Анни Эрно

Годы

Annie Ernaux

LES ANNÉES

Copyright © Editions Gallimard, Paris, 2008

© Беляк А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

* * *

Французская писательница Анни Эрно родилась в маленьком нормандском городке Лилльбон, недалеко от Гавра, и провела юность в другом городке Нормандии — Ивето. После получения высшего филологического образования и ученой степени преподавала современную литературу в лицеях городов Аннеси, Понтуаз и в Национальном центре дистанционного обучения. Живет недалеко от Парижа, в городе Сержи департамента Валь-д-Уаз (регион Иль-де-Франс).

* * *

У нас есть лишь история нашей жизни, да и та — не наша.

Хосе Ортега-и-Гассет

— Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время — будет забыто или будет казаться неважным. (…) И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной…

Антон Чехов

Исчезнут все образы, кадры, картинки:

женщина, которая писала на виду у всех, присев на корточки за сараем, приспособленным под кафе, на краю послевоенных руин, в Ивето, а потом вставала, подтягивала трусы, одергивала юбку и возвращалась в кафе

залитое слезами лицо Алиды Валли, которая танцует с Жоржем Вильсоном в фильме «Такая долгая разлука»

мужчина на тротуаре в Падуе летом 90-го года — при виде его скрюченных рук, загнутых к плечам, сразу вспоминался талидомид — тридцатью годами раньше его прописывали беременным от приступов тошноты — и тут же откуда-то вылезал соответствующий анекдот: «Будущая мать вяжет младенцу кофточку и периодически заглатывает талидомид: ряд — таблетка, ряд — таблетка. Подруга в ужасе говорит ей: „Ты что, ребенок родится без ручек!“ — „Ничего, — отвечает мамочка, — рукава-то у меня как раз и не получаются“»

Клод Пьеплю, ведущий за собой полк легионеров, держа в одной руке знамя, а в другой — веревку с привязанной козой в одной из комедий группы «Шарло»[1]

строгая дама с альцгеймером, одетая в пестрый халат, как все пациентки дома престарелых, только с синей шалью на плечах, без устали вышагивающая по коридорам, неприступная, как герцогиня Германтская[2] на прогулке в Булонскому лесу, — и вспомнившаяся по ассоциации Селеста Альбаре, служанка Пруста, увиденная как-то в вечерней передаче Бернара Пиво[3]

женщина на сцене летнего театра, заключенная в ящик, который мужчины протыкали серебряными шпагами, и под конец выскакивающая оттуда живой и невредимой: аттракцион под названием «Муки женщины»

мумии в истлевших кружевах, стоящие вдоль стен монастыря капуцинок в Палермо

лицо Симоны Синьоре с афиши фильма «Тереза Ракен»

детский ботиночек, который крутился в витрине обувного магазина André в Руане, на улице Гро-Орлож, и плывущая по кругу надпись: «Очень далеко пойдет тот, кто носит „Бэбибот“

неизвестный мужчина на римском вокзале Термини, который приспустил штору в купе первого класса и видимый только ниже пояса, в профиль, мастурбировал на виду у юных пассажирок из соседнего состава

человек из рекламы посудомоечного средства, которую крутили перед сеансами в кино: вместо того чтобы мыть грязные тарелки, он энергично разбивал их об пол. Строгий голос за кадром комментировал: „Нет! Это не решение проблемы!“ — и человек с отчаянием смотрел в зрительный зал: „Но в чем же тогда решение?“

пляж в Ареньес-де-Мар с идущей вдоль него железной дорогой, постоялец отеля, похожий на актера Заппи Макса

гордо поднятый в воздух новорожденный младенец, красный, словно освежеванный кролик, в родильном зале кодеранской клиники имени Пастера, и он же полчаса спустя спит в кроватке, лежа на боку, до плеч укутанный одеялом, выложив одну ручку поверх

развинченная походка актера Филиппа Лемэра, мужа Жюльет Греко[4]

телевизионная реклама, где отец семейства, прикрывшись газетой, безуспешно пытается поймать губами драже Picorette, подражая своей дочке

дом с навесом из дикого винограда, где в шестидесятые годы располагалась гостиница, — номер 90A по набережной Дзаттере в Венеции

сотни застывших неподвижно человеческих лиц — на снимках, сделанных перед их отправкой в лагеря, — выставка во Дворце Токио, в Париже, в середине восьмидесятых годов

уличный туалет за домом в Лильбоне, нависший над рекой, — падающие в воду и медленно уплывающие вниз по течению фекалии и бумага

все расплывчатые картинки первых лет жизни с яркими вспышками какого-нибудь летнего воскресенья, образы снов, в которых умершие родители живы и бесконечная дорога уходит вдаль

Скарлетт О’Хара, которая тащит по лестнице убитого солдата-янки — и мечется по улицам Атланты в поисках врача для Мелани, у которой начались роды

Молли Блум, лежащая рядом с мужем и вспоминающая парня, который поцеловал ее в первый раз, и говорящая да да да

Элизабет Драммонд, убитая вместе с родителями в 1952 году возле дороги в Люре[5]

образы реальные или воображаемые — те, что вспоминаются и возвращаются даже во сне

связанные с каким-то конкретным мгновением прошлого, окутанные особым, только ему присущим светом.

Они исчезнут все, разом, как исчезли миллионы образов, что хранились в головах у бабушек и дедушек, умерших полвека назад, и у родителей, умерших вслед за ними. Там среди множества других людей, ушедших еще до нашего рождения, были мы — мальчики или девочки, точно так же, как в нашей памяти сосуществуют наши дети, какими они были в младенчестве, и наши родители или одноклассники. И когда-нибудь мы сами будем соседствовать в памяти наших детей — с внуками и с теми, кто еще не родился. Память неотступна, как влечение. Она компонует и перетасовывает — мертвых и живых, реальных людей и выдуманных, историю — с домыслом.

Вдруг исчезнут тысячи слов, что когда-то обозначали различные предметы, людские лица, поступки и чувства, выстраивали мир, будоражили душу, смущали и возбуждали плоть

лозунги, надписи на стенах домов и в кабинках туалетов, высокая поэзия и похабные анекдоты, названия книг

„анамнез“, „эпигон“, „ноэма“, „теоретический“ — термины, которые выписывали в тетрадку вместе со значением, чтобы не лазать в словарь каждый раз, когда их встречаешь

обороты, которые запросто употребляли другие — и, казалось, вряд ли когда-нибудь удастся освоить самому: „несомненно“, „приходится констатировать“

гадости, которые хочется скорее забыть, но от стараний выбросить их из головы все крепче закрепляющиеся в памяти: „сука драная“

слова, которые мужчины говорят ночью в постели: „я — твой“, „делай со мной все, что хочешь“

жить — это пить себя, не ощущая жажды

что вы делали 11 сентября 2001 года?

слова из воскресной мессы — in illo tempore[6]

выражения, давно утратившие контекст и вдруг услышанные вновь, которым радуешься, как чудом сохранившейся вещи, внезапно обретенной потере: „смутьян“, „устроить бузу“, „умереть не встать!“, „косорукая!“

слова, прочно связанные с каким-то человеком или местом, как девиз, — на одном участке руанского шоссе кто-то в машине сказал фразу, и теперь, стоит там оказаться, эти слова выскакивают, возникают в уме, как потайные фонтанчики в Петергофе, которые выстреливают водой, как только на них наступишь

примеры из учебников по грамматике, цитаты, ругательства, песни, мудрые изречения, которые в юности мы выписываем в тетрадки

наш аббат Трюбле все строчит себе

слава для женщины — это роскошный траур по утраченному личному счастью

память живет вне нас, в дождливом дыхании времени

апофеоз для монашки — жить девой и умереть святой

ученый разложил результаты раскопок по ящикам

„тот кулон — поросенок с сердечком / за сто су ей отдал продавец / он сулил ей счастливую встречу / разве жалко сто су за любовь“

„я расскажу вам историю любви“

а можно „чтотоделать“ вилкой? Можно лить „непоймичто“ в рожок младенцу?

(„карты, сдавайтесь!“, „дело пахнет керосином“, „ясно, что ничего не ясно“, „ну, короче“, — как говорил король Пипин…», «выход есть! — сказал Иона и выбрался из кита», «что значит „хватит“? — хватать-то нечего!», «концы в воду прячут только кашалоты!» — тысячу раз слышанные присказки и каламбуры, несмешные, приевшиеся, пошлые до отвращения, пригодные лишь для подтверждения семейной общности и сгинувшие сразу после распада брака, но временами всплывающие в речи, совершенно ненужные и бессмысленные вне существовавшего когда-то клана: по сути это все, что осталось от мужа после многолетней жизни врозь)

слова, которые, как ни удивительно, уже существовали в какой-то момент прошлого — «мастак» (письмо Флобера Луизе Колле), «корпеть» (Жорж Санд ему же)

латынь, английский, русский язык, выученный за шесть месяцев ради одного парня из СССР, — осталось только da svidania, ya tebia lioubliou, karacho

хорошее дело браком не назовут

метафоры, такие затертые, что удивительно, как их еще употребляют: «вишенка на торте», «львиная доля»

«Мать, погребенная вне сада первозданного»[7]

устаревшие выражения: «бежать впереди паровоза»; потом забыли, зачем бежать впереди паровоза; потом забыли, как выглядит паровоз

слова мужские, неприятные: «кончать», «дрочить»

слова, заученные для занятий, рождавшие чувство победы над сложностью мироустройства. Со сдачей экзамена они вылетали из головы быстрее, чем запоминались

бесконечные присказки и сентенции дедушек-бабушек, родителей, которые после их смерти вспоминались чаще, чем лица: «чужую шляпу на голову не наденешь»

марки исчезнувших товаров из прошлого — внезапно всплывая в памяти, они радовали больше, чем названия известных доныне фирм: шампунь «Дульсоль», шоколад «Кардон», кофе «Ниди» — вспоминались, словно близкие люди, которых уже не с кем помянуть

«Летят журавли»

«Марианна моей юности»

солнечная погода порадует парижан…

миру не хватает веры в непреходящую истину.

Все пропадет в единый миг. Сотрется словарный запас, копившийся от колыбели до смертного одра. Наступит тишина, и не будет слова, чтобы обозначить. Ни звука не вырвется из открытого рта. Ни единого «я» или «мне». Но язык будет продолжать отливать мир в слова. В беседах за праздничным столом еще будет звучать наше имя, постепенно отделяясь от внешности, пока и оно не потонет в безымянной массе предков.

Овальная фотография цвета сепии, вставленная в паспарту с золотым обрезом, укрытая листом жатого пергамента. Сверху надпись: «Фото-модерн, Ридел, Лилльбон (S. Inf.re). Тел. 80». Крупный насупленный младенец с темным венчиком волос на макушке, с голыми ручками и ножками, сидит на подушке посреди деревянного резного стола. Задник в виде облаков, гирлянда резьбы, чуть задравшаяся вышитая рубашка (низ животика прикрыт ладонью), лямка, скользнувшая с пухлого плечика, — напоминают картинные образы амуров и ангелочков. Такой снимок наверняка был разослан по почте всем родственникам, и каждый тут же стал гадать, с какой стороны семьи случилось прибавление. Это фото из семейного архива — датируемое, по всей видимости, 1941 годом, — наглядно демонстрирует мещански обставленный ритуал вхождения человека в мир.

На следующем снимке стоит подпись того же фотографа, хотя бумага паспарту попроще и золотого обреза нет, — он также наверняка предназначался для семейной рассылки. На нем девочка лет четырех, серьезная, почти хмурая, хотя и с круглыми румяными щеками, с короткими волосами, разделенными на пробор и забранными назад заколками, на которых, как бабочки, сидят банты. Левая рука опирается на тот же узнаваемый резной стол в стиле Людовика XVI. Кофточка туго обтягивает ее тело, юбка на помочах спереди кажется короче из-за выпирающего пухлого живота — возможно, это признак рахита (около 1944 г.).

Еще два небольших снимка с зубчатыми краями, скорее всего датируемые тем же годом, на них та же девочка, только чуть похудевшая, в платье с воланами и рукавами-шариками. На первом изображении она кокетливо прильнула к плотной женщине, одетой в полосатое платье, с прической в виде толстого валика из зачесанных вверх волос. На другом снимке у девочки поднят вверх кулачок левой руки, а правая сжимает ладонь мужчины — высокого, одетого в светлый пиджак и брюки с защипами, стоящего в вольной позе. Оба снимка сделаны в один и тот же день на мощеном дворе возле низкой каменной стенки с торчащими из-за нее цветами. Поверх голов тянется бельевая веревка с забытой прищепкой.

По праздникам, после войны, в бесконечной медлительности семейного застолья всплывало из небытия и обретало форму время, начавшееся до нас, — то самое, в которое, наверно, вглядывались родители, когда, не слыша наших вопросов, сидели, глядя в никуда; то время, где нас не было, где нас не будет никогда, время до. Беспорядочные реплики гостей сплетались в единое повествование о прожитых вместе событиях: со временем нам будет казаться, что они случились при нас.

Они снова и снова рассказывали про лютую зиму сорок второго года, про голод и брюкву, карточки и талоны на табак, про бомбардировки, про зловещие зарницы в небе — предвестье войны, — про запруженные велосипедами и телегами дороги после капитуляции Франции, про разгромленные лавки, про оставшихся без крова людей, которые рылись в обломках, пытаясь найти фотографии или деньги, про вступление немцев — и каждый точно указывал куда, в какой город, — про неизменно вежливых англичан, про беспардонных американцев, про коллаборационистов, про какого-нибудь соседа, ушедшего в Сопротивление, про чью-то дочку, обритую наголо после Освобождения за роман с немцем. Про Гавр, стертый с лица земли, от которого не осталось ничего, про черный рынок, про немецкую пропаганду, про драпающих фрицев, переплывающих Сену возле Кодебека на раздувшихся трупах лошадей. Про крестьянку, которая смачно пукнула в вагоне поезда, полного немцев, и громко заявила: «Им теперь слова не скажешь, а чувства так и прут!» На общем фоне голода и страха все рассказывалось в режиме безличной анонимности: «мы», «все», «кто-то».

Они вспоминали Петена[8] и пожимали плечами — старик он был, почти развалина, когда его на безрыбье призвали править страной. Имитировали завывание и полет в небе ракет V2, снова разыгрывали пережитый испуг, в самые драматические моменты рассказа изображали мучительные раздумья — «как же, думаю, поступить?» — нагнетали интригу.

Это был рассказ, полный смертей и злобы, уничтожения всего, но излагаемый почти с восторгом, для нейтрализации которого периодически вставлялось пылкое и торжественное заклинание: «Не приведи господь такое пережить!» — и дальше следовала пауза — назидание какой-то туманной инстанции — и легкий стыд за свой недавний азарт.

Но говорили они только про то, что видели сами, что можно было воспроизвести, воскресить под выпивку и закуску. Им не хватало таланта и уверенности в себе, чтобы рассказывать про вещи известные, но не виденные своими глазами. То есть ни слова про еврейских детей, отправляемых поездами в Освенцим, или про изможденные трупы, вывозимые по утрам из Варшавского гетто, или раскаленное пекло Хиросимы. Отсюда впечатление, — которое потом не смогут исправить ни уроки истории, ни документальные и художественные фильмы, — что газовые камеры и атомная бомба расположены в другом временном срезе, не в том, где масло на черном рынке, воздушная тревога и прятанье в подпол.

Потом по аналогии все переключались на войну предыдущую — 1914 года, Великую войну — ее-то мы выиграли! Победили с кровью и отвагой! Настоящая мужская война, рассказам о которой почтительно внимали присутствующие женщины. Мужчины говорили про Верден и Шмен-де-Дам, про тех, кто отравился газом, и про то, как звонили во все колокола 11 ноября 1918-го, в день окончания войны. Перечисляли названия деревень, куда не вернулся никто из призванных на войну сыновей. Сравнивали тогдашних солдат, месяцами гнивших в окопной грязи, с теми, что сдались в плен в 40-м году и потом просидели там пять лет в тепле и безопасности — не то что мы под бомбежкой. Спорили, кто больше хлебнул романтики и горя.

Потом забирались дальше, во времена, когда сами еще не родились, — туда, где была Крымская война, война 1870-го, где парижане ели крыс.

В описываемом прошлом не было ничего, кроме голода и войн.

Под занавес пели: «Эй, стаканчик вина!» и «Парижский цветок», хором орали во всю глотку слова припева: «Синий, красный, белый — родины цвета». Смеялись, махали рукой и опрокидывали в рот вино: больше выпьешь — меньше достанется фрицам.

Дети не слушали и, получив разрешение, тут же выскакивали из-за стола: пользуясь общепраздничным благодушием, заводили запретные игры: скакать по кроватям, висеть на качелях вниз головой. Но запоминали — все. В сравнении с увлекательным временем сказаний, чьи эпизоды еще не скоро выстроятся у них в правильном порядке: разгром Франции в 1940 году, исход мирного населения, немецкая оккупация, высадка союзников, победа — тусклым казалось им то безымянное время, в которое они росли. Дети жалели, что не застали или почти не застали ту пору, когда все скопом снимались с насиженных мест, брели по дорогам и ночевали на соломе как цыгане. Непрожитые годы оставляли в душе стойкое чувство досады. Чужие воспоминания рождали неясную тоску по времени, с которым они так глупо разминулись, и надежду, что когда-нибудь и им перепадет что-то такое.

Свидетельствами красочной эпопеи, серыми и немыми, оставались лишь доты на склонах утесов, и в городках — куда ни кинешь взгляд — руины. Из-под завалов торчали ржавые куски железа, искореженные остовы кроватей. Разбомбленные магазины кое-как обживали бараки на краю развалин. Необезвреженные снаряды взрывались в руках у игравших с ними мальчишек. Газеты предупреждали: «Не трогайте боеприпасы!» При слабом горле врачи удаляли детям миндалины, и те, проснувшись после эфирного наркоза, рыдали и пили теплое молоко. Генерал де Голль смотрел из-под фуражки куда-то вдаль, стоя в три четверти на пожелтевших военных плакатах. Днем по воскресеньям мы играли в лошадки и черного кота.

Послепобедное воодушевление постепенно сходило на нет. Теперь люди думали только о развлечениях, окружающий мир был полон неотложных желаний. Все, что снова появлялось после нескольких лет военных лишений, сначала вызывало ажиотаж: бананы, билеты национальной лотереи, салют. Целыми кварталами — от бабушки, под локти ведомой дочками, до младенца в коляске — люди устремлялись на ярмарку, или на факельное шествие, в цирк Бульоне, рискуя погибнуть в давке. Люди выходили толпой, с молитвами и песнями, на дорогу встречать статую Булонской богоматери и назавтра еще провожали ее много километров. Любой повод — светский или религиозный — годился, чтобы всем высыпать на улицу, словно людям хотелось и дальше не расставаться. Воскресным вечером автобусы привозили с моря парней в шортах, которые горланили песни, свесив ноги с багажной надстройки на крыше. Собаки бегали на свободе и спаривались посреди улицы.

Само это время постепенно превращалось в золотую пору воспоминаний, чья утрата была особенно ощутима, когда по радио передавали песни «Я помню то ясное утро…» или «Теперь все прошло, прошло». Теперь дети жалели о том, что проскочили период Освобождения слишком маленькими, не прочувствовав его по-настоящему.

А мы тем временем росли, «радуясь миру и глядя вокруг», окружаемые наказами не трогать незнакомые предметы и беспрестанными сетованиями по поводу карточной системы, купонов на масло и сахар, кукурузного хлеба, от которого пучит живот, угля, который не греет, — «Хоть на Рождество-то будет какао и варенье?». Мы носили в школу грифельные доски и перьевые ручки-вставочки, шагая мимо разобранных завалов, мимо пустырей, разровненных бульдозером в ожидании «новой застройки»[9]. Играли в платочек, в колечко-выйди-на-крылечко, водили хороводы и пели: «Здравствуй, здравствуй, наш сосед, что ты кушал на обед», кидали «мячик об стенку», рассказывали считалку «Шла цыганка по дороге», на переменках ходили под ручку по школьному двору, выкрикивая: «Кто с нами в прятки?» Приносили из школы чесотку и вшей, сидели под платком с вонючим керосином. Друг за дружкой карабкались в рентгеновский фургон — как были, в пальто и шарфах, — чтобы делать снимки на туберкулез. Хихикали от стыда на первом медосмотре, стеснялись стоять в трусах в холодном зале, нисколько не согреваемом голубым пламенем спиртовки, стоявшей на столе у медсестры. Скоро мы — во всем белом, ровными рядами пройдем по улицам под восторженные крики людей — по случаю первого праздника молодежи — до самой беговой площадки, где между небом и мокрой травой под музыкальные вопли из динамика будем выполнять «групповые акробатические упражнения» — гордо и одиноко.

В речах говорилось, что за нами — будущее.

В шумной полифонии праздничных застолий, пока еще не вспыхивали споры и распри на всю жизнь, мы урывками, вперемешку с рассказами о войне, воспринимали еще один важный рассказ — истоки семейного рода.

Из небытия восставали мужчины и женщины, иногда обозначаемые только по степени родства — «отец», «дед», «прабабка», — сведенные к одной характерной черте, к забавной или трагической фабуле — гриппу-испанке, эмболии или удару лошадиного копыта, которые стали причиной их смерти; и дети, не дожившие до наших лет, — целая когорта персонажей, которых не доведется узнать никогда. Ткались нити родства, годами казавшиеся запутанными, пока, наконец, мы не начинали безошибочно делить родню на две категории — «кровных» и «пришлых».

Семейное повествование и социальное — по сути едины. Голоса гостей прорисовывали пейзажи нашей юности: поля и фермы, где мужчины с незапамятных времен шли в подмастерья, а девушки — в служанки; какой-нибудь завод, где все они знакомились, начинали встречаться и женились друг на друге, небольшая лавка — высокий удел самых честолюбивых. Они описывали судьбы, где не было иных событий, кроме рождений, свадеб и смертей, иных путешествий, кроме отправки с полком в отдаленный гарнизон, — жизни, полные изнурительного труда, с постоянной угрозой спиться. Школа для этих людей маячила где-то в мифической дали — короткий золотой век с его суровым богом-учителем, ходившим по классу с железной линейкой наперевес и шлепавшим ею нерадивых учеников по пальцам.

Голоса доносили до нас опыт бедности и лишений, существовавших еще в довоенное, докарточное время, они погружались в незапамятный мрак того, что называлось «вот в наше-то время», перебирали его радости и невзгоды, обычаи и способы выживания:

жить в землянке

носить галоши

мастерить тряпичную куклу

стирать золой

нашивать детям на рубашки возле пупка тканые мешочки с дольками чеснока — как средство от глистов

слушать родителей и получать затрещины — «да попробовал бы я слово сказать!»

Перечисляли то, чего не было в прежней жизни, — что отсутствовало или строго запрещалось:

говядина, апельсины

медицинская страховка, семейные пособия и выход на пенсию в шестьдесят пять лет

отпуск.

Вспоминали завоевания:

забастовки 36-го года, Народный фронт, «до этого никто с рабочими не считался»

Мы, малышня, возвращались за стол к десерту и оставались послушать фривольные истории — собравшиеся к концу обеда теряли бдительность и, забывая про юные уши, называли вещи своими именами — или песни родительской молодости, где говорилось про Париж, про девушек, которые «сбились с дорожки», про лихих налетчиц и бандитов с большой дороги: «Громила», «Ласточка из предместья», «Серый табачок скручу я в самокрутку», или жалостные романсы про великую страсть, которые пелись самозабвенно, с закрытыми глазами, всем телом, до слез, утираемых концом полотенца. Мы, в свою очередь, умиляли присутствующих прочувствованным исполнением «Звезды снегов».

Потом пускались по рукам пожелтевшие снимки, захватанные бесчисленными пальцами, что брали их после других обедов: пятна кофе и жира сливались, окрашивая их в какой-то невыразимый цвет. В остолбенелых и торжественных молодоженах, в свадебных гостях, выстроенных вдоль стены рядами в несколько ярусов, невозможно было узнать ни родителей, никого другого. Да и в сидящем на подушке полуголом младенце неопределенного пола мы видели тоже не себя, а кого-то другого — странное существо из немого и уже недоступного времени.

Так, сразу после войны, в бесконечном застолье праздничных дней, среди смеха и выкриков: «Чего там, один раз живем!», память других людей вводила нас в мир.

Помимо рассказов, была память телесная, моторная, передающаяся от человека к человеку в глубине французской и европейской провинции, и ее транслировала походка, манера садиться, разговаривать и смеяться, оклики на улице, жесты за едой, захват предметов. Это незафиксированное на снимках общее наследие роднило — поверх индивидуальных различий, поправок на чье-то добродушие или чью-то злобность — членов одной семьи, жителей одного квартала и всех тех, про кого говорилось: «наш человек». Каталог привычек, набор жестов, выкованных детскими годами в поле, юностью в мастерской, а до них — детством других людей — и так до незапамятных времен:

есть громко, с чавканьем, так, чтоб в открытом рту видна была последовательная метаморфоза поглощаемых продуктов, вытирать губы хлебом, промакивать соус горбушкой дочиста, так чтоб тарелку можно было убрать в буфет без мытья, стучать ложкой о стенки миски, сладко потягиваться в конце ужина. Ежедневно споласкивать одно лицо, остальное мыть по мере загрязнения: руки до локтя — после работы, ступни и коленки детей — летом перед сном, все целиком — по большим праздникам.

Предметы — хватать, дверьми — хлопать. Делать все резко, нахраписто: ловить кролика за уши, чмокать человека в щеку, тискать ребенка. В дни, когда пахнет скандалом, ходить и топать, пинать стулья, размахивать руками, резко плюхаться на сиденье, старухам — тыкать в передник кулаком, а вставая, обдергивать прилипшую к заду юбку.

мужчинам — постоянно использовать плечи: чтобы носить мотыгу, взваливать на них доски и мешки с картошкой, сажать на шею уставших после ярмарки детей

женщинам — использовать колени и бедра: чтобы зажать кофемолку или откупориваемую бутылку, удержать пойманную курицу, которой потом перережут горло и выпустят кровь в таз

при любых обстоятельствах говорить громко, скандально, словно продолжая извечный спор со Вселенной.

Французский язык — корявый, с примесью диалектов — был неотделим от зычных, напористых голосов, от тел в спецовках или рабочих блузах, от низких домов с палисадниками, от лая собак по вечерам и от затишья перед ссорой, — так же, как грамматическая правильность и нормативная лексика прочно соединялись с ровной интонацией и белыми руками школьной учительницы.

То был язык без лести и комплиментов, который вмещал в себя пронизывающий дождь, пляжи из серой гальки под нависшими карнизами утесов, ночное ведро, которое выливали в компост, и выпивку для батраков; он хранил багаж верований и наказов:

жить по луне, задающей время началу родов, всходу порея и гону глистов у детей

строго по времени года снимать пальто и чулки, подсаживать крольчиху к кролю, сажать салат «точно в свой срок» — драгоценный и трудноисчислимый промежуток между «рановато» и «поздновато», время, когда природа благосклонна, ибо зимой дети и котята родятся хилыми и плохо растут, а мартовское солнце «ум застит»

лечить ожог сырой картофелиной, «заговаривать жар» у соседки-знахарки, прикладывать на порез тряпку с мочой

уважать хлеб: на пшеничном зерне виден лик Божий.

Как всякий язык, он выстраивал иерархию, награждал или клеймил — лентяев, беспутниц, «развратников» и проходимцев, принижал детей, одобрял мужчин «толковых», девушек серьезных, уважал начальство и «крупных шишек» и обещал, что «жизнь всему научит».

Он формулировал реальные цели и ожидания: иметь приличную работу, крышу над головой, есть досыта, умереть в своей постели, обозначал границы: не просить луну с неба, не прыгать выше головы, радоваться тому, что имеешь, опасался переездов и новизны, ибо когда люди сиднем сидят на месте, ближайший город — уже край света; он был по-своему самолюбив и таил обиды: мы, деревенские, чай, не глупее других.

Хотя мы, в отличие от родителей, не пропускали школу, чтобы сеять рапс, окучивать картошку и вязать охапки хвороста. Цикл времен года сменился школьным календарем. Лежащие впереди годы становились классами, которые надстраивались один над другим, пространственно-временные отрезки начинались в октябре и заканчивались в июле. К началу занятий мы оборачивали в голубую бумагу подержанные учебники, доставшиеся от учеников предыдущего года. От вида недостертых фамилий на титульном листе и подчеркнутых слов казалось, что мы принимаем эстафету, что нас подбадривают они, все это одолевшие, прошедшие за год. Мы разучивали стихи Мориса Роллина, Жана Ришепена, Эмиля Верхарна, Розмонды Жерар, песни — «О, ель, королева лесов», «Вот и настало воскресенье в красивом майском облаченье». Старались без единой ошибки писать диктанты Мориса Женевуа, Ла Варенда, Эмиля Мозелли, Эрнеста Перошона. Заучивали грамматические правила классического французского языка. Но переступив порог родного дома, автоматически переходили на язык изначальный, где нужно было не выбирать слова, а только знать, что говорить и о чем помалкивать, — на язык, который знали кожей, телом — как затрещины, как хлорный запах от белой рубашки, как отварную картошку всю зиму напролет, как звон мочи о дно ведра и храп из родительской спальни.

Смерть людей нас совершенно не трогала.

Черно-белая фотография девочки в темном купальнике на галечном пляже. На заднем плане — песчаный откос. Она сидит на плоском камне, ровно вытянув вперед крепкие ноги, опираясь руками о камень, закрыв глаза, чуть наклонив голову, — и улыбается. Одна толстая темная коса перекинута на грудь, другая лежит за плечом. Во всей позе — намерение походить на звезд из журнала «Мир кино» или героинь рекламы масла для загара, дистанцироваться от жалкого и невзрачного девчоночьего тела. Незагоревшие бедра и плечи обозначают силуэт платья и свидетельствуют о том, что каникулы или поездка на море для этого ребенка — вещь необычная. Пляж пуст. На обороте надпись: «Август 1949, Сотвиль-сюр-мер».

Ей почти девять. Они с отцом гостят у дяди и тети, мелких кустарей, плетущих веревки. Мать осталась в Ивето работать в семейном кафе — бакалейной лавке, которая открыта круглый год. Обычно как раз мать заплетает ей волосы в две плотные косы и с помощью заколок и лент укладывает короной. То ли отец с теткой не умеют так закладывать косы, то ли она сама, пользуясь отсутствием матери, решила оставить их на свободе. Трудно сказать, о чем она думает или мечтает, как она относится к годам, которые отделяют ее от Освобождения, что именно приходит на ум в первую очередь.

Может, только эти образы и останутся в угасающей памяти, других не будет: приезд в разбомбленный город, бегущая куда-то текущая сука, первый день в школе после пасхальных каникул, она никого не знает, выезд материнской родни в полном составе в прибрежный Фекамп, вагон с деревянными сиденьями, бабушка в черной соломенной шляпе, двоюродные братья, которые раздеваются, стоя на гальке, их голые ягодицы

игольница в форме туфли, сшитая на Рождество из куска рубашки

фильм «Не такой дурак» с Бурвилем

игры — тайком цеплять на мочки ушей зубчатые прищепки от штор с большими кольцами.

А может, она вспоминает большой кусок времени, оставшийся позади, — учебу в школе, пройденные три класса, расположение парт и стола учительницы, одноклассниц: Франсуазу К., которая всегда паясничает и дурачится, носит вязаную шапку в виде кошачьей морды, а один раз на перемене спросила у нее носовой платок, высморкалась в него, скомкала, сунула ей назад и убежала — а она потом всю переменку ходила с чужими соплями в кармане и чувствовала себя испачканной и опозоренной; Эвелину Ж., которой она сама под партой сунула руку в трусы и нащупала там липкий катышек, Ф., с которой никто не водился, ее однажды отправили в туберкулезный санаторий, и на медосмотре она стояла в синих мужских трусах, перемазанных какашками, а все девчонки смотрели и смеялись. Или вспоминает прежние, уже далекие, лета, одно знойное, когда пересохли пруды и колодцы, и соседи стояли в очереди у колонки с канистрами в руках, а победителем «Тур де Франс» стал гонщик Жан Робик; другое дождливое: они с матерью и тетей собирают мидии на пляже в Вель-ле-Роз, заглядывают в промоину под береговым уступом, и она видит труп солдата — потом его выкопают вместе с другими телами и захоронят нормально.

А может, как обычно, компонует в уме бесчисленные сюжеты из томов «Зеленой библиотеки» и рассказов «Недели Сюзетты» или мечтает о будущем — таком, как в песнях про любовь, которые исполняют по радио.

В ее мыслях точно нет ни политики, ни событий социальной или криминальной хроники — ничего из того, что потом будет считаться неотъемлемым фоном ее детских лет, — этого набора известных, саморазумеющихся фактов: президент — Венсан Ориоль, война — в Индокитае, Марсель Сердан — чемпион мира по боксу, преступники — гангстер Безумный Пьеро и отравительница Мари, убивавшая мужей мышьяком.

Бесспорно одно: ей хочется скорее вырасти. И она точно не помнит: младенца в рубашечке, сидящего на подушке, — на снимке, неотличимом от других таких же снимков, тоже овальных и захватанных, которого ей сунули под нос и сказали: «это ты», заставив считать собой эту незнакомую толстую жившую своей неведомой жизнью в бесследно ушедшее время.

Франция была огромна, жители ее местностей по-разному ели и говорили, в июле ее бороздили гонщики «Тур де Франс», этапы которого все отслеживали по мишленовской карте, прикнопленной к кухонной стене. Жизнь большинства людей протекала в одном и том же периметре километров в пятьдесят. Когда в церкви победным рыком взмывал распев: «Богородица-владычица, цари средь нас» — все знали, что это «средь нас» означает место, где мы живем, то есть наш городок, самое большее — департамент. В ближайшем городе начиналась экзотика. Остальной мир был ирреален. Самые ученые или стремящиеся расширить свой кругозор ходили в лекторий «Знания о мире». Остальные читали «Ридерс дайджест» или «Созвездие» с его девизом: «Узнай мир по-французски». Открытка из Бизерта, посланная кузеном-новобранцем, ввергала в мечтательное изумление.

Париж являл собой красоту и мощь, загадочный, пугающий конгломерат, где каждая улица упоминалась в прессе или в рекламе — бульвар Барбес, улица Газан, Жан Минер — Елисейские Поля, 116[10], — он будоражил воображение. Людей, которым довелось там пожить или хотя бы съездить туда на экскурсию и увидеть Эйфелеву башню, окружал ореол превосходства. Летними вечерами, на исходе долгих и пыльных каникулярных дней мы ходили к прибытию скорого поезда, чтобы посмотреть на тех, кто съездил куда-нибудь и теперь выходил из вагона с чемоданами, фирменными пакетами из универмага «Прентан», словно после паломничества в Лурд. Песни рассказывали про неведомые края — Юг, Пиренеи, разные «Фанданго страны басков», «Итальянские горы», Мехико, звали в дорогу. В закатных облаках с розовой оторочкой нам мерещились махараджи и индийские дворцы. Мы приставали к родителям: «Все куда-то ездят, а мы — никуда!» — а те в ответ недоумевали: да куда же ехать-то, разве тут плохо?

Все, что было в домах, покупалось еще до войны. Закопченные кастрюли с отбитыми ручками, эмалированные миски со сколами, дырявые кувшины с лужеными заплатками. Пальто перелицовывались, воротники рубашек срезались, воскресная одежда потом донашивалась в качестве будничной. Мы беспрестанно росли — к отчаянию матерей, вынужденных надставлять подолы платьев, покупать обувь на вырост, но на следующий год требовалась новая пара. Все съедалось и использовалось до конца: пенал, коробка с красками «Лефран» и пачка печенья «Лю». Ничто не пропадало даром. Ночное ведро выливалось в садовый компост, лошадиный навоз подбирался на улице и шел на удобрение комнатных растений, газетой перекладывали овощи, набивали промокшую обувь, подтирались в туалете.

Всего было мало, мы жили в тотальном дефиците. Не хватало вещей, картинок, развлечений… понимания себя и мира, которое сводилось к катехизису и великопостной проповеди отца Рике, последним новостям на завтра, изрекаемым низким голосом Женевьевы Табуи, и рассказам женщин про жизнь, свою и соседей, когда они днем встречались в кафе. Дети долго верили в Деда Мороза и в то, что младенцев находят в розах или в капусте.

Люди ходили пешком или ездили на велосипеде, мерно крутя педали, мужчины — широко расставив колени и зажав брючину прищепкой, женщины — в тесных юбках с разрезом, сдвинув колени, вычерчивая плавные траектории в спокойствии улиц. Фоном всего происходящего была тишина, мерилом скорости жизни — велосипед.

Все жили рядом с дерьмом. Очень веселились на эту тему.

В каждой семье кто-то из детей умирал. От внезапной неизлечимой болезни, от поноса, судорог, дифтерита. Следом их краткого пребывания на земле оставались могила в форме кроватки с железной оградой и надписью «ангел на небесах», да фотографии, при показе которых обычно смахивали слезу, и еще разговоры вполголоса ровным, почти безмятежным тоном, от которого живые дети пугались и думали, что смерть дала им лишь отсрочку. Они будут считаться окончательно выжившими годам к двенадцати-пятнадцати, пройдя коклюш, краснуху и ветрянку, свинку и отиты, ежегодные зимние бронхиты, избежав туберкулеза и менингита, и только тогда про них скажут: надо же, выправился. А до той поры «военным детям», бледненьким, чахлым, с белыми пятнышками на ногтях, приходилось глотать рыбий жир и глистогонное «Люн», грызть пастилки «Жессель», регулярно взвешиваться на стоящих в аптеке весах и кутаться в шарф при малейшей угрозе простуды, есть суп, «чтобы лучше расти», и не сутулиться, — а не то наденут железный корсет.

Младенцам, которые теперь рождались у всех вокруг, уже полагались прививки, патронажные сестры, их ежемесячно носили взвешивать в мэрию на специальных весах для грудничков. Газеты писали, что все равно их умирает до пятидесяти тысяч в год.

Врожденного слабоумия не боялись. Страшились буйного помешательства, потому что оно случается внезапно, непонятно от чего, с нормальным человеком.

Нечеткий, надорванный снимок девочки, стоящей у перил, на мосту. У нее короткие волосы, худенькие бедра и острые коленки. Из-за солнца она прикрыла ладонью глаза. Она смеется. На обороте надпись: «Жинетта, 1937». На ее могиле: «Умерла шести лет от роду в чистый четверг 1938 г.» Это старшая сестра той девочки, что стояла на пляже в Сотвиль-сюр-Мер.

Мальчики и девочки повсюду существуют раздельно. Мальчишки, существа шумные, не знающие слез, вечно что-то швыряющие — камни, каштаны, хлопушки, снежки, — ругались матом и читали «Тарзана» и «Биби Фрикотена». Девочки боялись их и получали строгие наставления никогда не вести себя как мальчишки, играть в тихие игры: хороводы, классики, колечко. Зимой по четвергам девочки учительствовали перед разложенными на кухонном столе старыми пуговицами или фигурками, вырезанными из журнала «Эхо моды». Поощряемые матерями и школой, девочки наушничали и доносили — любимая угроза: «Я все скажу!» Окликая друг друга, говорили: «Эй, как тебя там!», подслушивали и с пришепетываниями, прикрывая рот рукой, пересказывали неприличные истории, про себя хихикали над святой Марией Горетти[11], которая умерла, но не сделала с парнем то самое, что им самим так хотелось поскорей изведать, ужасались собственной испорченности, неведомой взрослым. Мечтали, что вырастет грудь и волосы где надо, а в трусах появится тряпица с кровью. А пока читали комиксы про Бекассину, «Серебряные коньки», «В семье»[12] Гектора Мало, ходили с классом в кино на «Месье Венсана», «Большой цирк» и «Битву на рельсах» — фильмы духоподъемные, воспитывающие мужество и прогоняющие дурные мысли. Но про себя понимали, что правда и будущее — в фильмах с Мартин Кароль[13], в газетах, чьи названия — «Вдвоем», «Тайны личной жизни» — сулили желанное и запретное бесстыдство.

Новостройки вырастали из-под земли под развороты и скрежет строительных кранов. Нормирование продуктов отменили, стали появляться новинки — с интервалами, достаточными для того, чтобы встретить их радостным удивлением, оценить пользу и обсудить в беседах. Они возникали как по волшебству — невиданные, непредсказуемые. Для всех и на любой вкус: шариковая ручка Bic, шампунь в подушечках, тисненая клеенка Bulgomme, виниловый линолеум Gerflex, гигиенические тампоны Tampax и крем для устранения ненужной растительности, пластик Gilac, лавсан, лампы дневного света, молочный шоколад с орехами, масло для загара Vélosolex и зубная паста с хлорофиллом. Поражало, сколько времени можно сэкономить благодаря пакетикам «быстросупа», скороварке и готовому майонезу в тюбике; консервы казались вкуснее свежих продуктов, консервированные груши в сахарном сиропе выглядели шикарней свежих, горошек в банке — вкуснее горошка с грядки. Все больше внимания уделялось «усваиваемости» продуктов организмом, содержанию витаминов и «сохранению фигуры». Всех восхищали изобретения, которые словно отменяли века привычных жестов и усилий, открывали то время, когда, как считали некоторые, вообще ничего не надо будет делать. Другие спорили: стиральная машина-де протирает белье до дыр, а телевидение — портит глаза и не дает спать до непонятно какого часа. Появление у соседей этих знаков прогресса, маркеров социального восхождения, отслеживалось и вызывало зависть. В городе парни постарше разъезжали на «веспах», выписывали круги возле девушек. Потом, гордо выпрямившись в седле, увозили одну из них, и она в платочке, завязанном под подбородком, обнимала его за талию, чтобы не свалиться. Хотелось разом стать на три года старше — глядя, как они с грохотом исчезают в конце улицы.

Реклама с непререкаемым энтузиазмом вдалбливала достоинства вещей: «Мебель фирмы „Левитан“ — удовольствия фонтан!», «„Шантель“ — комбинация, которая не скатывается!», «Растительное масло „Лезьер“ — экономия триста процентов!» Она расхваливала их то весело — «Доп-доп-доп, выбирайте шампунь „Доп“!», «„Колгейт-колгейт“, зубы чище и белей», — то мечтательно — «Счастье входит в дом вместе с Elle», — она мурлыкала голосом Луиса Мариано: «Бюстгальтер „Лу“ женщине к лицу». Пока мы делали уроки, сидя за кухонным столом, рекламные ролики «Радио Люксембург», чередуясь с песнями, транслировали нам уверенность в будущем счастье: прекрасные вещи пока отсутствовали, но в будущем они непременно станут нашими. В ожидании помады Baiser и духов Bourjois («Радость с самого утра»), мы собирали пластиковых зверюшек из пакетов с кофе, наклейки с баснями Лафонтена из упаковок шоколада «Менье» и обменивались ими на переменах.

Нам хватало времени, чтобы по-настоящему захотеть что-то: пластиковую косметичку, туфли на тряпичной подошве, золотые часы. Обретенных вещей хватало надолго. Их показывали другим, давали потрогать. Они хранили загадку и магию, которые не исчезали в процессе разглядывания или использования. Вертя вещи так и этак, люди ждали от них чего-то и после того, как становились их владельцами.

