оказались правдивыми. Видение, описанное в этой книге, относится к 1850 году, хотя участие Наоми в запечатлении видения вымышлено. Мне просто захотелось включить это видение в историю, потому что оно играло очень важную роль в жизни Вашаки и в том, каким путем он вел свой народ. На самом деле картина, изображающая это видение, была создана в 1932 году Чарли Вашаки, одним из сыновей вождя. Я намеренно описала рисунок Наоми совсем иначе, чтобы не вводить в заблуждение читателя. Настоящую картину под названием «Видение Вашаки», написанную на оленьей коже, можно увидеть в музее Восточного университета штата Юта.

Вождь Вашаки родился в начале одного века, а умер в начале другого. Считается, что на момент смерти ему было не менее ста лет. Он был одним из немногих вождей коренных народов, которым удалось отстоять свои территории в переговорах с американским правительством. Хребет Уинд-Ривер и земли, где Вашаки провел детство, до сих пор принадлежат шошонам (совместно с арапахо).

Я старалась как можно более правдиво передать образ матери Вашаки, Потерянной Женщины. Я прочитала книгу «Белый индейский мальчик». Это автобиография Элайджи Николаса Уилсона (1842–1915), который жил с шошонами в середине 1850-х годов, хорошо знал и очень любил мать Вашаки. Он не упоминал имя «Потерянная Женщина» и всегда называл ее только «своей индейской мамой», поэтому я очень удивилась, когда начала искать другие сведения и обнаружила ее имя. Для меня Потерянная Женщина является отражением духа этой книги. В ее образе воплощены все тяготы, выпавшие на долю женщин в Америке в 1850-х годах. Ханаби тоже существовала в действительности, хотя никогда не жила в семействе Лоури. О ней известно немного. Она была второй или третьей женой Вашаки и умерла молодой. У них с вождем родилась одна дочь, которая выросла и родила нескольких детей. Действие романа происходит в 1853 году, но, скорее всего, гибель сыновей Потерянной Женщины при сходе лавины произошла на год или два позже, как и рождение дочери Ханаби.

Вождь Покателло тоже реальная историческая фигура. У них с Вашаки сложились непростые отношения, вероятно из-за того, как сильно различались их подходы к решению проблем своего народа. Для одних Покателло был героем, для других злодеем. Я лишь надеюсь, что его образ в книге вышел не совсем отрицательным, а, напротив, отражает непростые условия и обстоятельства той эпохи с объективностью и некоторой долей сочувствия.

Семья Наоми получила свою фамилию – Мэй – в честь моих предков-первопроходцев, которые прибыли в Юту в числе первых переселенцев на Запад. Я также бесконечно благодарна другому прапрапрапрапрадеду моего мужа, Майло Эпплтону Хармону, который вел дневник во время путешествия через равнины. Он проделал этот путь множество раз и оставил дневник, свое наследие на бумаге, детям. Для меня эти записи стали настоящим благословением. Какой же это был скромный, трудолюбивый и прекрасный человек!

Луис Васкез, зверолов, торговец пушниной и совладелец Форт-Бриджера, тоже является исторической личностью. Похоже, он и впрямь продал половину своего дела предводителям мормонов, что привело к затяжной вражде последних с Джимом Бриджером. Мормоны сожгли форт в 1857 году, чтобы он не достался армии Джонстона, но это уже совсем другая история. Нарцисса Васкез, жена Луиса, также существовала в действительности. Мне пришлось додумать некоторые детали, касающиеся ее внешности и личных качеств, но те, кто знал ее, вспоминали, что она была невысокой, энергичной, с чудесной улыбкой. По всем свидетельствам, это была прекрасная женщина с удивительной историей, которая раскрывается в романе лишь частично. С этой женщиной я тоже с удовольствием пообщалась бы лично.