Прогресс был пределом человеческих устремлений. Он означал комфорт, здоровье детей, чистые дома и освещенные улицы, науку — все, что так разительно отличалось от мрака деревенской жизни и войны. Он был в пластмассе и покрытии Formica, в антибиотиках и выплатах по больничному листу, в воде, текущей из кухонного крана, и мусоропроводе, в летнем лагере, в возможности продолжать учебу и в атоме. «Надо идти в ногу со временем», — говорили по любому поводу, словно подтверждая собственную смекалку и широту взглядов. Темы сочинений в четвертом классе предлагали подумать о «пользе электричества» или опровергнуть «того, кто в вашем присутствии критикует современный мир». Родители говорили: «Молодежь-то будет поумнее нас».

А в реальности из-за нехватки и тесноты жилья дети и родители, братья и сестры спали в одной комнате, мылись все по-прежнему в тазу, нужду справляли на дворе, гигиенические прокладки шили из кусков махровой ткани и после использования отмачивали в холодной воде. Детские простуды и бронхиты лечили горчичниками. Родители принимали от гриппа аспирин с горячим вином. Мужчины средь бела дня мочились возле забора, к долгой учебе люди относились с опаской, как к желанию прыгнуть выше головы, за которым последует неведомая расплата: ум за разум зайдет. У всех во рту не хватало одного-двух зубов. «Не все живут одинаково», — говорили люди.

Порядок дней оставался незыблемым и размечался возвратом одних и тех же развлечений, которые не поспевали за обилием и новизной вещей. С приходом весны снова наступала пора первого причастия, праздника молодежи и приходской ярмарки, приезжал цирк шапито «Пиндер»: во время циркового шествия слоны разом загромождали улицу огромными серыми тушами. В июле начинался «Тур де Франс», за которым следили по радио, вклеивали в тетрадку газетные вырезки с фотографиями Джеминиани, Дарригада и Копи. Осенью появлялись карусели и киоски передвижного парка аттракционов. Надо было наездиться на год вперед на электрических машинках автодрома под щелканье и искры металлических приводов, под голос из репродуктора: «А ну, молодежь! Поднажмем! Газуем!» На эстраде, где разыгрывали лотерею, все тот же парень с фальшивым красным носом изображал Бурвиля, и не по погоде декольтированная женщина все зазывала посмотреть спектакль, суля невероятно знойную атмосферу: «Как в „Фоли-Бержер“ между полуночью и двумя часами утра», — дети до 16-ти не допускались. Мы высматривали на лицах тех, кто осмелился пройти за штору и, осклабясь, выходил назад, — следы увиденного зрелища. В запахе сальной одежды и гнилой воды витал разврат.

Позднее наступит возраст, когда занавес балагана поднимется и для нас. На дощатой сцене без музыки вяло раскачивались в танце три женщины в бикини. Свет гас и зажигался снова: женщины стояли неподвижно, с голой грудью, лицом к редким зрителям — на гудроновом покрытии площади мэрии. Снаружи из динамика неслась песня Дарио Морено «Эй мамбо, мамбо италиано».

Религия была официальной канвой и рамкой жизни, она отмеряла ход времени. Газеты печатали рецепты постных блюд, «Почтовый календарь» отмечал все этапы поста от первого воскресенья до Пасхи. По пятницам люди не ели мясного. Воскресная служба, как и раньше, была поводом одеться во все чистое, показать обновку, выйти при шляпке, сумочке и перчатках, посмотреть на людей и показать себя, понаблюдать за церковными певчими. При этом для всех внешние параметры морали и вера в высший промысел выражались на особом языке — латыни. Еженедельно повторяя одни и те же молитвы из псалтыри, терпя ритуальную скуку проповеди, мы словно проходили обряд инициации, очищения перед особым удовольствием: съесть курицу и покупные пирожные, сходить в кино. То, что учителя и другие культурные люди с безупречным поведением могут ни во что не верить, казалось какой-то аномалией. Только религия питала нравственность, придавала человеку достоинство, без которого он жил бы как собака. Церковный закон стоял превыше всех других, и только церковь придавала легитимность важнейшим моментам человеческой жизни: «Брак, не освященный Церковью, не является подлинным браком», — гласил катехизис. Речь шла о вере католической, ибо остальные были ереси или просто бред. На переменках в школьном дворе дети вопили хором считалку: «Магомет пророк Аллаха, / На нем красная рубаха, / У него в руке орех, / Раздели орех на всех».

Первого причастия ждали с нетерпением, как торжественной прелюдии ко всем важным событиям жизни — месячным, школьному сертификату, переходу в шестой класс. Сидя на церковных скамьях, разделенные центральным проходом, парни в темных костюмах с повязками на рукаве и девочки в длинных платьях, под белыми накидками походили на новобрачных, которыми, соединясь попарно, они и станут лет через десять. И в один голос отчеканив на вечерне: «Да отрекусь я от дьявола и пребуду с Иисусом вовеки», можно было впредь обходиться без религии, но оставаться раз и навсегда посвященным в христиане, снабженным необходимым и достаточным багажом, дабы влиться в доминирующее сообщество и твердо знать, что после смерти точно что-то будет.

Все понимали, что можно и что нельзя, где Добро и Зло: система ценностей ясно считывалась на глаз. Маленькие девочки отличались одеждой от девочек-подростков, подростки — от девушек, девушки — от молодых женщин, матери — от бабушек, рабочие — от коммерсантов и чиновников. Богатые считали, что продавщицы и машинистки чересчур модничают: «Прямо всю зарплату на себя надела».

Государственные или частные, школы различались мало: то было место передачи незыблемого знания в обстановке тишины, порядка и почтения к старшим, абсолютного послушания: носить школьную блузу, выстраиваться по сигналу колокола, вставать при появлении директрисы, но не учителя-воспитателя, иметь положенные тетради, перья и карандаши, безропотно воспринимать замечания, зимой надевать рейтузы под юбку. Задавать вопросы имел право только преподаватель. Если мы не поняли какое-то слово или доказательство, — виноваты сами. Мы гордились ограничениями как привилегией, подчиняясь строгим правилами и замкнутому пространству. Школьная форма, обязательная в частных учебных заведениях, наглядно подтверждала их превосходство.

Программы не менялись: в шестом — «Лекарь поневоле» Мольера, в пятом — «Плутни Скапена» Мольера, «Челобитчики» Расина и «Бедные люди» Гюго, в четвертом — «Сид» Корнеля и т. д., не менялись и учебники: история Мале-Изака, география Деманжона, английский язык Карпантье. Этот набор знаний выдавался меньшинству, из года в год подтверждавшему свой ум и твердое намерение дойти от rosa-rosae[14] до корнелевского «Рим, ненавистный враг, виновник бед моих»[15], минуя теорему Шаля и тригонометрию, — а большинство тем временем продолжало решать задачки про поезда и совершенствовать устный счет, петь «Марсельезу» на устном экзамене на аттестат. Получить его или технический диплом было событием, которое отмечалось в газетах публикацией фамилий лауреатов. Не осилившие курс сразу чувствовали бремя осуждения, они были неспособными. Хвала образованию, звучавшая в каждой речи, маскировала узость его распространения.

Когда, просидев рядом всю начальную школу, мы встречали на улице одноклассницу, поступившую ученицей на производство или на курсы Пижье[16], нам и в голову не приходило остановиться и заговорить с ней, — точно так же, как дочка нотариуса, чье превосходство над нами доказывал желтый загар, привезенный с горнолыжного курорта, — вне школы не удостаивала нас взглядом.

Труд, упорство и воля служили мерилом поступков. В конце учебного года, в день вручения наград, мы получали книги, славившие героизм пионеров авиации, военачальников и колонизаторов: Мермоза, Леклера, Латра де Тассиньи, Лиоте. Не забыто было и повседневное мужество: нам полагалось восхищаться отцом семейства — «покорителем будней» (Пеги), «смиренной жизнью, что полна / докучной и простой работы» (Верлен), комментировать в сочинениях мудрые мысли Дюамеля и Сент-Экзюпери, «примеры стойкости героев Корнеля», доказывать, что «любовь семейная учит любви к родине», а «работа гонит прочь три главных недуга — скуку, порок и нужду» (Вольтер). Мальчики читали газету «Доблесть», девушки — журнал «Отважные сердца».

Дабы утвердить молодежь в этом идеале и закалить ее физически, удержать от капканов праздности и оболванивающих занятий (чтение и кино), вырастить «хороших парней» и «славных девушек, честных и работящих», семьям рекомендовалось записывать детей в скаутские организации: «Волчата», «Пионеры», «Заводилы» и «Жаннетты», «Крестоносцы», «Добрые друзья» и «Подруги». Вечерами у костра или на рассветной лесной тропе, под воинственно реющим отрядным вымпелом, с речевкой «Йукайди-йукайда!» — ковался волшебный сплав природы, порядка и морали. С обложек «Католической жизни» и «Юманите» смотрели в будущее радостные лица. Эта здоровая молодежь, сыновья и дочери Франции, примет эстафету от старших братьев — борцов Сопротивления, — как заявил в своей пламенной речи президент Рене Коти в июле 54-го года на Вокзальной площади, глядя поверх голов учащихся, выстроенных по заведениям, — а в хмуром небе плыли белые тучи беспросветно дождливого лета.

За фасадом голубоглазой идеальной юности скрывалась — и мы это знали — неоформленная, хлябкая зона со своими словами и вещами, образами и поступками: матери-одиночки, проституция, афиши фильма «Дорогая Каролина», презервативы, загадочный рекламный анонс «интимная чистка, конфиденциальность гарантируем», обложки газеты «Леченье», «женщина способна к зачатию только три дня в месяц», внебрачные дети, развратное поведение, британка Дженет Маршалл, которую Робер Авриль задушил в лесу с помощью бюстгальтера, адюльтер, слова «лесбиянка», «педераст», «похоть»; грехи, в которых нельзя было признаваться на исповеди, выкидыш, дурная жизнь, запретные книги, «Это случилось в Шавильском лесу»[17], сожительство и так до бесконечности. Все, что нельзя было упоминать, — считалось, что об этом полагается знать лишь взрослым, — так или иначе связанное с половыми органами и их функционированием. Секс был в высшей степени подозрителен для общества, которое усматривало его следы повсюду: в декольте, узких юбках, красном лаке для ногтей, черном нижнем белье, бикини, совместном обучении мальчиков и девочек, мраке кинозалов, общественных туалетах, мускулах Тарзана, курящих женщинах, которые сидят нога на ногу, приглаживании волос во время урока и т. д. Он был первым критерием для оценки девушек, разделяя их на «приличных» и «гулящих». Тот же «Индекс моральной оценки» демонстрируемых фильмов, который вывешивался каждую неделю на дверях церкви, направлен был исключительно на борьбу с ним.

Но бдительность можно было обмануть, и все ходили смотреть фильмы «Манина снимает чадру», «Исступление плоти» с Франсуазой Арну. Нам хотелось быть похожими на их героинь, осмелиться вести себя как они. Между книгами, фильмами и жесткими нормами общества пролегала зона запрета и морального осуждения, и мы не имели права на самостоятельность.

В таких условиях бесконечно долго тянулись годы томления — вплоть до разрешения заняться сексом в браке. Приходилось жить с этой жаждой наслаждения, которое считалось уделом взрослых, но настойчиво требовало удовлетворения, несмотря на все попытки отвлечься и усердные молитвы, и необходимость хранить тайну, способную отправить в разряд извращенок, истеричек и шлюх.

В словаре «Ларусс» написано:

Онанизм — ряд способов искусственного достижения сексуального удовлетворения. О. часто приводит к серьезным осложнениям; следует пресекать его у детей в период полового созревания. Рекомендовано сочетанное применение брома, обливаний, гимнастики, физической нагрузки, горного воздуха, лечение препаратами железа и мышьяка.

Скрываясь от всевидящего ока общества, мы мастурбировали в кровати или в туалете.

Парни с гордостью шли в армию — считалось, что солдатская форма всякому к лицу. Получив повестку, они шли в кафе и проставлялись в честь дня, когда их признали настоящими мужчинами. До службы они были пацаны и не котировались на рынке труда и супружества. После нее — имели право завести жену и детей. Военная форма, которую они выгуливали по кварталу во время побывок, окружала их ореолом патриотической красоты и потенциального самопожертвования. Их осеняла тень бойцов армии победителей и американских десантников. Новенький колючий драп бушлата, когда мы целовали их, встав на цыпочки, являл неодолимую границу между миром мужчин и миром женщин. Глядя на них, мы чувствовали: вот они, герои.

Под слоем незыблемых вещей — прошлогодних цирковых афиш с портретами Роже Ланзака[18], фотографий первого причастия, раздаваемых подружкам, клуба французской песни на «Радио Люксембург» — дни наполнялись новыми желаниями. По воскресеньям мы собирались толпой у витрины магазина электротоваров — смотреть телевизор. Ради привлечения посетителей владельцы кафе тратились на покупку телевизионного аппарата. По склону холма змеилась трасса мотогонок, и мы целыми днями следили, как оглушительные штуковины летают вверх и вниз. Коммерция с ее новыми слоганами — «инициатива» и «динамичность» — все нетерпеливей взнуздывала привычную городскую рутину. К летней ярмарке и предновогоднему базару добавился новый весенний ритуал — Декада торговли. В центре города из репродукторов неслись призывы что-то покупать вперемешку с песнями Анни Корди и Эдди Константина и обещания призов — машины «Симка» или столового гарнитура. Местный конферансье, стоя на эстраде на площади мэрии, развлекал публику репризами Роже Николя и Жана Ришара[19], зазывал всех желающих кидать кольца или играть в мгновенную лотерею, как на радио. В стороне восседала на подиуме Королева Коммерции с короной на голове. Под флагами праздника бодро продавался товар. Люди говорили «новая жизнь» или «нельзя сидеть сиднем — совсем отупеешь, корой зарастешь».

Какое-то непонятное веселье вдруг охватило молодежь из среднего класса, мы устраивали вечеринки, придумывали новый язык, говорили в каждой фразе «отстой», «супер», «круть» и «обалденно», для смеха имитировали великосветский акцент, играли в настольный футбол и называли родителей «предками». Ухмылялись, слыша Иветт Хорнер, Тино Росси и Бурвиля. Мы неосознанно искали кумиров своего возраста. Восхищались Жильбером Беко: на его концертах зрители ломали стулья. По радио слушали станцию «Европа-1», где передавали только музыку, песни и рекламу.

На черно-белой фотографии — две девочки на аллее парка стоят плечом к плечу, у обеих руки за спиной. На заднем плане — кусты и высокая кирпичная ограда, выше — небо с крупными белыми облаками. На обороте снимка: «Июль 1955, сады пансионата Сен-Мишель».

Девочка слева выше ростом, у нее светлые волосы, короткая стрижка с длинной челкой набок, светлое платье и носочки, лицо скрыто в тени. Справа — девушка с короткими и темными вьющимися волосами, на полном лице — очки, высокий лоб высвечен солнцем, одета в темный свитер с короткими рукавами, юбку в горошек. Обе в лодочках, у брюнетки они на босу ногу. Школьные передники они, наверно, сняли для фотографии.

Хотя в темноволосой девочке невозможно узнать ту, с косичками, что позировала на пляже, — она вполне могла вырасти и в блондинку, — но именно она, а не блондинка — и разум, заключенный в этом теле с его уникальной памятью, позволяет с точностью утверждать, что кудри этой девочки — результат перманента, который она после торжественного причастия ритуально повторяет каждый год в мае, что юбка ее перешита из прошлогоднего платья, которое стало мало, а свитер связала соседка. И только через восприятие и ощущения темноволосой девочки в очках четырнадцати с половиной лет этот текст может уловить и воскресить какой-то отблеск пятидесятых годов, поймать отражение, оставленное на экране индивидуальной памяти, историей коллективной.

Кроме лодочек, в наружности девочки нет ничего, что в то время было «принято носить» и что мы обнаружили бы в модных журналах и в магазинах больших городов: длинная юбка из шотландки ниже колена, черный свитер и крупный медальон, конский хвост с челкой, как у Одри Хепберн в «Римских каникулах». Снимок можно датировать и концом сороковых, и началом шестидесятых. На взгляд любого, кто родился после, — это просто старое фото, часть доисторического, относительно собственной истории, времени, где все предшествовавшие жизни спрессовываются. И все же свет, который лег сбоку на лицо девочки и на свитер с только наметившейся грудью, дает ощущение тепла июньского солнца в тот год, который ни историки, ни жившие тогда люди не спутают ни с одним другим — 1955-й.

Возможно, она не ощущает дистанции между собой и другими девочками класса — теми, с кем сфотографироваться вместе ей даже не придет в голову. Эта дистанция проявляется в развлечениях, в организации внешкольного времени, в общем жизненном укладе — и отделяет ее как от девочек «шикарных», так и от тех, кто уже работает в конторах или на производстве. Или она осознает эту дистанцию и не придает ей значения.

Она еще не бывала ни в Париже, до которого сто сорок километров, ни на одной вечеринке, у нее нет проигрывателя. Она делает домашние задания под песни из радиоприемника, слова переписывает в тетрадку и прокручивает у себя в голове целый день — на ходу или сидя на уроках: «Ты говорил, говорил, что ты любишь лишь меня, почему под дождем я теперь стою одна».

Она не общается с парнями, но думает о них постоянно. Ей хочется, чтоб можно было накрасить губы, надеть чулки и туфли на высоких каблуках — носков она стесняется и снимает их, выйдя из дома, — чтобы показать, что она перешла в ту категорию девушек, на которых оглядываются на улице. Для этого в воскресенье после мессы она «шатается» по городу в компании двух-трех подружек, тоже «из простых», всегда стараясь не преступить строгий материнский закон «положенного времени» («Я сказала быть во столько-то — значит быть во столько-то, и ни минутой позже»). Общий запрет на развлечения она компенсирует чтением газетных романов с продолжениями: «Люди из Могадора», «Чтобы не умирали», «Кузина Рашель», «Цитадель». Она постоянно придумывает для себя какие-то вымышленные истории и любовные встречи, которые вечером под одеялом заканчиваются оргазмом. В мечтах она видит себя настоящей шлюхой, и еще она завидует блондинке с фотографии, другим девочками из класса на год старше — ей, потеющей от смущения, до них далеко. Она хочет стать как они.

Она посмотрела в кино фильмы «Дорога», «Расстрига», «Гордецы», «Муссон», «Красавица из Кадиса». Количество фильмов, которые ей смотреть нельзя, но хочется — «Дети любви», «Ранние всходы», «Ночные подруги» и т. д. — гораздо больше, чем разрешенных.

(Ездить в центр, жить мечтами, удовлетворять себя самой и ждать — так можно резюмировать юность в провинции.)

Что она узнала о мире, помимо школьных знаний, накопленных вплоть до четвертого[20] класса, какие события и факты оставили в ней след, который позже, при случайном упоминании в чьей-то фразе, позволит сказать «я помню»?

Крупная забастовка на железной дороге летом 53-го года

падение Дьенбьенфу[21]

смерть Сталина, объявленная по радио холодным мартовским утром, как раз перед выходом в школу

ученики младших классов, идущие парами в столовую пить молоко по указу Мендес-Франса[22]

лоскутный плед, связанный по кусочку всеми ученицами и отправленный аббату Пьеру[23], чья борода — повод для сальных шуточек

массовая вакцинация всего городка от ветряной оспы, проводимая в мэрии, потому что в городе Ванн от этой болезни умерло несколько человек

наводнения в Голландии.

Наверняка нет в ее мыслях тех солдат, что недавно стали жертвой коварного нападения в Алжире. Это новый эпизод беспорядков, про которые она только позже узнает, что все началось в День всех святых 1954 года, и вспомнит дату и себя, сидящую у окна, с ногами на кровати, глядящую на гостей из дома напротив, которые по очереди выходят в сад облегчиться возле глухой стенки, — так что она не забудет ни дату алжирского восстания, ни этот вечер Дня всех святых, от которого останется четкая картинка, как бы чистый факт — молодая женщина устраивается на корточках в траве, а потом встает, одергивая юбку.

В той же потаенной памяти, то есть памяти о том, что немыслимо, стыдно или глупо выражать словами, хранится:

коричневое пятно на простыне, которую мать унаследовала от бабушки, умершей три года назад, — пятно несмываемое, которое притягивает ее и вызывает резкое отвращение, словно оно живое

ссора между родителями, в воскресенье перед переводным экзаменом в шестой класс, когда отец хотел прикончить мать и стал волочь ее в подвал к дубовой колоде, куда был воткнут серп

воспоминание, которое возникает ежедневно на улице по дороге в школу, когда проходишь мимо насыпи, где она видела январским утром два года назад, как девочка в коротком пальто для смеха сунула ногу в раскисшую глину. Отпечаток застыл и был виден назавтра и еще несколько месяцев спустя.

Летние каникулы будут долгой полосой скуки, каких-то микроскопических занятий, чтобы заполнить день:

слушать про финиш этапа «Тур де Франс», вклеивать фотографию победителя в специальную тетрадку

узнавать по номерным знакам, из какого департамента машины, проезжающие по улице

читать в региональной газете краткое содержание фильмов, которые она не увидит, и книг, которые не прочтет

вышивать кармашек для салфеток

выдавливать угри и протирать лицо одеколоном Eau Précieuse или ломтиками лимона

ездить в центр за шампунем или за малым «Ларуссом», опустив глаза проходить мимо кафе, где мальчишки играют во флипер.

Будущее слишком огромно, чтобы его можно было вообразить, — когда-нибудь наступит, и все.

Слыша, как девочки из младших классов поют на переменке на школьном дворе «Сорвем же розу, не дадим увянуть», она думает, что детство кончилось очень давно.

В середине пятидесятых годов во время семейных трапез подростки сидели за столом и слушали, не участвуя в разговоре, вежливо улыбались в ответ на не смешные для них шутки, на одобрительные замечания о своем физическом развитии, на игривые намеки, призванные вогнать в краску, и ограничивались ответами на осторожные расспросы про учебу, пока еще не чувствуя себя вправе участвовать в общей беседе, хотя вино, ликеры и сигареты, доступные им за десертом, уже обозначали вхождение в круг взрослых. Мы впитывали радость праздничного застолья, где привычная жесткость социальной оценки смягчалась, мутируя в благодушие, и насмерть разругавшиеся год назад теперь мирно передавали друг другу плошку с майонезом. Слегка скучали, но не настолько, чтобы прямо назавтра бежать на урок математики.

Откомментировав, по мере их поедания, блюда, вызывавшие воспоминания о них же, но съеденных при иных обстоятельствах, выслушав советы по лучшему способу их приготовления, гости обсуждали реальность летающих тарелок, новости про спутник и кто — американцы или русские — первыми ступят на Луну, а также центры срочной помощи аббата Пьера и дороговизну жизни. Рано или поздно всплывала война. Они снова рассказывали про Исход[24], про бомбардировки, про тяготы послевоенного времени, про модниц и узкие брючки. То была повесть о нашем рождении и раннем детстве, которую мы слушали с той же смутной тоской, с какой потом пылко декламировали: «Вспомни все, Барбара!»[25], выписанное в личную тетрадку стихов. Но в тоне голосов появилось отстранение. Что-то ушло вместе со смертью дедушек и бабушек, переживших обе войны, дети росли, восстановление городов закончилось, теперь был прогресс и мебель на любой вкус. Память о лишениях оккупации и крестьянское детство сливались в одно невозвратное прошлое. Люди так верили, что жить стало лучше.

Больше не заговаривали про Индокитай, такой далекий, такой экзотический («Местные жители переносят мешки с рисом, подвешивая их к противоположным концам бамбукового стебля», как сообщал учебник географии) и потерянный без лишних сожалений при Дьенбьенфу, где сражались одни головорезы, наемники, которые ничего другого в жизни не умели. Этот конфликт никогда не был частью повседневной жизни людей. Не хотелось омрачать атмосферу и волнениями в Алжире — никто толком не знал, с чего они начались. Но все единодушно считали, включая нас, проходивших Алжир по программе средней школы, что он с его тремя департаментами — часть Франции, как и большая часть Африки, где наши владения занимали на глобусе половину континента. Надо усмирить мятеж, зачистить «гнезда феллахов», этих головорезов, скорых на расправу, чья предательская тень ложилась и на смуглое лицо вообще-то симпатичного араба, торгующего вразнос спальными покрывалами. Привычное подтрунивание над арабами — с их словечками типа «мукера» (женщина), которая «нос засунет в кофеварку, носу станет очень жарко», — подкреплялось уверенностью в их отсталости. И значит, так и надо — использовать солдат алжирского контингента и запасников для восстановления порядка, хотя уж для родителей-то, конечно, большое несчастье — потерять двадцатилетнего сына, который только собирался жениться, — фото юноши было напечатано в местной газете с подписью «Жертва бандитской засады». Индивидуальные трагедии, единичные случаи смерти. Непонятные враги, непонятные бойцы, непонятные битвы, не понятно, за что сражаемся. Не было ощущения войны. Следующую ждали с востока, вместе с русскими танками, которые, как в Будапеште, прибудут, чтобы уничтожить свободный мир, только теперь ни к чему бежать по дорогам, как в 40-м году, — от атомной бомбы не убежишь. С Суэцким каналом чудом пронесло.

Никто не говорил о концлагерях — разве что к слову, в разговоре о том-то или той-то, потерявших родителей в Бухенвальде, — и следовало сочувственное молчание. Теперь это стало личным горем.

За десертом больше не пели патриотические песни периода после Освобождения. Родители затягивали «Говори мне про любовь», бодрые старики — «Мехико», а малышня — «Моя бабушка — ковбой!». Мы не хотели позориться и петь, как раньше, свою «Звезду снегов». На просьбы что-нибудь выдать отговаривались тем, что ни одной песни целиком не помним, твердо зная, что Брассенс и Брель не впишутся в послеобеденное благодушие, что к нему лучше подошли бы другие песни, осененные памятью о других застольях и слезах, украдкой вытираемых салфеткой. Мы ревностно оберегали свои музыкальные пристрастия, непонятные им, не знавшим по-английски ни слова кроме fuck you, услышанного при Освобождении, и не подозревавшим о существовании группы «Платтерс» и Билла Хейли.

Но назавтра в тишине учебного класса, по навалившемуся вдруг ощущению пустоты, становилось ясно, что накануне — как ни пытайся это отрицать, как ни считай, что ты сам по себе, — был праздник.

Увязшей в бесконечной учебе горстке юных счастливцев, которым выпало ее продолжать, казалось — неизменный звонок на урок, очередные четвертные сочинения, бесконечные трактовки «Цинны» Корнеля и «Ифигении» Расина, переводы цицероновой речи «В защиту Милона», — что все и всегда неизменно. Мы выписывали высказывания писателей о жизни, открывая новое счастье мыслить себя в их сверкающих фразах: «Жить — это пить, не ощущая жажды». Нас переполняло чувство абсурда и тошноты. Потливая телесность отрочества смыкалась с «лишним» человеком экзистенциализма. Мы вклеивали в фотоальбомы Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину», царапали на крышке парты инициалы Джеймса Дина. Списывали слова из стихотворений Превера и песен Брассенса «Я — хулиган» и «Первая девчонка», запрещенных к трансляции на радио. Тайком читали «Здравствуй, грусть» и «Три очерка по теории сексуальности». Поле желаний и запретов расширялось до бесконечности. Брезжила возможность мира без понятия греха. Взрослые подозревали, что современная литература развивает в нас аморальность, не оставляет ничего святого.

А прямо сейчас решительней всего хотелось иметь свой проигрыватель и хоть несколько пластинок. То были вещи дорогие, дающие возможность наслаждаться в одиночестве, бесконечно, до отвала, или вместе с другими, переводящие в разряд самой продвинутой группы молодежи — к тем зажиточным лицеисткам, что носили короткие пальто с капюшоном, называли родителей предками и, прощаясь, говорили «чао».

Мы поглощали джаз, спиричуэлс и рок-н-ролл. Все, что пелось по-английски, было окружено ореолом таинственной красоты. Dream, love, heart[26] — чистые слова, лишенные практического применения, с привкусом каких-то запредельных далей. В закрытой комнате устраивалась тайная оргия с одним и тем же диском, это было как наркотик, который сносил голову, взрывал тело, открывал другой мир — мир ярости и любви — в сознании равный мегавечеринке, куда так не терпелось попасть. Элвис Пресли, Билл Хейли, Армстронг, группа «Платтерс» воплощали в себе современность, будущее, и пели они для нас, для молодежи и только для нас, отрываясь от устаревших вкусов родителей и от невежества малышни, от «Страны улыбок», Андре Клаво и Лин Рено. Мы чувствовали себя посвященными в узкий круг избранных. Но песня Пиаф «Любовники на день» все равно пробирала до слез.

Еще можно было вернуться домой в тишине каникул, вспомнить четко различимые звуки провинции: шаги женщины, идущей за покупками, шорох автомобильных шин, стук молотка в мастерской жестянщика. Часы сочились микроскопическими целями, растянутыми делами: разложить задания прошлого года, разобрать шкаф, прочесть роман, стараясь закончить не очень быстро. Смотреться в зеркало, с нетерпением ждать, когда отрастут волосы и можно будет сделать хвост. Высматривать у окна, не придет ли внезапно подруга. За ужином приходилось клещами тянуть из нас слова, мы оставляли еду на тарелке, вызывая упрек: «Вот поголодала бы в войну, меньше бы привередничала». Желаниям, раздиравшим нас, родители ставили разумный предел: «Слишком многого хочешь от жизни».

Мало-помалу, болтаясь с места на место отдельными стайками и сталкиваясь в воскресенье после мессы или в кино, все чаще переглядываясь, девчонки и парни начинали знакомиться. Мальчишки подражали своим учителям, каламбурили и острили, звали друг друга «салага», перебивали: «У тебя не жизнь, а одни дырки», «Знаешь шутку про пресс для пюре? Тебя давят, а ты молчи», «У тебя на кухне газ — готовь яйца крутыми». Нарочно говорили так тихо, что было не разобрать, и кричали: «От онанизма люди глохнут!» Прикидывались, что не могут видеть какую-нибудь распухшую десну, и кричали: «Мало что ли ужасов за войну насмотрелись!» Они присваивали себе право говорить все, у них была монополия на слово и юмор… Они выдавали похабные истории, орали: «Мандавошка, мандавошь, на латыни не сечешь». Девочки осторожно улыбались. Спектакль, который устраивали мальчики, вертясь вокруг них, не казался им особенно забавным, но все же он адресовался им, и девочки испытывали гордость. Благодаря мальчикам они пополняли запас слов и выражений, которые потом позволят им выглядеть продвинутыми в глазах других девчонок, типа «завалиться в койку», «портки» и т. д. Но и тех и других тревожил вопрос: о чем все-таки говорить друг с другом наедине, и требовалась поддержка целой группы болельщиков, чтобы придать храбрости перед первым свиданием.

Дистанция, отделяющая прошлое от настоящего, возможно, видна по свету, разлитому на земле между тенями, скользящему по лицам, прорисовывая складки платья, — в светлых сумерках, и неважно, в какое время суток сделано черно-белое фото.

На этом — высокая девушка с темными волосами, прямыми и средней длины, с полным лицом и прищуренными из-за солнца глазами, она стоит чуть боком, опираясь на одну ногу, чтобы подчеркнуть бедра, обтянутые прямой юбкой ниже колена, и заодно визуально сделать их уже. Свет чуть касается правой скулы, подчеркивает грудь, угадывающуюся под пуловером, выше — белый круглый воротничок. Одна рука скрыта, другая свободно висит, из-под закатанного рукава видны часы и широкая ладонь. Несходство с фотографией в школьном саду — разительно. Кроме скул и формы развившейся груди ничто не напоминает девочку двухлетней давности с ее очками.

Она стоит во дворе, выходящем на улицу, перед низким сараем с кое-как сколоченной дверью, какие можно видеть в деревнях или на окраинах городов. В глубине — на фоне неба — выделяются стволы трех деревьев, растущих на высокой насыпи. На обороте: «1957, Ивето».

Конечно, она улыбается и думает только о себе, только о снимке, который фиксирует ту новую девушку, в которую она, кажется, превращается: слушая у себя в комнатке-островке Сидни Беше, Эдит Пиаф и джазовые пластинки в 33 оборота, выпускаемые Международной гильдией грамзаписи, выписывая в блокнот фразы, которые объясняют, как жить, — и то, что выписаны они из книг, делает их весомыми и правильными: «Истинно лишь то счастье, которое ощущается в самый момент проживания».

Теперь она знает свой социальный уровень — у нее дома нет ни холодильника, ни ванной, туалет во дворе, она так и не побывала в Париже — значит, ниже одноклассниц. Она надеется, что они этого не замечают или прощают ей, поскольку она «клевая» и «не парится», говорит «у меня на флэте» и «стремно».

Вся ее энергия устремлена на то, чтобы найти свой стиль. По-прежнему мешают очки от близорукости, которые делают глаза маленькими, а саму ее похожей на зубрилку. Если снять их, она не узнает никого на улице.

Представляя самое далекое будущее — после выпускного, она видит себя, свое тело, свою походку по образцу женских журналов: стройная фигура, длинные волосы, рассыпанные по плечам, как у Марины Влади в фильме «Колдунья». Она работает где-нибудь учительницей младших классов, может быть, не в городе, водит свою машину — высший знак эмансипации — малолитражку в 20 или 40 лошадиных сил, она свободна и независима. На этот образ падает тень мужчины, незнакомца, которого она встретит, и они улыбнутся друг другу, как в песне Мулуджи «Вот увидишь, однажды», или бросятся друг другу навстречу, как Мишель Морган и Жерар Филип в конце фильма «Гордецы». Она твердо решила «сберечь себя для него» и ощущает проступком против грядущей большой любви то, что ей уже знакомо самоудовлетворение. Хотя у нее в тетрадке и выписаны «дни безопасного секса по методике Ожино», в мыслях у нее — только чувство. Между половыми отношениями и любовью — полный разрыв.

Жизнь дальше, за выпускным, — словно лестница, уходящая вверх и теряющаяся в тумане.

В том небольшом запасе памяти, который нужен в шестнадцать лет, чтобы действовать и существовать, детство видится ей фильмом — немым и цветным, где возникают и смешиваются в беспорядке образы танков и развалин, ушедшие старики, самодельная открытка к празднику матерей[27], комиксы про Бекасину, первое причастие и игра «мяч об стенку». Из последних лет тоже нечего вспомнить, одно стеснение и стыд, наряды, как у танцовщицы мюзик-холла, завивка перманент, носочки.

Откуда ей знать, что из того 57-го года запомнятся:

бар пляжного казино в Фекампе в одно из воскресений, она не может отвести глаз от одинокой пары на площадке, танцующей блюз, медленно и очень близко друг к другу. Женщина, высокая и светловолосая, была в белом платье с плиссировкой солнце-клеш. Родители, которых она туда затащила, не знали, хватит ли денег расплатиться

ледяной туалет в рекреационном дворе, куда ей пришлось сбежать однажды в феврале прямо посреди урока математики из-за приступа поноса, она думает о сартровском Рокантене, сидящем в сквере, и повторяет: «Небо пусто, и Бог не отвечает», — и не знает, как назвать это чувство сиротства, и ляжки в пупырышках от холода, и живот, искореженный болью. И то, что она чувствует, когда в том же дворе, что на фото, располагается ярмарка, а из-за деревьев несется ор динамиков, музыка и объявления, слитые в один нечленораздельный гул. И она как будто существует вне этого праздника, отдельно от чего-то прежнего.

Наверняка так преломляются в ней — на стадии ощущений, чувств и образов, без следов подпитывающей их идеологии — полученные сведения о мире. И она видит:

Европу, разделенную пополам железной стеной, на Западе — солнце и краски, на Востоке — мрак, холод, снег и советские танки, которые когда-нибудь пересекут границу Франции, встанут в Париже, как в Будапеште, у нее из головы не идут имена Имре Надя и Кадара[28], часто она повторяет их по слогам

Алжир — обожженная солнцем и кровью земля с кучей засад и укрытий, из которых выскакивают человечки в развевающихся бурнусах, — сама эта картинка взята из учебника истории за третий класс: глава про завоевание Алжира в 1830 году иллюстрировалась картиной Ораса Верне «Взятие Смалы Абд аль-Кадира»

солдаты, погибшие в Оресских горах, лежат на песке, как «Спящий в ложбине» из стихотворения Рембо: «Под солнцем… две дыры алеют на груди».

Образы, скорее всего, отражающие принятие репрессий против мятежников, но это принятие сильно поколебал снимок из местной прессы с группой щеголеватых молодых французов, беседующих на выходе из лицея в Баб-эль-Уэде, словно теперь дело, ради которого гибли двадцатилетние солдаты, казалось ей менее правым.

Ничего этого нет в начатом ею дневнике, где она описывает собственную скуку и ожидание любви — слогом напыщенным и романтическим. Она отмечает, что готовит сочинение по корнелевскому «Полиевкту», но больше любит романы Франсуазы Саган, «по сути аморальные, но все же несущие в себе отголосок правды».

Люди как никогда верили, что вещи делают жизнь лучше. В зависимости от достатка меняли угольную плиту на газовую, деревянный стол с клеенкой на стол из твердого пластика, малосильный «Рено» в 40 лошадиных сил на «Дофин», механическую бритву и чугунный утюг на электрические аналоги, металлическую утварь — на пластмассовую. Самой желанной и самой дорогой вещью была машина, синоним свободы, овладения пространством и в определенном смысле — миром. Научиться вождению и получить права считалось большой победой и приветствовалось близкими так же, как получение профессионального аттестата.

Все записывались на заочные курсы, осваивая черчение, английский или джиу-джитсу, секретарское дело. «В наше время, — говорили люди, — надо знать больше, чем раньше». Кто-то без всякого знания языка бесстрашно съездил в отпуск за границу — о чем свидетельствовала буква F, наклеенная на номерной знак. По воскресеньям пляжи были забиты телами в бикини, подставленными солнцу в полном равнодушии к остальному миру. Сидение на гальке и периодическое смачивание пальцев ног с приподыманием юбки встречалось все реже и реже. Про стеснительных и про тех, кто не разделял коллективные утехи, говорилось, что у них комплексы. Объявлено было наступление «общества досуга».

Но раздражала политика, парламентская чехарда и беспрестанная отсылка парней под пули из засад. Мы хотели мира в Алжире, а не нового разгрома, как в Дьенбьенфу. Голосовали за крайне правого Пужада. Повторяли «к чему мы идем». Переворот 13 мая в Алжире резко напомнил людям о разгроме 1940 года — все бросились скупать сахар и растительное масло на случай гражданской войны. Люди верили только в генерала де Голля, способного вызволить из любой беды и Алжир, и Францию. И почувствовали облегчение, когда спаситель 1940 года великодушно вернулся и прибрал страну к рукам, словно теперь их укрывала огромная тень того, чей рост, постоянный объект их шуток, был явным доказательством сверхчеловеческих способностей.

Мы, запомнившие сухощавое лицо под козырьком фуражки, довоенные усики с плакатов на стенах разбомбленного городка, мы, не слышавшие его призыва к Сопротивлению, с изумлением и разочарованием обнаружили у него отвислые щеки и кустистые брови разжиревшего нотариуса и голос с заметным старческим дребезжанием. Персонаж, выбравшийся из собственного имения в Коломбе, в утрированной форме демонстрировал, как много времени протекло от нашего детства до сегодняшнего дня. И досадно было, что он так быстро пресек то, что мы, штудировавшие в это время синусы и косинусы, хрестоматию Лагарда и Мишара, сочли было началом революции.

«Получить оба аттестата» — первый в конце предпоследнего года, второй, год спустя, — о законченном среднем образовании было бесспорным признаком интеллектуального превосходства и залогом будущего общественного признания. Для большинства людей экзамены и испытания, которые случались с нами потом, не имели такого значения, они считали, что «здорово доучиться хотя бы до этого».

Мы слушали музыку из фильма «Мост через реку Квай» и чувствовали, что впереди — лучшее лето жизни. Успешная сдача «бака» — выпускного экзамена бакалавра — разом придавала нам общественный статус, словно подтверждая то доверие, которым наделило нас сообщество взрослых. Родители старались обойти всех родственников и друзей и сообщить им славное известие. Всегда кто-нибудь начинал балагурить: «Да знаю я, что такое „бак“, прыгал с него в Сену солдатиком!» Июль неощутимо начинал походить на июль предыдущего года с его штрих-пунктирным чередованием книг и пластинок, с набросками стихотворений. Эйфория спадала. И только мысль о том, чем могли стать эти каникулы в случае несдачи экзамена, возвращала ценность успеху. Настоящим венцом победы на экзамене могла быть только всепоглощающая любовь — такая, как в фильме «Марианна моей юности». А пока был флирт, тайные свидания с тем, кто с каждым разом забирался все дальше и дальше и кого вскоре придется бросить, потому что нельзя же, чтоб «первый раз» был с парнем, у которого, как считали подружки, морда красная, как кирпич.

Наконец, в это лето или в следующее, раскрывалось пространство. Самые богатые отправлялись в Англию, ездили с родителями отдыхать на Лазурный Берег. Остальные — работать вожатыми в детские лагеря, чтобы сменить обстановку, увидеть неизвестную Францию и заработать на осеннюю покупку книг, вышагивая по дорогам и распевая «Пируэтик-пируэт, есть орешек или нет!» вместе с дюжиной крикливых мальчишек и прилипчивых девчонок, таская в походной сумке набор бутербродов и аптечку первой помощи. Они получали первую зарплату, социальную страховку. Оказавшись на время воплощением идеалов светской республики, чьим радостным достижением стали «активные методы воспитания», они гордились порученным делом. Следя за утренним умыванием каких-нибудь «львят», вереницей выстроившихся в трусиках у водопроводных кранов, за шумными трапезами, где прибытие тарелок с рисовой кашей вызывало вопль энтузиазма, они верили, что стали частью модели общества справедливого, гармоничного и доброго. По большому счету, каникулы были изматывающими и героическими. И точно запомнятся надолго — мы понимали это даже тогда, когда, хмелея от обретенного соседства с мальчишками, наконец-то оказавшись вдали от родительских взглядов, в джинсах и с папиросой в зубах, скатывались вниз по ступенькам в подвальчик, откуда неслась музыка супервечеринки и нас охватывало острое ощущение молодости — безбрежной и скоротечной, как будто в конце каникул предстояло умереть, как героине фильма «Она танцевала одно лето». Иногда после медляка, очнувшись от этого отчаянного чувства, кое-кто оказывался на раскладушке или где-нибудь на пляже с членом (до этого ни разу не виденным, разве что на фото и то вряд ли) и кучей спермы во рту, потому что не дала раздвинуть ноги, вспомнив в последний момент про «календарь дней потенциального зачатия по системе Ожино». Вставал бледный невзрачный рассвет. На слова, которые, едва услышав, тут же хотелось забыть — «ну возьми в рот, отсоси!» — надо было срочно накладывать какие-то другие слова из песен о любви: «Вчерашнее утро уходит бесследно, оно далеко и его не вернешь…», приукрашивать и выстраивать в сентиментальном ключе вымышленную версию «самого первого раза», укутывать меланхолией память о сорвавшейся дефлорации. Если не получалось, то покупались эклеры и конфеты, горе заедалось кремом и сахаром или вычищалось голодом. Но было ясно, что теперь невозможно вспомнить прежнее — мир до того, как к тебе прижалось чужое голое тело.

Девушкам по-прежнему постоянно грозили позор и осуждение. В одежде и в косметике ничто не должно было быть чересчур — коротким, длинным, открытым, узким, броским, откровенным и т. д. Высота каблуков, выбор знакомых, время ухода из дома и возвращения, ежемесячные пятна в трусах — все было объектом постоянного надзора со стороны общества. Тем, кто покидал лоно семьи, предлагалось отдельное от парней студенческое общежитие — Дом девушки, дабы оградить их от мужчин и греха. Ничто — ни ум, ни успеваемость, ни красота девушки не значили столько же, сколько сексуальная репутация, то есть ее стоимость на матримониальном рынке, и эту репутацию, вторя собственным родительницам, блюли матери: переспишь до свадьбы — никто замуж не возьмет, в смысле — никто, кроме такого же бракованного товара в мужском варианте — калеки, больного или, того хуже, разведенного. Мать-одиночка не стоила ничего, и ни на что не могла надеяться, разве что на самоотверженность мужчины, который согласился бы подобрать ее вместе с плодом греха.

Вплоть до свадьбы романы протекали под осуждающими взглядами других.

А мы тем временем заходили во флирте все дальше и дальше, практиковали то, чему не было имени нигде, кроме медицинских справочников, — фелляцию, куннилингус, иногда содомию. Мальчики смеялись над кондомами и отвергали coitus interruptus, который практиковали их отцы. Мы мечтали о противозачаточных пилюлях, которые, по слухам, уже продавались в Германии. По субботам друг за дружкой венчались целые вереницы невест под белоснежной фатой, а через полгода рожали будто бы недоношенных, но довольно крупных младенцев. Куда было деваться: с одной стороны, свобода а-ля Брижит Бардо и парни, которые обзывают девственниц извращенками, а с другой — родительские и церковные заповеди. Никто не задумывался, сколько еще может продлиться запрет на аборт и на совместную жизнь без регистрации брака. Знаки коллективных перемен незаметны в уникальности каждой жизни, или разве что угадываются, когда тысячи отдельных людей одновременно думают с отвращением и усталостью: «Неужели так будет всегда?»

На черно-белом групповом снимке, вставленном в тисненую обложку, — двадцать шесть девочек выстроены в три ряда друг над другом под ветвями каштана, во дворе у фасада дома, чьи окна с частыми переплетами вполне могут быть окнами монастыря, школы или госпиталя. Все одеты в светлые блузки и оттого напоминают отряд медсестер.

Под фотографией от руки написано: «Лицей имени Жанны д’Арк — Руан — класс философии 1958–1959». Имена учениц не подписаны, словно в момент, когда классный староста раздавал эти снимки, всем твердо верилось, что они всегда друг друга вспомнят. Наверно, тогда невозможно было представить себя через сорок лет — пожилой женщиной, рассматривающей такие привычные лица и видящей теперь на классном снимке лишь три ряда призраков с блестящим и немигающим взглядом.

Девочки в первом ряду сидят на стульях из металлических трубок, положив руки на колени, держа сдвинутые ноги прямо или убрав их под сиденье, у одной ноги скрещены. Девочки второго ряда — стоят на земле, третьего — на скамейке и оттого видимы по пояс. Лишь шестеро стоят, засунув руки в карманы, — это означает, что лицей в основном посещается буржуазией. Все, кроме четверых, смотрят в объектив с легкой улыбкой. Что они видят — фотографа? Стену? Других учеников? Это забылось.

Вот она — во втором ряду, третья слева. Трудно узнать девочку-подростка, с вызовом смотрящую с прошлого снимка — всего двухлетней давности, — в этой девушке, которая опять носит очки, низко убирает волосы назад и стягивает их бантом — одна прядь выбилась на шею. Подвитая челка не смягчает серьезного выражения лица. На нем — ни малейшего знака того, что все ее существо захвачено парнем, который почти лишил ее невинности прошлым летом, о чем свидетельствуют трусики с пятнами крови, спрятанные в книжном шкафу. Не видно ни следа ее поступков и занятий: бродить после уроков по улице в надежде его увидеть, возвращаться в общежитие и плакать, часами сидеть над сочинением и не понимать тему, без конца крутить Only You, возвращаясь на выходные к родителям, и объедаться хлебом, печеньем и шоколадом.

Ни единого знака жизненной рутины, из которой ей приходится вытягивать себя, постигая язык философии. Чтобы при помощи сущности и категорического императива укротить свое тело, прогнать желание есть, неотступные мысли о менструальном цикле, который прекратился. Осмыслить реальность, чтобы она перестала быть реальной и стала абстрактной, неощутимой, интеллектуальной. Через несколько недель она прекратит есть, купит таблетки для похудения и станет одним чистым разумом. Когда она идет после лекций по Марнскому бульвару между рядов ярмарочных павильонов, вопли музыки преследуют ее как несчастье.

На фотографии — двадцать шесть учениц, но не все они разговаривают друг с другом. Каждая общается едва с десятком подруг, не замечая прочих: те тоже ее игнорируют. Все инстинктивно знают, как вести себя, столкнувшись возле лицея, — ждать или не ждать, чуть улыбнуться, вообще не заметить. Однако от урока метафизики до урока гимнастики все голоса, на перекличке выкрикивающие «здесь», все особенности внешности и одежды первых, вторых и третьих настолько впечатываются в сознание, что каждая девочка класса хранит внутри себя образ двадцати пяти других. В сумме в классе постоянно циркулируют двадцать шесть визуальных представлений, обремененных оценками и чувствами. Как и все другие, она не знает, какой ее видят окружающие, больше всего желая не привлекать внимания, предпочитая быть в числе тех, кого не замечают, — то есть хороших учениц без особого блеска и бойкости. Ей не хочется афишировать, что родители — бакалейщики. Ей стыдно, что она все время думает про еду, что прекратились месячные, что она не знает лицейского сленга, что куртка у нее из кожзама, а не настоящая замшевая. Она чувствует себя очень одинокой. Читает «Пыль» Розамунды Леманн и все, что можно достать из серии «Поэты современности», Сюпервьеля, Милоша, Аполлинера — «Но как мне знать, любовь моя, любим ли я тобой…»

Один из важных вопросов, помогающих сильно продвинуться в познании себя, — возможность или невозможность понять, как именно в каждом возрасте, в каждый год своей жизни человек воспринимает прошлое. Тогда какую память предположить у девочки во втором ряду? Может быть, ее памяти хватает лишь на прошлое лето — память почти без образов, только то, как впечаталось в нее мучительно отсутствующее теперь тело, тело мужчины. На будущее же — в ней параллельно существуют две установки: 1) похудеть и стать блондинкой, 2) жить свободно, независимо и приносить пользу миру. В мечтах она представляет себя Милен Демонжо и Симоной де Бовуар.

Хотя солдаты ограниченного контингента по-прежнему отправлялись в Алжир, время дышало надеждой и вольницей, великими свершениями на земле, в небесах и на море, громкими лозунгами и великими утратами — Жерара Филипа и Камю. Дальше будет океанский лайнер «Франция», самолеты «Каравелла» и «Конкорд», обязательное школьное обучение до 16-ти лет, Дома культуры, Общий рынок и рано или поздно — мир в Алжире. Уже ввели новый франк, появились плетеные фенечки, йогурты с добавками, молоко в тетрапаках и транзистор. Впервые можно слушать музыку где угодно — на пляжном песке у самой головы, на улице прямо на ходу. Транзистор доставлял неведомое доселе удовольствие: возможность в одиночестве не чувствовать себя одиноким, по собственному усмотрению распоряжаться шумом и разнообразием мира.

А молодежи становилось все больше. Не хватало школьных учителей, и при наличии полных восемнадцати лет и школьного диплома тебя уже отправляли работать с детьми в подготовительный класс и преподавать историю по методике «Реми и Колетта». Для развлечений нам полагался хулахуп, журнал «Привет, ребята», «Нежный возраст и крепкие головы», у нас не было никаких прав, ни голосовать, ни заниматься сексом, ни даже высказывать свое мнение. Чтобы получить право голоса, надо было прежде доказать свою принадлежность к социальной доминанте, «поступить на службу» в систему образования, на почту или на железную дорогу, наняться на завод «Мишлен», «Жилетт» или в страховую контору: «обеспечивать себя». Будущее было набором последовательно отрабатываемых испытаний: два года армейской службы, работа, брак, дети. От нас ждали естественной готовности принять эстафету. Перед таким расписанным будущим подспудно хотелось подольше быть молодым. Официальные речи и институции не поспевали за нашими стремлениями, но зазор между тем, что диктовало общество, и тем, что замалчивали мы, казался нам нормальным и непреодолимым, об этом даже не задумывались — каждый просто ощущал это в глубине души, когда смотрел «На последнем дыхании».

Люди безмерно устали от Алжира, от оасовских бомб, раскиданных по подоконникам Парижа, от теракта в Пти-Кламар, им надоело просыпаться под новости о путче неизвестных генералов, которые мешали продвижению к миру, к «самоопределению». Они свыклись с мыслью о независимости Алжира и легитимности ФНО, запомнили имена его главарей — Бен Беллы и Ферхата Аббаса. Их стремление к счастью и спокойствию совпало с распространением принципа справедливости и немыслимой прежде деколонизации. Однако к «арабам» относились все с той же опаской, в лучшем случае — с безразличием. Их избегали или старались не замечать, так и не сумев свыкнуться с уличным соседством тех, чьи братья убивают французов на другом берегу Средиземноморья. И работник-иммигрант, встречая французов, понимал быстрее и отчетливее, чем они сами: он — это образ врага. А то, что жили они в бараках, вкалывали на конвейере или рыли землю, что их демонстрация в октябре сначала была запрещена, а потом подавлена с крайней жестокостью и — даже если б они это знали — сотня из них утоплена в Сене — все это считалось в порядке вещей. (Позднее, когда мы узнаем про события 17 октября 1961 года, мы будем не в состоянии сказать, что нам было действительно известно тогда, и не найдем в душе ничего, разве что воспоминания о теплой погоде, об ожидании скорого начала занятий в университете. И будем стыдиться того, что мы так и не узнали — хотя государство и газеты сделали для этого все, — незнание и молчаливое покрывательство невозможно ничем компенсировать в дальнейшем. И как ни притягивай факты, не похож был октябрьский яростный разгон алжирцев голлистской полицией на разгон в феврале следующего года активистов-противников ОАС. Девять французов, притиснутых к решеткам и погибших у метро «Шаронн», и те, кто был без счета сброшен в Сену, вряд ли встретят друг друга на небесах.)

Никто не задумался о том, победа Эвианские соглашения или поражение: стало легче, можно начать забывать. Что будет дальше — с «черноногими» алжирскими французами, с алжирцами-харки, противниками независимости, с нашими местными алжирцами — не заботило никого. Хотелось на следующее лето в Испанию — кто уже съездил, рассказывали, что там все дешево.

Люди привыкли к насилию. И к тому, что мир разделен надвое: Восток/Запад, мужлан Хрущев/красавчик Кеннеди, депутат Пеппоне/священник Дон Камилло[29], Христианский союз студентов/Союз студентов-коммунистов, газеты «Юманите»/«Орор», диктаторы Франко/Тито, и вообще католикашки/коммуняки. Под покровом холодной войны, внутри они чувствовали себя спокойно. Помимо профсоюзных речей с их дозированной агрессией никто и не жаловался, они смирились с ярмом государства, с ежевечерними выступлениями по радио Жана Ноше, наставлявшего их на путь истинный, с безрезультатностью своих забастовок. Их массовое «да» на октябрьском референдуме объяснялось не столько действительным желанием избирать президента республики всеобщим голосованием, а скорее потаенным желанием сохранить президентом де Голля — пожизненно, если не до скончания веков.

Мы же под звуки транзисторов готовились стать лиценциатами. Ходили в кино на «Клео от пяти до семи», «Прошлым летом в Мариенбаде», Бергмана, Бунюэля, итальянское кино. Любили Лео Ферре, Барбару, Жана Ферра, Лени Эскудеро и Клода Нугаро. Читали журнал «Харакири». У нас не было ничего общего с теми, кто слушал йе-йе. Они знать не желали про войну и Гитлера, их кумиры были моложе нас — девчонки с двумя хвостиками и песенками для прыганья на переменках или парни, которые с рыком и воплями катались по сцене. Казалось, они никогда до нас не дорастут, рядом с ними мы казались себе стариками. Может, нам суждено и умереть при де Голле.

Но взрослыми мы не были. Половая жизнь по-прежнему протекала в подпольном и усеченном виде, с вечной угрозой залететь. Иметь секс до замужества не полагалось. Парни демонстрировали свою эротическую псевдоосведомленность сальными шуточками, но только и умели, что кончать туда, куда по мере бдительности пускали их партнерши. Оставаться девственницей было рискованно, половая жизнь оставалась малоизученным вопросом, который девчонки часами обсуждали в комнатах университетского общежития, куда ни один парень не допускался. Девочки искали информацию в книгах, читали «Отчеты Кинси», чтобы убедить себя, что имеют право на удовольствие. Они унаследовали от матерей веру в то, что секс — занятие постыдное. По-прежнему сохранялись мужская и женская лексика, девочки никогда не говорили «кончать» или «член», вообще ничего подобного, старались вообще никак не называть половые органы — разве что особым голосом, приглушенно — «влагалище», «пенис». Самые смелые решались на тайный визит в консультацию по планированию семьи — подпольную организацию, где им выписывали каучуковую мембрану, которую еще надо было уметь вставить.

Они не подозревали, что парни, сидевшие на скамьях университетских амфитеатров бок о бок с ними, на самом деле панически боялись их тела. И односложно отвечали на самые невинные вопросы девочек не от презрения, а от страха осложнений, подвоха со стороны их коварного чрева, так что, поразмыслив, предпочитали не связываться с девчонками и на ночь обходиться подручными средствами.

А для той, что вовремя не спохватилась в каком-нибудь сосняке или на песке Коста Бравы, время замирало — дни шли, а трусики по-прежнему оставались белыми. Надо было «чиститься» так или иначе — как богатые, в Швейцарии, или на кухне у незнакомой женщины без медицинского образования, которая достанет из скороварки прокипяченную резиновую кишку. Чтение Симоны де Бовуар не помогало, разве что подтверждало, что иметь матку — несчастье. И потому девочки продолжали как ненормальные мерить себе температуру, высчитывать периоды риска, составлявшие три недели из четырех. Они жили в двух ритмах: первый ритм — общий — подготовка докладов, выполнение заданий, каникулы, а второй — личный, непредсказуемый, готовый в любую минуту прекратиться, смертельный — ритм их крови.

В аудиториях застегнутые на все пуговицы профессора толковали произведения писателей через их биографию, говорили «месье» Андре Мальро, «мадам» Юрсенар — из уважения к их прижизненной славе, но изучали с нами только мертвых писателей. Мы не смели упоминать Фрейда, боясь их сарказма и плохих отметок, мы едва решались на Гастона Башляра и «Человеческое время» Жоржа Пуле. Страшно независимым считался тот, кто мог заявить в начале доклада, что надо «отказаться от расхожих ярлыков», или назвать «Воспитание чувств» «первым по сути современным романом».

Друзья дарили друг другу книги и надписывали посвящения. То было время Кафки, Достоевского, Вирджинии Вулф, Лоуренса Дарелла. Мы открывали «новый роман» — Бютора, Роб-Грийе, Соллерса, Саррот — и почти любили его, но он не слишком помогал в жизни.

Мы предпочитали тексты, слова и фразы которых резюмировали человеческое существование — и наше, и уборщиц студгородка, и разносчиков — и при этом проводили черту между ними и нами, ибо мы, в отличие от них, «задавались вопросами». Мы искали слова, способные сформулировать принципы для объяснения мира и нас самих, задать моральную позицию: «отчуждение» и его спутники, «двоемыслие», «нечистая совесть», «имманентность» и «трансцендентность». Все мерилось аршином «подлинности». Если б не страх разругаться с родителями, одинаково порицавшими и разводы, и коммунизм, мы бы вступили в компартию. В кафе, посреди гама и дыма, окружение внезапно утрачивало смысл, мы чувствовали себя чуждыми окружающему миру, людьми без прошлого и без будущего, испытывали сартровскую «бесполезную страсть».

Когда в марте дни удлиняются и становится жарко в зимней одежде, кажется, что впереди не только лето, а жизнь, бесформенная, без планов, и нам думалось, по дороге к факультету, что the time is out of joint, life is a tale told by an idiot full of sound and fury signifying nothing[30]. С друзьями мы обсуждали, как и где лучше покончить с собой, — наглотавшись снотворного, в спальном мешке, в горах Гвадалахары.

Во время воскресных обедов в середине шестидесятых, когда по случаю приезда из Парижа ребенка-студента (заехавшего домой постирать старую и взять чистую одежду) родители созывали друзей и родственников, за столом обсуждалось появление в округе супермаркета и строительство муниципального бассейна, модели «Рено» 4 L и «Ситроен» Ami 6. Те, кто обзавелись телевизором, говорили о том, как выглядят министры и дикторы, обсуждали знаменитостей, увиденных на экране, так, словно те были их соседями по лестничной площадке. Они учились готовить стейк-фламбе с перцем под руководством Реймона Оливье, смотрели передачу Игора Баррера про медицину или развлекательное шоу «36 свечей», и это словно бы давало им больше прав высказываться. Видя оторопь и незаинтересованность тех, кто не имел телевизора и потому не знал ни Леона Зитрона, ни Анн-Мари Пейсон, ни младенцев, будто бы прокрученных в мясорубке юмористом Жаном-Кристофом Аверти, — ораторы возвращались к темам более близким и общедоступным: кто как тушит кролика, плюсы работы в бюджетной сфере, лучший мясник в округе. Заговаривали о 2000 годе, прикидывали для себя вероятность дожить и в каком возрасте встретить. Смеясь, воображали жизнь в конце века: одна таблетка в день — и никакой еды, все делают роботы, на Луне стоят дома. Но быстро умолкали: какая разница, какой будет жизнь через сорок лет, доживем — увидим. Чувствуя необходимость ответной жертвы, — гостям, которые восторгались нашей учебой, родителям, дававшим карманные деньги и постиранное и выглаженное белье, — и неизбежность уделить им часы, которые можно было посвятить чтению «Волн» Вирджинии Вулф или «Социальной психологии» Жана Стетцеля, мы честно и неуклюже пытались участвовать в разговоре. Невольно отмечали, как люди вокруг вытирают хлебом тарелку или крутят чашку, чтобы в ней растворился сахар, или с уважением говорят про кого-то «большой человек», — и вдруг семейная среда виделась со стороны — закрытый мирок, который перестал быть нашим. Населявшие наши головы мысли никак не смыкались с их недугами и заботами, с посадкой овощей при растущей луне, с сокращениями на заводе, со всем, что здесь обсуждалось. Отсюда — бессмысленность говорить о себе и о своих лекциях, в чем-то разубеждать, словно наша неуверенность в том, что впереди — приличная должность или карьера преподавателя могла разрушить все, во что они верили, оскорбить или породить сомнения в наших способностях.

Воспоминания об Оккупации и бомбардировках больше не взбадривали гостей. Перестали всплывать прежние воспоминания. Если, доедая кусок, кто-то и приговаривал «лучше в рот, чем фрицам» — это было просто присказкой.

Да и нам самим долгие послевоенные воскресенья с пением «Парижского цветочка» и «Белого винца» казались атрибутами невозвратного времени детства, о котором надоело слушать, и пытавшийся оживить это время дядя («Помнишь, я учил тебя кататься на велике?») сразу казался стариком. Под гам голосов, слов и выражений, слышанных с момента появления на свет, но вдруг переставших быть нашими и спонтанно приходить на ум, мы погружались в смутные образы других воскресений, ныряли в те времена, когда мы прибегали к сладкому столу, вдоволь наигравшись и едва переводя дух, и начинались песни, которые теперь никто и не вздумал бы петь.

На этом черно-белом снимке на первом плане — трое девушек и один парень, они лежат на животе, у каждого видна только верхняя часть туловища, остальное уходит куда-то вниз, за уклон. Позади еще два парня, один наклонился вперед, на фоне неба, другой встал на колени и вытянул руку вперед, как будто щекочет одну из девочек. Дальний план — ровный, размытый в дымке. На обороте фотографии: «Студенческий городок. Мон-Сент-Эньян, июнь 63. Брижит, Ален, Анни, Жеральд, Анни, Феррид».

Она — девушка в центре, с прядями а-ля Жорж Санд и широкими открытыми плечами, из всех у нее самый взрослый вид. Из-под туловища странно видны сжатые кулаки. Очков нет. Фотография сделана в период между сдачей экзаменов и объявлением результата. Время бессонных ночей, долгих споров в барах и съемных комнатах, а дальше — ласки нагишом вплоть до запретного предела — под звуки генсбуровской Javanaise. Время дневных провалов в сон, из которых она выныривает с чувством вины и полной утраты связи с миром, — как в тот далекий день, когда она чудовищно проспала «Тур де Франс» и проезд Жана Анкетиля. Она словно попала на праздник, а там скучно. Девушки, окружающие ее на снимке, принадлежат к буржуазии. Она не чувствует себя с ними своей, в ней больше силы и одиночества. Постоянно общаясь с ними, ходя на их вечеринки, она словно бы отрекается от чего-то, сдает свои позиции. И теперь ей уже не кажется, что она напрочь оторвалась от рабочего мира своего детства, от мелкой торговли родителей. Она перешла за грань, но не знает чего: оставшаяся позади жизнь вся состоит из разрозненных картинок. Ей неуютно повсюду — кроме учебы и литературы.

Невозможно составить ни перечень абстрактных знаний этой девушки, ни даже список прочитанных ею книг — диплом по современной литературе, который она дописывает, — лишь усредненный показатель уровня. Она страстно увлечена экзистенциализмом, сюрреализмом, читала Достоевского, Кафку, прочла всего Флобера, ей безумно нравится новая литература — Леклезио и «новый роман» — и кажется, что только свежие книги способны правильнее и точнее увидеть мир, существующий здесь и сейчас.

Это не только способ спастись от нищеты — учеба кажется ей оптимальным средством не скатиться к чему-то женско-жалостному, избежать уже испытанного искуса раствориться в мужчине (см. лицейское фото пятилетней давности), этого она стыдится. Никакого желания выходить замуж и рожать детей: материнство и интеллектуальная жизнь кажутся ей несовместимыми. Она уверена, что хорошей матерью все равно не станет. Ее идеал — свободный союз, как стих Андре Бретона.

Временами ее угнетает масса полученных знаний. Она молода телом, но мыслью — стара. В своем дневнике она пишет, что «перенасыщена расхожими идеями, теориями», «ищет иной язык», стремясь «обрести первозданную чистоту», мечтает писать на каком-то неведомом языке. Слова для нее — «полоска вышивки на покрывале ночи». Другие фразы не подтверждают этот пессимизм: «Я — это воля и устремленность». Она не говорит, к чему.

Будущее представляется ей огромной красной лестницей с картины Сутина: она вырезала репродукцию из журнала «Чтение для всех» и наклеила на стену своей комнаты в студенческом общежитии.

Бывает, она подолгу вспоминает картины детства — первый школьный день, рынок возле развалин, каникулы в Сотвиль-сюр-Мер. И еще воображает себя через двадцать лет, как будет вспоминать теперешние дискуссии про коммунизм, самоубийство и контрацепцию. Эта женщина в двадцатилетнем будущем — призрак, абстрактная идея. Вряд ли она до нее доживет.

Видя ее на фотографии — красивую, спокойную, — и не подумаешь, что больше всего она страшится безумия, считая, что лишь литературный труд или, может быть, мужчина способны уберечь от него хотя бы на время. Она начала писать роман, где картины прошлого, настоящего, сны и мечты о будущем сменяют друг друга внутри некоего «я», которое похоже на нее, как переводная картинка.

Она считает себя «начисто лишенной оригинальности».

Никак не соотносятся друг с другом ее жизнь и большая История, чьи следы все же читаются в ощущении мартовского холода и промозглости — забастовка шахтеров, или духоты в Троицын день — кончина Иоанна XXIII, во фразе приятеля «еще два дня и будет мировая война» — Карибский кризис; и совпадение по времени бала Студенческого союза и путча генералов, Салана, Шаля и т. д. Время событий, а тем более время мелких происшествий — «скандальную хронику» она презирает, они чужды ее времени постоянного самосозерцания. Несколько месяцев спустя она воспримет убийство Кеннеди в Далласе еще более равнодушно, чем смерть Мэрилин Монро предыдущим летом: у нее уже восемь недель как нет месячных.

Вещи появлялись все стремительней, отодвигая прошлое назад. Люди не спрашивали себя, нужны ли им эти вещи, а просто хотели иметь их и расстраивались, что нет денег купить их немедленно. Они осваивали чековые книжки, открывали для себя «удобства системы рассрочки платежа», потребительский кредит «Софинко». Они осваивали новшества, становились гордыми обладателями пылесоса и электрического фена для волос. Любопытство брало верх над опаской. Принимались смелые новации: сыроедение и мясо на гриле, стейк тартар, говядина с перцем, новые специи и кетчуп, рыба в панировке и сухое картофельное пюре, замороженный горошек, сердцевина пальмы, лосьон после бритья, пена для ванны и консервы для собак. Кооперативные и семейные магазины уступали место супермаркетам, где восхищенные покупатели могли сначала потрогать товар и только потом купить. Полная свобода, ни у кого ничего не надо спрашивать. Каждый вечер Торговые галереи «Барбес» встречали посетителей бесплатными деревенскими закусками. Молодожены из среднего класса осваивали роскошную жизнь — с кофеваркой марки Hellem, духами Eau Sauvage от «Диор», FM-радиоприемником, дисковым проигрывателем, жалюзи на окнах и рогожкой на стенах, тиковой мебелью, ортопедическим матрасом Dunlopillo, секретером или письменным комодом и предметами мебели, которые до этого встречались только в романах. Они начинали заходить в антикварные магазины, подавать гостям копченую лососину, авокадо с креветками, фондю по-бургундски, читать журналы Playboy и Lui, Barbarella, Le Nouvel Observateur, Тейяра де Шардена, журнал Planète; склонившись над столбцом объявлений, мечтали о квартирах «исключительного комфорта» со встроенным гардеробом в жилом комплексе «Резиденция» — само название уже звучало так изысканно, впервые летали на самолете, скрывая страх и умиляясь зеленым и золотистым квадратам под крылом, досадовали, что заявка на телефон подана еще год назад, а линия так и не установлена. Остальные не видели пользы в домашнем телефоне и продолжали ходить на почту, где служащий из окошка набирал номер и потом вызывал их в кабинку.

Люди не скучали, они использовали открывшиеся возможности.

В популярной брошюре «Размышления на тему 1985 года» будущее выглядело лучезарным: тяжелая и грязная работа доставалась роботам, все люди получали доступ к знаниям и культуре. По аналогии сделанная в Южной Африке первая пересадка сердца казалась шагом к искоренению смерти вообще.

Обилие вещей маскировало скудость идей, выхолащивание веры и убеждений.

Молодые преподаватели пользовались хрестоматиями по литературе своих школьных лет — неизменными Лагард-Мишарами, ставили баллы и задавали четвертные сочинения, вступали в профсоюзы, которые в каждой листовке заявляли, что «Власть сдает позиции!». Фильм Жака Риветта «Монахиня» был под запретом, эротические издания покупались по подписке в издательстве Terrain Vague. Сартр и Бовуар отказывались участвовать в телепередачах (но кого это волновало?). Мы топтались в устаревших ценностях и дискурсах. И мы будем потом вспоминать ворчание симпатяги Нунурса — медведя из передачи «Спокойной ночи, малыши» — так, будто сам де Голль ежевечерне приходил убаюкивать нас в кровати.

Потоки всяческих перемещений пронизывали общество: крестьяне спускались с гор в долины, студенты, выселенные из центра городов, поднимались в расположенные на холмах кампусы и месили в Нантерре ту же грязь, что и жившие в нищих пригородах иммигранты. Французы, репатриированные из Алжира, и рабочие семьи, покинувшие свои низкие домики с удобствами на дворе, съезжались в большие многоквартирные комплексы с цифрами и буквами на подъездах. Но не совместная жизнь привлекала людей — им просто хотелось иметь центральное отопление, светлые стены и ванную.

Самое запретное, то, что казалось вообще невозможным, — противозачаточные таблетки — стали официально разрешены. Спросить у врача рецепт мы не решались, а он сам не предлагал контрацептивы, особенно незамужним. Просьба воспринималась как доказательство безнравственности. Было четкое ощущение, что с таблеткой жизнь разительно переменится, наступит такая свобода распоряжаться своим телом, что даже страшно. Такая же, как у мужчин.

А в мире молодежь резко заявляла о себе. Война во Вьетнаме давала ей поле для протеста, а «сто цветов» Мао — поле для мечты. Незамутненная радость находила выражение в экспериментах «Битлз». Едва услышав их, хотелось быть счастливым. Антуан, Нино Феррер и Дютронк обыгрывали их в музыкальном паясничанье. Солидные, состоявшиеся взрослые старательно игнорировали их и слушали игровые передачи на «Радио Люксембург», юморески Мориса Биро на «Европе-1», «Минутку благоразумия» Сен-Гарнье, спорили, кто из дикторш красивее, и рассуждали, кто у нас новая Пиаф — Мирей Матье или Жоржетт Лемэр. Мы только что выпутались из Алжира, насытились войнами по горло и теперь в замешательстве смотрели, как израильские танки давят солдат Насера, и опять — непонятно почему — встает вроде бы урегулированная проблема, и жертвы превращаются в победителей.

Лета все больше походили друг на друга, и все скучнее становилось думать только о себе, установка на «самореализацию» выхолащивалась в вечном одиночестве и спорах в одних и тех же кафе, ощущение затянувшейся молодости казалось однообразным, и все явственней представала социальная выгода брака по сравнению с холостяцким житьем. Мы становились смелее в романах, и после минутной оплошности с календарем Ожино внезапно оказывались людьми женатыми и вскоре даже родителями. Встреча яйцеклетки и сперматозоида задавала импульс индивидуальной истории. Мы доучивались, подрабатывая младшими преподавателями, добирая проведением опросов и репетиторством. Поездка по контракту в Алжир или в Черную Африку казалась заманчивым приключением, последней отсрочкой перед тем, как остепениться.

С выходом на постоянную работу молодые семьи открывали счет в банке, брали кредит на покупку холодильника с отдельной морозильной камерой, комбинированной плиты и т. д. и с удивлением чувствовали себя после женитьбы беднее — в сравнении со всем, чего им не хватало: они не подозревали ни цены этих вещей, ни своей нужды в них, которая теперь сама собой подразумевалась. Мы внезапно оказывались взрослыми, и родители наконец-то могли передавать нам практические навыки жизни без опаски получить от ворот поворот: разные способы экономии, рецепты воспитания детей и чистки паркета. Непривычно и лестно было отзываться на обращение «мадам такая-то» с другой, не своей, фамилией. Включалась постоянная забота о пропитании, вечный цикл домашних трапез. Начиналось прилежное посещение новых, непривычных, мест — гипермаркета Casino, продовольственных отделов торговых центров. Всплески беззаботности, возвраты к прежней жизни, какой-нибудь ночной загул с друзьями сходили на нет с появлением ребенка, о котором не переставали думать и в темном кинозале на просмотре «Счастья» Аньес Варда — как он там, маленький, совсем один, лежит в кроватке, и едва войдя домой, бросались к нему, с облегчением обнаруживая, что он жив-здоров и спит спокойно, сжав крошечные кулачки. И наконец заводили телевизор, который завершал процесс социальной интеграции. Воскресными вечерами смотрели сериал про летчиков «Рыцари небес» или американский «Моя жена меня приворожила». Пространство сужалось, время упорядочивалось, повинуясь графику службы, часам работы яслей, вечернего купания, детской телепередачи «Волшебная карусель», субботним походам по магазинам. Мы постигали радости порядка. Грусть отсрочки индивидуальных жизненных проектов — будь то живопись, музыка или литература — компенсировалась удовлетворением от реализации проекта семейного.

С изумляющей быстротой мы превращались в микроячейки — непроницаемые и малоподвижные, ходили в гости парами и общались с такими же молодыми родителями, считая неженатых друзей незрелым человеческим подвидом, живущим без кредитных выплат, баночек детского питания Blédina и советов доктора Спока: захотели — пришли, захотели — ушли, и эта их свобода казалась немного обидной.

Мы не хотели соразмерять собственную жизнь с политическим дискурсом или событиями мирового масштаба. Просто с удовольствием голосовали против де Голля за бойкого кандидата, чье имя смутно напоминало времена французского владычества в Алжире, — Франсуа Миттерана. В течении индивидуальной жизни значимость большой Истории отсутствует. Просто когда-то мы чувствовали себя счастливыми, а когда-то — нет.

Чем глубже мы уходили в так называемую реальную жизнь — в работу, семью, — тем нереальней она нам казалась.

Сидя солнечными днями на скамейках скверов, молодые женщины разговаривали о подгузниках, о кормлении детей, попутно следя за их играми в песочнице. Бесконечные исповеди и болтовня юности, многочасовые провожания друг друга до дома — ушли в далекое прошлое. В прежнюю жизнь — всего-то трехгодичной давности — верилось с трудом, и было жаль, что ею не успели как следует насладиться. Наступила пора Заботы — еда, стирка, здоровье детей. Они, не желавшие ни в чем походить на собственных матерей, принимали эстафету с легкостью и даже какой-то лихостью, поддерживая себя чтением «Второго пола» Бовуар и лозунгами типа «Moulinex освобождает женщину», но, в отличие от матерей, отказывая в ценности тому, что в силу непонятных причин натужно продолжали делать.

Во время обедов, когда молодые супруги тревожно и судорожно готовились принять родителей мужа, показать, что наладили дом лучше и красивей, чем прочие мужнины братья и сестры, после демонстрации жалюзи, удобства велюрового дивана, мощности колонок, доставался подаренный на свадьбу сервиз — но одинаковых бокалов не хватало, все с трудом умещались за столом, обсуждали, как правильно есть фондю по-бургундски, изготовленное по рецепту из журнала Elle, и заводили обывательскую беседу про работу, планы на отпуск и марки машин, про детективы Сан Антонио, длинные волосы певца Антуана, про то, как подурнела актриса Алис Саприч, про песни Дютрона. Неизбежно возникал спор, что экономически выгодней — чтобы женщина в семье работала или вела дом. Пародировали де Голля: «Французы, я вас понял!», «Да здравствует свободный Квебек!» (издевки Миттерана словно открыли какой-то шлюз дерзости и вдруг обнаружили старческую немощь того, которого скандальная «Канар аншене» величала не иначе, как Шарлем Оплеванным). Хвалили Мендес-Франса за ум и честность, прикидывали будущее Жискар д’Эстена, Гастона Деферра, Мишеля Рокара. В нестройном гаме застольной беседы звучали беззлобные насмешки над вояками из контрразведки, над Мориаком с его старческим кудахтаньем, над карикатурным Андре Мальро (он, которого считали новым Чан Кайши революции, теперь стоял на официальных церемониях в цивильном пальто и одним своим видом подрывал доверие к литературе).

Тема войны скукоживалась в устах тех, кому было за пятьдесят, до ярких эпизодов из собственной жизни, полных бахвальства и казавшихся молодежи до тридцати старческим бредом. Мы считали, что на эту тему достаточно речей в годовщину победы и возложения венков. Всплывали в разговоре фамилии деятелей Четвертой республики, Жоржа Бидо, Антуана Пине, но лица уже не вспоминались, разве что констатация «а мы уже были на свете», и по сохранившемуся озлоблению против них — «Эта сволочь Ги Молле!» — мы с удивлением понимали, что когда-то они играли важную роль. Об Алжире, ставшем территорией выгодных контрактов для молодых педагогов, сказать было нечего.

Тема контрацепции слишком страшила семейные застолья, о ней не говорили. Слово «аборт» вообще нельзя было произнести.

К десерту меняли тарелки, обижаясь на то, что вместо ожидаемых комплиментов бургундское фондю встретило лишь любопытство да вялые (а сколько сил ушло на один соус!) и чуть снисходительные комментарии. После кофе на прибранном столе раскладывался бридж. От виски речи свекра становились немного вязкими, но цветистыми. И, мыслимое ли дело, опять слышалось «Свалилася в Темзу толпа англичан — они козырять не умели!». Лица новообразованной семьи цвели довольством и сытостью, что-то мурлыкал ребенок, пытаясь выбраться из кроватки, и внезапно пронзало мимолетное ощущение временности всего. И удивительно было вот так сидеть и иметь все, чего когда-то хотелось, — мужа, ребенка, квартиру.

На черно-белом интерьерном снимке крупным планом изображены молодая женщина и мальчик, они сидят рядом на кровати, с помощью подушек превращенной в диван, у окна с прозрачными занавесками, на стене — африканская маска. Она в светлом шерстяном костюме: трикотажная двойка и юбка выше колена. Волосы по-прежнему лежат темными асимметричными прядями и оттеняют полное овальное лицо, широкая улыбка тянется к скулам. Ни прическа, ни костюм не соответствуют тому образу, который потом будет ассоциироваться с 66-м и 67-м годами, и только короткая юбка соответствует моде, запущенной дизайнером Мэри Куант. Она придерживает за плечо смышленого ребенка с живым взглядом, одетого в свитер с высоким горлом и домашние брюки, его рот раскрыт, и видны мелкие зубки, он как раз что-то говорит. На обороте снимка: «Улица Ловерши, зима 67». Значит, фотографировал он, невидимый на снимке легкомысленный мальчик-студент, ставший за неполных четыре года мужем, отцом и ответственным работником администрации небольшого горного поселка. Снято наверняка в воскресенье — единственный день, когда они могут побыть вместе, и в запахах доходящего обеда, под лепет ребенка, складывающего фигурки «Лего», за починкой сливного бачка, под звуки «Музыкального приношения» Баха, выстраивают общий запас воспоминаний и укрепляют ощущение, что, в общем-то, живут счастливо. Фотография участвует в этом построении, вписывает «маленькую семью» в длительный временной континуум, становясь его надежным залогом для дедушек и бабушек мальчика, которые получат по снимку.

В этот конкретный миг зимы 67–68-го годов она явно не думает ни о чем, наслаждаясь замкнутой ячейкой, которую они втроем образуют и разомкнуть которую может звонок телефона или стук в дверь. Она не думает об отложенных делах, основным предметом которых является функционирование этой ячейки: список покупок, стирка, «а что сегодня на ужин», беспрестанное упреждение близкого будущего, которое усложняет внешнюю часть ее обязанностей — работу преподавателя. В моменты, проведенные с семьей, она ощущает, она не думает.

Мысли, которые кажутся ей настоящими, приходят, когда она одна или гуляет с сыном. Настоящие мысли, по ее мнению, — это не про чью-то манеру говорить или одеваться, или высоту поребрика по сравнению с колесами сидячей коляски, или запрет «Ширм» Жана Жене, или войну во Вьетнаме, но вопросы о себе самой, про «быть и иметь», про человеческое существование. Это погружение в мимолетные ощущения, которыми невозможно поделиться с другими, — все то, что, будь у нее время писать, стало бы материалом ее книги. В дневнике, который она открывает очень редко, как будто он представляет какую-то угрозу для этой семейной ячейки и у нее нет теперь права на внутреннюю жизнь, она записала: «У меня теперь вообще нет мыслей. Я больше не пытаюсь объяснить свою жизнь» и «Я — самодовольная мещанка». Ей кажется, что она отклоняется от прежних целей, что живет только для материального продвижения вперед. «Я боюсь врасти в эту размеренную, удобную жизнь, боюсь прожить ее, не осознавая в полной мере». Но формулируя это, она понимает, что не готова отказаться от всего того, что никогда не упоминается в дневнике: от совместной жизни, от сближенности в едином пространстве, от квартиры, куда она спешит вернуться сразу после уроков, от сна вдвоем, от утреннего жужжания электробритвы, от сказки про трех поросят на ночь, от однообразия, которое она вроде бы ненавидит и к которому так привязалась, что даже разовое трехдневное отсутствие для сдачи квалификационного экзамена рождает острое чувство нехватки — и мысль, что все это может куда-то исчезнуть, сжимает сердце.

Она больше не мечтает о себе, как прежде: вот она на пляже следующим летом, вот она писатель, у которого вышла первая книга. Будущее выражается в точных материальных понятиях: хорошая должность, продвижение по службе и крупные покупки, устройство ребенка в садик — это не мечты, а планы на будущее. Она часто оглядывается назад, возвращается к образам времени, когда жила одна, и видит себя на улицах городов, по которым ходила, в комнатах, где жила, — в общежитии для девушек в Руане, домашней помощницей в Финчли, на каникулах в пансионе на улице Сервилио Туллио — в Риме. Ей кажется, там еще живут какие-то ее «я». Прошлое и будущее, в общем-то, поменялись местами, и теперь прошлое, а не будущее стало объектом желаний: вернуться в эту римскую комнату лета 63-го года. У нее в дневнике: «Усилием крайнего нарциссизма я могу увидеть прошлое, записать его черным по белому и стать иной, не теперешней» и «Мне не дает покоя какой-то образ женщины. Возможно, стоит искать в этом направлении». На картине Доротеи Таннинг, увиденной три года назад на парижской выставке, была нарисована женщина с обнаженной грудью и за ней — анфилада открытых дверей. Называлась картина «День рождения». Ей кажется, что эта картина изображает ее жизнь, что внутри — она сама, как раньше она была в «Унесенных ветром», в «Джен Эйр», позднее — в «Тошноте». С каждой прочитанной книгой — «На маяк» Вирджинии Вулф, «Световые годы» Сержа Резвани — она задается вопросом, сумеет ли сама вот так рассказать свою жизнь.

На секунду вспоминаются образы родителей в маленьком нормандском городке: мать снимает передник, чтобы идти к вечернему благословению, отец возвращается из сада к дому с тяпкой на плече — замедленный мир, который продолжает существовать призрачней кинофильма — далекий от мира, частью которого она стала: современного, развитого, идущего вперед, трудно сказать к чему.

Между тем, что происходит в мире, и тем, что случается с ней, — ни единой точки пересечения, две параллельные серии, одна абстрактная, она целиком состоит из сведений, которые приходят и тут же забываются, другая — застывшие кадры.

В каждое мгновение наряду с тем, что кажется людям естественным делать и говорить, наряду с тем, что предписывается думать: книгами, плакатами в метро и даже шутками и анекдотами, — существует то, о чем общество умалчивает, игнорирует как факт, обрекая на одинокий дискомфорт тех мужчин и женщин, которые это ощущают и не могут назвать. Молчание однажды оказывается нарушено, внезапно или постепенно, и слова проливаются на то, что наконец получает признание, а тем временем новые зоны молчания смыкаются в глубине.

Позднее журналисты и историки будут охотно вспоминать фразу колумниста «Монда» Пьера Виансон-Понте, опубликованную за несколько месяцев до мая 68-го: «Франции скучно!» Легко можно вспомнить тусклые картинки собственной жизни, полные какой-то вековечной угрюмости, воскресенья перед телеэкраном с Анн-Мари Пейсон, и верится, что так текла жизнь и у всех других, — застывший в однообразной серости мир. И телевидение, транслируя неизменный изобразительный ряд с ограниченным набором героев, словно устанавливает раз и навсегда несменяемую версию событий, диктуя ощущение, что всем в тот год было от восемнадцати до двадцати пяти, и все швырялись булыжниками в спецназ, прикрыв рты носовым платком. Повторение кадров, снятых на фотоаппараты и кинокамеры, словно вытесняет образы собственной истории того мая, где не было ничего примечательного: пустая воскресная привокзальная площадь, ни пассажиров, ни газет в журнальном киоске; и ничего героического: испугались, что пропадут деньги (и поспешили снять их с банковского счета), что исчезнет бензин и, главное, продукты, — и, повинуясь наследственной памяти голода, накупили их полную тележку в супермаркете «Каррефур».