Как всегда бывает с историческими романами, писателю приходится переплетать факты и вымысел, потому что многие сведения подвергаются сомнению или просто не позволяют составить полную картину. Но одно несомненно: жизнь переселенцев в пути через равнины была непроста. Я прочитала огромное количество путевых журналов и воспоминаний. Люди страдали, у них почти ничего не было, и большинство из них отправилось на Запад, просто надеясь найти там лучшую жизнь. В той эпохе было много добра и зла, уродства и красоты, позора и надежды, и из сочетания всего этого родилось богатое национальное наследие. Чтобы правдиво передать те времена, мне пришлось использовать слова и понятия, а также поднимать темы, которые неприятны мне и могут вызвать отторжение у вас. Я надеюсь, что читатель воспримет эту историю так, как я задумывала, с пониманием того, что мы очень отличаемся от людей той эпохи, и, если судить о них по современным нормам, мы не сможем ничему научиться, не извлечем никакой пользы из ошибок и побед наших предков. Эти люди заложили фундамент, на котором держится наша жизнь. Не стоит его рушить.

И последнее замечание: как большинство коренных языков, языки пауни и шошонов имеют диалекты и разные варианты графического оформления, а также региональные варианты. В старых источниках слова записывались на слух, к тому же даже среди носителей языка наблюдаются разные версии произношения. Я очень старалась не ошибиться и использовала слова из коренных языков умеренно, лишь для создания атмосферы и контекста, и заранее прошу меня простить, если допустила какие-то ошибки. Я люблю наследие коренных народов нашей страны и хочу пролить свет на некоторые из забытых племен, чтобы они ожили в новых историях.

Об авторе

ЭМИ ХАРМОН – АВТОР бестселлеров по версии Wall Street Journal, USA Today и New York Times. Ее книги опубликованы на 18 языках, о чем простая девчонка из Юты некогда могла только мечтать.

Эми Хармон написала 15 романов, в числе которых изданные CLEVER «О чем знает ветер» (бестселлер по версии Wall Street Journal и Washington Post), «Меняя лица» и «Босиком по траве» (бестселлеры по версии USA Today), а также исторический роман «Из песка и пепла» (бестселлер номер один по версии Amazon, победитель 2016 Whitney Awards в номинации «Книга года»). Ее роман-фэнтези «Птица и меч» (также бестселлер по версии USA Today) стал финалистом премии Goodreads в 2016 году.

Примечания

1

Так Сент-Джозеф называют местные жители. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Траппер – охотник на пушных зверей в Северной Америке.

3

Веревка, с помощью которой привязывают лошадь.

4

Созвучно английскому wolf – «волк».

5

Созвучно английскому sea – «море».

6

Sweetwater (англ.) – дословно «сладкая вода».

7

Четвертого июля американцы отмечают День независимости.

Content

Эми Хармон
Потерянные сердца

Пролог

Наоми

1. Сент-Джозеф, Миссури

Джон

2. Переправа

Наоми

3. Биг-Блю

Джон

4. Холера

Наоми

Джон

Наоми

5. Платт

Джон

Наоми

6. Элм-Крик

Джон

Наоми

7. Северный берег

Джон

Наоми

8. Песчаные утесы

Наоми

Джон

9. Форт-Ларами

Джон

10. Индепенденс-Рок

Наоми

Джон

11. Свитуотер

Джон

Наоми

12. Грин-Ривер

Наоми

Джон

13. Форт-Бриджер

Джон

Наоми

Джон

14. Перерыв

Джон

Наоми

Джон

15. Шип-Рок

Джон

Наоми

Джон

16. Неизвестность

Наоми

Джон

Наоми

Джон

Наоми

17. Долина Дир-Лодж

Джон

Наоми

Джон

Наоми

18. Собрание

Джон

Наоми

Джон

19. Скачки

Джон

Наоми

20. Уинд-Ривер

Джон

Наоми

Джон

21. Осень

Джон

Наоми

22. Зима

Наоми

Джон

Наоми

Джон

Эпилог

Наоми

От автора

Об авторе

Примечания