Стояла обычная весна, апрель с ливнями и градом и поздняя Пасха. Трансляция зимних Олимпийских игр с Жан-Клодом Килли, чтение романа Клер Эчерли «Элиза, или Настоящая жизнь», гордость от смены малолитражки на большой «Фиат», начало преподавания в старших классах — вольтеровский «Кандид» с 1-м G, и только на периферии внимания — волнения в парижских университетах, о которых говорили по радио. Их, как обычно, усмирят власти.

Но Сорбонна закрылась, письменную часть квалификационного экзамена отменили, шли столкновения с полицией. Однажды вечером мы услышали прерывистые голоса по радио «Европа-1»: в Латинском квартале баррикады, как в Алжире десять лет назад, бутылки с зажигательной смесью и раненые. Тут пришло осознание того, что происходит что-то необычное, и уже не хотелось назавтра возвращаться к обычной жизни. Мы нерешительно подходили друг к другу, собирались в группы. Прекращали работу без конкретного повода или требований, словно заразившись от других, потому что невозможно что-то делать, когда возникает непредвиденное, можно только ждать. Что случится завтра, мы не знали, да и не пытались угадать. Будет другое время.

Мы, так по-настоящему и не встроившиеся в трудовой процесс, не стремившиеся по-настоящему к обладанию тем, что покупали, — узнавали себя в младших сверстниках-студентах, которые бросали булыжники в спецназ. Это от нашего имени они швыряли в лицо власти не булыжник, а годы цензуры и гнета, жесткое усмирение демонстраций против войны в Алжире, карательные операции в Африке, запрет «Монахини» Риветта и черные лимузины официальных лиц. Они мстили за нас, за всю подавленную силу нашей юности, за почтительную тишину в аудиториях, за позорное протаскивание парней в комнаты женских общежитий. В нас самих, в наших подавленных желаниях, в нашей унылой покорности коренилась поддержка пылающих вечеров Парижа. Жаль, что все не случилось гораздо раньше, но здорово, что мы пережили это в начале жизненного пути.

Внезапно 36-й год из семейных рассказов превращался в реальность.

Мы видели и слышали то, чего отродясь не видали и не слыхали и даже не считали возможным в жизни. Места, которые использовались с соблюдением издавна принятых правил, куда имели доступ лишь особые группы людей — университеты, заводы, театры — открывались для любого, и в них делалось все, кроме положенного, — там спорили, ели, спали, любили друг друга. Больше не было подведомственного или сакрального пространства. Преподаватели и ученики, молодежь и старики, начальство и рабочие говорили друг с другом, субординация и разобщенность чудесным образом растворялись в слове. И было покончено с речевым осторожничаньем, с учтивым и выхолощенным языком, ровным тоном и обтекаемыми оборотами, с тем дистанцированием, которое — мы понимали — власти предержащие и их обслуга — чего стоит один журналист-академик Мишель Друа! — использовали для утверждения собственного господства. Новые звонкие голоса высказывались резко, перебивали друг друга без извинений. Лица выражали гнев, презрение, страсть. Свобода поз, энергия тел выплескивались с экрана телевизора. Если есть революция — то вот она, яркая, экспансивная, в раскрепощении тел, сидящих где попало. Когда снова появился де Голль (да где ж он был? — казалось, он сгинул навеки) и сказал про «засранцев», скривив в отвращении рот, — даже еще не поняв смысла, мы уловили все аристократическое презрение, которое внушал ему бунт, выблеванное в едином слове, соединившем в себе коллективность, экскременты, незрелость и животный инстинкт.

Мы не удивлялись отсутствию вожаков со стороны рабочих. Престарелое руководство компартии и профсоюзов продолжало определять за них нужды и требования. Они чуть что вели переговоры с правительством, а то почти не шло на уступки — они словно не видели цели выше, чем рост уровня доходов и снижение пенсионного возраста. Видя, как сразу после Гренельских соглашений они с помпой произносят слова, за три недели начисто вылетевшие из головы, про «ряд мер», на которые «согласилось пойти» правительство, мы теряли последний энтузиазм. Надежда возрождалась, когда собравшийся на стадионе Шарлети студенческий «базис» вместе с Мендес-Франсом отверг гренельскую капитуляцию. Сомнения снова брали верх с роспуском Национальной ассамблеи и объявлением досрочных выборов. Увидев, как течет по Елисейским Полям темная толпа с министрами Мишелем Дебре и Андре Мальро, чье вдохновенно-потасканное лицо дышало сервильностью, и другими, сцепившими руки в притворном и мрачном братании, мы поняли, что всему конец. Не знать, что есть два мира, было уже невозможно, предстояло делать выбор. Предложенное голосование означало не выбор, а подтверждение полномочий прежних нотаблей. В любом случае половине молодежи не исполнилось двадцати одного года, она не голосовала. В лицее ли, на заводе — профсоюзы и компартия приказывали вернуться к работе. Мы думали о том, как здорово сумели нас развести эти трибуны со своим хрипловато-раздумчивым псевдокрестьянским говорком. Это тогда за ними закрепилась репутация «приспешников власти» и «сталинских предателей», и каждый из них на годы стал у себя на производстве олицетворением соглашательства.

Экзамены сдавались, поезда ходили, бензин снова отпускался без ограничений. Можно было отправляться в отпуск. В начале июля провинциалы, ехавшие через Париж от одного вокзала к другому, чтобы пересесть на поезд, видели под колесами булыжники, которые снова, как ни в чем не бывало, лежали на мостовой. Проезжая несколько недель спустя в обратном направлении, они видели гладкий асфальт, который уже ни с чем не ассоциировался, и гадали, куда можно было деть все эти тонны брусчатки. Казалось, что за два месяца случилось больше, чем за десять лет, но времени хоть что-нибудь довести до конца не хватило. В какой-то момент — но когда именно? — мы чего-то не сделали или не помешали сделать другим.

Все вдруг поверили в грядущее насилие, то был вопрос нескольких месяцев, максимум года. Впереди жаркая осень, потом весна (и так, покуда об этом не забыли окончательно и не стали говорить много лет спустя, обнаружив старые джинсы: «Они видали еще май 68-го»). «Новый месяц май» — надежда для тех, кто готовил повторение мая 36-го и приход нового общества, жупел для других, руками и ногами отбивавшихся от этого возвращения, бросавших в тюрьму Габриэль Рюссье[31], подозревавших в каждом длинноволосом юноше «левака», приветствовавших принятие законов против «погромщиков» и осуждавших все вообще. На работе люди делились на две категории: бастовавшие в мае и небастовавшие — и те и другие встречали с другой стороны одинаковый остракизм. Май стал способом классификации: когда с кем-то знакомились, прежде всего решали, на чьей стороне человек мог быть во время событий. И в том и в другом лагере царила одинаковая агрессия, никто ничего не прощал.

Мы, ради возможности перемен в обществе по-прежнему состоявшие в соцпартии, теперь открывали для себя маоистов, троцкистов, множество внезапно обнаружившихся идей и теорий. Со всех сторон появлялись движения, книги и журналы, философы, критики, социологи: Бурдье, Фуко, Барт, Лакан, Хомски, Бодрийяр, Вильгельм Рейх, Иван Иллич, журнал Tel Quel, структурный анализ, нарратология, экология. Так или иначе, будь то «Наследники» Бурдье или шведская брошюра с описанием сексуальных поз, все шло к новому мышлению и к преобразованию мира. Мы погружались в небывалые дискурсы, не знали, за что первое хвататься, и удивлялись, что прежде ничего об этом не знали. За месяц мы наверстывали годы. И с облегчением переводили дух, увидев снова — постаревших, но как никогда боевитых, трогательных — Бовуар в тюрбане и Сартра, пусть и без единой новой для нас мысли. Жаль, что Андре Бретон умер двумя годами раньше.

Теперь ничто из прежде считавшегося нормой не казалось очевидным. Семья, воспитание, тюрьма, работа, отпуск, безумие, реклама — все реалии нуждались в проверке, в том числе высказывание критикующего, который прежде должен был разобраться, откуда пришел он сам — «с какой позиции выступаешь?». Общество перестало жить по наитию. Купить машину, поставить отметку за домашнее задание, родить ребенка — все требовало осмысления.

Нам до всего на планете было дело: до океанов, до громкого убийства в Брюэй-ан-Артуа; мы ввязывались во все битвы: Чили при Альенде и Куба, Вьетнам, Чехословакия. Мы оценивали системы, искали образцы для подражания. Мы судили весь мир с политических позиций. Главным словом было «освобождение».

Теперь каждый — лишь бы он представлял какую-то группу, категорию, объект несправедливости — имел право говорить и быть выслушанным, независимо от того, интеллектуал он или нет. Жизненный опыт — женщины, гомосексуала, деклассированного элемента, заключенного, крестьянина, шахтера — давал право говорить от первого лица. Людей окрыляло самоотождествление с одной из коллективных категорий. Представители, выразители мнения рождались спонтанно — от проституток, от бастующих рабочих. Рабочий Шарль Пьяже с часового завода «Лип» был известнее своего однофамильца, психолога и эпистемолога Жана Пьяже, которого нам долго вдалбливали на филфаке (не подозревая, что однажды ни тот ни другой не вызовут у нас никакой ассоциации, кроме названия ювелирного дома из журналов, лежащих в приемной у парикмахера).

Парни и девушки теперь повсюду были вместе; почетные грамоты, итоговые сочинения и школьные передники упразднены, отметки в баллах заменили на буквы от А до Е. Ученики целовались и курили во дворе, оценивали вслух сюжеты сочинения — «отстой» или «круто».

Мы пытались вводить структурную грамматику, семантические поля и изотопии, педагогику свободного самовыражения по Селестену Френе. Выбрасывали из программы Корнеля и Буало и проходили Бориса Виана, Ионеско, песни Боби Лапуанта и Колетт Маньи, журнал «Пилот» и комиксы. Задавали детям писать роман, дневник, черпая резервы для упорства в неприятии тех коллег, что в 68-м году сидели, окопавшись в учительской, и родителей, громко возмущавшихся тем, что мы с детьми читаем виановского «Сердцедера» и «Внуков века» Кристианы Рошфор.

Мы выходили, как в угаре, потратив два урока на дискуссию о наркотиках, загрязнении окружающей среды или расизме, и в самой глубине души опасаясь, что ничему не научили детей, а вдруг это все — вхолостую, да и вообще, есть ли от школы какой-то прок. Мы задавались бесконечными вопросами, прыгая с одного на другой.

Думать, говорить, писать, работать, жить по-другому: казалось, мы ничего не потеряем, если попробуем все.

1968 год был первым годом мироздания.

Узнав однажды ноябрьским утром о смерти генерала де Голля, мы на миг опешили в неверии — видимо, все же считали его бессмертным, а потом осознали, насколько мы его успели за полтора года забыть. Его смерть окончательно закрывала время до мая, далекие годы нашей жизни.

Однако в потоке дней, с их школьными звонками, прогнозом погоды по «Европе-1» с голосом Альбера Симона и мадам Солей, эскалопами с картошкой фри по воскресеньям, ежевечерним «Клоуном Кири» и «Минуткой женщины» Анник Бошан — никакой эволюции не чувствовалось. Возможно, чтобы осознать ее, нужно было остолбенеть при виде учеников, в полном составе сидящих на земле во дворе лицея, под солнцем, после гибели рабочего Пьера Оверни от пули охранника на заводе «Рено». Осталось только особое ощущение мартовского дня, но когда прожитое время превратится в историю, это станет первым примером сидячей демонстрации.

Вчерашние запреты утратили силу. Понятие греха подверглось осмеянию: «иудео-христиане — иудео-кретины!», «скудость половой жизни» клеймилась позором, и главным ругательством стало — «несексуальность». Журнал «Родители» учил фригидных женщин возбуждаться перед зеркалом, раздвинув ноги. В листовке, распространявшейся в лицеях, доктор Карпантье советовал ученикам на скучных уроках мастурбировать, чтобы не заснуть. Было снято табу с сексуального общения взрослых и детей. Все, что прежде запрещалось, что считалось постыднейшим грехом, — теперь рекомендовалось. Мы привыкали видеть половые органы на экране, но все равно с трудом выравнивали дыхание, когда Марлон Брандо насиловал Марию Шнайдер. Для самоусовершенствования мы приобретали маленькую красную книжечку, только не китайскую, а шведскую, которая с помощью фотографий объясняла все возможные позы, ходили смотреть «Технику физической любви». Думали, не попробовать ли секс втроем. Но все равно не решались на то, что вчера еще считалось бесстыдством, — ходить голыми перед детьми.

Понятие удовольствия охватило все сферы. Полагалось испытывать оргазм за чтением, письмом, принимая ванну, испражняясь. Все виды человеческой деятельности в конечном счете должны были вести к достижению оргазма.

Оглядываясь на свою женскую биографию, легко было обнаружить, что недополучено сексуальной свободы, творческой свободы — всего, что было атрибутом мужчин. Самоубийство Габриэль Рюссье потрясало, словно то погибла неведомая сестра, и возмутительной казалась уловка Помпиду, который не высказал напрямую свою позицию по делу, а ни к селу ни к городу процитировал известное стихотворение Элюара. Слухи о MLF — Движении за освобождение женщин — доходили и до провинции. В газетном киоске продавался журнал Le torchon brûle[32], мы читали «Женщину-евнуха» Жермены Грир, «Политику пола» Кейт Миллетт, «Подавленное творчество» Сюзанны Оре[33] и Жанны Соке и чувствовали восторг и бессилие, потому что книга знала о нас все. Прозрев, очнувшись от матримониального забытья, оказавшись на голой земле под афишей «Женщина без мужчины — как рыба без велосипеда», мы оглядывались на собственную жизнь и ощущали, что способны бросить и мужа, и детей, послать все к черту и высказать все, что накипело. По возвращении домой решимость остывала, подкрадывалось чувство вины. И уже непонятно было, с какой стороны подступиться к собственному освобождению, да и зачем. Уговаривать себя, что достался не деспот-фаллократ и не мачо. И разрываться между двумя установками — то ли бороться за равенство мужчин и женщин и клеймить «закон отцов», то ли возводить в абсолют все женское — менструации, грудное вскармливание и рецепты лукового супа. Но жизнь впервые виделась как поступательное движение к свободе, и это многое меняло. На глазах исчезало одно из женских ощущений — чувство собственной природной вторичности.

Не вспомнится ни день, ни месяц — только время года: весна — и то, как мы читали их фамилии, от первой до последней, фамилии 343 женщин[34]. Неужели их так много? Каждой из нас казалось, что она совсем одна, и с нами только резиновый зонд и кровь, которая хлещет на простыню, — неужели так много женщин, признавшихся в журнале Nouvel Observateur, что они делали подпольный аборт? Несмотря на всеобщее порицание, мы встали на сторону тех, кто требовал отмены закона 1920 года и разрешения абортов в медицинских учреждениях. Мы использовали лицейский ксерокс, чтобы печатать листовки, под покровом темноты распихивали их по почтовым ящикам, ходили в кино смотреть «Истории про А.»[35], конспиративно приводили беременных в квартиру, где медики-волонтеры бесплатно вакуумным способом устраняли плод, прерывая нежелательную беременность. Достаточно было иметь скороварку — для дезинфекции инструмента — и одолжить велосипедный насос: доктор Кауфман упростил и обезопасил практику акушерок. Мы снабжали беременных женщин адресами в Лондоне и в Амстердаме. Конспирация возбуждала — мы словно приобщались к движению Сопротивления, принимали эстафету у подпольщиков — «носильщиков чемоданов» времен Алжирской войны. Продолжение борьбы олицетворяла собой адвокатесса Жизель Алими, защитница Джамилы Бупаша[36], такая красивая при вспышках фотоаппаратов прессы на выходе из судебного зала в Бобиньи; по аналогии сторонники «Права на жизнь» и профессор Лежен, для устрашения публики демонстрировавший по телевизору человеческих зародышей, продолжали линию коллаборационизма и Виши. Субботним днем, тысячами идя за растянутыми транспарантами, мы смотрели в ясно-синее небо провинции Дофине и понимали: именно нам суждено покончить с тысячелетиями кровавых женских смертей. Потомство нас не забудет.

В зависимости от возраста, профессии и социальной принадлежности, собственных интересов и застарелого чувства вины мы обустраивали революцию под себя, подсознательно внимая зову радости, наслаждения или интеллектуального любопытства. Главное было — не упустить шанс, все попробовать, чтобы не помереть дураком. Одни курили траву, жили в коммуне, устраивались рабочими на завод «Рено», отправлялись в Катманду, другие проводили неделю в тунисской Табарке, читали Charlie Hebdo, Fluide glacial, L’Écho des savanes, Tankonalasanté, Métal hurlant, La Gueule ouverte[37], обклеивали свои машины цветочками, вешали у себя в комнате красные постеры с изображением Че и горящей от напалма вьетнамской девочкой, носили куртки в стиле Мао или пончо, возлежали на полу среди подушек, жгли благовония, покупали биопродукты фирмы «Морис Мессеге», ходили на представления Волшебного цирка Савари или в кино на «Последнее танго в Париже» и «Эмманюэль», занимались восстановлением заброшенной фермы в провинции Ардеш, подписывали петицию пятидесяти миллионов потребителей против пестицидов в сливочном масле, отказывались от бюстгальтера, выкладывали журнал Lui на виду у детей, просили их звать себя по имени — запросто, по-товарищески.

Поиск моделей для подражания охватывал пространство и время, Индию и Севенны, экзотику и крестьянскую жизнь. Мы стремились к первозданной чистоте.

За невозможностью все бросить — работу и квартиру — и поселиться в деревне (проект постоянно откладываемый, но рано или поздно назначенный к осуществлению) самые рьяные сторонники обновления проводили отпуск в отрезанных от мира деревнях, стоящих на скудной суровой почве, презирая пляжи, где народ тупо загорает, и банальную родную провинцию, «обезображенную» промышленным прогрессом. Больше доверия вызывали бедные крестьяне суровых земель, внешне не изменившиеся за несколько веков, «настоящие». Люди, сами стремившиеся творить историю, больше всего восхищались чьей-то смиренной покорностью годичному циклу сезонов и неизменности жестов — и покупали за гроши у тех же крестьян какую-нибудь старую развалюху.

Или отправлялись в страны Восточной Европы. На серых улицах с разбитыми тротуарами, перед государственными магазинами со скудным набором продуктов в грубой бумажной обертке, без названий производителя и марки, в квартирах, освещенных по вечерам голыми лампочками, свисающими с потолка, — им казалось, что они снова идут по миру послевоенных лет — тоскливому, неказистому, лишенному всего. В этом было что-то смутно-приятное. Однако они ни за что на свете не стали бы там жить. Они возвращались, привозя вышитые рубашки и ракию. Хотелось, чтобы и дальше в мире оставались страны, не знающие прогресса, — чтобы можно было вот так иногда возвращаться в прошлое.

Летними вечерами начала семидесятых, в запахе сухой земли и чабреца, за большим крестьянским столом, купленным у старьевщика за истинные гроши, перед блюдами с мясом на шампурах и средиземноморским рататуем — дабы не ущемить вегетарианцев, — собирались гости, не знакомые между собой люди: какие-нибудь парижане, восстанавливающие по соседству дом, случайно оказавшиеся неподалеку туристы, любители пеших походов и батика, пары с детьми и без, небритые мужчины, длинноволосые подростки, зрелые дамы в индийских платьях… После чуть скованного — несмотря на сразу же установившееся «тыканье» — начала ужина разговоры шли о пищевых красителях и гормонах, сексологии и языке тела, об антигимнастике, мезьеровской методике расслабления позвоночника, недирективной терапии Карла Роджерса, о йоге, о «мягких родах» по Фредерику Лебуайе, о гомеопатии и сое, о заводском самоуправлении и банкротстве часового производства «Лип», об экологе Рене Дюмоне. Обсуждали, что лучше — посылать детей в школу или учить их самостоятельно, токсично ли чистящее средство Ajax, полезна ли йога, групповая терапия, реально ли прожить, работая по два часа в день, должны ли женщины требовать полного равенства с мужчинами или равного права на самобытность. Последовательно обсуждали лучшие способы питаться, рожать, воспитывать детей, лечиться, преподавать, жить в гармонии с собой, с другими, с природой и не подчиняться социуму. Говорили о самовыражении: в лепке, плетении, игре на гитаре, изготовлении украшений, театральной игре, литературном творчестве. Ощущалась огромная и неясная тяга к творчеству. Все чем-то занимались или собирались начать творить в какой-то области. По умолчанию все виды творчества считались равноценными и при невозможности писать маслом или играть на поперечной флейте всегда оставалась возможность творить себя — посредством психоанализа.

Пока дети, отправленные всем табуном в одну спальню, радостно бесились (несмотря на формальный приказ «не делать глупостей»), взрослые пили самогон от соседа-крестьянина — приглашенного только на аперитив, а отнюдь не на ужин, и тематика постепенно сдвигалась в сторону сексуальных вопросов и сомнений, гетеросексуальных или гомосексуальных влечений, внезапных признаний, рассказов о первом оргазме. Робкая девушка внезапно заявляла, что «она кончает каждый раз, когда срет». Оказаться летним вечером в обществе незнакомых людей, не связанных никакими узами, вдали от опостылевших семейных обедов и ритуалов — будоражило и давало ощущение, что нам открывается иной, более разнообразный, мир. Мы словно возвращались в отрочество.

Никому не приходило в голову вспомнить войну, Освенцим и концлагеря, или события в Алжире, тема была закрыта, упоминали только Хиросиму, ядерное будущее. Из-за терпкой ночной пустоши веяло столетиями крестьянской жизни, но между ними и этим мгновением августа 1973 года — не было ничего.

Кто-то брал гитару, начинал петь Comme un arbre dans la ville[38] Максима Лефорестье и Duerme negrito группы Quilapayun — все слушали, полузакрыв глаза. Потом устраивались на ночлег как кому повезет, на раскладушках, в бывшем сарае для разведения шелковичных червей, прикидывая, с кем лучше переспать — с соседом справа или слева, а может, и ни с кем. Мы проваливались в сон, не успев сделать выбор, но гордясь и все более веря в ценность того стиля жизни, который мы весь вечер демонстрировали сами себе, — вдали от «сытых обывателей», скопом загорающих в курортном Мерлен-Плаже.

У общества появилось определение: теперь его звали обществом потребления. То был бесспорный факт, безапелляционная — независимо от того, радовала она или огорчала, — уверенность. Подорожавший бензин ненадолго поверг в ступор. Настрой был транжирить, решительно присваивать вещи и блага, несущие удовольствие. Люди покупали двухдверный холодильник, броскую модель «Рено» R5, неделю в клубном отеле во Флэне, студию на только что открывшемся средиземноморском курорте Гранд-Мотт. Покупали новый телевизор. На цветном экране мир выглядел лучше, интерьеры квартир — привлекательней. Дистанция между повседневным миром и черно-белой картинкой — его суровым, даже трагическим негативом — исчезла.

Реклама показывала, как жить, как вести себя, как обустраивать квартиру, она была культурным наставником общества. И дети выпрашивали минеральную воду «Эвиан» с фруктовым вкусом, «чтобы мускулы росли», печенье «Кэдбери», сырные палочки «Кири», «проигрыватель, который глотает пластинки», чтобы слушать песенку из мультфильма «Коты-аристократы» и про «Служанку кюре»[39], радиоуправляемую машинку и куклу «Барби». Родители надеялись, что дети, настолько всем обеспеченные, не станут курить гашиш. А мы, не поддавшиеся манипуляции, с тревогой наблюдавшие опасное влияние рекламы на детей, дававшие им сочинение на тему «Равноценны ли понятия „много иметь“ и „быть счастливым“?», — покупали в гипермаркете FNAC аудиоустановку, радиомагнитофон фирмы Grundig, портативную видеокамеру фирмы Bell et Howell, считая, что используем прогресс для достижения умных, достойных целей. В наших глазах и с нашей помощью потребление очищалось от по-роков.

Майские идеалы конвертировались в вещи и развлечения.

В потрескивании проектора впервые увидеть себя — идущей, шевелящей губами, беззвучно смеющейся на экране, развернутом в гостиной, — сбивало с толку. Мы удивлялись себе, своим жестам. Это было ощущение новое, наверное сходное с тем, что почувствовали люди XVII века, впервые увидев себя в зеркале, или наши прадеды перед первым своим фотоизображением. Мы пытались не выдать смятение, на экране смотрели на других — родителей и друзей, более соответствующих уже сложившемуся у нас образу. Еще ужасней оказался собственный голос из магнитофона. Теперь невозможно было забыть этот голос, который слышали все остальные. Рост самопознания оборачивался снижением уровня беззаботности. То, как мы одевались, носили комбинезон и сабо, брюки клеш, что читали («Нувель обсерватер»), чем возмущались (атомной энергетикой, выбросом в море моющих средств), что допускали (хиппи), давало нам чувство контакта со своим временем — отсюда уверенность, что в любых обстоятельствах мы правы. Родители и люди старше пятидесяти были людьми другой эпохи во всем, в том числе и в своем упорном желании понять молодежь. Их мнение, их советы мы слушали исключительно для сведения. Мы сами никогда не состаримся.

Первый кадр фильма показывает входную дверь. Она приоткрывается — видно, что на улице темно, потом закрывается и снова открывается. В нее влетает маленький мальчик и замирает в нерешительности: он в оранжевой рубашке, в каскетке с опущенными ушками, жмурится от света. За ним — второй мальчик, поменьше, в поднятом капюшоне синей куртки с белой меховой оторочкой. Старший прыгает и двигается, маленький стоит как вкопанный, не отводя глаз, — можно подумать, что пленка остановилась. В этот момент появляется женщина в длинном приталенном пальто коричневого цвета, ее голову закрывает капюшон. У нее в руках две стоящие друг на друге коробки, в них видны продукты. Она толкает дверь плечом. Выходит из кадра, снова появляется без коробок — видно, как она снимает пальто и вешает его на крючок вешалки, оборачивается к камере с мимолетной улыбкой, зажмуривается от резкого света магниевой вспышки. Ее можно назвать худой, на ней мало косметики, узкие коричневые брюки Karting с молнией сбоку, коричнево-желтый полосатый свитер. Темно-русые волосы средней длины собраны заколкой. Какая-то аскетичность, грусть — или разочарование — читается в выражении лица, запоздалая улыбка не кажется спонтанной. В движениях резкость и/или нервозность. Снова появляются дети, встают перед ней. Все трое не знают, что делать, болтают руками и ногами, стоят перед камерой и, привыкнув к яркому свету, смотрят прямо в объектив. Они явно ничего не говорят. Они словно позируют для снимка, который все никак не могут сделать. Старший из мальчиков вскидывает ладонь и потешно козыряет, сощурив глаза и растянув рот в гримасе. Камера переходит на предметы домашней обстановки, ценные с эстетической или финансовой точки зрения, отражающие любовь к комфорту и порядку — сундук, люстра матового стекла.

Эти кадры снимал он, ее муж, а она вернулась домой с покупками, забрав детей после школы. На бобине с пленкой этикетка с надписью: «Семейная жизнь 72–73». Снимает всегда он.

Основываясь на критериях женских журналов, внешне она входит в быстро растущую категорию активных тридцатилетних женщин, которые совмещают работу и воспитание детей, следя за тем, чтобы оставаться модными и привлекательными. Если перечислить, куда она ходит за день (колледж, супермаркет Carrefour, мясник, химчистка и т. д.); куда ездит на своем Mini Austin — от педиатра и занятий по дзюдо старшего мальчика до занятий по лепке младшего, на почту; если рассчитать затраты времени на каждое дело, на уроки и на проверку тетрадей, приготовление завтрака, одежды для детей, на закладку белья в стирку, на обед, на магазины (кроме булочника — он сам покупает хлеб по дороге с работы), то выяснится:

сильный дисбаланс между пребыванием в доме и вне его, между работой оплачиваемой (2/3) и домашней, в том числе воспитанием детей (1/3),

множество разнообразных задач,

посещение большого количества торговых точек,

отсутствие пауз.

Она не ведет подсчетов, испытывая даже своеобразную гордость от быстрого выполнения того, что не требует от нее ни изобретательности, ни насилия над собой, но такой график объясняет ее теперешний настрой.

Она ощущает работу как постоянное несовершенство и вранье, в ее дневнике записано «преподавание меня просто убивает». В ней пульсирует энергия, жажда новых знаний и дел, она помнит, что в двадцать два года написала в дневнике: «Если я не сдержу данное себе слово и не напишу роман в двадцать пять лет, то покончу с собой». В какой степени май 68-го года, который она, по собственному убеждению, прошляпила, будучи уже слишком «встроенной в жизнь», определяет мысль, преследующую ее неотступно: «Была бы я счастлива, если бы жила по-другому?»

Она начала представлять себя отдельно от супружеской жизни и семьи.

Студенческие годы перестали вызывать у нее ностальгические сожаления. Теперь они кажутся ей временем встраивания в интеллектуальную буржуазность, отрыва от исходного мира. Романтические воспоминания становятся критическими. Часто всплывают сцены детства, мать с ее криками «потом ты нам плюнешь в рожу», парни, кружащие на мотоциклах после мессы, она сама с перманентом, как на снимке в саду пансионата, тетрадки с домашними заданиями на столе с жирной клеенкой, и тут же отец, который «поправляет здоровье», — слова тоже всплывают в памяти, как забытый язык и прочитанные ею книги, «Ложные признания» и Делли, и песни Луиса Мариано, и память о школьных успехах и социальной ущербности, невидимой на фотографиях, вспоминается все, что она прятала глубоко внутри как постыдное и что теперь оказывается достойным внимания и изучения при свете разума. По мере того как память избавляется от чувства унижения, в будущем открывается новое поле деятельности. Бороться за право женщин на аборт, против социальной несправедливости и понимать, как она стала именно такой, — для нее единое целое.

В воспоминаниях недавних лет нет ничего, что можно считать картинами счастья:

зима 69–70-го, черно-белая из-за мрачного неба и обильного снега, до самого апреля лежавшего серыми корками на тротуарах, — она нарочно искала их и давила сапогами, чтобы тоже помочь в уничтожении этой бесконечной зимы, которая ассоциировалась с пожаром дансинга в Сен-Лоран-дю-Пон[40] в Изере, хотя он сгорел только год спустя

на площади Сен-Поль де Ванса Ив Монтан, играющий в петанк, — в розовой рубашке, чуть пополневший, после каждого удара счастливо и самодовольно поглядывающий на толпу туристов, стоящих за оградой на приличном расстоянии, — а Габриэль Рюссье проводит то же лето в тюрьме и, вернувшись к себе в квартиру, кончает жизнь самоубийством

курортный парк в Сент-Оноре-ле-Бэн, бассейн, где дети запускают механические кораблики, отель, в котором она прожила с ними три недели и который потом соединится с пансионом из книги Робера Пенже «Некто»[41].

В невыносимой части памяти — образ отца на смертном одре, вид трупа в надетом только раз, на ее свадьбу, костюме, тело спускают из спальни на первый этаж в пластиковом мешке, потому что гроб невозможно развернуть на лестнице.

Политические события всплывают разрозненными деталями: увиденная по телевизору, во время президентской кампании, позорная связка Пьера Мендес-Франса и Гастона Деферра и мысль: «Ну почему ПМФ сам не выдвинулся в президенты», и тот момент, когда кандидат-центрист Ален Поэр в последнем выступлении перед вторым туром вдруг стал чесать себе нос, и ей кажется, что из-за того, что это видели все телезрители, его побьет Жорж Помпиду.

Она не чувствует своего возраста. То ли потому, что она еще молода и на женщин старше смотрит с вызовом, а на тех, кто в климаксе, — снисходительно. Стать такой, как они, в будущем — очень маловероятно. Ей как-то предсказали, что она умрет в пятьдесят два, но это ее не пугает — ей кажется, что это нормальный возраст для смерти.

Опять обещали жаркую весну, потом осень. Прогноз никогда не сбывался.

Комитеты борьбы — за права лицеистов, за автономию, экологию, запрет ядерной энергетики, отказ от армии, права феминисток, гомосексуалов, — каждая тема была животрепещущей, никто не объединялся ни с кем. Возможно, оттого, что слишком сильные судороги сотрясали мир вокруг: Чехословакия, бесконечный Вьетнам, теракт на Олимпийских играх в Мюнхене, сменяющие друг друга хунты в Греции. Власти и Ремон Марселлен[42] спокойно подавляли «левацкие выступления». И тут внезапно умирал Помпиду — мы-то думали, у него нет ничего, кроме геморроя. Развешенные в учительской профсоюзные афиши опять пророчили, что забастовка такого-то числа по поводу «ухудшения условий работы» заставит «власть пойти на уступки». Прогнозирование будущего свелось к тому, чтобы начиная с 1 сентября обводить в ежедневнике дни предстоящих каникул.

Чтение ернического «Шарли Эбдо» и левой «Либерасьон» помогало поддерживать веру в то, что мы принадлежим к «авангарду революционного кайфа» и приближаем как можем приход нового мая.

«ГУЛАГ», данный миру Солженицыным и встреченный как откровение, сеял в умах смятение и омрачал горизонт Революции. С плакатов на улице какой-то тип с чудовищной ухмылкой, глядя прямо в глаза прохожим, заявлял: «Мне нужны ваши деньги». После долгих колебаний мы доверяли свои голоса Союзу левых сил, все-таки такого еще никогда никто не видел. Где-то между 11 сентября 73-го — демонстрациями против Пиночета после убийства Альенде, куда мы ходили под ярким солнцем в то время, как правые радовались окончанию «прискорбного чилийского эксперимента», и весной 1974-го, когда мы у телевизора следили за эпохальными политическими дебатами Миттерана и Жискара[43], встретившихся лицом к лицу, — исчезла вера в наступление нового мая. Следующими веснами нам случалось иногда по вечерам, после теплого мартовского или апрельского дождя, выйдя с классного собрания, испытывать чувство, что что-то еще может произойти, и одновременно понимать, что это иллюзия. Ничего больше весной не случалось, ни в Париже, ни в Праге.

Теперь, при Жискар д’Эстене, мы жили в «обществе развитого либерализма». Политических или социальных тем больше не было, только темы современные, актуальные или нет. Главное — идти в ногу со временем. Люди путали свободу и либерализм, думали, что общество, названное либеральным, позволит им получить максимум прав и вещей.

Не то чтобы мы особенно скучали. Даже нас, вечером после выборов вывернувших громкость телевизора, как только Жискар выдал свое: «Приветствую своего соперника», — словно пернул брезгливо поджатыми губами, — даже нас поразило принятие права голосовать в восемнадцать лет, развод по обоюдному согласию, официальная дискуссия на тему аборта, мы чуть не плакали от ярости, видя, как Симона Вейль[44] в одиночку сражается в Национальной ассамблее против разъяренных мужчин из ее же собственного политического лагеря, мы готовы были поместить ее в Пантеон вместе с другой Симоной — де Бовуар, но последняя, впервые появившись на телевидении в своем тюрбане и с красным маникюром в стиле эдакой гадалки-прорицательницы, расстроила нас: поезд ушел, не надо было ей участвовать в передаче, и мы больше не злились, когда ученики путали Симону — министра здравоохранения и Симону-философа, которую нам случалось цитировать на уроках. Мы окончательно порвали с нашим элегантным президентом, когда он отказался помиловать Кристиана Рануччи[45], приговоренного к смерти в самый разгар лета без единой капли дождя, — такого знойного, каких не было давно.

В моду вошла легкость, шутливые намеки. Возмущаться чем-то с позиций морали стало не принято. Мы забавлялись, читая на киноафишах названия фильмов «Сосалки» и «Мокрые трусики», не пропускали ни одного появления на телеэкране Жана-Луи Бори в роли дежурной гомосексуальной дивы. То, что когда-то существовал запрет на фильм «Монахиня», казалось немыслимым. И все же было трудно признаться, как сильно потрясла нас сцена из «Вальсирующих», где Патрик Девэр сосет грудь женщины вместо ее младенца.

Мы забывали слова расхожей морали ради других слов, соизмерявших действия, поступки и чувства с удовольствием, «неудовлетворенностью» или «высокой отдачей». Новый способ существования в мире звался «непринужденность»: делай как тебе удобно, ходи в кроссовках — смесь уверенности в себе и равнодушия к другим.

Люди как никогда мечтали жить на природе, вдали от «загрязнения окружающей среды», от ритма «метро-работа-койка», от барачных новостроек и населяющего их хулиганья. Но продолжали переезжать в большие города, в зоны «приоритетной массовой застройки» или застройки малоэтажной, в индивидуальные коттеджи: выбор определялся возможностями.

И разве могли мы, кому не было и тридцати пяти, кому внушала тоску сама идея «остепениться», «пустить корни», состариться и умереть в одном и том же заштатном провинциальном городке, разве могли мы сами не влиться в это урчащее высоковольтное горнило, мощно всасывавшее в себя, — когда поезд, миновав Дижон, вдруг прибавлял ходу и летел как сумасшедший, не останавливаясь, до серых стен Лионского вокзала, — и не переехать в парижский регион. Эта неизбежная эволюция успешной жизненной карьеры делала человека полностью и окончательно современным.

Сент-Женевьев-де-Буа, Виль-д’Аврэ, Шилли-Мазарен, Ле Пти-Кламар, Вилье-ле-Бель — все эти названия звучали так красиво, так «исторично», напоминали о каком-нибудь фильме, о покушении на де Голля или ни о чем — мы не смогли бы указать их местоположение на карте, мы только знали, что они лежат внутри магического круга, из любой точки которого можно доехать до Латинского квартала и выпить там кофе со сливками, как Реджани[46]. Только надо держаться подальше от Курнева и Сен-Дени, с их массовым контингентом «инородного населения», живущего в крупных жилых массивах, чье «неблагополучие» упоминалось даже в школьных учебниках.

Мы переезжали. Селились в одном из новых городков в сорока километрах от кольцевой дороги. Легкий домик в недостроенном жилом массиве, ярком, как молодежный лагерь, с улицами, названными именами цветов. Дверь хлопала, словно дом был не дом, а пляжное бунгало. Место было тихое, открытое, под бескрайним небом Иль-де-Франса, на краю поля, перечеркнутого вереницей высоковольтных опор.

Дальше лежали травяные просторы, стояли стеклянные жилые дома и административные башни, потом пешеходная зона, другие жилые товарищества, связанные между собой мостиками поверх подъездных дорог. Представить себе границы города не получалось. Мы словно парили, болтались в пространстве на вырост, где человеческая жизнь растягивалась и разрежалась. Гулять там казалось бессмысленно, еще куда ни шло — бегать, надев спортивный костюм и не глядя по сторонам. Тело еще хранило отпечаток старого города, где ездили машины и по тротуарам ходили прохожие.

Время при переезде из провинции в парижский регион ускорялось. Его продолжительность ощущалась по-другому. С наступлением вечера казалось, что за день ничего не сделано, — ну, были вроде бы какие-то уроки, сидели задерганные ученики.

Поселиться в парижском регионе означало:

внезапно оказаться на территории, чья география не укладывалась в голове, терялась в сплетении дорог, созданных исключительно для машин

повсюду видеть триумфальное наступление товарного мира, в виде торговых центров на бывших промзонах или нескончаемой вереницы разнообразных ангаров вдоль шоссе, чьи вывески все как одна обещали нечто масштабное и вселенское — «Макси-салон», «Мир паласов», «Центр кож» — и внезапно странным образом материализовали рекламные ролики коммерческих радиостанций: «И снова — Сен-Маклу!»[47]

вообще не обнаруживать в окружающей действительности удачной упорядоченности.

Нас пересадили в другое временное пространство, в другой мир, возможно — мир будущего. Вот почему так трудно было определиться в нем, можно было только осваивать его практически, шагая по пандусу у подножия Синей башни, среди навсегда незнакомых людей и скейтбордов. Мы знали, что нас здесь тысячи и тысячи, а если считать до Дефанса — то миллионы, и каждый думал только о себе.

Здесь Париж терял реальность. Нам надоедало возить туда детей по средам и воскресеньям, показывать им Эйфелеву башню и музей Гревен, Сену и речные кораблики. Те достопримечательности, о которых мы столько мечтали детьми, которые оказались так близко, судя по дорожным указателям, — Версаль, Шантийи, теперь уже не манили нас. В воскресенье мы оставались дома — смотреть «Маленького репортера»[48] и заниматься хозяйством.

Чаще всего мы посещали, естественно, большой торговый центр с глухими стенами — трехуровневый, теплый, нешумный, несмотря на толпу посетителей, со стеклянной крышей, с фонтанами и скамейками, с мягким светом торговых галерей и по контрасту безжалостно резким освещением витрин и внутреннего пространства магазинов, которые шли один за другим, куда можно было свободно входить и выходить, даже не толкая входную дверь, не говоря ни здрасьте, ни до свиданья. Никогда еще одежда и снедь не казались прекрасней и доступней: исчезла дистанция и ритуал общения с продавцом. Уменьшительные названия магазинов — все эти «Тряпочки», «Бумажки», «Джинсовка» — придавали рысканью и копанью в товарах какую-то детскую безответственность. Мы чувствовали себя людьми без возраста.

И не было той, что когда-то отоваривалась в провинциальном магазине «твердых цен» или в «Торговой галерее». В гипермаркете электроники Darty, в шикарном мебельном магазине Pier Import желание покупать пульсировало в нас так сильно, словно приобретя электровафельницу или лампу в японском стиле, мы должны были стать совсем другими людьми, — точно так же в пятнадцать лет мы надеялись измениться, освоив модные словечки или рок-н-ролл.

Мы погружались в ватную сиюминутность и сами не понимали отчего — то ли от переезда в этот город без прошлого, то ли из-за бесконечной перспективы «развитого либерального общества», или по случайному совпадению того и другого. Мы ходили смотреть мюзикл «Волосы». В самолете, уносившем героя фильма во Вьетнам, вместе с ним отправлялись на верную смерть и мы со своими иллюзиями 68-го года.

С течением недель, с повторением одних и тех же маршрутов, с освоением паркингов — мы постепенно выйдем из отчуждения. И удивленно обнаружим, что и сами вписались в огромный размытый круг населения, чья невидимая, но мощно ощутимая реальность доносилась к нам с далеким гулом загруженных утром и вечером автострад. Потом мы освоим Париж, запомним расположение его округов и улиц, станции метро и где лучше стоять на перроне, чтобы после выхода из вагона успеть на пересадку. Наконец, мы осмелимся доехать на машине до площадей Этуаль или Конкорд. При въезде на мост Женневилье, когда внезапно откроется бескрайняя панорама Парижа, мы с упоением почувствуем себя частью этой огромной кипучей жизни, ставшей наградой нашей индивидуальной судьбе. И тогда исчезнет желание вернуться в то, что теперь для нас будет единым нерасчлененным понятием провинции. И однажды вечером, в электричке, ныряющей в утыканную сине-красными неоновыми рекламами ночь парижского региона, нам покажется, что город в Верхней Савойе, покинутый три года назад, — край света.

Вьетнамская война кончалась. Мы столько всего пережили с тех пор, как она началась, что она стала частью нашей жизни. В день падения Сайгона мы вдруг осознавали, что никогда мысленно не допускали поражения американцев. Теперь они расплачивались за напалм, за девочку, бегущую по рисовому полю с того постера, что висел у нас на стенах. Мы чувствовали облегчение и усталость: наконец-то все свершилось. Но с иллюзиями пришлось расстаться. Телевидение показывало людей, которые гроздьями цеплялись за все, что держалось на воде, и бежали из коммунистического Вьетнама. В Камбодже вполне культурное лицо добродушного короля Сианука, постоянного подписчика газеты «Канар аншене», никак не уравновешивало зверства красных кхмеров. Умирал Мао, и вдруг вспоминалось зимнее утро на кухне перед выходом в школу и крик: «Сталин умер». За Покорителем Желтой реки с его тысячей цветов обнаружилась банда преступников во главе с его вдовой Цзян Цин. Совсем рядом, возле наших границ, Красные бригады и банда Баадера похищали крупных предпринимателей и политиков, которых потом находили мертвыми в багажниках машин, словно действовали обычные мафиози. Верить в революцию теперь было стыдно, и мы не смели признаться, что сожалеем о самоубийстве Ульрики Майнхоф в тюрьме. И преступление Альтюссера[49], однажды воскресным утром в супружеской кровати задушившего жену, будут подсознательно объяснять в том числе и марксизмом, который он олицетворял, а не только его реальным психическим недугом.

В телепередачах за круглым столом внезапно возникали «новые философы»[50], они потрясали копьями и громили «старых идеологов», размахивали Солженицыным и «ГУЛАГом», загоняя в подполье революционных мечтателей. В отличие от Сартра, по слухам впавшего в маразм и по-прежнему не идущего на телевидение, в отличие от де Бовуар с ее пулеметной скороговоркой, они были молоды, они «задавались вопросами и задумывались», используя простые и понятные всем слова, они не закомплексовывали людей своим интеллектом. Смотреть на их моральное возмущение было приятно, только непонятно было, к чему они ведут — разве что отбирают голоса у Союза левых сил.

Мы, кого в детстве учили спасать душу посредством добрых дел, потом на философии — следовать категорическому императиву Канта: «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла бы быть моральным законом», потом преобразовывать мир по Марксу и Сартру и поверившие в 68-м году в такую возможность, не видели в них никакой надежды.

Официальные голоса не говорили ни слова о городских окраинах и о приехавших семьях[51], поселившихся в многоквартирных домах рядом с прежними жильцами, которые ставили им в вину неумение и говорить по-нашему, и есть как мы. Темные, не вполне понятные, не доросшие до мысли о счастье, охватившей все общество, прибившиеся друг к другу группы неудачников, «обездоленные», чей удел — жить в «крольчатниках», где все равно никто не мог и помыслить о счастливой жизни. Иммиграцию по-прежнему олицетворял землекоп в каске, выглядывающий из глубины ямы посреди асфальта, или мусорщик, прицепившийся сзади к мусоровозу, — то есть люди, существовавшие исключительно ради экономики. Выполняя функцию, которую в ходе ежегодных прекраснодушных дебатов в классе им торжественно приписывали наши ученики, считая, что они нашли лучший аргумент в борьбе с расизмом: они нужны нам, чтобы делать ту работу, которую больше не хотят выполнять французы.

Только факты, показанные на телевидении, приобретали статус реальности. Теперь у всех был цветной телевизор. Старики включали его в полдень с началом трансляции и засыпали поздно вечером перед неподвижной таблицей настройки. Зимой верующим достаточно было смотреть передачу «День Господень», чтобы получить мессу с доставкой на дом. Домохозяйки утюжили одежду под сериал или передачу «Сегодня, сударыня». Матери сажали детей смотреть «Гостей по средам» и цикл «Чудесный мир Уолта Диснея». Телевизор давал всем незамедлительный и малозатратный доступ к развлечению, а женам — мир в семье, возможность держать мужа дома, под боком, за просмотром «Воскресной спортивной программы». Телевидение окружало нас неприметной и постоянной заботой, ею веяло от улыбчивых и все-все понимающих лиц ведущих (Жака Мартена и Стефана Колларо) с их добродушным жизнелюбием (Бернар Пиво, Ален Деко). Оно все теснее сплачивало нас в любопытстве к единым темам, в единых страхах и удовольствиях: найдут ли подлого убийцу семилетнего Филиппа Бертрана, как освободить похищенного барона Эмпена и арестовать Месрина[52], вернется ли к власти в Иране аятолла Хомейни. Оно давало нам возможность с каждым днем обсуждать все новые события и происшествия. Оно снабжало сведениями по медицине, истории, географии, жизни животных и т. д. Коллективное знание становилось обширней — знание легкое и ни к чему не обязывающее, ибо в отличие от школьных знаний оно не оценивалось и применялось только в разговоре с упреждающим «тут по телевизору было…» или «недавно показывали, что…», которое можно было воспринимать либо как дистанциирование от источника, либо как подтверждение истинности.

И только учителя обвиняли телевидение в том, что оно отвлекает детей от чтения и выхолащивает воображение. Детей это нисколько не пугало, они распевали «Мидии, мидии, надо собирать!»[53], говорили голосами Тома и Джерри, с восторгом повторяли и выворачивали наизнанку рекламные слоганы.

Посредством телевизора изо дня в день осуществлялась постоянная и разномастная фиксация мира. Рождалась новая память. Из многотысячной магмы данных — виртуальных, увиденных, забытых и потерявших сопутствующий им комментарий, всплывали на поверхность рекламные ролики-долгожители, самые яркие и растиражированные персонажи, необычные или очень кровавые сцены, они накладывались и совмещались друг с другом, так, словно в одной и той же машине нашли мертвыми и Джин Сиберг, и Альдо Моро[54].

Смерть интеллектуалов и певцов добавляла времени толику скорби и обездоленности. Ролан Барт погиб слишком рано. К смерти Сартра мы готовились загодя, и вот она случилась: торжественные похороны, миллион человек за гробом и Симона де Бовуар, у которой сполз тюрбан, когда тело опускали в землю. Сартр в два раза пережил Камю, ушедшего вместе с Жераром Филипом давным-давно в могильный холод зимы 59–60-го годов.

Смерти Бреля и Брассенса, так же, как и давняя уже смерть Пиаф, вызывали скорее растерянность, словно им полагалось сопровождать нас всю жизнь, хотя мы уже почти и не слушали их песни — один почти морализатор, другой — симпатичный анархист: мы предпочитали им Рено и Сушона. И совсем другое дело — дурацкая смерть Клода Франсуа от удара током в собственной ванне, которая случилась накануне первого тура выборов в законодательное собрание, — левые проиграли, хотя все ждали, что победа будет за ними; или смерть Джо Дассена от инфаркта. Он был почти что наш ровесник. И вдруг мы почувствовали, как далеко теперь весна 75-го года и падение Сайгона, и взлет надежды, с которым ассоциировалось его «Индийское лето».

В конце семидесятых, во время застолий, сохранившихся несмотря на географическую разбросанность членов семьи, память становилась короче.

За столом с морскими гребешками, рагу из говядины, купленной у мясника, а не в супермаркете, с гарниром из картофеля «дофинуа», размороженного, но по вкусу почти неотличимого от настоящего, говорили про машины и сравнивали марки, обсуждали, что лучше — строиться или купить готовый дом, рассказывали про последний отпуск, про потребление времени и вещей. Инстинктивно избегая тем, бередящих застарелые социальные конфликты, культурные разногласия, мы подробно разбирали общее настоящее: взрывы пластиковых бомб на Корсике, теракты в Испании и Ирландии, бриллианты Бокассы, памфлет на Жискара д’Эстена, кандидатуру Колюша[55] на президентских выборах, Бьорна Борга, пищевой краситель E-123, разные фильмы, «Большую Жратву»[56], которую посмотрели все, кроме дедушки с бабушкой, вообще не ходивших в кино, и «Манхэттен»[57], который смотрели только самые продвинутые. Женщины, улучив минуту, обсуждали дела хозяйственные: как лучше складывать натяжные простыни, почему джинсы протираются на коленках, как с помощью соли вывести со скатерти винные пятна, но в общей беседе монополия выбора тем по-прежнему принадлежала мужчинам.

Пережевывание воспоминаний военной поры иссякло, разве что к десерту просыпалось иногда у самых старых, оживляемое шампанским, — их слушали и улыбались так же, как если бы они заговорили про Мориса Шевалье и Джозефину Бейкер. Связь с прошлым исчезала на глазах. Мы транслировали одно настоящее.

Тема детей занимала тревожные беседы родителей: они сравнивали свои способы воспитывать их и справляться с той вседозволенностью, которой в их времена не было, решали, что запрещать или разрешать (противозачаточные таблетки, дискотеки, курение, мопед). Обсуждали достоинства частных школ, пользу изучения немецкого языка, лингвистических стажировок за границей. Искали хороший колледж, хороший класс, хороший лицей, хороших преподавателей — стремясь к лучшему во что бы то ни стало, чтобы дать детям правильное окружение и безболезненно привить им индивидуальную успешность, которая зависела исключительно от родителей.

Время детей вытесняло время мертвых.

На осторожные расспросы о развлечениях и о любимой музыке подростки отвечали послушно, лаконично и настороженно, уверенные, что в глубине души нас не интересуют их вкусы, разве что как проявления чего-то такого, во что они не особенно хотели нас посвящать. И, путаясь в их ролевых играх, стрелялках и героическом фэнтези, мы успокаивали себя тем, что они упоминают и «Властелина колец» и «Битлз», а не только «Пинк Флойд» и «Секс Пистолс», и тяжелый рок, которым они мучили нас с утра до вечера. Глядя, какие они милые в своих пуловерах с вырезом-углом и клетчатых рубашках, как аккуратно подстрижены, мы думали, что пока еще они в безопасности, им не грозят наркотики, шизофрения и биржа труда.

После десерта самых маленьких приглашали продемонстрировать поделки из гвоздиков и бечевки или ловкость в собирании кубика Рубика, или сыграть на пианино «Маленького негритенка» Дебюсси, которого никто, к досаде родителей, толком не слушал. После некоторых препинаний мысль о том, чтобы завершить семейный сбор какой-нибудь общей игрой, отклонялась, поскольку молодежь не играла в бридж, старики побаивались скраббла, а «Монополия» требовала кучу времени.

А мы, на подходе к восьмидесятым годам как раз ставшие сорокалетними, сидя в усталой размягченности от успешно соблюденной традиции, оглядывали сидящих за столом, чьи лица против света казались темными, и нам внезапно думалось, как странно повторяется ритуал, — только теперь сами мы оказались посредине, между двух поколений. От этой незыблемости голова шла кругом, как будто в обществе ничто не изменилось. Под неразличимый гул голосов, вдруг как бы отделившихся от тел, внезапно возникала мысль о том, что и в семейную трапезу может вторгнуться что-то настолько безумное, что захочется вдруг заорать и опрокинуть обеденный стол.

По собственному желанию и по воле государства, при поддержке банков и жилищных накопительных программ люди «получали доступ к собственности». Осуществившись, эта мечта, это достижение определенной социальной ступени словно бы сокращало время, приближало семейные пары к старости: здесь они проживут вместе до смерти. Работа, женитьба, дети. Они прошли до конца маршрут воспроизводства, теперь отлитый в камне и закрепленный рассрочкой на двадцать лет. И теперь очертя голову бросались что-то мастерить, перекрашивать стены и клеить обои. Иногда хотелось вернуться назад. Они завидовали молодежи, с родительского и всеобщего одобрения жившей с кем угодно и где угодно, — им такое не разрешали. Вокруг множились разводы. Они пробовали смотреть эротические фильмы, покупали эротическое белье. Женщинам, которые спали с одним и тем же мужчиной, казалось, что они застряли в девичестве. Интервалы между месячными словно становились короче. Женщины сравнивали свою жизнь с жизнью незамужних и разведенных подруг, с грустью засматривались на какую-нибудь туристку с рюкзаком, сидящую на земле перед вокзалом и спокойно пьющую из пакета молоко. Чтобы проверить, можно ли жить без мужа, в одиночку ходили в кино на дневной сеанс с внутренней дрожью и мыслью о том, что все вокруг знают, что им здесь быть не положено.

Они возвращались на большой рынок флирта, снова открываясь для приключений мира, от которых удалило их замужество и материнство. Им хотелось съездить в отпуск без мужа и детей, и вдруг страшно было оказаться одной в отеле. День за днем они то хотели, то боялись все бросить и снова стать независимыми. Чтобы понять свое истинное желание и набраться храбрости, ходили на фильмы — «Женщина под влиянием» Кассаветиса, «Идентификация женщины» Антониони, читали «Женщину-левшу» Петера Хандке и «Верную жену». Прежде чем решиться на развод, нужны были долгие месяцы супружеских сцен и усталых примирений, бесед с подругами, осторожных намеков родителям на размолвки в семье — а ведь они предупреждали в момент женитьбы, что «у нас в роду не разводятся». Перепись мебели и утвари, которые собирались делить, чаще всего обозначала точку невозврата в процессе расставания. Составлялся список вещей, накопленных за пятнадцать лет:

ковер 300 франков

аудиоустановка 10 000

аквариум 1000

марокканское зеркало 200

кровать 2000

плетеные кресла «Эмманюэль» 1000

аптечный шкафчик 50

и т. д.

Их оспаривали друг у друга, колеблясь между коммерческой стоимостью — «теперь за это ничего не дадут» — и ценностью практической — «мне машина нужнее, чем тебе». То, чего хотели вместе в начале обустройства, что с радостью приобретали, что стало неотъемлемой частью домашней обстановки или повседневных функций — возвращало себе изначальный, забытый статус товара, имеющего цену. Как когда-то план покупок, от кастрюль до простыней, вписывал союз во временной континуум, так теперь список делимых вещей становился материальным знаком разрыва. Он перечеркивал общие запросы и желания, выбор товаров по каталогу вечерами после ужина, колебания в магазине Darty перед двумя моделями кухонных плит, весьма рискованный провоз на крыше машины кресла, купленного однажды летним вечером на уличном рынке. Список вещей ратифицировал смерть супружеской пары. Следующим шагом был поход к адвокату, перевод личной истории на язык юридических терминов, который разом очищал развод от его сентиментальных параметров, переводил его в банальность и анонимность «прекращения процесса совместного проживания». Хотелось сбежать и все забыть. Но было предчувствие, что вернуться назад теперь невозможно, мы были готовы вступить в раздрай бракоразводного процесса, выкрикивание угроз и оскорблений, мелочные счеты, готовы жить на половину бюджета, готовы на все, чтобы снова пришло желание смотреть в будущее.

Цветное фото: женщина, мальчик лет двенадцати и мужчина, все трое стоят по отдельности, словно образуя треугольник на песчаной, белой от солнца эспланаде, возле каждого тень, позади — здание, похожее на музей. Мужчина справа весь в черном, в костюме со стоячим воротом, он стоит спиной, подняв руки, снимает здание на видео. На дальней вершине треугольника лицом к нам стоит мальчик, в шортах и майке с неразборчивой надписью, и держит какой-то черный предмет, видимо, чехол от камеры. Слева на первом плане и вполоборота стоит женщина в чуть приталенном зеленом платье, по стилю — что-то повседневное и немного хипповское. Она держит большую толстую книгу, наверное, путеводитель из синей серии. Волосы гладко зачесаны назад, за уши, высвобождая лицо — полное и нечеткое из-за солнечного света. Нижняя часть туловища под просторным платьем кажется тяжеловатой. Эти двое, женщина и ребенок, как будто застигнуты на ходу, обернулись к объективу и улыбнулись в последний момент, предупрежденные тем, кто снимал. На обороте пометка: «Испания, июль 80».

Она — супруга и мать в этой маленькой семейной группе, четвертый член которой, сын-подросток, и сделал снимок. Стянутые в пучок волосы, согнутые плечи, бесформенно повисшее платье свидетельствуют, несмотря на широкую улыбку, об усталости и безразличии к тому, привлекательна она или нет.

Здесь, на ярком солнце, в этой трудноопределимой точке туристического маршрута, у нее в голове вряд ли есть хоть одна мысль, выходящая за рамки той семейной ячейки, которую они выгуливают, перемещаясь на своем «Пежо-305» между парадорами, тапас-барами и достопримечательностями из путеводителя и каждый раз боясь, что, вернувшись, обнаружат колеса проколотыми сепаратистами из ЭТА. На природе, на улице и в любом помещении, временно избавясь от многообразных забот — чьи усеченные отметки хранит ее ежедневник («перестел. кров., заказ. ростбиф, классн. собр.»), и потому открывшись для обостренного осознания жизни, она все никак не может, с тех пор, как они выехали из парижского региона под проливным дождем, отключиться от супружеской пытки, от узла бессилия, обиды и ненужности. Сквозь эту боль фильтруются ее контакты с миром. Она рассеянно осматривает пейзажи, ограничиваясь констатацией исчезновения осликов и появления на равнине, при въезде в город, коммерческого центра Mammouth — со смерти Франко Испания изменилась. На террасах кафе она видит только тех женщин, которым можно дать от тридцати пяти до пятидесяти, и высматривает у них на лицах знаки счастья или несчастья — «как у них получается жить?». Но иногда, сидя в баре и видя, как чуть дальше ее дети играют со своим отцом в какие-то электронные игры, она испытывает пронзительную боль, понимая, что развод внесет страдание в этот такой спокойный мир.

От поездки в Испанию останутся следующие моменты:

на Пласа-Майор в Саламанке, когда они пили вино в тени, она все время возвращается взглядом к женщине лет сорока, по виду — благополучной супруге, с сумочкой, в цветастой блузке и юбке по колено, которая ходила под аркадами и зазывала клиентов

ночью, в отеле «Эскориал» в Толедо, она проснулась от громких стонов и побежала в соседнюю спальню к детям. Мальчики спокойно спали. Когда она снова легла, они с мужем поняли, что это стонет женщина в каком-то нескончаемом оргазме, и ее крики отражаются от стен патио и звучат во всех номерах с открытыми окнами. Она не удержалась и стала мастурбировать — лежа рядом с уснувшим мужем

в Памплоне, где они провели три дня праздника святого Фермина, когда во время сиесты она задремала одна на кровати и вдруг почувствовала себя как в восемнадцать лет в своей комнатке общежития для девушек — то же тело и то же одиночество, то же нежелание действовать. С кровати она слышала, как музыканты ходят по улицам, нацепив огромные головы, ходят беспрестанно. Это было давнее ощущение того, что на этом празднике она — чужая.

Тогда, летом 80-го года, время юности видится ей как бесконечное, залитое светом пространство, и она — в каждой точке этого пространства: она может охватить его своим сегодняшним взглядом, не различая ничего конкретного. То, что мир этот лежит позади, — не укладывается в голове. В тот год впервые до нее дошел ужасный смысл фразы «живем только раз». Возможно, она авансом представляет себя в образе старухи из фильма Карлоса Сауры «Выкорми ворона», который потряс ее в другое лето, уже такое далекое, лето «засухи», в нереальное пекло, когда она лежала не в силах двинуться, немая, заплаканная, без устали рассматривая фотографии на стенах, снова и снова прокручивая одни и те же песни. Те фильмы, которые она хочет увидеть, и те, что она недавно посмотрела, образуют в ее сознании линии сюжетов, в которых она ищет собственную жизнь, — «Ванда» Барбары Лоден, «Простая история» Клода Соте. Она хочет, чтобы они прорисовали ей будущее.

Ей кажется, будто какая-то книга пишется сама собой позади, просто за счет проживания жизни, но там ничего нет.

Незаметно для себя мы вышли из летаргии.

Люди стали смотреть на общество и политику с веселой издевкой Колюша. Дети знали все «запреты», и каждый повторял его присказку «вещь новая, только изобрели». Тот образ Франции, «хохочущей навзрыд», который он предлагал, смыкался с нашим, его желание выдвинуться в президенты приводило нас в восторг, хотя мы и не готовы были настолько профанировать систему всеобщего голосования, чтобы отдать голос за него. Мы ликовали, когда выяснилось, что Жискар д’Эстен при всем своем высокомерии принимал бриллианты в подарок от африканского диктатора, по слухам, державшего у себя в морозильной камере трупы врагов. В силу каких-то странных и незапамятных кульбитов сознания, теперь не он олицетворял истину, прогресс и молодость, а Миттеран. Который был за: независимые радиостанции, включение аборта в страховую компенсацию, пенсию в 60 лет, 39-часовую рабочую неделю, отмену смертной казни и т. д. Теперь его осенял призрак народной воли, и его портреты на фоне деревеньки с церковной колокольней придавали кандидатуре Миттерана силу самоочевидности, коренившейся в каких-то давних воспоминаниях.

Мы помалкивали — из суеверия. Скажешь, что убежден в победе левых сил, а вдруг сглазишь? Это когда-то мы радостно кричали: «Выборы, выборы — депутаты пидоры», теперь был не тот случай.

Даже когда на экране телевизора возникло странное, сложенное из точек лицо Франсуа Миттерана, мы все еще не верили. Потом приходило осознание того, что вся наша взрослая жизнь прошла при власти, которая не имела к нам никакого отношения, и двадцать три года — за исключением одного мая — казались единой безнадежной текучей массой, откуда не вышло ничего удачного в смысле политики. Мы ощущали такую досаду, словно у нас украли часть юности. После стольких прошедших лет туманным вечером майского вокресенья, которое смывало прошлое майское поражение, мы возвращались в большую Историю с когортой людей, с молодежью, женщинами, рабочими, преподами, артистами и гомосексуалами, с медсестрами, почтальонами — и нам хотелось снова эту историю творить. Это было как 36-й год, как Народный фронт из рассказов родителей, как Освобождение Франции, как 68-й — только закончившийся победой. Нам нужно было все: песни и эмоции, роза[58] и Пантеон, Жан Жорес[59] и Жан Мулен[60], «Время вишен»[61] и «шахтерские поселки» Пьера Башле[62]. Слова звенели и казались нам искренними, потому что мы давно их не слышали. Надо было отвоевать прошлое, заново взять Бастилию, напиться допьяна символикой и ностальгией прежде, чем шагнуть в будущее. Счастливые слезы Мендес-Франса в момент, когда его обнимает Миттеран, — были наши слезы. Мы смеялись над тем, как богатеи с испугу стали драпать в Швейцарию и прятать там деньги, мы покровительственно успокаивали школьных секретарш, которые боялись, что их квартиру отберут в пользу государства. Покушение на Иоанна-Павла II (револьверный выстрел какого-то турка) случилось некстати — его быстро забудут.

Все казалось возможным. Все было в новинку. Все с любопытством смотрели на четырех министров-коммунистов, как на каких-то экзотических зверей, удивляясь, что они не выглядят по-советски и не говорят «по-народному», как Марше или Лажуани. Мы растроганно смотрели на депутатов с трубкой и шкиперской бородкой, как у студентов шестидесятых годов. Дышалось легче, жизнь молодела. Возвращались слова «буржуазия», «общественный класс». Язык освобождался от поводьев. Летя по автостраде, ведущей в отпуск, с орущими на полную громкость кассетами Iron Maiden и приключениями «Давида Секс-гиганта» на радио Carbone 14, мы верили, что открывается новая эпоха.

Сколько ни копайся в воспоминаниях, никогда еще не разрешалось так много разных вещей за такое короткое время — несколько месяцев (и это тут же забудут, настолько немыслимым казалось возвращение назад). Отмена смертной казни, страховая компенсация абортов, выдача документов нелегальным иммигрантам, узаконенная гомосексуальность, увеличение отпусков на неделю, уменьшение рабочей недели на час и т. д. Но вскоре эйфория шла на убыль. Правительство требовало денег, занимало их у нас, проводило девальвацию, не давало франку покидать пределы страны, вводя контроль за валютными операциями. Атмосфера снова становилась суровой, речь («дисциплина» и «контроль») — карательной, словно прибавка времени, денег и прав была незаконной, и требовалось вернуться к естественному порядку, предписанному экономистами. Миттеран перестал говорить о «левых массах». Мы еще не слишком ставили ему это в вину, все-таки он был не Тэтчер, которая дала Бобби Сэндсу[63] умереть от голодовки и послала солдат под пули на Мальвинские острова. Но вспоминать про 10 мая становилось неловко, даже как-то глупо. Национализация предприятий, повышение зарплат, сокращение рабочего времени — все, что мы считали актом справедливости и наступления нового общества, теперь казалось частью пышной церемонии чествования Народного фронта, культом растаявших идеалов, в которых разуверились уже и сами жрецы. Ничего особенного не случилось. Государство снова удалялось от нас.

Оно сближалось со СМИ. Появление политиков на телеэкране обставлялось с повышенной торжественностью и драматизмом, усиливаемым музыкальным сопровождением, они словно бы подвергались допросу и под давлением выдавали правду. Но слыша, как они без запинки приводят кучу цифр, не теряются ни при каких поворотах сюжета, мы догадывались, что они знали вопросы заранее. Как в сочинениях, главное было «доказать свою точку зрения». Они сменяли друг друга из недели в неделю: «Добрый вечер, госпожа Жоржина Дюфуа», «Здравствуйте, господин Паскуа», «Здравствуйте, господин Брис Лалонд». В памяти не оставалось ничего, кроме какого-нибудь «афоризма», который никто бы и не заметил, если бы бдительные журналисты не стали его с помпой цитировать.

Факты, реальность — материальная и нематериальная, доходили до нас цифрами и процентами: количество безработных, продажи машин и книг, вероятность заболеть раком и умереть, положительные и отрицательные оценки. Пятьдесят пять процентов французов считают, что в стране слишком много арабов, тридцать процентов имеют дома видеомагнитофон. Два миллиона безработных. Цифры не свидетельствовали ни о чем, кроме фатальности и предопределенности.

Никто не смог бы назвать дату, когда Кризис, в его смутной и бесформенной реальности, стал для нас и истоком мира, и бесспорным синонимом абсолютного зла. Но он уже стал им, когда одетый в костюм-тройку Ив Монтан, при поддержке журнала «Либерасьон», — явно переставшего быть журналом Сартра — разъяснил нам, что чудодейственным лекарством от Кризиса является частное предпринимательство, и вся его апокалиптическая красота обретет потом лицо и голос Катрин Денев, рекламирующей по заказу банка Suez открытие счетов для частных вкладчиков на фоне медленно — не так, как в «Процессе» Кафки, который тут же приходил на ум, — раскрывающихся высоких и роскошных дверей в мир денег.

Предпринимательство было законом природы, современностью, разумом, оно должно было спасти мир. (Только заводы непонятно почему увольняли рабочих и закрывались.) От идеологий с их «суконным языком» никто ничего не ждал. «Борьба классов», «активная политическая позиция», оппозиция «труд и капитал» вызывали лишь снисходительные улыбки. Слова выходили из употребления и казались теперь лишенными смысла. На смену им приходили другие и утверждались для оценки людей и поступков: «результативность», «вызов», «рентабельность». «Успешность» возводилась до уровня непреходящей ценности, становилась определяющим критерием «Франции лидеров», начиная от писателя Поля-Лу Сулицера до политика Филиппа де Вилье, ставшего предпринимателем, она окружала ореолом Бернара Тапи[64] — «парня, который начал с нуля». То было время краснобаев.

Им не верили. Кровь стыла в жилах при виде огромных букв ANPE — Национального агентства по трудоустройству — на сером бетонном здании рядом с университетом, напротив перрона станции «Нантер». Так много мужчин, а теперь и женщин, просило милостыню, что в конце концов все стали считать это новой профессией. С появлением банковских карт деньги стали невидимыми.

Надежды не было, зато рекомендовалось «распахнуть сердце» и с помощью значков, маршей, концертов и пластинок бороться против голода, расизма, бедности, за мир во всем мире, за солидарность, «рестораны сердца»[65], освобождение Манделы и Жана-Поля Кофмана[66].

Пригороды постоянно присутствовали в воображении людей бетонными коробками и раскисшими грязными пустырями к северу от Парижа в конце автобусных маршрутов и линий скоростного метро, вонючими и зассанными подъездами, выбитыми стеклами и сломанными лифтами, шприцами в подвалах. «Молодежь из пригородов» составляла отдельную категорию среди всей молодежи, нецивилизованную, внушающую смутное опасение, в очень малой степени французскую, хотя и родившуюся здесь — самоотверженным учителям, полицейским и эмчеэсникам приходилось сражаться с ними на их территории. Диалог культур сводился к усвоению их сленга и копированию акцента, к перестановке — на их манер — букв и слогов, так что вместо «чувиха» и «косяк» получалось «хавичу» и «сякко». Им дали коллективное имя, которое означало одновременно их происхождение, цвет кожи и манеру говорить: бёры. В насмешку им приписывали фразу: «Я говорю Францию». Их было много, их не понимали.

Внезапно возник какой-то тип из крайне правых по имени Жан-Мари ле Пен: мы его уже видели когда-то с черной повязкой на глазу, как у Моше Даяна.

Гигантские ангары на периферии городов, открытые по воскресеньям, — торговые молы, — предлагали тысячи пар обуви, инструментов и мебели. Гипермаркеты становились все больше, тележки все вместительней, и даже нагнувшись, человек едва доставал до их дна. Люди меняли телевизор, чтобы иметь гнездо для подключения видеомагнитофона. Появление какой-нибудь новинки уже не становилось сенсацией, уверенность в постоянстве прогресса лишала людей желания мечтать о нем. Они встречали новые вещи без восторга и без тревоги — просто как добавочную порцию индивидуальной свободы и удовольствий. С компакт-дисками отпала нужда каждые пятнадцать минут переворачивать пластинку, пульт дистанционного управления позволял не вставать с дивана весь вечер. Видеокассеты осуществили заветную мечту иметь кинотеатр дома. На экране приставки Minitel[67] можно было найти телефонную и адресную книгу, расписание поездов, свой гороскоп и порносайты. Наконец-то стало возможно все делать, не выходя из дома, не спрашивая ничьего разрешения, разглядывать у себя в квартире и не стесняясь хоть половые органы, хоть сперму крупным планом. Чувство удивления притуплялось. Мы забывали, что раньше и не думали, что когда-нибудь увидим такое. А теперь — видели. И — ничего. Только удовлетворение от совершенно безнаказанного доступа к некогда запретным удовольствиям.

С появлением Walkman музыка впервые слилась с телом, можно было жить внутри нее, отгородившись от мира.

Молодежь казалась здравомыслящей, благоразумной, в основном они думали так же, как мы. Они не бузили в лицее, не протестовали против программ, распорядка, руководства и смирялись со скукой на уроках. Активная жизнь начиналась за стенами школы. Они играли в Playstation, игровую приставку Atari, в ролевые игры, восторгались микрокомпьютерами, выпрашивали для себя их первую модель, Oric 1, смотрели по телевизору передачи «Дети рока», «Дуралеи», «Здравствуй, клип», читали Стивена Кинга и, чтобы сделать нам приятно, — сатирический журнал «Фосфор». Они слушали фанк, или тяжелый рок, или рокабилли. Дома — компакт-диски, на улице — Walkman, они жили под музыку. Они «отрывались» на своих вечеринках, наверняка курили траву. Зубрили уроки. О будущем говорили мало. Лезли без спросу в холодильники и шкафы и ели йогурты Danette, лапшу Bolino и пасту Nutella в любое время дня и ночи, спали с подружками в нашем доме. У них не хватало времени на все: спорт, рисование, киноклуб и поездки с классом. Они нисколько на нас за это не сердились. Журналисты называли их «поколением пофигистов».

Общаясь с детского сада, девочки и мальчики спокойно и вполне невинно уживались друг с другом и были равны в наших глазах. И те и другие говорили жестко и грубо, называли друг друга мудаками и посылали на фиг. Мы считали их «свободными», «естественными» и «близкими к природе» во всем, что так мучило нас в их возрасте: секс, родители и учителя. Мы аккуратно задавали им вопросы, боясь услышать в ответ, что давим на них и вообще достаем. Мы давали им свободу, которую сами так хотели иметь когда-то, при этом по-прежнему тихонько присматривая за их поведением и недомолвками, продолжая вахту надзора за потомством, передаваемую от матери к дочери.

Мы с удивлением и удовлетворением видели, как они самостоятельны и независимы: это казалось завоеванием в истории поколений.

Они могли дать нам фору по толерантности, неприятию расизма, пацифизму и экологии. Они не интересовались политикой, но принимали все благородные инициативы и лозунги, и слоган, придуманный прямо для них, «Руки прочь, он мой кореш»[68], покупали диск в поддержку голодающих Эфиопии, шли на демонстрацию вместе с берами. Они строго следили за соблюдением права «быть иным». Они судили мир с позиций морали. Они нам нравились.

Во время праздничных обедов упоминания прошлого звучали все реже и реже. Не имело смысла ради молодых гостей извлекать на свет божий эпопею нашего вхождения в мир. Мы так же, как они, ненавидели войны и распри между народами. Тем более не вспоминали Алжир, Чили или Вьетнам, или май 68-го года, или борьбу за разрешение абортов. Нашими современниками были только наши дети.

Прежнее время уходило из-за семейного стола, покидало тела и голоса свидетелей. Теперь оно было в телевизоре, в архивных пленках под комментарии неведомо чьих голосов. «Долг памяти» стал гражданской обязанностью, признаком чистой совести, новым патриотизмом. После сорока лет общепринятого равнодушия к геноциду евреев — никто не рвался в свое время смотреть «Ночь и туман»[69] или читать Примо Леви и Робера Антельма — мы вдруг почувствовали что-то вроде стыда, но то был стыд запоздалый. И только на фильме «Шоа» совесть с ужасом осознавала, до какой немыслимой бесчеловечности может дойти человек.

Людей захватила генеалогия. Они отправлялись в мэрии по месту рождения, собирали подборки свидетельств о рождении и смерти, с изумлением и разочарованием смотрели на немые архивные документы, где значились только фамилии, даты и профессии: Жак-Наполеон Тюилье, родился 3 июля 1807 г., поденщик, Флорестина-Пелажи Шевалье, ткачиха. Мы берегли семейные вещи и фотографии, дивясь тому, что в семидесятые годы сами же выбрасывали их без малейшего сожаления: теперь как раз их-то и недоставало. Нужно было собрать информацию, дойти до сути. Со всех сторон слышались призывы «обрести корни».

Самоопределение, которое прежде ассоциировалось лишь с удостоверением личности, то есть документом, который носят в бумажнике, — теперь становилось первоочередной заботой. Никто не знал точно, в чем оно заключается. В любом случае, это надо было иметь, искать, обретать, утверждать и демонстрировать. Высокое и ценное достояние.

Во всем мире женщины ходили закрытыми с головы до ног.

Тело, чью форму обеспечивали бег, аэробика, минеральная вода «Эвиан», йогурты и чистка организма, брало новые высоты. Оно теперь думало за нас. Сексуальность должна была быть «яркой и всесторонней». Для самосовершенствования мы читали «Трактат о ласках» Доктора Леле. Женщины снова надели чулки и пояс с резинками, уверяя, что делают это прежде всего «для себя». Призыв «доставить себе удовольствие» слышался отовсюду.

Сорокалетние супружеские пары смотрели фильмы категории X, которые демонстрировал Canal+. Видя во весь экран неугомонные мужские члены и начисто выбритые вульвы, они тут же испытывали чисто техническую похоть — дальний отблеск, никак не связанный с тем огнем, который швырял их друг к другу десять или двадцать лет назад, когда они даже не успевали снять обувь. Момент наслаждения они обозначали теми же словами, что и артисты порно. И удовлетворенно засыпали, чувствуя себя нормальными людьми.

Надежда, ожидание чего-то перемещалась с вещей на сохранение тела, нетленной молодости. Здоровье стало правом, болезнь — несправедливостью, которую надо было как можно скорее исправить.

Теперь у детей не было глистов, и они почти не умирали. Запросто рождались «дети из пробирки» и отслужившие свое сердца и почки живых людей заменялись на органы, взятые от мертвых.

Оставалось сделать невидимыми дерьмо и смерть.

О недавно возникших болезнях, не имевших лечения, предпочитали не говорить. О болезни с немецким именем «Альцгеймер», которая сбивала с толку стариков и заставляла их забывать имена, лица. О другой, которая передавалась через содомию и шприцы и была карой для гомосексуалов и наркоманов, ну, или в крайнем случае, — чьим-то невезением при переливании крови.

Католичество потихоньку исчезало из жизненного уклада. Семья не передавала больше из поколения в поколение ни знание религии, ни ее применение. За исключением нескольких обрядов, в ней теперь не нуждались для подтверждения собственной респектабельности. Она словно бы отслужила свое, истерлась за два тысячелетия от миллиардов молитв, служб и процессий. Грехи малые и смертные, заповеди божеские и церковные, благодать и христианские добродетели относились теперь к малопонятной лексике и к устаревшей мыслительной конструкции. Сексуальная свобода вывела из оборота понятие блуда, сальные истории про святых сестриц и похотливого «кюре из Камаре». Церковь больше не запугивала созревающих подростков, не регламентировала сексуальные контакты, женское чрево освободилось от ее диктата. Утратив основное поле деятельности — секс, церковь утратила все. Вне курса философии идея Бога не котировалась и не стоила серьезного обсуждения. В колледже на деревянной крышке стола кто-то из учеников написал: «Бог существует, как-то раз я в него вляпался».

Слава нового польского папы ничего не меняла. Это был политический герой западной свободы, что-то вроде Леха Валенсы мирового уровня. Его восточный акцент, белая мантия, призывы «не бойтесь» и манера целовать землю при выходе из самолета были частью шоу — как трусики, которые бросала в публику на своих концертах Мадонна.

(А когда однажды теплым мартовским воскресеньем родители учеников частных школ прошли массовой демонстрацией, все знали, что Бог тут ни при чем. Речь шла о вере не церковной, а мирской, об их убежденности в том, что они нашли своим детям лучшее средство для успешной жизни.)

Видеокассета длительностью в тридцать минут, снятая в старшем классе лицея в Витри-сюр-Сен, в феврале 85-го. Она — женщина, сидящая за типичным столом, который используют во всех школьных заведениях начиная с шестидесятых годов. Перед ней в беспорядке, группами расположились на стульях ученики, большинство — девочки, много африканок или магрибинок. Некоторые с макияжем, в пуловерах с большим вырезом, с цыганскими кольцами в ушах. Она говорит о литературном творчестве и о жизни, о правах женщин — чуть звенящим голосом, подбирая слова, останавливаясь и заговаривая снова, особенно когда ей задают вопросы. Ее словно захлестывает потребность учесть все, она барахтается в массе чувств и единичных ощущений, а потом выдает фразу без особой оригинальности. Она делает жесты руками — ладони крупные, часто проводит ими по рыжей копне волос, но нет и следа нервозности или прерывистых жестов из домашней съемки на ручную камеру «супер-восемь» из фильма тринадцатилетней давности. По сравнению с испанским фото скулы смягчились и пополнели, четче виден овал лица и линия челюсти. Она смеется легким смешком — от смущения или по привычке, идущей из юности в пересмешливой простонародной среде, сидит запросто, без малейшего позирования, и это контрастирует со спокойствием и серьезностью неподвижного лица. На ней мало косметики, нет пудры (кожа блестит), в вырез приталенной блузки ярко-зеленого цвета заправлена красная косынка. Низ туловища не виден из-за стола. Ни единого украшения. Среди вопросов:

Как вы в нашем возрасте представляли себе будущую жизнь? Чего ждали?

Ответ (медленно): Надо подумать… чтобы вернуться в шестнадцать лет, точно сказать… понадобится не меньше часа (голос вдруг становится пронзительней, нервозней). Вот вы живете в 1985 году, женщины сами решают, иметь ли детей, хотят — рожают вне брака, двадцать лет назад это было невозможно!

Наверняка в этой «коммуникативной ситуации» ее мучает неспособность передать без расхожих слов и штампов весь опыт, накопленный женщиной между шестнадцатью и сорока четырьмя годами. (Надо бы воскресить эти образы, замереть над фотографиями в предвыпускном классе, отыскать те песни и тетрадки, перечитать дневник.)

В этот момент жизни она в разводе, живет одна с двумя сыновьями, встречается с любовником. Купленный девять лет назад дом и всю обстановку пришлось продать: это ее оставило удивительно равнодушной. Ее жизнь — материальный вакуум и свобода. Словно замужество было лишь вставным эпизодом, она снова возвращается в юность, возобновляя ее с того же места, испытывая то же нетерпение, так же задыхаясь и летя на свидания на каблуках, опять вслушиваясь в песни про любовь. Те же желания, но без стеснения удовлетворять их полностью, с возможностью сказать себе просто: хочу трахаться. И теперь «сексуальная революция» свершается при мощном согласии тела — возвращение давних уже ценностей до 68-го года — с четким сознанием хрупкой роскоши теперешнего возраста. Она боится стареть, боится, что пропадет запах крови. Совсем недавно ей сообщили письмом из администрации, что должность сохраняется за ней до 2000 года, и это ввело ее в ступор. До сих пор эта дата казалась ей нереальной.

Она не думает постоянно о собственных детях, как не думала о родителях, когда была девочкой или подростком, — они часть ее. Перестав быть супругой, она стала иной матерью, это скорее гибрид сестры, подруги, вожатой, организатора повседневной жизни, упростившейся после развода: каждый ест когда хочет, держа поднос на коленях и сидя перед телевизором. Часто она с удивлением смотрит на них. Значит, ожидание, когда они вырастут, кашки, первый раз в первый класс, потом средняя школа — и в результате получаются вот эти высокие парни, про которых она, видимо, мало что знает. Без них она не могла бы сориентироваться во времени. Когда она видит малышей, играющих в песочнице в сквере, ей странно думать, что детство ее детей уже стало воспоминанием и ощущается так далеко.

Важные моменты ее теперешнего существования — это встречи с любовником, днем, в номере отеля на улице Даниэль-Казанова, и походы к матери, которая находится в больнице в долгосрочном стационаре. И то и другое настолько связано, что иногда кажется, что речь идет об одном человеке. Словно коснуться ничего не помнящей матери, погладить ее по щеке или волосам — жесты той же природы, что и эротические ласки любовника. После секса она дремлет, вжавшись в его крупное тело, а за окном смутно шуршат машины, напоминая о других разах, когда она вот так же лежала днем на кровати: воскресными днями в Ивето, когда она девочкой читала, приткнувшись к материнской спине; или будучи няней в Англии, кутаясь в одеяло возле электрообогревателя; или в отеле «Мэзоннав» в Памплоне. Каждый раз нужно было выныривать из сладкого оцепенения, вставать, делать уроки, идти на улицу, работать, существовать в социуме. В такие минуты она думает, что ее жизнь можно изобразить в виде двух пересекающихся осей, одна — горизонтальная со всем, что с ней происходило, что она видела, слышала в каждый момент жизни, а другая вертикальная, на ней всего только пара картинок из цепочки, ныряющей в темноту.

Во вновь обретенном одиночестве она находит мысли и ощущения, которые заслоняет жизнь вдвоем, и ей приходит идея написать «что-то вроде истории женской судьбы», с 1940-го до 1985 года, типа «Жизни» Мопассана, чтобы отразить ход времени в себе и вне себя, в Большой истории, — некий «тотальный роман», который закончился бы освобождением от людей и вещей, родителей, мужа; дети уходят из дома, мебель распродается. Ей страшно запутаться в массе предметов реального мира, который непременно надо ухватить. И как организовать накопленную память о событиях, происшествиях, о тысячах дней, которые привели ее ко дню сегодняшнему.

Сейчас, так далеко от 8 мая 1981 года[70], в памяти осталась только картина пустынной улицы, немолодой женщины, неспешно выгуливающей собаку, а ровно через две минуты по всем телеканалам и радиостанциям объявят имя нового президента Республики, и появится лицо Рокара, выскакивающего на экран как чертик: «Все на Бастилию!»

И из недавнего прошлого:

смерть Мишеля Фуко, по версии газеты «Монд», от заражения крови, в конце июня, после или до громадной демонстрации сторонников частных школ, с бесчисленными юбочками-плиссе и белыми блузками

смерть Роми Шнайдер двумя годами раньше, такой прекрасной в фильме «Мелочи жизни», когда-то впервые увиденной урывками в «Молодых годах королевы» — экран заслоняла голова парня, с которым они целовались в кинотеатре на последнем ряду, — ряд традиционно и предназначался для этих целей

водители грузовиков, перекрывшие улицы накануне февральских каникул

металлурги, которые у нее ассоциировались с рабочими заводов Lip, — жгущие покрышки на дорогах

и она читает «Слова и вещи»[71] в купе остановившегося скоростного поезда.

Чувствовалось, что помешать возврату правых сил не сможет ничто. Фатализм социологических опросов сбудется, и эта незнакомая ситуация, «сосуществование правого премьер-министра и левого президента», почти сожительство, неотвратимо станет реальностью, как тайный грех, который охотно распаляли СМИ. Общественно полезные работы для молодежи, элегантный Фабиус, которого по телевизору Ширак растер в порошок, Ярузельский в черных бандитских очках на приеме в Елисейском дворце, саботаж Rainbow Warrior[72] — правительство левых сил, казалось, во всех обстоятельствах действовало невпопад. Даже захват заложников в Ливане, в ходе конфликта, в котором никто ничего не понимал, случился некстати, и ежевечерний призыв не забывать, что Жан-Поль Кофман, Марсель Картон и Марсель Фонтен по-прежнему остаются в плену, раздражал: ну что мы можем поделать. В зависимости от своего политического лагеря люди злились агрессивно или удрученно. Даже зимы, более холодные, чем обычно, со снегом в Париже и температурой минус двадцать пять в Ньевре, не предвещали ничего хорошего. Вокруг нас люди негласно умирали от СПИДа — чудом уцелевшие жили вполсилы. Царила подавленность. По вечерам, слушая Пьера Депрожа, заканчивавшего свою «Хронику обычной ненависти» словами «а что касается марта, то независимо от политической подоплеки он вряд ли протянет дольше зимы», мы понимали, что это левые не переживут зиму.

И правые возвращались, методично разрушали все сделанное, приватизировали национализированные предприятия, отменяли административную защиту работника при увольнении, налог на крупные состояния. Это мало кого осчастливило. Мы снова любили Миттерана.

Умирали Симона де Бовуар и Жан Жене, вот уж точно, апрель не задался, да к тому же над Иль-де-Франсом по-прежнему шел снег. И май тоже, — хотя атомная электростанция, которая взорвалась в СССР, не слишком нас напугала. Катастрофа, которую русские не сумели скрыть и которая, видимо, объяснялась, как и ГУЛАГ, имперской сутью и (при всей нашей симпатии к Горбачеву) бесчеловечностью, не имела к нам отношения. Однажды душным июньским днем, выйдя с дипломного экзамена, лицеисты узнали, что незадолго до этого на пустынной дороге разбился на своем мотоцикле Колюш.

Войны в мире шли своим чередом. Интерес, который мы к ним испытывали, был обратно пропорционален их длительности и удаленности, и зависел в основном от присутствия или отсутствия среди их участников европейцев. Неизвестно, сколько времени убивали друг друга иранцы и иракцы, а русские пытались усмирить афганцев. Еще непонятней были мотивы, в глубине души мы думали, что и сами участники их не знают, и подписывали без всякой веры петиции по поводу конфликтов, чьи причины не удерживались в голове. Путались в группировках, воюющих в Ливане, шиитах и суннитах, и еще христианах. Что люди истребляют друг друга из-за религии, не укладывалось у нас в голове, значит, эти народности еще находятся на низкой стадии развития. Мы-то с идеей войны покончили. На улице почти не встречались парни в военной форме, и армейская служба стала повинностью, от которой все, кто мог, уклонялись. Антимилитаризм утратил актуальность, песня «Дезертир» Бориса Виана отсылала к далекому прошлому. По нам, так хорошо было бы расставить «синие каски»[73] повсюду, чтобы настал вечный мир. Мы были приличными и цивилизованными, все больше заботились о гигиене и уходе за телом, пользовались средствами для устранения запахов на теле и в доме. Мы смеялись: «Бог умер, Маркс тоже, да и я не в лучшей форме». Играли словами.

Случались отдельные теракты, чьи зачинщики испарялись и дальше жили в бегах, как Карлос, — они волновали мало. О первом теракте в сентябре, сразу после начала школьных занятий, никто бы и не вспомнил, если бы не стали рваться другие бомбы с интервалом в несколько дней, всегда в людных местах, не давая нам времени очнуться от изумления, а телевидению — исчерпать тему предыдущего теракта. Позднее, соображая, в какой момент нам стало казаться, что невидимый враг объявил нам войну, мы вспомним среду, улицу Ренн[74] и такой теплый вечер, и сразу начавшиеся звонки родственникам и друзьям, чтобы убедиться, что их не было там, когда бомба, брошенная из «Мерседеса» перед магазином «Тати», убила прохожих. Люди продолжали ездить на метро и на скоростной электричке, но атмосфера в вагонах незаметно сгущалась. Садясь, мы оглядывали «подозрительные» спортивные сумки у ног пассажиров, особенно близких к той группе, которую априорно назначили ответственной за теракты, то есть арабов. От близости смерти острее чувствовалось тело и каждый момент настоящего.

Все ждали новых побоищ, в уверенности, что правительство не сможет их предотвратить. Ничего не происходило. С течением дней мы перестали всего бояться и заглядывать под сиденья. Очередь взрывов прекратилась внезапно и неизвестно почему, но никто и не знал, почему она началась, — как бы то ни было, облегчение было так велико, что об этом не задумывались. Теракты так называемой «кровавой недели» не стали отдельным событием, не затронули жизнь большинства, а только сказались на манере внедомашнего поведения, окрашенного тревогой и фатальностью, которые исчезли, едва отдалилась опасность. Имен погибших и раненых не знали, они вошли в анонимную категорию «жертвы сентябрьских терактов», с подразделом «погибшие на улице Ренн», потому что их было больше всего и потому, что еще кошмарней умереть на улице, где ты просто случайно оказался. (Естественно, лучше запомнят имена гендиректора «Рено» Жоржа Бесса и генерала Одрана, пробитых пулями крошечной группы «Аксьон директ», — казалось, она ошиблась временем, подражая «красным бригадам» и банде Баадера.)

Такое уже случалось, и мы это проходили, и когда два месяца спустя студенты и лицеисты вышли протестовать против закона Деваке[75], мы решили, что начинается что-то важное. Мы боялись надеяться — какое чудо, май 68-го года посреди зимы, словно возвращение в молодость. Но они быстро прочищали нам мозги и на растяжках писали: «68-й — отстой, 86-й — крутой». Мы на них не сердились, они были славные, булыжниками не кидались и обстоятельно отвечали на вопросы тележурналистов, пели на демонстрациях чудесные куплеты на мотив детских песенок про «Кораблик» и считалок, — и только Пауэлс и Le Figaro могли объявить, что у этих детей «СПИД головного мозга». Мы же впервые видели в реальности — массивной и впечатляющей — поколение, идущее вслед за нами: девушки — в первом ряду, рядом с парнями, с бёрами, и все в джинсах. От многочисленности они казались зрелыми — неужели мы сами теперь старики. Потом двадцатидвухлетний мальчик, на фото совсем ребенок, погибал под ударами конной полиции на улице Месье-Лепренс. Тысячи людей скорбной процессией шли за транспарантами с его именем: Малик Усекин. Правительство отзывало закон, демонстранты возвращались на факультеты и в лицеи. Они были прагматики. Они не собирались менять общество, просто не ставьте им палки в колеса, не мешайте занять нормальное место.

И мы, отлично понимавшие, что «надежная профессия» и деньги не обязательно приносят человеку счастье, все равно, как ни крути, желали для них именно этого счастья.

Города ширились, расползались все дальше, поля покрывались новыми розовыми поселками, без огородов и птичников, где собакам запрещено было бегать на свободе. Автодороги расчерчивали пейзаж на клеточки и оплетали Париж воздушными петлями и восьмерками. Люди проводили все больше времени в машинах — бесшумных и комфортабельных, с большими стеклами, с музыкой. Машины превращались в транзитное жилье, все более личное и семейное, куда не допускали посторонних — автостоп исчез, — где пели, ссорились, открывали душу, попутно следя за дорогой и не оглядываясь на пассажира, где вспоминали. Место одновременно открытое и закрытое: существование других людей в машинах, которые мы обгоняли, сводилось к мелькнувшему профилю, но при аварии существа без тела обретали грубую реальность паяцев, разметавшихся в водительском кресле, и внушали ужас.

При долгой езде в одиночестве на ровной скорости автоматизм давно освоенных жестов снимал телесные ощущения, и казалось, что машина едет сама. Холмы и долины проплывали мимо широко и плавно. Оставался лишь взгляд из прозрачного пространства салона до края движущегося горизонта, только огромный и хрупкий разум, заполняющий видимое пространство и далее — весь мир. Иногда думалось, что стоит лопнуть колесу или случиться иной преграде, как в «Мелочах жизни» Клода Соте, и этот разум исчезнет навсегда.

Темп СМИ становился все лихорадочней и заставлял думать о президентских выборах, отсчитывал месяцы, недели, оставшиеся до голосования. Люди предпочитали смотреть «Дурацкое шоу» на Первом канале телевидения, самые культурные презирали его и смотрели «Бездарей» на Canal+, которые по тогдашним критериям были «грубыми, но не вульгарными», или мечтали о ближайших каникулах, слушая, как Desireless поет свое Voyage voyage. К тому же теперь все боялись секса из-за СПИДа, который оказался не только, как думали, болезнью гомосексуалов и наркоманов. Коротковатый у нас вышел отрезок беззаботной жизни — между вечным страхом забеременеть и угрозой подцепить ВИЧ.

Да и вообще, в сравнении с 81-м годом сердце не замирало, не было ни нетерпения, ни надежды, а только желание сохранить президентом Миттерана — все лучше, чем Ширак. Миттеран теперь звался «Дядька», он был спокойно-надежный, человек центра, окруженный вполне приличными министрами, от которых люди правых убеждений не ждали ничего плохого. Коммунистическая партия чахла, перестройка и гласность Горбачева разом состарили ее, она застопорилась где-то на Брежневе. Ле Пен был непременным персонажем политического поля, вызывал жгучий интерес и страх у журналистов. Половина людей считала, что он «говорит вслух то, что французы думают про себя»: слишком много иммигрантов.

Переизбрание Миттерана вернуло нас к спокойной жизни. Лучше ничего не ждать от левых, чем постоянно злиться из-за правых. В необратимом беге дней эти выборы не станут потрясением и вехой, а только фоновой декорацией той весны, когда мы узнали о смерти Пьера Депрожа и смеялись как никогда над злоключениями героев фильма «Жизнь — это долгая спокойная река»[76], словно нарочно снятого для поддержки Миттерана. В памяти едва задержатся сопутствующие и очень кстати случившиеся события вроде освобождения ливанских заложников (бесконечная история!), массового убийства канаков в гроте в Увеа, а также теледебатов, когда Ширак заставлял Миттерана смотреть себе не мигая прямо в глаза, ловя на предполагаемой лжи, — мы следили с беспокойством, потом с облегчением, видя, что тот не моргнул, хотя обыкновенно моргал часто.

И действительно, ничего не происходило, только какое-то скрашивание бедности с введением минимального соцпособия и обещанием обновить лестничные клетки в кварталах массовой социальной застройки — скрашивание жизни населения достаточно многочисленного, чтобы получить название парий. Нищенское существование признавалось официально. Попрошайничество выходило за рамки городов и подступало к провинциальным супермаркетам и пляжам. Оно изобретало новые приемы: стоять на коленях, сложа руки крестом, скромно просить монетку тихим голосом; и новые речи, которые истрепывались еще быстрее, чем пластиковые пакеты, ставшие эмблемой отверженности. «Лица без определенного места жительства» стали такой же деталью городского пейзажа, как реклама. Люди опускали руки — слишком много бедных; сердились на собственное бессилие — ну как всем поможешь; и, отбрасывая сантименты, ускоряли шаг при виде лежащих тел в переходах метро, настолько неподвижных, что подойти не хватало духу. Крупные предприятия на волнах государственной радиостанции слали в эфир призывы: «Добро пожаловать в концерн Рон-Пуленк, мир сложностей и побед» — и непонятно было, к кому они обращаются.

Нас интересовало другое. Смертный приговор, вынесенный имамом Хомейни писателю индийского происхождения Салману Рушди, виновному только в том, что он в своей книге оскорбил Магомета, разнесся по свету и вызвал у нас ступор. (папа римский тоже обрекал на смерть, запрещая презервативы, но то была смерть анонимная и отсроченная.) Так что три девочки, которые упорно приходили в колледж с платком на голове, выглядели воплощением мусульманской нетерпимости, мракобесия и женоненавистничества, давая, наконец, повод думать и намекать, что арабы не такие, как другие иммигранты. Люди вдруг осознавали, что излишняя доброта тоже порок, Рокар уже облегчил совесть бесчисленных граждан, заявив, что «Франция не в силах принимать всю нищету мира».

С Востока шли перемены. Мы не могли нарадоваться волшебным словам «перестройка» и «гласность». Наше представление об СССР менялось, ГУЛАГ и пражские танки забывались, мы считали знаки сходства с нами и с Западом: свобода прессы, Фрейд, рок и джинсы, стрижки и модные костюмы «новых русских». Мы ждали, надеялись увидеть — что? Что-то вроде сплава коммунизма и демократии, рынка и ленинского планового хозяйства, как бы Октябрьскую революцию с хорошим концом. Мы восхищались китайскими студентами в круглых металлических очочках, вышедшими на площадь Тяньаньмэнь. Мы верили в них, пока не появились танки — опять! Выходит юноша, одинокий, хрупкий — этот кадр мы будем пересматривать десятки раз, как потрясающий финал кинокартины, — и в то же воскресенье на «Ролан-Гарросе» Майкл Чанг выигрывает финал, так что студент с Тяньаньмэнь и теннисист, к нашей досаде постоянно крестившийся, слились воедино.

Вечером 14 июля 1989 года[77], в конце мутного и жаркого дня, когда все с дивана смотрели многонациональное дефиле Жан-Поля Гуда под закадровый комментарий Фредерика Миттерана, можно было подумать, что все, что случилось в мире по части бунтов и революций, — исключительно наша заслуга, от отмены рабства до гданьских верфей и площади Тяньаньмэнь. Мы держали под присмотром народы планеты, все битвы — прошлые, настоящие и будущие, — раз и навсегда считались порождением французской революции. И когда Джесси Норман в сине-бело-красном платье, вздымаемом ветродуем, затянула «Марсельезу», нас охватило давнее школьное чувство — гордости за страну и причастности к Большой истории.

Восточные немцы форсировали границы, ходили вокруг церквей со свечками в руках, чтобы свергнуть Хонеккера. И падала Берлинская стена. То было время стремительное: тиранов казнили после часового суда и поднимали из рвов землистые трупы жертв массовых расправ. Происходившее не укладывалось в голове: неужели мы все-таки считали коммунизм вечным — эмоции не поспевали за реальностью. Мы чувствовали себя мельче происходящих событий и завидовали людям с Востока, переживавшим такое. Потом мы видели, как они рвутся в магазины Западного Берлина, такие жалкие, в нищенской одежде, с пакетами бананов. Их потребительская неопытность умиляла. Потом зрелище этой безудержной и неразборчивой коллективной жажды материальных благ стало нас смущать. Они недотягивали до той высокой, чистой и абстрактной свободы, которую мы им готовили. Привычное сочувствие к народам, «стонущим под игом коммунизма», трансформировалось в неодобрительную слежку за тем, как они используют свою свободу. Нам больше нравилось, когда они стояли в очередях за колбасой и книгами и были лишены всего, позволяя нам смаковать счастье нашей принадлежности к «свободному миру».

За туманной нерасчлененностью мира «по ту сторону железного занавеса» проступали отдельные нации. Германия, о которой Мориак сказал однажды: «Я так ее люблю, что рад, что их две!» — объединялась. Шептали про политический конец света. Объявляли пришествие «нового мирового порядка». Близился конец истории, демократия должна была распространиться по всей земле. Никогда еще вера в новое поступательное движение человечества не звучала так убедительно. В самый разгар летней жары знойно-сонное течение каникул получило встряску. Огромный заголовок на первой странице всех газет: «Саддам Хусейн вторгся в Кувейт» — напомнил другой заголовок, появившийся в такой же день пятьдесят один год назад, — мы часто видели его на репродукциях: «Германия вторглась в Польшу». За какие-то несколько дней воинственное бряцание оружием охватило, вслед за Соединенными Штатами, западные державы: Франция гордо выставила свой авианосец «Клемансо» и думала объявить мобилизацию, как во времена Алжира. Казалось, если Саддам Хусейн не уйдет из Кувейта, третьей мировой войны не избежать.

Была какая-то потребность в войне, словно людям не хватало настоящих событий, словно они захотели себе того, что могли видеть только по телевизору. Желание приобщиться к древней трагедии. По милости самого невзрачного из американских президентов мы готовились сразиться с «новым Гитлером». Пацифистов тыкали носом в Мюнхенский сговор. В упрощениях прессы все выглядело волшебно и замечательно, и люди верили в технологию щадящих бомб, в «чистую войну», в «умное оружие», «хирургически точные удары»… «Цивилизованная война», — писала «Либерасьон». Воинственный и прекраснодушный порыв нарастал повсеместно. «Надрать задницу Саддаму» — вот она, справедливая война, «война права» и, не говоря напрямую, законный шанс покончить с этим сложным арабским миром, чьи дети в пригородах и укутанные платками девицы эпизодически раздражали, но, по счастью, сидели тихо.

Мы, порвавшие с Миттераном после того, как он появился на телеэкране и ровным голосом произнес: «Теперь слово за оружием», мы, не выносившие восторженной пропаганды операции «Буря в пустыне», теперь утешались лишь передачей «Куклы» и «Большой Бертой» раз в неделю. Январь был холодный и туманный, улицы безлюдны, кинозалы и театры пусты.

Саддам обещал устроить союзникам загадочную «мать всех битв». Ее не случилось. Цели войны окутывались тьмой. Бомбы приводили к гибели тысяч людей в Багдаде, невидимых людей. В одно февральское воскресенье военные действия позорно прекращались, разбитые иракские солдаты блуждали по пустыне. Шумиха спадала, но не совсем, «дьявол» Саддам Хусейн оставался по-прежнему на месте, на Ирак налагалось эмбарго. Больно было осознавать, что тобой манипулировали, унизительно понимать, что ты неделями отдавал свои мысли и эмоции фикции, выкованной пропагандой CNN. Мы не желали больше слушать про «новый мировой порядок».

СССР, о котором как-то забыли, летом просыпался с провальной попыткой старых сталинских хрычей совершить государственный переворот. Горбачев стремительно обесценивался, начинался хаос, потом за несколько часов устранялся благодаря какому-то мужлану с маленькими глазками, который чудесным образом возникал на танке и объявлялся героем свободы. Дело было прокручено ловко, СССР исчезал, оставалась Российская Федерация, Борис Ельцин становился ее президентом, Ленинград — опять Санкт-Петербургом: теперь будет легче ориентироваться в романах Достоевского.

Женщины были как никогда подконтрольны, их поведение, вкусы и желания были объектом постоянного обсуждения, трепетного и радостного внимания. Считалось, что «они получили все», «присутствуют во всех областях хозяйственной жизни» и «учатся в школе лучше мальчиков». Как обычно, признаки эмансипации пытались отыскать в женском теле, в смелой манере одеваться и в сексуальной инициативности. Женщины заявляли, что «сами клеят мужиков», описывали свои сексуальные фантазии и размышляли в журнале Elle, «точно ли они хороши в постели», — и это доказывало их свободу и равенство с мужчинами. Постоянная демонстрация грудей и ляжек в рекламе трактовалась как гимн красоте. Феминизм считался идеологией устаревшей, злобной и лишенной юмора, не нужной современным девушкам, смотревшим на нее свысока, не сомневаясь в своей силе и равноправии с мужчинами. (Но по-прежнему читавшим романы чаще мужчин, словно испытывая потребность добавить к жизни формальный элемент фикции.) Женский журнал печатал большими буквами: «Мужчины, спасибо за любовь к женщинам». Их битвы тонули в забвении, их жертвы были единственными, которые официально никто не чтил.

С появлением противозачаточных таблеток женщины могли сами распоряжаться своей жизнью, но мало кто из них об этом знал.

Мы, делавшие аборты на кухне, решавшиеся на развод, считавшие, что наша тяга к освобождению пойдет на пользу другим, испытывали великую усталость. Мы уже не понимали, была ли женская революция. Месячные у нас продолжались и после пятидесяти лет. У крови изменился цвет и запах, она стала почти иллюзорной. Но регулярное членение времени на месячные циклы, которое можно было поддерживать хоть до смерти, успокаивало. Мы носили джинсы и легинсы, футболки, как пятнадцатилетние девочки, и, как они, говорили про постоянного любовника — «мой приятель». Старея, мы теряли ощущение возраста. Мы слушали радио «Ностальжи» и под звуки Only You или Capri c’est fini испытывали то же удовольствие, что и в юности, — настоящее время расширялось, включая и нашу далекую молодость. В сравнении с матерями, тихо страдавшими от приливов и климакса, нам казалось, что мы выигрывали у времени целый раунд. (Молодые женщины мечтали иметь постоянного мужчину, имевшие мужчину женщины за пятьдесят хотели от него избавиться.)

Дети, особенно мальчики, с трудом покидали семейное гнездо: наполненный холодильник, выстиранное белье, фоновые отголоски детской жизни. Они, нимало не стесняясь, занимались сексом по соседству с родительской спальней. Они застревали в бесконечной молодости и не торопились покорять мир. А мы, продолжая кормить их и обслуживать, словно сами застывали в неизменном и нерасчлененном времени.

Фотография женщины анфас, по пояс, в заросшем саду. Длинные рыжевато-русые волосы рассыпались по вороту толстого черного пальто, просторного, «солидного». Полоска розового шарфа в горошек, узковатая для такого пальто, переброшена на левое плечо. Она держит на руках черно-белого кота самой обычной породы и улыбается в объектив, чуть исподлобья, ласково и кокетливо. Губы кажутся ярко-розовыми, видимо подкрашены блеском в тон шарфу. В светлой полосе пробора видны отросшие корни. По-молодому округлый овал лица и высокие скулы плохо сочетаются с мешками под глазами и тонкой сетью морщин на лбу. Фигуру не определить из-за широкого пальто, но ладони и запястья, которые видны из рукавов и держат кота, — худы, суставы отмечены возрастом. Снимок зимний: свет бледного солнца на коже лица и рук, пучки сухой травы, голые ветви, расплывчатый растительный фон и линия жилых построек вдали. На обороте — «Сержи, 3 февраля 92».

Кажется, что она спокойна, но держит все под контролем — это та «состоявшаяся» женщина, о которой говорят женские журналы применительно к аудитории от сорока до пятидесяти пяти лет. Снимок был сделан в саду недалеко от дома, где она живет одна с этим котом, на самом деле полуторагодовалой кошкой. Десять лет назад она жила там с мужем, двумя мальчиками-подростками, периодически наезжала мать. Она была центром семейного круга, который без нее не мог вращаться, — от решения о стирке белья до заказа гостиницы на каникулы. Теперь муж далеко, с новой женой и ребенком, мать умерла, сыновья живут отдельно. Она воспринимает одиночество спокойно, как неизбежную траекторию жизни. Теперь при походе в «Ашан» ей не нужно брать тележку, хватает корзины. Она снова становится кормилицей по выходным, когда сыновья возвращаются в дом. Помимо рабочих обязанностей, уроков и тетрадок, время посвящено собственным вкусам и интересам, чтению, фильмам, телефонным разговорам, письмам и романам. Беспрестанная материальная и моральная забота о других, характерная для супружеской и семейной жизни, отошла прочь. Ее заменил — менее интенсивный — интерес к гуманитарным проблемам. Обязанности отступают, новые возможности открываются, и она словно совпадает с общей тенденцией времени — какой ее транслируют журналы Elle или Marie Claire для тридцатилетних женщин среднего и высшего класса.

Ей случается разглядывать себя голой в зеркале ванной комнаты. Тело и грудь некрупные, талия четко обозначена, живот чуть выпирает, бедра тяжелые, с утолщением выше колена, лоно теперь видно, потому что стало меньше волос, щель невелика по сравнению с тем, что показывают порнофильмы. Две голубоватые растяжки возле паха — следы беременностей. Ее удивляет, что тело почти не изменилось с тех пор, как она перестала расти, лет в шестнадцать.

Сейчас она ласково смотрит в объектив — снимает наверняка мужчина — и вспоминает, как три года назад пережила бурный роман с русским. Состояние влечения и муки ушло, отзвук еще ощутим, хотя образ этого человека становится все дальше и безрадостней. Она хотела бы сохранить все то, что помнила, когда он только уезжал из Франции, когда ее заполнял целый поток картин и эпизодов и превращал ее саму в какой-то драгоценный ларец, бережно хранящий память прожитого вместе с ним.

От матери в памяти остались глаза, руки, фигура, но не голос — или совсем абстрактно, без тембра. Настоящий голос утрачен, вообще не оставил у нее никаких материальных следов. Но часто в ее собственной речи спонтанно возникают какие-то фразы, которые мать использовала в том же контексте, выражения, которые сама она вроде бы никогда не употребляла: «погода ни то ни се», «заболтал меня до смерти», «выстроились как на исповедь» и т. д. Словно бы ее губами вдруг начинает говорить мать, и вместе с ней — целая вереница людей. Время от времени всплывают фразы, которые мать произносила уже во время болезни Альцгеймера, фразы нелепые, отражающие умственные нарушения, «принеси мне тряпки вытереть зад». И тут же, словно от вспышки молнии, внезапно видится мать и ощущается ее присутствие. В отличие от фраз первого типа — распространенных, те другие — уникальны и навсегда останутся прерогативой одного-единственного человека, ее матери.

О муже она не думает почти никогда, однако носит в себе отпечаток их совместной жизни и привитых им вкусов — Бах и церковная музыка, апельсиновый сок по утрам и т. д. Когда внезапно в уме проносятся образы той жизни, вроде воспоминания об Аннеси, где она лихорадочно искала в магазинах Старого города провизию, чтобы устроить новогодний вечер, — ей двадцать пять, это их первый сочельник вместе с ребенком, — и она спрашивает себя: «А хотелось бы мне туда вернуться?» Ответ, пожалуй, «нет», но она знает, что вопрос не имеет смысла, что бессмысленно вообще переигрывать заново прошлое.

В ожидании у кассы супермаркета ей случается вспоминать о других многочисленных очередях с тележкой, более или менее набитой продуктами. Она видит обобщенные женские фигуры, одинокие или с детьми, которые суетятся возле телег, женщин без лица, различающихся только прическами — низкий пучок, короткая стрижка, волосы средней длины, каре — и одеждой — вот пальто-макси из семидесятых годов, вот пальто чуть ниже бедер из восьмидесятых — как образы ее самой, которые можно доставать из себя один за другим, как матрешки. Она воображает себя здесь же, но лет через десять или пятнадцать, с тележкой, набитой сластями и игрушками для внуков, которые еще не родились. Эта женщина кажется ей такой же нереальной, как казалась ей двадцатипятилетней — она сорокалетняя, и невозможно было даже представить, что она однажды в нее превратится, а теперь и эта женщина — в прошлом.

Во время приступов бессонницы она пытается в подробностях вспомнить все комнаты, в которых когда-то спала: до тринадцати лет — общая с родителями спальня, потом комната в университетском общежитии, квартира в Аннеси через дорогу от кладбища. Она берет за отправную точку дверь и методично обходит стены. Возникающие предметы всегда ассоциируются с каким-то особым жестом, событием: в комнате детского лагеря, где она была вожатой, зеркало над раковиной, на котором другие вожатые написали ее красной зубной пастой: «Привет шлюхам!»; голубая лампа в комнате в Риме, которая каждый раз, как ее включали, дергала током. В этих комнатах она никогда не видит себя четко, как на снимке, а только смутно, как в фильме на кодированном канале, к которому нет доступа: видны только фигура, прическа, какие-то действия — выглядывает в окно, моет голову, — позы, — сидит за письменным столом или лежит на кровати; иногда даже удается снова ощутить то прежнее тело, но не так, как во сне, а скорее как высшее — духовное — тело католичества, которое должно воскреснуть после смерти, не ведая ни боли, ни радости, ни холода, ни жары, ни желания пописать. Она не знает, зачем ей эта ревизия прошлого, — может быть, пытается за счет накопления предметных воспоминаний снова стать той, кем была — в какой-то его миг.

Ей хочется сшить это множество отдельных, разрозненных образов себя — нитью рассказа, рассказа о своей жизни, от рождения во время Второй мировой войны — до сегодняшнего дня. То есть воссоздать отдельное существование, но растворенное в общем движении поколения. В момент начала она всегда спотыкается об одни и те же проблемы: как передать одновременно ход исторического времени, изменение вещей, идей, нравов и интимный мир этой женщины, совместить полотно сорока пяти прожитых лет и поиски себя в большой истории, того «я» остановившихся мгновений, о котором в двадцать лет она писала стихи — «Одиночество» и т. д. Ее основная забота — выбрать между «я» и «она». В «я» слишком много дежурно-постоянного, оно сужает и давит, «она» — слишком отстраненно, дистанцированно. Появившееся у нее представление о еще не написанной книге, и ощущение, которое эта книга должна оставить у читателя, — то, что осталось у нее после прочтения в двенадцать лет «Унесенных ветром», позднее — от «Поисков утраченного времени», совсем недавно от «Жизни и судьбы» Гроссмана: скользящие по лицам пятна света и тени. Но она еще не придумала, как этого добиться. Она надеется если не на знамение, то по крайней мере на знак, посланный случаем, каким стала для Пруста мадленка, которую обмакнули в чай.

Больше, чем эта книга, чем будущее, ее увлечет новый мужчина, и она станет покупать новые тряпки, ждать письма, звонка, послания на автоответчике.

Радостное возбуждение от мировых событий прошло. Неожиданное утомляло. Что-то неощутимое уносило нас прочь. Зона опыта теряла привычные очертания. В скоплении лет стирались прежние вехи — 68-й и 81-й. Новым рубежом стало падение Стены, без необходимости называть дату. Оно отмечало не конец Большой истории, а только конец той истории, которую мы могли рассказать.

Страны в центре и на востоке Европы, до той поры отсутствовавшие в нашем географическом воображении, словно бы множились, безостановочно делясь на народности, «национальные меньшинства» — термин, который отличал их от нас и от серьезных народов, нес в себе оттенок отсталости, доказательством которой служил всплеск у них набожности и религиозной нетерпимости.

Югославия тонула в огне и крови, пули снайперов, невидимых стрелков, полосами расчерчивали улицы. Снаряды то так, то эдак косили прохожих, взрывались тысячелетние мосты, постаревшие «новые философы» стыдили, взывали к совести и с пеной у рта доказывали, что «от Сараево до Парижа всего два часа», — инерцию победить не удавалось, мы слишком много эмоций растратили во время войны в заливе, и растратили попусту. Сознательность пряталась в кусты. Мы досадовали на хорватов, на косоваров и т. д. за то, что те режут друг друга как дикари — нет чтобы брать пример с нас. У них была какая-то не та Европа.

Алжир был морем крови. За масками членов ВИГ — Вооруженной исламской группы — нам виделись бойцы Фронта национального освобождения. Значит, и алжирцы тоже не смогли по-умному распорядиться своей свободой, но то было дело давнее, и с момента отделения Алжира все как будто решили поставить на нем крест — раз и навсегда. Еще меньше хотелось разбираться с тем, что происходит в Руанде, поскольку непонятно было, кто — хуту или тутси — хорошие, а кто плохие. Сколько можно думать об Африке, все чувства притупились. По умолчанию решили, что она живет в каком-то прошлом, не нашем, времени, где есть варварские обычаи, местные царьки с замками во Франции, — и еще не скоро выберется из бед. Континент, от которого просто руки опускаются.

Голосовать за или против Маасрихта[78] было делом настолько далеким от реальности, что мы чуть не забыли сходить на выборы, несмотря на настойчивые призывы группы влияния под названием «знаменитости», которые непонятно почему разбирались в данном вопросе лучше нас. Все привыкли к тому, что примелькавшиеся люди диктуют другим, как думать и как поступать. На мартовских выборах в Законодательное собрание правые, конечно, побьют левых и будут снова «сосуществовать» с Миттераном. Теперь это был изможденный человек с запавшими и лихорадочно блестящими глазами и бесцветным голосом — сидячий труп главы государства. Его признание в наличии рака и внебрачной дочери явно обозначало капитуляцию, отказ от политики, заставляло видеть в нем — помимо компромиссов и интриг — лишь жуткое воплощение «стремительно уходящего времени». Он нашел силы обозвать журналистов собаками, когда его бывший премьер-министр Береговуа пустил себе пулю в лоб на берегах Луары, но все прекрасно знали, что этот «русский» застрелился не из-за квартиры, а оттого, что отрекся от своих корней и идеалов, продался за побрякушки и готов был стерпеть что угодно, чтобы их сохранить.

Безъязыкость ширилась. Обтекаемость и расплывчатость становились модным интеллектуальным жаргоном. «Конкурентоспособность», «социальная уязвимость», «работопригодность», «адаптивные навыки» лезли из всех дыр. Нас окружала выхолощенная речь. Ее едва слушали: пульт дистанционного управления телевизора сокращал время скуки.

Общество представлялось через мелкие, в основном сексуальные темы: групповой секс, смена пола, инцест, педофилия и голая грудь на пляже — за или против? Людям подсовывали факты и поступки, зачастую никак не пересекавшиеся с их личным опытом, и, одобряя или отвергая их, они начинали считать их широко распространенным явлением, чуть ли не нормой. Откровенные признания выходили за рамки анонимных писем в рубрику психологических проблем и ночных звонков в службу секса по телефону и воплощались в тела и лица во весь экран, от которых невозможно было оторваться, удивляясь, что столько людей осмеливаются рассказывать о себе самое сокровенное тысячам зрителей, которым не терпится разузнать побольше про чужую жизнь. Социальная реальность доносилась лишь слабым шепотом, перекрываемым эйфорией рекламы, опросов и биржевых курсов — экономика на верном пути.

Их заселяли скопом в дешевый отель аэропорта Руасси или выдворяли всеми силами при помощи законов Паскуа — приезжих. Естественно, из стран третьего мира и из бывшего восточного блока. Их теперь обозначали страшным словом «нелегалы». Все разом забыли про «Руки прочь от кореша», про то, что «иммиграция — богатство Франции». Пришла пора бороться с «дикой иммиграцией», «беречь национальную однородность». Фраза Мишеля Рокара о нищете мира повторялась всеми как гениальная очевидность, и большинство понимало ее неудобовыразимый подтекст: хватит нам эмигрантов.

Трудно было свыкнуться с тем, что мы вошли в иммиграционное общество. Долгие годы люди не переставали верить, что семьи из Черной Африки и Магриба, скученные на подступах к городам, живут у нас лишь временно и однажды отправятся восвояси вместе со всем своим выводком, оставив после себя шлейф экзотики и сожалений, — как утраченные колонии. Теперь люди знали, что семьи останутся. «Третье поколение» выглядело как новая волна иммиграции, иммиграции внутренней, которая ширилась, окружала города, заполоняла периферийные лицеи, агентства по трудоустройству, северные линии скоростной электрички и 31 декабря — Елисейские Поля. Население опасное, чье существование всегда игнорировалось и постоянно было под присмотром, вплоть до мыслей и устремлений. Оно, ко всеобщей досаде, тяготело к чему-то иному, к Алжиру и Палестине, официально его обозначали как «потомки иммигрантов», а в повседневной жизни — «арабы» и «негры», в смягченной версии — «бёры» и «черные». Программисты, секретарши, охранники — они называли себя французами и это задевало, словно они нацепили орден, который еще не заслужили.

Торговые зоны ширились и множились, залезали в сельскую местность бетонными прямоугольниками, щетинились стендами, которые можно было прочесть даже с шоссе. Места жесткого шопинга, бесстыдного потребления, где акт покупки осуществлялся в своей суровой неприкрытости, бетонные блоки какого-то советского вида, каждый из которых представлял в чудовищном количестве всю наличную массу вещей одной категории: обувь, одежду, инструменты, плюс Макдоналдс детям за хорошее поведение. Рядом гипермаркет разворачивал на две тысячи квадратных метров ряды продуктов питания, представленных в каждой категории дюжиной разных марок. Поход за покупками требовал теперь больше времени и сложностей, особенно у тех, кто пытался вписать месячные траты в одно минимальное пособие. Изобильная западная роскошь давала себя рассмотреть и потрогать в параллельных товарных рядах. В центральном проходе взгляд блуждал и терялся вдали. Но люди редко поднимали головы.

То было место эмоций быстрых и дробных: любопытство, удивление, озадаченность, влечение, отвращение — стремительные стычки желаний и разума. В будние дни — конечный пункт прогулки, повод выйти из дома для пар пенсионного возраста, медленно наполнявших свои тележки. По субботам массово прибывали семьи и бездумно радовались близости вожделенных вещей.

Приобретение вещей (без которых мы будто бы «не могли обойтись») — то радостное, то раздраженное, то легкомысленное, то уныло-покорное — все более составляло вектор жизни. Слушая последнюю песню Сушона «Сентиментальная толпа», мы словно смотрели на себя с расстояния в сто лет так, как увидят нас люди того времени, и с грустью думали, что не можем сопротивляться увлекающему нас потоку.

Однако взбрыкивали перед покупкой какого-нибудь нового приспособления: «Отлично раньше жили и без него», а потом еще разбирать инструкцию, осваивать, но в конце концов решались под давлением окружающих, которые расхваливали его достоинства: «Сама увидишь, это просто другая жизнь», — как будто платили дань за приближение к большей свободе и счастью. Первое использование слегка пугало, потом приходили неведомые ощущения, едва родившись, они исчезали и забывались в привыкании: смятение при звуках сообщений автоответчика, которые можно было накапливать, как вещи, и переслушивать по десять раз; изумление от вида вылезающего из факса листа бумаги с только что написанными словами любви — странное присутствие отсутствующих людей, настолько сильное, что возникало острое чувство вины, если не снимешь трубку и включится автоответчик, и ты застывал в бессмысленном опасении, что при малейшем звуке — там услышат.

Хотя и было заявлено, что «информатизация затронет всех», компьютер заводить не хотелось. Первая вещь, перед которой мы чувствовали свою неполноценность. Мы предоставляли осваивать его другим — и завидовали.

Наибольший страх вызывал СПИД. Изможденные до неузнаваемости лица умирающих знаменитостей, от Эрве Гибера[79] до Фредди Меркьюри — такого прекрасного в своем последнем клипе (не то что раньше, с кроличьими зубами) — явно подтверждали сверхъестественный характер этой «кары», первого проклятия, павшего на конец тысячелетия, предвестника Страшного суда. От ВИЧ-инфицированных — три миллиона человек на Земле — шарахались, и государство пыталось душеспасительной рекламой убедить людей не относиться к ним как к прокаженным. Стыд заболеть СПИДом стал заменой другого, уже забытого, позора — забеременеть до свадьбы. Предположение равнялось приговору. Есть ли СПИД у Изабель Аджани? Даже сдача анализа была подозрительной, расценивалась как признание в постыдном грехе. Кровь сдавали тайком, в больнице, под анонимным номером и не глядя на соседей в зале ожидания. Право на сочувствие имели только те, кто заразился десятью годами раньше, при переливании крови, и люди избывали в себе страх чужой крови, радуясь тому, что министры и врач, обвиняемые в «заражении», предстали перед Верховным судом. Но и с этим как-то научились справляться. Привыкали носить в сумочке презерватив. Его не доставали, мысль воспользоваться им казалась вдруг неуместной, оскорбительной для партнера, — и сразу после спохватывались, бежали сдавать анализ, ждали результата с уверенностью, что скоро умрем. А если результат был отрицательным — какой невыразимой красотой и роскошью казалось жить, ходить по улицам. Но вообще-то приходилось выбирать между верностью и презервативом. Как раз когда стремление к наслаждению стало непреложным законом, сексуальная свобода снова оказалась практически недостижимой.

Подростки слушали пародийные скетчи по Fun Radio, занимались сексом и с нами не откровенничали.

Во Франции насчитывалось столько же безработных, сколько ВИЧ-инфицированных во всем мире. В церквях, на листиках с просьбами у подножия статуй, дети писали: «Господи, пусть отец найдет работу». Все требовали покончить с безработицей, этим новым бичом, никто в такую возможность не верил, это стало иррациональной надеждой, идеалом, который больше в мире никогда не воплотится. «Мощные» знаки, символы (мира, экономического роста, уменьшения числа незанятых), театрально оформленные в виде рукопожатий — Арафата и Эхуда Барака — встречались в изобилии. Настоящие или притворные — никого не интересовало. Зато каким несравненным счастьем было вечером, пихаясь локтями, первой прорваться в набитый вагон электрички, протиснуться по центральному проходу к сиденьям, прождать на ногах еще три остановки и, наконец, усесться, закрыв глаза, — или начать разгадывать кроссворды.

Ко всеобщему облегчению, для бомжей нашлось ненужное дело — продавать «Уличный фонарь» и «Улицу», газеты настолько же безликие и замызганные по содержанию, как и одежда продававших, — их выбрасывали, не читая. Такая симуляция деятельности позволяла людям отличать хороших бездомных, которые хотят работать, от прочих, беспробудно пьяных, валявшихся на скамейках метро или на улице рядом со своими собаками. Летом они мигрировали к югу. Мэры запрещали им «находиться в лежачем положении» на пешеходных улицах, где все должно было способствовать торговле. Многие умирали зимой — от холода, летом — от зноя.

Надвигались президентские выборы, никто не ждал, что жизнь (в стране и вообще) в их результате как-то резко преобразится, Миттеран отбил у людей надежду. Единственный, кто бы нас устроил, — это Жак Делор, но и тот сдулся, предварительно долго нас промариновав. Это уже не было событием, это была игровая интермедия, спектакль, чьими действующими лицами, наиболее «проталкиваемыми» на телевидении, были три довольно заурядных типа: надутый Балладюр, угрюмый Жоспен и заполошный невротик Ширак. Как будто торжественная серьезность выборов ушла вместе с Миттераном. Позднее будут вспоминать не столько кандидатов и их речи, сколько марионеток, изображавших их каждый вечер на Canal+: Жоспен в виде безобидного ослика Иа-иа, Ширак в сутане в виде отца Пьера, юркий предатель Саркози, лебезящий перед зобастым Балладюром, Робер Ю с его сумкой через плечо по моде семидесятых, — молодежь называла его не иначе как шутом. Вспомнится шлягер, под который лихо отплясывали куклы в скетче из одноименной передачи, — The Rhythm of the Night. Мы ни на что не надеялись, но когда поняли по широким улыбкам журналистов, что победил Ширак, когда увидели, как вопят от радости прилизанные молодые люди и тетеньки из богатых кварталов, — стало ясно, что все хорошее позади. Погода стояла летняя, на террасах кафе сидели супружеские пары, назавтра был выходной, и выборов как будто не было вовсе.

Слушая Ширака, мы заставляли себя поверить, что он президент, надо было отвыкнуть от Миттерана. Неощутимая вереница лет, прошедших при его фоновом присутствии, вдруг створаживалась в один сгусток. Четырнадцать лет — неужели мы такие старые? Молодежь не занималась подсчетами и не испытывала особых чувств. Миттеран был их собственным де Голлем, они при нем выросли: четырнадцать лет — более чем достаточно.

В середине девяностых за столом, где удавалось собрать в воскресный полдень уже почти тридцатилетних детей и их сексуальных партнеров или партнерш — менявшихся от года к году транзитных пассажиров семейного круга, который они, едва войдя, тут же покидали, — за жарким из ягнятины или любым другим блюдом, которое они за отсутствием времени, денег или умения готовить точно нигде, кроме как у нас, не попробуют, и бутылкой сен-жюльена или шассань-монтарше для воспитания вкуса у этих адептов пива и кока-колы, — прошлое никого не интересовало. Беседа, в которой доминировали мужские голоса, имела самой серьезной темой обсуждение параметров их «железа» — под этим термином, раньше применявшимся к велику и мотоциклу, мы не сразу опознавали компьютер: шло сравнение PC и «мака», «памяти» и разного «софта». Мы благодушно ждали, пока они оставят свой птичий язык, в котором даже не хотелось разбираться, и вернутся к разговорам на общие темы. Они заговаривали про последнюю обложку «Шарли эбдо», последний выпуск «Стоп-кадра», про сериал «Секретные материалы», называли американские и японские фильмы, советовали нам сходить посмотреть «Человек кусает собаку» и «Бешеных псов», с воодушевлением пересказывали первую серию, подтрунивали над нашими музыкальными вкусами — отстой, и предлагали дать послушать последний диск Arthur H. Комментировали происходящее с неизменной издевкой «Кукол» с Canal+, их ежедневного источника информации вместе с журналом «Либерасьон», отказывались сочувствовать индивидуальным несчастьям, безапелляционно заявляя, что «каждый сам расхлебывает свое дерьмо». Они иронически дистанцировались от мира. Их находчивость, их словесная бойкость изумляли нас и задевали, рядом с ними мы казались себе тупыми и скучными. В общении с ними мы пополняли запас словечек, принятых у молодежи, — их любезно передавали нам вместе с инструкцией применения, позволяя нам включить в свой словарь выражения типа «поехала крыша», «улетная вещь» — наладить общую с ними систему означающих.

Мы с удовлетворением смотрели, как они все съедают и берут добавки: приятно иногда побыть кормилицей. Позже, за шампанским, в их памяти всплывали телепередачи, продукты и рекламные ролики, одежда их детства и юности. Они вспоминали капюшоны, заплатки на коленях брюк, чтобы не протирались, «тунец — молодец», корзиночки «Три котенка», «Психов за рулем», клоуна Кири, наклейки с Лорелем и Харди и т. д. Они наперебой сыпали цитатами, соревнуясь в выуживании объектов общего прошлого, бесчисленных деталей мимолетных воспоминаний, которые снова делали их детьми.

Дневной свет тускнел. Всплески возбуждения становились все реже. Предложение сыграть в скраббл, источник раздоров, благоразумно отклонялось. Под аромат кофе и сигарет — конопля по умолчанию не афишировалась — вдруг чувствовалось, как сладок ритуал, который так тяготил когда-то, тяготил настолько, что хотелось сбежать от него раз и навсегда; теперь, невзирая на развод с мужем, на смерть дедушек и бабушек, на географическую разобщенность членов семьи, здесь обеспечивалась его непрерывность с помощью белой скатерти, столового серебра и большого куска мяса — в весеннее воскресенье 1995 года. Всматриваясь в повзрослевших детей, слушая их, хотелось понять, что нас связывает, — не кровь, не гены, а только настоящее: тысячи проведенных вместе дней, общих слов и жестов, еды, поездок на машине, множество прожитого вместе, не оставившего осознанного следа.

Они уходили, четырежды расцеловав хозяйку в щеки. Потом, вечером, можно было вспоминать удовольствие, с которым они ели дома, и чувствовать радость от возможности удовлетворять самую древнюю и фундаментальную потребность — давать пищу. И ощущать беспочвенное беспокойство за них, усиленное верой в то, что мы в их возрасте были сильнее: они казались слишком незащищенными, а будущее — огромным.

В жаре конца июля все узнали, что на станции Сен-Мишель взорвалась бомба, — вот уж действительно, при Шираке теракты возобновились. Мы снова вспоминали рефлекс обзвонить близких и страх, что среди всех возможных мест, где они могли находиться, случай поместил их именно туда, в тот поезд и в этот вагон линии RER B, в тот самый миг. Были мертвые и раненые, оторванные ноги. Но надвигались массовые августовские отпуска, не хотелось тревожиться. Люди ходили по коридорам метро и слушали голос, который рекомендовал сообщать о забытых предметах и сумках, — каждый вверял свою судьбу мерам безопасности.

Несколько недель спустя, когда Сен-Мишель уже вылетел из головы, были предотвращены теракты с использованием скороварки, гвоздей и газовых баллонов, и все смотрели, как кино, преследование парня из лионского пригорода — «таинственного Келькаля» — и его смерть под пулями полицейских, которые изрешетили его прежде, чем он успел сказать хоть слово. Впервые летняя погода продолжалась до конца октября. Осень стояла жаркая и солнечная. Кто, помимо родителей погибших и чудом выживших, вспоминал про жертв со станции Сен-Мишель, чьи имена так никуда и не были вписаны — наверняка чтобы не пугать пассажиров, и так уже измученных задержками поездов «по причине технической неисправности» или «серьезного инцидента с участием пассажира», — погибшие были забыты быстрее, чем их собратья с улицы Ренн, хотя те были на девять лет старше, и даже чем их собратья с улицы Розье[80], еще более удаленные во времени. Факты уходили в небытие прежде, чем оформлялись в нарратив.

Мы становились толстокожими.

Мир товаров, рекламных роликов и мир политических речей сосуществовали на телевидении параллельно и нигде не смыкались. В первом царила легкость и призывы порадовать себя, во втором — жертвы и ограничения, все более угрожающие формулировки, «глобализация торговли», «неизбежная модернизация». Нам не сразу удалось перевести план Жюппе[81] в образы повседневной жизни и понять, что нас опять обманывают, но манера высокомерно упрекать нас в недостаточной «прагматичности» коробила сразу. Пенсия и соцстрах оставались для нас последней обязанностью государства, чем-то вроде вехи в том потоке, что уносил нас.

Прекратили работать железнодорожники и почтальоны, преподаватели, все бюджетники. Безнадежные пробки звездами расползались по Парижу и большим городам, люди покупали велосипеды или шагали торопливыми колоннами в декабрьской ночи. Это была суровая, зимняя, взрослая забастовка — мрачная и спокойная, без агрессии и экзальтации. Возвращалось разделенное на части время больших забастовок, с регулярными опозданиями, со своими хитростями и временными решениями. И было что-то от вечных, повторяющихся мифов в телах и жестах — упрямо шагать по Парижу, лишенному метро и автобусов, становилось актом памяти.

На лионском вокзале голос Пьера Бурдье[82] соединял 68-й и 95-й годы. Возрождалась надежда. Новые слова медленно накаляли градус протеста — про «иной мир», создание «социально ориентированной Европы». Люди все время говорили, что они так не общались многие годы, и восхищались этому. Забастовка была скорее словом, чем делом. Жюппе снимал свой план. Наступало Рождество. Пора было возвращаться в свою жизнь — к подаркам, к терпению. Декабрьские дни заканчивались, они не складывались в нарратив. Осталась только картинка толпы, шлепающей в ночи. Никто не знал, будет ли это последней большой забастовкой века или началом какого-то нового пробуждения. Нам казалось — что-то начинается, вспоминались стихи Элюара: «Их была всего лишь горстка / вокруг — без края земля / каждый думал, что он одиночка / оказалось, что их — толпа».

Между тем, что еще не наступило, и тем, что уже есть, сознание на короткий миг зависает. Мы смотрели на огромный заголовок на первой странице «Монда» и не понимали: УМЕР Франсуа Миттеран.

И снова, как в декабре, на площади Бастилии в темноте собиралась толпа. Нам опять хотелось собраться вместе, но каждый чувствовал одиночество. И вспоминалось, как вечером 10 мая 1981 года в мэрии Шато-Шинона[83] Миттеран, узнав, что он избран президентом республики, пробормотал: «Вот так история».

Люди резко реагировали на все. Волны страха, возмущения, ликования вскипали в привычном потоке дней. Из-за «коровьего бешенства», которое должно было убить тысячи людей в ближайшие десять лет, переставали есть мясо. Вид топора, пробивающего дверь церкви, где укрылись нелегалы, вызывал шок. Внезапное ощущение беззакония, аффект или угрызения совести бросали людей на улицы. Сто тысяч демонстрантов бодро протестовали против закона Дебре о более легкой высылке иностранцев, цепляли на рюкзак наклейку с черным чемоданом и вопросом «кто следующий?» — и вернувшись домой, тут же прятали ее в ящик на память. Подписывались петиции, повод которых забывался, и даже забывался сам факт подписания и вообще, кто такой этот Абу Джамаль, уже и не скажешь. Люди уставали разом, вдруг. Экзальтация сменялась апатией, протесты — попустительством. Слово «борьба» девальвировалось как извод высмеиваемого теперь марксизма, слово «защита» означало только защиту прав потребителей.

Чувства выходили из употребления, их больше никто не испытывал, они казались бессмысленными; такие чувства, как патриотизм или честь, например, остались уделом прежних времен и доверчивых групп населения. «Стыд», который поминали к месту и нет, был уже не тот что прежде, а просто временное затруднение, преходящая царапина на самолюбии, а «уважение» — прежде всего требование признания другими этого самолюбия. «Доброта» и «добрые люди» больше не сочетались. Гордость за что-то совершенное сменилась гордостью за себя, за то, чем ты являешься — женщиной, геем, провинциалом, евреем, арабом и т. д.

Самым распространенным чувством было смутное опасение, испытываемое к каким-то расплывчатым фигурам — «румын», «дикарь» из пригородов, вор, срывающий сумку, насильник и педофил, смуглолицый террорист — и к пространству коридоров метро, Северному вокзалу и департаменту Сена-Сен-Дени. Чувство, реальность которого подтверждали передачи телеканалов TF1 и M6, объявления громкоговорителей («Будьте внимательны, на этой станции могут действовать карманники», «Сообщите о любом бесхозном предмете»), — тревожность.

Точного имени у этого впечатления не было: как будто одновременно и застой, и мутация. В неспособности осознать настоящее время люди стали беспрестанно использовать одно слово — «ценности», без уточнения какие — как знак общего недовольства молодежью, воспитанием, порнографией, предложением ввести гражданский союз для гомосексуальных пар, марихуаной и поголовной малограмотностью. Другие высмеивали это «новое морализаторство» и всяческую «политкорректность», «идейный ширпотреб», призывали нарушать всевозможные табу и рукоплескали цинизму Уэльбека. На телевизионных дебатах эти разные дискурсы сталкивались и беззвучно разлетались в стороны.

Мы ходили по кругу, топтались в самоанализе, которым нас без устали снабжали телепередачи Мирей Дюма, Деларю, женские журналы и ежемесячник Psychologies, — их наука мало что добавляла к нашим знаниям, но разрешала каждому предъявлять счет родителям и с облегчением сбрасывать свой опыт в общую копилку.

Благодаря забавной привычке Ширака распускать Национальное собрание левые побеждали на выборах, и Жоспен становился премьер-министром. Можно было отыграться за проигрыш в мае 1995 года, восстановить режим «наименьшего из зол» и меры, хоть как-то связанные со свободой и равенством, со щедростью, которые соответствовали нашим желаниям всеобщего доступа к жизненным благам, к здоровью — со всеобщей страховкой, к досугу — с тридцатипятичасовой рабочей неделей, — пусть даже все остальное оставалось прежним. Хоть не встретим 2000 год под правыми.

Коммерческий порядок брал людей в тиски и навязывал им свой суматошный ритм. Снабженные штрихкодом товары еще быстрее перелетали с движущейся ленты в тележку, стоимость покупки скрадывалась в одну секунду, с чуть слышным бипом. Школьный базар появлялся еще до того, как дети уходили на летние каникулы, рождественские игрушки — сразу после ноябрьских выходных на День Всех Святых, купальники — в феврале. Время вещей засасывало нас и беспрестанно заставляло забегать на два месяца вперед. Люди бежали за покупками, когда магазины открывались в воскресенье для «исключительной распродажи» или торговали до одиннадцати вечера; пресса печатала репортажи про первый день скидок. «Выгодно купить», «воспользоваться промоакцией» становилось императивом, непреложной обязанностью. Торговый центр с непременным гипермаркетом и торговыми галереями превращался в главное место жизни, территорию неизбывного созерцания вещей, тихого и неагрессивного вожделения под присмотром накачанных охранников. Дедушки-бабушки водили туда внуков смотреть на коз и куриц, стоящих на ничем не пахнущей соломе под искусственным дневным светом, назавтра они сменялись народными промыслами Бретани или штампованными бусами и статуэтками, выдаваемыми за африканское искусство, — жалкие остатки колониальной истории. Подростки — особенно те, кто не мог рассчитывать на иные способы социального отличия, — повышали личную ценность с помощью брендов: «„Лореаль“, ты этого достойна». И мы, придирчивые хулители общества потребления, тоже уступали соблазну иметь еще одну пару сапог, и, как когда-то первая пара черных очков, потом мини-юбка, брюки клеш, — они давали нам мимолетную иллюзию новой жизни. Скорее не обладания, а именно этого ощущения искали люди в магазинах Zara и H&M, именно оно давалось им сразу и без труда за счет приобретения вещей: купить довесок жизни.

И как-то исчезло старение. Никакие из окружавших нас вещей не жили так долго, чтобы состариться, все заменялось и восстанавливалось на полном скаку. Память не успевала связать вещи с моментами жизни.

Из всех новых предметов самым чудесным, самым волнующим был «мобильный телефон». И в голову не могло прийти, что когда-нибудь мы станем гулять с телефоном в кармане, звонить из любого места и в любое время. Странным казалось, как это люди идут по улице и разговаривают сами с собой, держа телефон возле уха. Когда впервые в сумочке раздавался звонок, — в вагоне скоростной электрички или у кассы супермаркета, — мы вздрагивали, лихорадочно искали кнопку ответа с каким-то даже стыдом, неловкостью, внезапно наше тело становилось для других объектом внимания, и мы говорили «алло, да» и разные слова, которые другим не предназначались. И наоборот, когда рядом раздавался чей-то незнакомый голос и отвечал на звонок, мы раздражались, невольно попадая в чужую жизнь, которая ни в грош не ставила наше существование и вываливала на нас бессмысленную повседневность, банальные заботы и желания, прежде ограниченные пространством телефонной будки или квартиры.

Настоящим технологическим рывком было «завести» компьютер. Владение им означало высшую ступень доступа ко всему современному — к иному, новому разуму. Этот необходимейший предмет требовал быстрых рефлексов, непривычно точных движений руки, беспрестанно предлагал на непонятном английском какие-то «опции», которые надо было немедленно принимать, — этот беспощадный и злокозненный аппарат запрятывал куда-то в свои недра только что написанное письмо и ввергал в постоянные катастрофы. Общение с ним было унизительно. Мы чертыхались: «Да что ему опять от меня надо!» Но беспомощность постепенно забывалась. Мы покупали модем, чтобы получить доступ в Интернет и электронный адрес, и с восторгом «лазали» по Сети вместе с AltaVista.

Тело и разум сначала воспринимали новые вещи в штыки, как агрессию, но использование быстро снимало стресс. Вещи становились простыми. (Как обычно, дети и подростки осваивали их с легкостью и без проблем.)

Пишущая машинка с ее стрекотаньем и аксессуарами — замазкой, калькой и копиркой — казалась отголоском какого-то далекого, незапамятного времени. А потом вспоминался давний звонок — несколько лет назад — одному человеку, из висящего в кафе возле туалета телефона-автомата, или письмо, настуканное вечером другому, — на пишущей машинке Olivetti, и становилось ясно, что отсутствие мобильника и мейла абсолютно не делает жизнь счастливой или несчастной.

На фоне бледно-голубого неба и почти пустого песчаного пляжа, изрытого следами волн, как поле — бороздами от машин, выделяется небольшая сбитая группа из двух мужчин и двух женщин. Четыре сближенных лица одинаково разделены падающим слева солнечным светом на темную и светлую зону. Двое мужчин в центре внешне похожи — одинаковый рост и фигуры, один начинает лысеть, другой облысел заметно, одинаковая недельная щетина. Тот, что справа, обнимает за плечи невысокую девушку с черными волосами, обрамляющими глаза и круглые щеки. Другая женщина, крайняя слева, неопределенно зрелого возраста: солнце высветило морщины на лбу, розовые пятна румян на скулах, обмякший контур лица. Стрижка-каре, бежевый пуловер с небрежно повязанной косынкой, жемчужная сережка в ухе, сумка на длинном ремне — типичная состоятельная горожанка, проводящая выходные на нормандском побережье.

Она улыбается — мягко и чуть отстраненно, обычно так улыбаются люди — родители или преподаватели, — когда фотографируются одни на фоне молодежи (показывая, что сознают поколенческую разницу в возрасте).

Все четверо обращены к объективу, положения тел и выражения лиц застыли в том виде, который сложился еще с первых шагов фотографии: подтверждение того, что люди встретились, то есть были в одном месте и в одно время, и зафиксировали свое одинаковое бездумное ощущение, что «все хорошо». На обороте — «Трувиль, март 1999».

Это она — женщина с румянами на щеках. Двое тридцатилетних мужчин — ее сыновья, молодая девушка — подружка старшего, а девушка младшего сына фотографирует. С годами дослужившись до приличного жалованья преподавателя «второй высшей категории», она оплачивает всем этот уик-энд на берегу моря из желания по-прежнему дарить материальные блага детям, компенсировать их возможные житейские огорчения, за которые она несет ответственность, — поскольку родила их на свет. Она смирилась с тем, что они живут — при всех своих дипломах — на временные заработки, а то и на пособие, выкручиваются, подрабатывают, каждый месяц у них что-то новое, живут одним днем, который заполнен музыкой, американскими сериалами и видеоиграми, словно растягивают до бесконечности жизнь студентов или нищих художников, когда-то — богемную, а теперь — общепринятую, и такую далекую от «обустройства жизни», которым она занималась в их возрасте. (Она не знает, действительно ли они так беспечны в социальном плане или притворяются.)

Они дошли до Черных скал — лестницы, названной в честь любимого отеля Маргерит Дюрас, теперь возвращаются назад. В неспешности и размытой созерцательности групповой прогулки, с ее периодическим выравниванием, подстраиванием под чужой шаг, она смотрела на спины и ноги сыновей, идущих со своими спутницами впереди, слышала их низкие голоса и словно бы не верила себе. Как вышло, что эти мужчины — ее дети? (То, что она их выносила, кажется недостаточно убедительным.) Может, она подспудно старалась воспроизвести двоичность своих родителей, иметь перед глазами то, что было позади, радоваться той же укорененности в мире. И на этом пляже ей, возможно, вспоминалась мать, которая при виде дочери с ее сыновьями-подростками каждый раз вскрикивала «ну и вымахали парни!» оторопело и восхищенно. Словно то, что ее дочка — мать двух верзил, уже на голову выше нее, это какая-то дикость и даже непорядок: как это — та, кого она по-прежнему считала «девчушкой», — и вдруг родила двух парней, а не двух девчонок.

Наверняка, как в тех нечастых ситуациях, когда они снова собираются вместе и она возвращается в роль матери, которую теперь исполняет лишь эпизодически, она чувствует, что ей недостаточно материнской привязанности, ей необходимо иметь любовника, нужна близость с кем-то, которая реализуется только в сексе и служит ей компенсацией в бытовых размолвках с родными. Молодой человек, с которым она встречается в остальные уик-энды, часто вызывает у нее досаду и раздражает своим вечным футболом по телевизору в воскресенье утром, но отказаться от него — значит перестать делиться с кем-то событиями и незначительными происшествиями жизни, перестать облачать повседневность в слова. Прекратить чего-то ждать и, глядя на лежащие в комоде кружевные трусики и чулки, думать, что они теперь ни к чему, слушать Sea Sex and Sun и чувствовать себя изгнанной из мира жестов, желания и истомы, лишиться будущего. И едва представив грядущую пустоту, она страстно хватается за этого парня, как будто это ее «последняя любовь».

Если задуматься, главный для нее элемент их отношений — не секс: этот мальчик нужен ей, чтобы вновь пережить то, что она считала для себя утраченным навеки. Когда он водит ее есть в Макдоналдс, встречает под музыку Doors, когда они занимаются любовью на матрасе, на голом полу в нетопленой студии, она как будто заново проигрывает эпизоды студенческой жизни, воскрешает моменты, которые уже были однажды. Теперь все не всерьез, но при этом именно повторение подтверждает реальное существование ее юности, первых опытов, «первых разов», которые в остолбенении от внезапного проживания она не успевала осмыслить. Смысла в них и теперь не больше, но повторение заполняет пустоту и придает жизни видимость логической завершенности. В ее дневнике:

«Он вырвал меня из моего поколения. Но в его поколение я не вошла. Во времени я — нигде. Он ангел, который воскрешает прошлое, делает его непреходящим».

Часто днем в воскресенье, тесно прижавшись к нему в полудреме, следующей за любовью, она впадает в какое-то особое состояние. Она перестает понимать, откуда, из каких городов доходят звуки машин, шаги и слова из-за окна. Она одновременно и смутно — в студенческом общежитии для девушек; в гостиничном номере в Испании летом 80-го; в Лилле вместе с П. зимой; и девочка, свернувшаяся под боком у спящей матери. Она ощущает себя сразу в нескольких пластах своей жизни, которые словно парят друг над другом. Ее сознание оказывается в плену у какой-то неведомой темпоральности, и тело тоже, здесь настоящее и прошлое наслаиваются, не совмещаясь: ей кажется, что можно мимолетно перевоплощаться во все формы того существа, которым она была. Это чувство уже испытанное, эпизодическое — возможно, его вызывают наркотики, но она их никогда не принимала, считая высшим кайфом трезвость мысли, — и теперь она воспринимает его как бы укрупненно и замедленно. Она нашла ему имя — чувство палимпсеста, хотя, если полагаться на словарное определение — «манускрипт, написанный поверх другого, затертого текста», — это слово не совсем подходит. Она видит в нем возможный инструмент познания — не только применительно к себе, но познания универсального, почти научного — она пока не знает чего. У нее в планах — написать о женщине, которая прожила с 1940 года до наших дней, и этот проект преследует ее все неотступней, вызывая досаду, даже угрызения совести от того, что она все никак его не осуществит. Она хотела бы, видимо, под влиянием Пруста, сделать это ощущение прелюдией к нему: но ее предприятие будет основано на реальном опыте.

Это ощущение, далекое от слов и языка вообще, последовательно утягивает ее к первым годам, лишенным воспоминаний, в розовое тепло колыбели, сквозь серию отдалений — как на картине Доротеи Таннинг «День рождения» — и отменяет поступки и события, и все, чему она научилась, о чем думала, чего хотела и что привело ее сквозь годы именно сюда, в эту кровать с лежащим рядом молодым человеком: это ощущение отменяет ее жизнь. Но ей, наоборот, хотелось бы в своей книге сберечь все, что было вокруг, что присутствовало постоянно, сохранить обстоятельства жизни. Разве само это ощущение не отражает историю, изменения в жизни женщин и мужчин и эту возможность испытывать такое, лежа в свои без малого пятьдесят восемь возле двадцатидевятилетнего мужчины, без малейшего смущения, — да, впрочем, и без особой гордости. Она не уверена, что это ее «чувство палимпсеста» — более мощный эвристический инструмент, чем другое, тоже частое ощущение, что ее жизнь и ее многочисленные «я» живут среди героев книг и фильмов, и что она — это потерявшаяся в Манхэттене Сью или Клер Долан из двух недавно виденных фильмов, или Джен Эйр, или Молли Блум, или Далида.

На будущий год она выйдет на пенсию. Она уже выбрасывает конспекты, свои аннотации книг и планы лекций, избавляясь от всего, что было оболочкой ее жизни, как будто расчищая место для проекта книги, чтобы не за что было спрятаться и откладывать на потом. Наводя порядок, она натолкнулась на цитату из начала «Жизни Анри Брюлара»: «Мне стукнет пятьдесят лет. Давно пора познать себя…» Когда она выписала эту фразу, ей было тридцать семь, теперь она достигла возраста Стендаля и переросла его.

Приближался 2000 год. Нам даже не верилось, что выпадет такое пережить. Жалели тех, кто умер раньше. Казалось, вряд ли все пройдет гладко, нам пророчили компьютерный «сбой», какой-то общепланетный разлад, типа черной дыры, репетицию конца света, возрождение варварства. XX век оставался позади, отгораживался итогами и отчетами, все раскладывалось по полочкам, классифицировалось, оценивалось — открытия, книги, произведения искусства, войны, доктрины, — словно перед входом в XXI век миру полагалось обнулить память. Тон был торжественным и взыскующим — мы перед всеми были в неоплатном долгу — век давил на нас и лишал собственных воспоминаний о том, что никогда не представлялось нам такой глыбой, «веком», а только чередой лет, более или менее ярких и памятных в зависимости от параметров нашей жизни. В грядущем веке люди, которых мы знали в детстве и которые теперь ушли — родители и деды, — умрут окончательно.

Девяностые годы, которые мы только что прожили, не имели особого значения, то были годы разочарования. Видя, что происходит в Ираке, который Соединенные Штаты морили голодом и регулярно запугивали новыми «ударами», где дети умирали без лекарств; в Газе и на западном берегу Иордана, в Чечне, в Косово, в Алжире и т. д., лучше было не вспоминать про рукопожатие Арафата и Клинтона в Кэмп-Дэвиде, про объявленный «новый мировой порядок» или про Ельцина на танке — лучше было вообще особо не вспоминать, разве что туманные вечера декабря 95-го, уже ставшие далеким прошлым, — оказалось, действительно, последняя большая забастовка века. Или при большом желании можно было вспомнить несчастную красавицу принцессу Диану, погибшую в автокатастрофе под мостом Альма, или синее платье Моники Левински, испачканное спермой Билла Клинтона. И превыше всего — чемпионат мира по футболу. Людям хотелось снова пережить эти недели ожидания, сборища перед телевизором в обезлюдевших городах, где передвигались лишь развозчики пиццы, недели, от матча к матчу подводившие к этому воскресенью и к этому мигу, когда в выкриках и экстазе все готовы были вместе умереть от счастья победы, — только это было совсем противоположное устремление, хотелось вспомнить великий порыв к единой цели, к единому кадру, единой истории, но ослепительные дни оставили после себя лишь жалкие ошметки рекламы минеральной воды с лицом Зидана на стенах парижского метро.

Впереди ничего не было.

Наступало последнее лето — теперь все было последним. Люди снова собирались вместе. Они мчались к прибрежным откосам Ла-Манша смотреть, как в полдень Луна затмит Солнце, они толпились в парижских садах. Внезапно наступала прохлада, полумрак. Хотелось одновременно, чтобы Солнце быстрее вынырнуло, и хотелось задержаться в этой странной тьме, — мы как будто проживали заранее закат человечества. Миллионы космических лет проносились перед нашими глазами за стеклами черных очков. Обращенные к небу слепые лица словно ждали пришествия бога или белого всадника Апокалипсиса. Но солнце появлялось снова, и люди аплодировали. Следующее солнечное затмение случится в 2081 году и уже без нас.

Мы перешли в 2000 год. Кроме салюта и обычной городской эйфории, ничего примечательного не произошло. Все были разочарованы, обещанный «сбой» оказался уткой. Настоящее событие случилось на шесть дней раньше и сразу же получило название «Большой шторм»: он возник словно бы из ниоткуда. За несколько ночных часов он повалил тысячи опор, выкорчевал целые леса, сорвал крыши и, продвигаясь с севера на юг и с запада на восток, милостиво уничтожил лишь десять попавшихся под руку людей. Наутро над изуродованным пейзажем, по-своему прекрасным в своем опустошении, спокойно взошло Солнце. Здесь начиналось третье тысячелетие. (На ум приходила мысль о таинственной каре природы.)

Ничто не менялось, только непривычная цифра «2» встала на место единицы, и ручка на секунду зависала, выводя дату на банковском чеке. Зима продолжалась, теплая и дождливая, как и ее предшественницы; «европейские директивы» из Брюсселя; «бум стартапов» вместо ожидаемого энтузиазма навевал тоску. Социалисты правили бесцветно. Демонстрации становились реже. Мы перестали ходить на марши нелегалов.

На несколько месяцев опоздав к старту нового века, в Гонессе разбивался самолет для богатых, которым никто из нашего окружения не летал, и быстро исчезал из памяти, смыкаясь с эпохой де Голля[84]. Какой-то человечек с ледяным взглядом, загадочными амбициями и — в кои-то веки — легкопроизносимой фамилией «Путин» сменял пьянчугу Ельцина и обещал «мочить чеченцев даже в сортирах». Россия теперь не внушала ни надежды, ни страха — ничего, кроме постоянного расстройства. Она покинула наши умы — их занимали, помимо нашей воли, американцы, словно огромное дерево, раскинувшее ветви над поверхностью земли. Как нас бесили их поучения, их акционеры и пенсионные фонды, они загрязняли планету и не любили наши сыры. Для обозначения изначальной узости их господства, основанного лишь на экономике и оружии, для них использовали специальное слово «спесь». Завоеватели, верящие только в нефть и доллары. Их ценности, их принципы — полагаться лишь на себя — не оставляли надежды никому другому, — и мы грезили об «ином мире».

Сначала в это невозможно было поверить. Впоследствии выйдет фильм, где мы увидим, как Джордж Буш стоит и не знает, как реагировать, словно напуганный ребенок, когда ему сообщают на ухо о том, что случилось. Невозможно было ни поверить, ни представить, ни предугадать, а можно было только смотреть на экран телевизора и снова и снова видеть, как манхэттенские башни-близнецы рушатся одна за другой, — в обычный сентябрьский день (в Нью-Йорке было утро, но для нас это навсегда запомнится как день), словно от повторения кадров происходящее станет реальней. Мы никак не могли справиться с изумлением, обзванивали знакомых, делили возбуждение с максимальным количеством людей.

Выступления, анализ слышались со всех сторон. Чистота события размывалась. Мы внутренне протестовали, когда «Монд» огромными буквами напечатала: «Все мы — американцы»[85]. Внезапно представление о мире летело вверх тормашками, горстка фанатиков из каких-то дремучих стран, вооруженных простыми ножами, за каких-то два часа стирала с лица земли символы американского могущества. Невероятность содеянного восхищала. Мы с досадой вспоминали, как считали Соединенные Штаты непобедимыми, — и вот кто-то отомстил за наши тщетные иллюзии. Все вспоминали другое 11 сентября и убийство Альенде. Это была расплата за что-то. Потом наступит время сочувствовать и размышлять о последствиях. А сейчас главное было сказать, где, когда, от кого или откуда каждый узнал о нападении на башни-близнецы. Редчайшим людям, которые не узнали о событии в тот же день, потом будет казаться, что они разминулись с остальным человечеством.

И мы вспоминали, чем кто занимался именно в тот момент, когда первый самолет коснулся башни Всемирного торгового центра, когда люди парами, держась за руки, бросались из окон в пустоту. Никакой связи между тем и этим не было, разве что факт, что мы были живы одновременно с тремя тысячами людей, которые сейчас умрут, но еще четверть часа назад об этом не догадывались. Припоминая — я был у зубного, в дороге, дома читал книгу — и столбенея от временного совпадения, мы внезапно осознавали разобщенность людей на земле и общую для нас всех зыбкость существования. И наше неведение — за разглядыванием картины Ван Гога в музее Орсе — неведение того, что в ту же секунду происходит на Манхэттене, было незнанием дня и часа собственной смерти. И все же в неприметном течении дней этот час, заключавший в себе одновременно и взорванные башни Всемирного торгового центра, и визит к зубному врачу или прохождение техосмотра, — не погибнет.

11 сентября вытесняло все даты, которые мы хранили в себе прежде. Так же, как раньше говорили «после Освенцима», теперь стали говорить «после 11 сентября»: день-дата. Здесь начиналось неизвестно что. Время тоже переживало глобализацию.

Позднее, припоминая факты, которые мы, поколебавшись, отнесем к 2001 году, — парижскую грозу во время уик-энда 15 августа, бойню в Сберегательной кассе Сержи-Понтуаза, телепроект «Дом», публикацию «Сексуальной жизни Катрин M.», — все станут удивляться тому, что они случились до 11 сентября, и с изумлением констатировать, что ничто не отличает эти факты от того, что происходило позже, в октябре или ноябре. Они по-прежнему плавали в потоке прошлого и никак не были связаны с событием, которое, как теперь приходилось признать, мы так и не прожили по-настоящему.

Не успев осознать происходящее, мы погружались в страх. Какая-то темная сила просочилась в мир, готовая к самым ужасным делам во всех точках земного шара: конверты с белым порошком внутри убивали адресатов, и «Монд» огромным заголовком предвещала «наступление новой войны». Президент Соединенных Штатов Джордж Буш, безликий сын предыдущего, комически избранный на свой пост после бесконечного пересчета голосов, объявлял войну цивилизаций, сражение Добра со Злом. У терроризма было имя — Аль-Каида, религия — ислам, страна — Афганистан. Отныне полагалось не спать и быть начеку до скончания времен. Солидарность и сочувствие несколько размывались необходимостью брать на себя часть американского страха. Все потешались над неспособностью американцев поймать Бен Ладена и Муллу Омара, которые испарились на мотоцикле.

Представление о мусульманском мире радикально менялось. Этот сонм мужчин в платьях и женщин, укутанных покрывалами, мир погонщиков верблюдов, танца живота, минаретов и муэдзинов мутировал из чего-то далекого, экзотического и отсталого до уровня реальной силы. Люди с трудом увязывали воедино современность и паломничество в Мекку, девушку в чадре и написание диссертации в Тегеранском университете. Теперь про мусульман невозможно было забыть. Миллиард двести миллионов.

(Миллиард триста миллионов китайцев, не верящих ни во что, кроме экономики, клепающих дешевый товар для Запада, — оставались лишь далеким безмолвием.)

Религия возвращалась, но это была не наша религия, не та, которой перестали доверять, которую не хотели передавать детям и которая все равно по сути, оставалась единственной правомочной и лучшей — если уж выстраивать их по ранжиру. Та, чьи четки с десятками бусин, псалтирь и рыба по пятницам были частью пантеона детства, «Я — христианин, Господь моя слава».

Различие между «коренными французами» — в этом названии было все: корни, дерево, земля — и «потомками иммигрантов» оставалось неизменным. Когда президент республики говорил в своей речи про «французский народ», представлялось, естественно, что он составляет единое целое, щедрое, гостеприимное, без малейшей ксенофобии — сплавляющее в едином горниле Виктора Гюго, взятие Бастилии, крестьян, учителей и кюре, аббата Пьера и де Голля, Бернара Пиво, Астерикса, мамашу Дени и Колюша и множество всяких Мари и Патриков. Народ не включал в себя Фатиму, Али и Бубакара — тех, кто брал продукты на халяльных полках супермаркетов и соблюдал Рамадан. И тем более — молодежь из арабских кварталов, с их натянутыми по самый лоб капюшонами, с развинченной походкой, олицетворение лени и скрытности, вечной готовности устроить какую-нибудь дрянь. Подспудно мы ощущали их аборигенами внутренней колонии, над которой мы утратили власть.

Язык с постоянством выстраивал партитуру наших с ними взаимоотношений, замыкал их в круге терминов: «группировки» или «сообщества» в своих «кварталах», ставших «территорией вне закона», занятые сбытом наркотиков и «спекуляцией», — этот язык словно одикаривал их. «Французы обеспокоены», — твердили журналисты. По опросам общественного мнения, которые задавали тон эмоциям, больше всего людей беспокоило отсутствие безопасности. Не признаваясь открыто, символом небезопасности считали смуглолицых людей, возникающих из темноты; дикие орды, способные в секунду украсть у приличного человека мобильник.

Переход на евро ненадолго отвлек людей. Любопытство смотреть, из какой страны монета, выдохлось за неделю. Монеты были холодные, банкноты чистенькие, аккуратные, без картинок и метафор, ну, евро как евро, и больше ничего, почти ирреальная валюта, невесомая и обманчивая. Она занижала цены и создавала впечатление всеобщей дешевизны в магазинах, а сами мы, судя по выплатной ведомости, становились значительно беднее. Так странно было представлять себе Испанию без песет, притом что тапас и сангрия остались, или Италию без вечных ста тысяч лир за ночь в гостинице.

Мы не успевали чему-то огорчиться, о чем-то пожалеть. Пьер Бурдье, интеллектуал и критик, мало известный широкой публике, умирал — а мы даже не знали, что он болел. Нам не дали времени сориентироваться, подготовиться к его уходу. И молча скорбели те, кому его книги давали ощущение свободы. Мы боялись, что его слово внутри нас сотрется и побледнеет так же, как ставшее уже таким далеким слово Сартра. И тогда нас одолеет мир, лишенный убеждений.

Майские выборы президента выглядели на этом фоне еще тоскливей. Повторение предыдущих выборов 95-го года, с теми же Шираком и Жоспеном (который мутировал по типу Блэра, стеснялся употреблять слово «социалист», но был уверенным кандидатом на избрание). С удивлением вспоминались напряжение и упорная борьба первых месяцев 81-го года. В памяти осталось, что тогда мы к чему-то шли. Даже 95-й год выглядел симпатичней. Мы не могли понять, что нас так раздражало: то ли СМИ с их опросами типа «кому вы доверяете?» и комментариями свысока, то ли политики с их обещаниями уменьшить безработицу и закрыть дыру в страховом фонде, а может, вечно отключенный эскалатор на вокзале, очередь к кассам в супермаркете и на почте, нищенки из Румынии, и вообще, такие вещи, ради которых опускать бюллетень в урну для голосования было так же глупо, как бросать заполненный лотерейный билет в соответствующий ящик торгового центра. И «Куклы» на Canal+ перестали быть смешными. Раз уж никто из политиков нас не представлял, стоило хотя бы получить удовольствие от процесса. Голосование стало делом частным, аффективным. Мы ждали, что подскажет сердце в последний момент. Арлетт Лагийе[86], Кристиан Тобира[87], «зеленые»? И только привычка, память о давнем «гражданском долге избирателя» смогла выдернуть нас из дома в апрельское воскресенье, в самый разгар весенних каникул.

Кроме яркого солнца и тепла, в голове странным образом не сохранится ни следа от занятий в то апрельское воскресенье, от часов, предшествовавших объявлению результатов голосования, — ну может быть, все ждали, что вечером будет как-то интересней. Ну вот, дождались. Тот, кто двадцать лет подряд выдавал антисемитские и расистские мерзости, демагог с перекошенной от ненависти рожей, над кем смеялись все кому не лень, спокойно выходил на ринг и уничтожал Жоспена[88]. Раз — и нету левых. Политическая беззаботность исчезала, как сон. В чем же ошибка? Что мы такого сделали? Может, надо было голосовать за Жоспена, а не за Лагийе. Мысль кружилась на месте, не в силах выйти из зазора между безобидным бросанием бюллетеня в урну и полученным общим результатом. Делали, что кому вздумается, и вот оно, наказание. Это был позор, все наперебой стыдили друг друга, стыд вытеснял еще недавно вездесущую тему неблагополучия. Яростно искали, кто виноват. Может, телеканалы, без конца показывавшие накануне жалкую распухшую физиономию старичка Воиза, которого какие-то хулиганы побили и к тому же сожгли его сарайчик? Или те, кто вообще не пошел на выборы, или кто проголосовал за «зеленых», троцкистов, коммунистов. СМИ давали слово доселе безгласным сторонникам Ле Пена. Вытащенные на свет божий заводские рабочие и кассирши отвечали на осторожные расспросы, все становилось ясно и тут же забывалось.

И не успев обдумать это, мы впадали в раж повальной мобилизации для спасения демократии, под настойчивый призыв голосовать за Ширака (приправленный советами, как сохранить самоуважение, опуская бюллетень в урну: заткнуть нос и надеть перчатки — пусть лучше бюллетень пахнет дерьмом, чем кровью). Благое и яростное стремление к единодушию сбивало нас в толпы, и мы безропотно шли под лозунгами Первомая: «Стоп! Фюрер Ле Пен не пройдет», «Не бойтесь, вступайте в Сопротивление», «У кого яйца, тому не страшно», «17,3 % по шкале Гитлера». Молодежь и дети, возвращаясь с каникул, говорили, что это напоминает им чемпионат мира по футболу. Под серым небом дочерна забитой людьми площади Республики, стоя за плотными спинами чудовищной демонстрации, которая так и не тронется с места, мы все больше сомневались. Мы чувствовали себя статистами на съемках фильма про тридцатые годы. Это был какой-то договорной матч. Мы не сдавались, не отсиживались дома, а шли голосовать за Ширака. На выходе с избирательного участка было ощущение, что мы совершили какую-то безумную оплошность. Вечером, смотря по телевизору на толпу людей с лицами, обращенными к Шираку, орущих «Шиши, я тебя люблю», на парящую над головами изящную ладошку движения «SOS Расизм», мы думали: вот мудаки.

Впоследствии в памяти от избирательной кампании останется только день и месяц первого тура — 21 апреля, словно вынужденное голосование второго тура с его восьмьюдесятью процентами за Ширака было не в счет. Да и оставалась ли у нас возможность выбора.

На наших глазах правые возвращали себе все позиции. Те же призывы адаптироваться к мировому рынку, работать больше и дольше лились теперь из уст нового премьер-министра, Рафарена, — сутулого, устало-добродушного, напоминавшего какого-нибудь нотариуса пятидесятых годов, шаркающего по скрипучим половицам провинциальной конторы. Мы даже почти не взбрыкивали, когда он говорил о «Франции верхов» и «Франции низов», как в XIX веке. Мы отводили глаза. К тому же наших разбили в Корее на чемпионате мира по футболу. Мы спускались на землю.

Августовское солнце грело кожу. Если смежить веки, сидя на песке, казалось, что мы все те же. Мы парили внутри своих тел — тех же самых, что в детстве играли на галечном побережье в Нормандии или загорали на далеких уже каникулах на Коста Брава. Тела возрождались из плащаницы солнечного света.

А открыв глаза, можно было увидеть, как в море заходит полностью одетая женщина, — в куртке и длинной юбке, с волосами, скрытыми под мусульманским покрывалом. Ее вел за руку мужчина — в шортах и с голым торсом. Картина библейской красоты, от которой становилось чудовищно грустно на душе.

Места, где выставлялся товар, становились все более просторными, красивыми, яркими, безукоризненно чистыми, контрастируя с обшарпанностью станций метро, почты и государственных лицеев, ежеутренне возрождаясь в блеске и изобилии первого дня Эдема.

В режиме один йогурт в день не хватило бы года, чтобы попробовать все сорта йогурта и молочных десертов. Имелись различные средства для депиляции мужских и женских подмышек, прокладки для стрингов, влажные салфетки, «авторские рецепты» и «хрустящие шарики» для котов, которые, в свою очередь, разделялись на особей взрослых, молодых, стареющих и квартирного проживания. Ни один участок человеческого тела, ни одна его функция не ускользали от внимания производителей. Продукты питания были либо «облегченными», либо «обогащенными» невидимыми субстанциями, витаминами, омега-3, волокнами. Все, что существует, — воздух, тепло и холод, трава и муравьи, пот и храп — таило в себе источник бесконечной вереницы товаров и продуктов для ухода за этими товарами в постоянно дробящейся реальности. Коммерческое воображение было безгранично. Оно присваивало любую тему — экологию, психологию, оно рядилось в гуманизм и в социальную справедливость, призывало нас «бороться вместе против дороговизны», уговаривало «баловать себя», «ловить выгоду». Оно предписывало справлять традиционные праздники, Рождество и День святого Валентина, оно не пропускало Рамадан. Оно было нашей моралью, философией, непременной формой существования. «Жизнь. Счастье. Ашан»[89].

То была сладкая и счастливая диктатура, против которой никто не восставал, просто надо было беречь себя от излишеств, воспитывать в себе потребителя — главное призвание индивида. Всем, вплоть до нелегальных иммигрантов в переполненной лодке где-нибудь у берегов Испании, свобода представлялась эдаким гипермаркетом, трещащим от изобилия. Казалось нормальным, что продукты могут прибывать со всего мира, свободно перемещаться, тогда как людей разворачивают на границах. Чтобы преодолеть их, кто-то залезал в грузовик, прикидывался товаром, лежал неподвижно и задыхался, забытый водителем под июньским солнцем на парковке в Дувре[90].

Забота массовой торговли доходила до того, что выделяла бедным специальные отделы и полки продуктов, наваленных скопом, низкосортных, без марки производителя — тушенка, печеночный паштет, — богатым счастливчикам они напоминали про дефицит и унылость бывших стран Восточной Европы.

Все, о чем предупреждали в семидесятые годы Дебор, Дюмон[91], и был ведь еще, кажется, какой-то роман у Леклезио, — таким образом, настало. Как мы такое допустили? Но не все предсказания сбылись, у нас не было язв по всему телу, кожа не слезала лоскутьями, как в Хиросиме, по улицам можно было ходить без противогаза. Наоборот, все стали красивее, здоровее, смерть от болезни казалась все менее вероятной. Так что можно было спокойно смотреть, как проходят 2000-е, и не заморачиваться.

Вспоминался давний упрек родителей: «Столько у тебя всего есть, а тебе все мало». Теперь стало понятно, что всего, что у человека есть, для счастья недостаточно. Но разве надо поэтому отказываться от вещей? А что некоторым они недоступны и словно бы запрещены — казалось нормальной ценой, необходимой квотой из жизней, принесенных в жертву возможности большинства по-прежнему наслаждаться вещами.

Как говорилось в одной рекламе: «Деньги, секс, наркотики… выбирайте деньги».

Все переходили на DVD-плеер, цифровую камеру, портативный MP3-плеер, ADSL, плоский экран, мы все время куда-то переходили. Перестать переходить значило принять свою старость. По мере того как старение метило кожу, незаметно видоизменяло тело, мир забрасывал нас новыми вещами. Наше старение и ход мира шли в противоположных направлениях.

Вопросы, возникавшие в связи с появлением новых технологий, снимались один за другим в процессе их использования, которое становилось естественным и интуитивным. Люди, не умевшие пользоваться компьютером или цифровым плеером, постепенно исчезали, как исчезли те, кто не умел пользоваться телефоном или стиральной машиной.

В домах престарелых перед блеклыми глазами старух непрерывным потоком лилась реклама продуктов и приспособлений — абсолютно ненужных, не понятных им и недоступных.

Мы отставали от темпа вещей. Долго сдерживаемое равновесие — между их ожиданием и появлением, между нехваткой и обладанием — нарушилось. Новшество теперь не вызывало ни отторжения, ни энтузиазма, оно не будоражило воображение. Привычное жизненное обстоятельство. Сама концепция новизны, возможно, скоро исчезнет, как почти исчезло понятие прогресса, ставшего неизбежностью. Впереди маячила безграничная возможность чего угодно. Сердца, печенки, почки, глаза, кожа переходили от мертвых к живым, яйцеклетки пересаживались из одной матки в другую, женщины рожали в шестьдесят. Лифтинг останавливал время на лицах людей. Милена Демонжо по телевизору была все той же очаровательной куклой, которую мы видели в фильме «Будь красивой и молчи», — ничуть не изменилась с 1958 года.

Голова шла кругом: клонирование, вынашивание детей в искусственной матке, мозговые импланты, беспроводные технологии; использование английских терминов делало все каким-то странным и высокомерным; плюс полное сглаживание сексуальных различий… Все забывали, что новые вещи и новые практики должны какое-то время существовать вместе с прежними.

Но легкость всего иногда еще вводила в мимолетный ступор, и тогда про какую-нибудь новинку, выходящую на рынок, говорили: «Нет, это просто гениально».

Мы догадывались, что за время человеческой жизни еще возникнут невообразимые вещи, и люди привыкнут к ним, как за недолгое время привыкли к мобильному телефону, компьютеру, айподу и навигатору. Смущало лишь то, что невозможно было представить свою жизнь через десять лет и тем более как мы сами будем осваивать эти неведомые технологии. (А вдруг однажды люди сумеют прочесть в мозгу человека всю его историю: что делал, говорил, видел и слышал.)

Люди жили в переизбытке всего — информации и «экспертных мнений». На все были заготовлены мысли и решения: и про только что случившееся событие, и про то, как себя вести, про тело, оргазм и эвтаназию. Все обсуждалось и разбиралось по косточкам. «Аддикция», «резилиентность»[92], «работа скорби» — варианты словесного оформления собственной жизни и эмоций множились и росли, как грибы. Депрессия, алкоголизм, фригидность, анорексия, несчастное детство — все шло в дело, ничто не проживалось впустую. Ум с удовлетворением делился пережитым опытом и фантазмами. Массовое самокопание формировало шаблоны для словесного самоописания. Накапливалось коллективное знание. Повышалась функциональность мозга, отмечалось более раннее усвоение информации, а школа запаздывала — к досаде учеников, молниеносно строчивших друг другу эсэмэски.

В мешанине концепций все труднее становилось найти нужные слова, такие, чтобы можно было тихо сказать их себе — и станет чуть легче.

В Интернете достаточно было написать ключевое слово, и тут же вываливались тысячи сайтов, выдавая скопом куски фраз и обрывки текстов, которые утягивали вас еще дальше в увлекательной погоне за чем-то, в бесконечном обретении того, чего никто не искал. Казалось, можно овладеть всей суммой знаний, усвоить множество мнений, раскиданных по блогам и высказанных по-новому, прямо в лоб. Узнать симптомы рака горла, рецепт муссаки, возраст Катрин Денев, погоду в Осаке, способ выращивания гортензий и конопли, роль японцев в развитии Китая, играть в покер, скачивать фильмы и музыку, купить все: белых мышей и револьверы, виагру и секс-игрушки, все продать и перепродать. Разговаривать с незнакомыми людьми, ругаться, предлагать отношения, выдумать себя. Наши партнеры не имели тела, голоса, запаха и жестов, мы — оставались для них недосягаемыми. Главным было то, что можно с ними делать, — правило взаимообмена, удовольствие. Осуществлялась великая мечта: иметь власть и безнаказанность одновременно. Мы действовали в реальном мире объектов без субъектов. Интернет поразительным образом трансформировал мир в дискурс.

Быстрое, подскакивающее кликанье мышью по экрану становилось мерилом времени.

Меньше чем за две минуты находились: подружки из лицея имени Камиллы Жюльен города Бордо, предвыпускной класс C2, 1980–1981 учебный год, песня Мори-Жозе Невиль, статья из газеты «Юманите» за 1988 год. Поиск утраченного времени перекочевал в Сеть. Архивы и всякая старина, все реалии прошлого, казалось, потерянные навсегда, — являлись по первому зову. Память стала неисчерпаемой, но ощущение плотности времени, которое давали запах и желтизна бумаги, загнутая страница, отчеркнутый неизвестной рукой абзац, — исчезло. Мы пребывали в безбрежном настоящем.

И еще беспрестанно «сохраняли» его, лихорадочно множа фотографии и видео, обеспечивали мгновенный доступ к ним. Сотни картинок, раскиданных направо и налево по закоулкам дружеских связей в их новом социальном применении, пересылаемых и архивируемых в (редко открываемые) папки компьютера. Главное было успеть сделать снимок, поймать и продублировать жизнь, фиксируемую в процессе проживания: цветущая вишня, гостиничный номер в Страсбурге, новорожденный младенец. Места, знакомства, сцены, предметы — шла тотальная консервация жизни. С помощью цифровых технологий мы пытались объять реальный мир.

Разложенные по датам фотографии и видео, которые мы прокручивали на экране, при всем разнообразии сцен, пейзажей, людей — хранили свет уникального времени. Так прописывалась иная форма прошлого, более гибкая, с меньшей долей реальных воспоминаний. Картинок было слишком много, чтобы останавливаться на каждой и воскрешать обстоятельства съемки. В них мы проживали жизнь в более легкой и приукрашенной форме. Умножение следов существования снимало ощущение уходящего времени.

Было странно думать, что при помощи DVD и других носителей потомки узнают все о нашей самой интимной повседневности, о наших жестах, манере есть, говорить и заниматься любовью, о предметах мебели и нижнем белье. Сумрак предыдущих веков, постепенно редеющий с появлением камеры на треноге первого фотографа и вплоть до цифровой камеры, установленной в спальне, — уходил безвозвратно. Мы заранее обеспечивали себе воскрешение.

И каждый хранил в себе большую и смутную память о мире. Почти от всего запоминались лишь слова, детали, имена: то, что позволяло сказать, вслед за Жоржем Переком «Я помню» — барона Эмпена[93], «Пикоретки»[94], носки Пьера Береговуа[95], Деваке[96], войну на Мальвинских островах, какао-порошок Benco. Но то были не настоящие воспоминания, мы по инерции называли этим словом что-то другое: маркеры эпохи.

Процесс памяти и забвения теперь регулировали СМИ. Они отмечали любые мало-мальски пригодные юбилеи: призыва аббата Пьера, смерти Миттерана и Маргерит Дюрас, начала и окончания войн, высадки человека на Луну, Чернобыля, 11 сентября. Каждый день был годовщиной чьего-то рождения, принятия закона, открытия судебного процесса, совершения преступления. СМИ разбивали временной поток на годы йе-йе, хиппи, СПИДа, разделяли людей на поколение де Голля, Миттерана, 68-го года, послевоенного беби-бума, компьютерных технологий. Мы были со всеми и ни с кем. Конкретно наших лет там не было.

Мы мутировали. Мы не понимали своей новой формы.

Луна, когда ночью поднимешь голову, неотрывно горела над миром, и мы ощущали в себе его обширность и кишение, она светила над миллиардами людей. Сознание растекалось в тотальном пространстве планеты, устремлялось к другим галактикам. Бесконечность переставала быть концептом. И потому немыслимо было сказать себе, что однажды умрешь.

Если составлять перечень того, что случалось во внешнем мире, то начиная с 11 сентября возникали мимолетные события, череда ожиданий и страхов, нескончаемых простоев и вспышек, которые вызывали резкое изумление или скорбь, — лейтмотивом было «теперь ничто не будет прежним», а потом эти события проходили, забытые, незавершившиеся и через год, если не через месяц, отмечались уже как давняя история. Случилось 21 апреля; война в Ираке — к счастью, без нас; кончина Иоанна-Павла II; потом другой папа с незапомнившимся именем и тем более номером; вокзал Аточа; великое вечернее ликование после того, как Франция сказала «нет» на референдуме по европейской конституции; были красные от пламени ночи в пригородах Парижа; Флоранс Обенас;[97] теракты в Лондоне; война Израиля и Хезболла; цунами; Саддам Хусейн, которого вытащили из ямы, неизвестно когда повесили; какие-то непонятные эпидемии — атипичная пневмония, птичий грипп, лихорадка чикунгунья. В непрекращающемся пекле бесконечного лета как-то совмещались в уме и сливались в единое целое американские солдаты в Ираке, которые возвращались на родину в пластиковых мешках, и старички, умершие от жары и сложенные в холодильники рынка Ренжис.

Все удручало. Соединенные Штаты властвовали над временем и пространством, которое они могли занимать как угодно, в зависимости от своих потребностей и интересов. Повсюду богатые богатели и бедные беднели. Люди жили в палатках на обочинах кольцевой дороги. Молодежь ухмылялась — «добро пожаловать в дерьмовый мир» и устраивала недолгую бузу. Довольны были одни пенсионеры: искали, чем себя занять и как потратить деньги, ездили в Таиланд, сидели на Ebay и Meetic[98]. С чего бунтовать?

Из всей повседневной информации самой интересной и важной для нас была погода на завтра, все это ясно-пасмурно, вывешенное на станциях RER, расхожая мудрость предсказаний, дававшая ежедневный повод радоваться или сокрушаться, эта непредсказуемость и одновременно неизменность погоды, чья зависимость от деятельности человека потрясала.

Злобные речи звучали уверенно, не таясь, под одобрение большинства телезрителей, которых особо не взволновало, что министр внутренних дел[99] намерен «вычистить керхером сброд» с городских окраин. Вытаскивались на свет неизменные ценности: порядок, работа, национальная идентичность, — таившие в себе скрытые угрозы врагам, которых «честным людям» полагалось определить самостоятельно: безработные, молодежь с окраин, нелегалы, ворье, насильники и т. д. Никогда еще столь малое количество слов не внушало так много веры, казалось бы давно утраченной, и люди покорно слушали, словно одурев от анализов и данных, отчаявшись из-за семи миллионов неимущих, бомжей, из-за статистики безработицы — теперь они делали ставку на простые решения. 77 % опрошенных считали, что правосудие недостаточно сурово к правонарушителям. Потрепанные жизнью новые философы бубнили по телевизору свои старые речи, аббат Пьер давно умер, «Куклы» уже никого не смешили и «Шарли Эбдо» бил по старым мишеням. Мы понимали, что ничто не помешает избранию Саркози — желанию людей дойти до точки. Им снова хотелось служить и повиноваться сильной руке.

Коммерческое время по-прежнему теснило и насиловало время календарное. «Ну вот и Рождество!» — вздыхали люди, когда сразу после ноябрьских праздников супермаркеты вываливали горы игрушек и шоколадных конфет. Они дурели от невозможности вырваться из тисков главного праздника, заставлявшего равняться, в своем одиночестве и покупательской способности, на общество — словно вся жизнь была лишь подготовкой рождественского вечера. При такой логике хотелось заснуть в конце ноября и проснуться в начале следующего года. Наступал худший период вожделения и отторжения вещей, апогей приобретательства, и мы все равно вступали в него — стояли в очередях у касс, изнывая от жары и ненавидя себя, — справляли как тризну, как роскошное приношение во славу неведомого кумира и во спасение неведомо от чего, смирялись с необходимостью «как-то отметить Рождество», поставить елку и приготовить праздничный стол.

В середине первого десятилетия XXI века, которое мы никогда не называли «нулевыми», за столом, где собирались уже почти сорокалетние дети, все равно выглядевшие подростками в своих вечных джинсах и кедах, а также их спутники и спутницы — уже несколько лет неизменные — и внуки, переводившие их из статуса тайных любовников в статус постоянных партнеров, допущенных к семейным сборищам, — разговор начинался с взаимных расспросов: работа (низкая зарплата, угроза сокращения в связи с перепродажей предприятия, ее транспортная доступность, график занятости и отпуска, количество сигарет в день или отказ от курения, свободное время, — фотография и музыка, скачивание новых фильмов, недавние покупки, последняя версия Windows, последняя модель мобильного телефона, 3G, отношение к потреблению и организации времени. Все это актуализировало знания друг о друге, позволяло оценить иной стиль жизни, подсознательно утверждаясь в превосходстве собственного.

Они обсуждали фильмы, ссылались на критиков из журналов Télérama, Libé и Les Inrocks, Technikart, восторгались американскими сериалами «Клиент всегда мертв», «24 часа», уговаривали посмотреть хотя бы одну серию, твердо зная, что мы не посмотрим; охотно поучали, но не допускали советов себе, ненавязчиво намекая на то, что мы в своем понимании вещей давно отстали от мира, а они — нет.

Говорили о ближайших президентских выборах. Они снисходительно поддакивали, что кампания бессмысленная, что достали Сего-Сарко, высмеивали «справедливый порядок» и «выигрыш для всех» кандидатки от социалистов, ее беззубую и благонамеренную манеру говорить ни о чем, ужасались талантливой демагогии Сарко и его неуклонному восхождению. Единодушно не знали, кого выбирать самим — из Бове, Вуане или Безансено. Честно говоря, вообще не хотелось идти голосовать. Ясно было, что эти выборы не изменят жизнь, разве что при победе социалистки не станет хуже. Таким образом, подходили к главной теме разговора — СМИ: как они манипулируют общественным мнением, можно ли им противостоять. Дети считали достоверным только Интернет: YouTube, Wikipedia, Rezo-net, Acrimed. Критичное отношение к официальной прессе оказывалось для них важнее самой информации.

Все стало стебом, праздником веселого фатализма. Окраины снова рванет к чертовой матери, палестино-израильский конфликт — да и пусть друг друга перережут. Все равно мир накроется медным тазом, потому что глобальное потепление, таянье снегов и вымирание пчел. Внезапно кто-нибудь вскрикивал: «Кстати, а что там с птичьим гриппом?», «А что, Ариэль Шарон так и лежит в коме?» — и запускалось перечисление других забытых тем: «А что атипичная пневмония?», «А досье Clearstream?», «А движение безработных?» — не чтобы признать коллективную амнезию, а скорее для нового обвинения прессы в манипуляции умами. Исчезновение совсем недавнего прошлого изумляло.

Не было ни памяти, ни связного нарратива, лишь смутное желание воскресить семидесятые годы, которые казались симпатичны и нам, жившим в них, и им, слишком молодым тогда и сохранившим лишь отрывочные воспоминания о каких-то вещах, передачах, мелодиях, заплатках на коленях, клоуне Кири, автоматах с пластинками в кафе, Джоне Траволте в «Лихорадке субботнего вечера».

В оживленном обмене репликами не хватало терпения выстроить связный рассказ.

Слушать, аккуратно вставлять реплики, поправлять ход беседы, чтобы дать слово и «вставным элементам» семейного механизма, не грешить против логики ради супружеских и родительских симпатий, бдительно упреждать размолвки, пропускать мимо ушей вышучивание своей технологической тупости. Ощущать себя предводительницей — терпимой, «безвозрастной» — этого неизменно подросткового клана — решительно неспособной признать себя бабушкой, одним из прародителей, словно это звание осталось навеки закрепленным за собственными дедушкой и бабушкой, то есть некоей данностью, в которой их исчезновение ничего не меняло.

И снова из близкого соседства тел, передачи по кругу тостов и гусиной печенки, из прилежной работы челюстей и взаимного подтрунивания, из нарочитой несерьезности тона выстраивалась нематериальная реальность праздничного застолья. Реальность, которая ощущалась особенно сильной и сплоченной, если отойти на несколько минут — выкурить сигарету или проверить индейку в духовке — и вернуться назад к застолью, жужжащему на новую, незнакомую, тему. И казалось, что воскресает, проигрывается заново какая-то сцена из детства. Что-то давнишнее, залитое золотистым светом, сидящие люди с неразличимыми лицами, неразборчивый гул голосов.

После кофе они бросались пристраивать к телевизору Wii — новую игровую приставку Nintendo, устраивали виртуальные матчи по теннису и боксу, прыгали у экрана, ругались и вскрикивали, пока малышня неутомимо пряталась по всем комнатам, бросив на паркете недавно полученные подарки. Потом снова возвращались к столу — выпить минеральной воды или колы. Паузы в разговоре предвещали скорое разъединение. Взгляд на часы. Выход из бесстрелочного промежутка праздничного застолья. Сбор игрушек, сосок и всего набора детской мелочовки. После комплиментов и слов благодарности, наказов «поцелуй бабушку» и круговых опросов «ничего не забыли?», отдельные миры супружеских пар снова замыкались в своей оболочке и разъезжались в соответствующих машинах. Наваливалась тишина. Убрать вставку и сложить обеденный стол, запустить посудомойку. Поднять из-под стула забытое кукольное платье. Ощутить удовлетворенную усталость от того, что опять «все хорошо прошло», гладко отработаны все этапы ритуала, чьей старейшей опорой теперь стали мы сами.

На этой фотографии, одной из сотен других, лежащих в кармашках фотоальбомов или хранящихся в цифровом архиве, — немолодая женщина со светло-рыжими волосами, одетая в черный пуловер с вырезом, сидит, сильно откинувшись назад в огромном пестром кресле и обнимая девочку в джинсах и светло-зеленом худи, сидящую боком у нее на коленях, — видно только одно колено, обтянутое черным. Их лица сближены, но находятся на чуть разном расстоянии от объектива. Женщина улыбается, у нее бледное лицо с послеобеденными пятнами румянца, чуть изможденное, лоб исчерчен тонкими морщинами, у девочки смуглое лицо, большие карие глаза, она серьезна, что-то говорит. Единственное сходство — распущенные волосы одинаковой длины, у обеих пряди перекинуты на грудь. Руки женщины с увеличенными, почти узловатыми суставами расположены близко к переднему плану фотографии и кажутся огромными. Ее улыбка, взгляд в объектив, руки, обнимающие ребенка, — она скорее не держит ее, а предъявляет миру, — задают мизансцену некой семейной эстафеты, наследования и родства: бабушка выводит в свет внучку. На заднем плане — полки книжного шкафа с бликами света на пластиковых суперобложках «Плеяды»[100]. Можно разобрать фамилии: Павезе, Эльфриде Элинек. Традиционная обстановка интеллигента, хранящего другие носители культуры — DVD, видеокассеты, компакт-диски — отдельно от книг, как вещи иной природы и иной ценности. На обороте — «Сержи, 25 декабря 2006».

Женщина на фотографии — это она, и, глядя на снимок, можно вполне уверенно сказать: «Да, это я», поскольку лица на фотографии и сейчас еще не разнятся ощутимо, и ничто, что ухудшится неизбежно (но ей не хочется думать, когда и как), не усугубилось — признаков старости не стало больше. Об этих признаках она не думает, привычно выбрасывая из головы все (и свой возраст — шестьдесят шесть лет, и как он воспринимается теми, кто моложе), не ощущая, что сильно отличается от женщин лет 45–50 — они беззлобно разрушают эту иллюзию, мимоходом в разговоре обозначая ее принадлежность к другому поколению, они воспринимают ее так, как сама она видит женщин восьмидесятилетних — как старушку. Подростком она считала, что стала уже совсем другой, — глядя на снимок предыдущего года, даже месяца, тогда как мир вокруг нее так и стоял неподвижно, теперь же она сама застыла посреди стремительно уплывающего мира. Но все же между предыдущим снимком на пляже в Трувиле и этим рождественским фото 2006 года случился ряд событий, и если не учитывать степень и длительность сопровождавших их перемен и возможной причинно-следственной связи между ними, то вот их перечень:

разрыв с тем самым молодым человеком, вызревавший медленно и тайно, бесповоротно решенный однажды в сентябрьскую субботу 99-го года, когда она смотрела, как долго-долго бьется на траве и, наконец, вздрагивает и умирает пойманный им линь. Вечером они его съели вместе, она — через силу

выход на пенсию, так долго означавший для нее предел воображаемого будущего, как до того — климакс. Написанные лекции, опорные цитаты разом оказались совершенно не нужными. Сложная речь, выработанная для разъяснения текстов, за неиспользованием стерлась, вынуждая ее при тщетной попытке вспомнить какой-нибудь троп, сдаваться и так же, как мать по поводу какого-нибудь забытого цветка, говорить: «Я же знала, как он называется»

ревность к новой зрелой подруге молодого человека — словно ей надо было чем-то занять время, освободившееся на пенсии, или снова «омолодиться» за счет любовных переживаний. Пока они были вместе, никаких переживаний из-за него не было, а эту ревность она исправно, словно по обязанности, поддерживала в себе неделями, пока не стала хотеть лишь одного: перестать ревновать

рак груди, которым положено болеть женщинам ее возраста и который показался ей каким-то даже правильным — ведь чего больше всего боишься, то в конце концов и случается. Одновременно она получила известие о том, что подруга ее старшего сына ждет ребенка. Потом, на УЗИ, выяснилось, что девочку, — именно в этот момент у нее из-за химиотерапии выпали волосы. И это стремительное замещение ее в мире крайне смущало и будоражило

в этом лакановском «меж-двух», в зазоре между ожидаемым появлением ребенка и ее вероятной смертью — знакомство с мужчиной моложе ее, чья доброта и любовь ко всему прекрасному — книгам, музыке, фильмам — привлекают ее и по счастливой случайности помогают победить смерть любовью и эротикой. Потом их роман переходит в череду встреч и разлук, пребывания в различных медицинских учреждениях… Единственная возможная схема при том, как трудно им быть — и не быть — вместе

смерть в шестнадцать лет черно-белой кошки самой обычной породы, после многолетнего ожирения вдруг обретшей ту же миниатюрность, что и на фото зимы 92-го. Она закопала ее в саду в самый разгар летней жары — под вопли соседей, прыгавших в бассейн у себя на участке. Впервые совершая обряд похорон, она словно предавала земле всех, кто умер на ее веку, — и родителей, и последнюю тетку с материнской стороны, и мужчину, который был намного старше ее и стал ее первым любовником после развода, а потом перешел в разряд друзей и умер от инфаркта на два лета раньше кошки, — и заранее проживала собственное погребение.

Радости и огорчения, удачи и неудачи, когда она сравнивает их с другими, более отдаленными событиями своей жизни, как будто ни в чем не изменили ее образ мыслей, вкусы и интересы, сложившиеся окончательно лет в пятьдесят и как будто затвердевшие где-то внутри. Здесь заканчивается последовательность пробелов, разделяющих ее образы. Больше всего в ней изменилось восприятие времени, собственного расположения во времени. Так она с удивлением осознает, что когда ей в школе задавали диктант с текстом из Колетт, та была еще жива, и что ее собственная бабушка, которой было двенадцать лет в год смерти Виктора Гюго, наверняка получила выходной по случаю его похорон и национального траура (в то время она наверняка уже работала в поле). И при том, что дистанция от ухода родителей становится все больше — двадцать, сорок лет, и она живет и думает абсолютно иначе — они бы, увидев ее сейчас, «в гробу перевернулись», — она как будто сближается с ними. По мере того, как отпущенный ей срок объективно уменьшается, само время словно растягивается, начинаясь задолго до ее рождения и продолжаясь по ту сторону смерти, и она представляет, как лет через тридцать-сорок про нее скажут: «Жила во время Алжирской войны», как когда-то говорили про ее прадедов «современники войны 1870 года».

У нее пропало ощущение будущего как некоего безграничного экрана, фона, на который проецируются все жесты, все поступки; исчезло ожидание чего-то неведомого и хорошего, которое переполняло ее, когда она осенью возвращалась от родителей в Париж и шла от Монпарнасского вокзала к факультету, когда дочитывала «Мандаринов» Симоны де Бовуар, а позже — когда ныряла после уроков в свой Mini Austin и ехала забирать детей из школы, и даже еще позже, после развода и смерти матери, когда впервые летела в Соединенные Штаты и в голове вертелась «Америка» Джо Дассена, и вплоть до трехлетней давности поездки в Рим, когда, бросая монетку в фонтан Треви, она загадывала желание вернуться.

На смену пришло чувство надвигающейся опасности. Она боится, что, старея, память будет утрачивать зрительную и слуховую четкость, что воспоминания станут такими же туманными и немыми, как образы самых первых детских лет — теперь их уже не вспомнить. Даже сейчас, пытаясь припомнить коллег по лицею в Аннеси, где она отработала два года, она видит фигуры, лица — иногда невероятно четко, — но не может приладить к ним фамилию. Она мучается, перебирает возможные имена, пытается совместить их с человеком, словно склеивает разбитые половинки. Возможно, однажды в разладе окажутся вещи и их обозначения, и она не сможет называть реальность, и вокруг будет одно безымянное настоящее. Теперь или никогда ей нужно оформить в тексте свое будущее отсутствие, создать книгу, пока еще состоящую из замысла и тысячи заметок, которая дублирует ее существование уже двадцать с лишним лет и потому покрывает все больший временной период.

Форму, способную принять в себя ее жизнь, она уже безуспешно пыталась создать на основе испытываемого ощущения — на пляже, лежа на солнце с закрытыми глазами, или в гостиничном номере, когда она словно множится и телесно сосуществует сразу в нескольких местах своей жизни, восходя ко времени-палимпсесту. Пока что это ощущение никуда ее не вело, ни в литературе, ни в познании жизни. От него просто хотелось творить, как в первые минуты после оргазма. Туманя слова, образы, предметы, людей, это ощущение уже предвосхищает если не смерть, то, по крайней мере, состояние, в котором она однажды окажется, целиком уйдя, как это бывает в глубокой старости, в созерцание, иногда совсем размытое из-за так называемой возрастной дегенерации желтого пятна — созерцание деревьев, сыновей и внуков, себя самой и мира — или в альцгеймеровскую прострацию без понимания, какой на дворе день недели и месяц.

Ей важно как раз уловить временную протяженность, соответствующую ее пребыванию на земле в данное время, уловить эпоху, проходящую сквозь нее, и тот мир, который она фиксирует просто потому, что живет в нем. Интуитивно будущая форма этой книги приходит из другого ощущения — того, что она испытывает, когда отталкивается от картинки, зафиксированной воспоминанием, — послевоенная больничная палата, она вместе с другими детьми, которым тоже удалили миндалины, или она в автобусе, который едет через Париж в июле 68-го года, — отталкивается и словно бы вливается в неделимую общность целого, откуда усилием критического разума потом удается вычленить один за другим элементы конструкции, обычаи, жесты, слова и т. д. Крошечный момент прошлого укрупняется и выводит на зыбкий, но тонально однородный пласт года или нескольких лет. И тогда приходит глубокая, почти невыносимая радость — отдельная картина ее личного воспоминания такой радости не вызывает — ощущение мощной человеческой общности, включающей в себя и ее разум, и все ее существо. Так в одиночестве, двигаясь в машине по автостраде, она чувствует себя впаянной в непостижимую массу наличного мира, от мира близкого — до самой далекой дали.

Значит, форма книги может возникнуть только из погружения в образы ее памяти для подробного воскрешения особых черт временного периода, года, к которому они с большей или меньшей точностью относятся — и состыковки их по принципу близости с другими, — чтобы снова услышать сказанные кем-то слова, оценки событий и предметов, выуженные из потока журчащей речи, из людского гомона, без устали формулирующего, какие мы есть и какими должны быть, что нам думать, кому верить, чего бояться, на что уповать. С помощью отпечатков, которые оставил мир на ней и на ее современниках, она будет реконструировать общее время — то, что течет издавна и до сегодняшнего дня, — чтобы, выуживая воспоминания коллективной памяти из памяти индивидуальной, показать отпущенный человеку масштаб Истории.

Это не будет старательным припоминанием, обычно практикуемым для связного пересказа жизни, для объяснения себя. Она будет заглядывать внутрь себя только затем, чтобы увидеть там отражение мира, память и образный строй прожитых этим миром дней, улавливать изменения в мыслях, верованиях и чувствах, метаморфозы людей и главного героя, которые знакомы ей, — и, возможно, ничего не будут значить в глазах знакомых ее внучки и всех, кто будет жить в 2070 году. Отслеживать ощущения, которые уже есть, но еще никак не названы, — как то, что побуждает ее писать этот текст.

Это будет текучее повествование в одном постоянном времени — прошедшем несовершенного вида, постепенно вбирающем в себя настоящее, вплоть до последней картины жизни. Однако это лавообразное течение текста будет периодически замирать, прерываться фотографиями и видеофильмами, чтобы можно было понять последовательные физические и социальные этапы изменения ее как человеческого существа. Это, по сути, моментальные снимки памяти и одновременно отчет о жизненной эволюции, о том, что делает эту жизнь уникальной, — не в силу уникальности элементов внешних (общественная эволюция, профессия) или внутренних (мысли и устремления, творческий порыв), но в силу их комбинации, особой для каждого человека. Беспрестанную переменчивость фотографий, — «та же, но другая», будет зеркально отражать текстовая форма «она».

Не будет никакого «я» в том, что представляется ей чем-то вроде безличной автобиографии, а только «мы» или «все» — как будто настала пора и ей рассказать о том, что было прежде.

Когда ей раньше хотелось писать — давно, еще студенткой в общежитии, она пыталась найти какой-то новый язык, который открыл бы неведомые тайны, а она бы стала чем-то вроде медиума. Ей казалось, что законченная книга раскроет людям ее глубинную сущность, даст ей самой наивысшее воплощение, славу — она отдала бы что угодно, лишь бы стать «писателем», как в детстве ей хотелось лечь спать и проснуться Скарлетт о’Харой. Потом, усмиряя дикие классы по сорок человек, толкая тележку в супермаркете, сидя в сквере возле детской коляски, она перестала об этом мечтать. Не было никакого неска́занного мира, ничто не рождалось волшебно и по наитию из вдохновенных слов — значит, она станет писать, не выходя за рамки своего языка, того языка, которым пользуются все, единственного для нее средства воздействия на то, с чем невозможно мириться. В то время книги писались как орудие борьбы. Она не сдала позиции, просто сейчас ей хочется во что бы то ни стало уловить свет, который падает на исчезнувшие уже лица, на уставленные несуществующей снедью скатерти, — тот луч, что светил уже в рассказах о воскресных днях детства и потом вбирал в себя все, что было прежде, все, что проживалось и уходило. Луч света, обращенный вспять. Сберечь:

ярмарку в Базош-сюр-Оэн, аттракцион с электрическими машинками

гостиничный номер в Руане на улице Бовуазин, неподалеку от книжного магазина «Лепузе», где Андре Кайятт снял эпизод фильма «Умереть от любви»[101]

автомат разлива вина в магазине «Каррефур» в Аннеси, на улице Пармелан

И припадала я к величью мирозданья,

И запах месяцев я трогала рукой[102]

карусель курортного променада в Сент-Оноре-Ле-Бен

молодую женщину в красном пальто, которая зимой в Ларош-Позе тащит по тротуару шатающегося мужчину, до этого она забрала его из кафе «Ледегелен»

фильм Анри Вернея «Незначительные люди»

потрепанное объявление «3615 Улла»[103] у подножия холма Флери-сюр-Андель

бар и музыкальный автомат, играющий Apache, в Телли-о-Корнер, Финчли

дом в глубине сада на улице Эдмона Ростана, 35 — в Вилье-Ле-Беле

взгляд черно-белой кошки перед тем, как ее усыпили

старик в пижаме и тапках, который выходил каждый день в холл дома престарелых в Понтуазе, протягивал посетителям бумажку с телефоном, плакал и просил позвонить сыну

женщина с похожей на пьету фотографии расправы в алжирском Хосине

ослепительно горящие на солнце стены Сан Микеле[104], если смотреть из тени острова Фондаменто Нуове.

Сберечь крупицу времени, где нас не будет уже никогда.

Примечания

1

Клод Пьеплю — французский комический актер. «Шарло» — известная вокальная и комическая группа 1970–1980-х годов, снявшаяся в полутора десятках популярных комедий.

2

Герцогиня Германтская — один из центральных персонажей романа М. Пруста «В поисках утраченного времени».

3

Бернар Пиво — известный литературный критик, телеведущий, автор культовых литературных передач-долгожителей «Апострофы» и «Культурная среда».

4

Известнейшая французская певица, актриса, шансонье, одна из «королев Сен-Жермена» в 1950–1970-х гг.

5

Загадочное, так и не раскрытое преступление.

6

Во время оно (лат.).

7

Первая строка поэмы Шарля Пеги «Ева».

8

Филипп Петен — маршал, глава так называемого Французского государства при режиме Виши.

9

Масштабный государственный план строительства жилья для населения взамен утраченного во время войны, действовал в 1945–1955 гг.

10

Рекламное агентство, адрес которого появлялся в кино после демонстрации рекламных роликов и перед началом игрового фильма.

11

Итальянская девушка, святая, погибла от ран в борьбе с насильником, беатифицирована в 1950 г.

12

Так в ориг. тексте.

13

Актриса французского театра и кино 1950-х годов, звезда фильмов «Пляж», «Лола Монтес», «Француженка и любовь» и др.

14

Азы латинской грамматики — спряжение существительных женского рода первого склонения.

15

Монолог Камиллы из пьесы Пьера Корнеля «Гораций». Перевод Н. Рыковой.

16

Курсы профессиональной подготовки для работы в области сервиса, торговли.

17

Популярная в 1953 г. и впоследствии песня Пьера Дестая («Все потому, что в Шавильском лесу в мае цвели ландыши… у меня появится сын и хлебнет всего того, что выпало мне…»).

18

Певец, актер, телеведущий.

19

Популярные комические актеры.

20

Во Франции классы считаются в обратном порядке, самые старшие классы — второй, первый и заключительный. Четвертый класс соответствует возрасту в 13 лет.

21

Осада и капитуляция французских войск, решающая операция 1-й Индокитайской войны.

22

Пьер Мендес-Франс — французский политический и государственный деятель, радикал, социалист, левоцентрист.

23

Аббат Пьер, в миру — Анри Антуан Груэ — популярнейший католический священник, проповедник, публицист, участник Сопротивления, организатор масштабных кампаний помощи бездомным и социально не защищенным.

24

Массовый уход на юг гражданского населения Бельгии, Голландии, Люксембурга и особенно северной Франции с территорий, занимаемых немецкими войсками в 1940 году, одна из крупнейших миграций ХХ века, коснувшаяся 8–10 млн. человек.

25

Знаменитое стихотворение Жака Превера.

26

Мечта, любовь, сердце (англ.).

27

Введен во время войны правительством Виши по инициативе маршала Петена.

28

Янош Кадар, Имре Надь — венгерские политические деятели, руководители страны в период восстания 1956 года, подавленного советскими войсками. Надь казнен в 1958 г.

29

«Дон Камилло и депутат Пеппоне» — итало-французская комедия 1955 г. из серии фильмов про священника Дона Камилло в исполнении знаменитого комика Фернанделя.

30

Распалась связь времен, жизнь — сказка, рассказанная идиотом, исполненная неистовства и шума, но не имеющая никакого смысла (англ.). Цитаты из «Гамлета» и «Макбета» У. Шекспира.

31

Молодая преподавательница, после романа с 16-летним учеником осужденная по статье за совращение малолетних. Покончила с собой. Ее история стала предметом широкой общественной дискуссии (свобода любви, обоюдное согласие), легла в основу песен (например, Шарля Азнавура), фильмов, книг.

32

Дословно с фр. «тряпка горит» — аналог рус. выражения «пахнет жареным», — газета, орган Движения за освобождение женщин, выходившая с 1971 по 1973 г., с подзаголовком «Тысячи разгневанных женщин».

33

Автор ряда важных книг о женской сексуальности.

34

Манифест 343 — петиция, опубликованная 5 апреля 1971 г. в журнале «Нувель обсерватер» за подписью француженок, часто очень известных (Катрин Денев), которые признавались в совершении подпольных абортов и тем самым рисковали тюремным заключением, поскольку искусственное прерывание беременности не по жизненным показаниям считалось преступлением во Франции до 1975 г.

35

Документальный фильм, запрещенный во Франции, призывающий к гражданскому неповиновению и показывающий проведение аборта по методике Кауфмана (вакуум-аспирация плода).

36

Алжирская студентка, активистка Фронта национального освобождения Алжира, обвиненная в попытке взрыва университета в 1959 г., которой грозила смертная казнь. Подвергалась пыткам. Осуждена, амнистирована в результате широкой общественной кампании с участием Симоны де Бовуар и адвоката Жизель Алими.

37

Сатирические журналы, частично существующие до сих пор, с острыми и непочтительными карикатурами и общим издевательским тоном комментирования актуальных событий.

38

«Как дерево в городе» — песня известного шансонье Максима Лефорестье о городском одиночестве и оторванности от корней современного человека.

39

Популярная шутливая песенка в исполнении певицы Анни Корди про служанку кюре, которой хочется быть современной, носить мини-юбку и ездить на мотоцикле. Диск издан тиражом в полтора миллиона экземпляров.

40

Пожар, случившийся в дансинге «От 5 до 7» и унесший почти 200 жизней. Причиной стала сигарета, от которой загорелась синтетическая обивка кресел и пластинки, а также заблокированный турникет и запасные выходы, отсутствие телефона.

41

Крупный французский писатель, представитель «нового романа», удостоен премии Фемина за роман «Некто».

42

Министр внутренних дел Франции, сторонник жестких методов усмирения.

43

Франсуа Миттеран и Валери Жискар д’Эстен — французские политические деятели, соперники, президенты.

44

Симона Вейль — видный политический деятель, министр просвещения в правительстве президента Валери Жискар д’Эстена, добившаяся, несмотря на сопротивление депутатского корпуса, легализации абортов (закон Вейль).

45

Приговорен к смертной казни за убийство шестилетней девочки, это предпоследний случай смертной казни во Франции.

46

Серж Реджани — французский актер и певец. Лирический герой его песни «Дело за малым» после многих лет зовет свою возлюбленную начать все сначала: «Я возьму тебя за руку и поведу в Сен-Жермен [квартал, ставший малой родиной экзистенциалистов] и снова куплю тебе кофе со сливками».

47

Торговая марка по продаже ковров и напольных покрытий, слоган: «Конечно, Сен-Маклу!»

48

Остросатирическая передача, постоянно критиковавшая министра внутренних дел и правительство и находившаяся под угрозой запрета, выходила по воскресеньям в 13:20.

49

Луи Альтюссер — философ, видный неомарксист, страдал психической болезнью. В 1980 году в приступе депрессии задушил свою жену.

50

Новые философы — возникшая в середине 70-х годов группа философов, издателей, журналистов, до этого придерживавшихся левацких и маоистских взглядов и перешедших к критике тоталитаризма (Андре Глюксман, Бернар-Анри Леви и др.).

51

Имеется в виду разрешенное при президенте Жискаре д’Эстене воссоединение семей, то есть приезд жен с детьми к выходцам из бывших французских колоний, имеющим работу и вид на жительство во Франции.

52

Знаменитый французский гангстер, объявленный врагом общества номер один.

53

Популярная народная песенка, заставка телепередачи «Маленький репортер», затем песенка персонажа детской передачи Нестора-пингвина, диск с ней был продан тиражом более 1 млн. экз.

54

Джин Сиберг — американская актриса, жена писателя Ромена Гари, звезда фильма «На последнем дыхании» Ж.-Л. Годара. Покончила жизнь самоубийством, тело найдено в машине в 1978 г. Альдо Моро — видный итальянский политик, председатель совета министров, похищен из автомобиля и после многомесячного заключения убит террористами, членами «Красных бригад» в 1978 г.

55

Комик, киноактер, выдвинул свою кандидатуру на пост президента.

56

Фильм режиссера Марко Феррери 1973 г.

57

Фильм Вуди Аллена.

58

Роза — часть логотипа («Роза в кулаке») французской социалистической партии, международный символ социал-демократии.

59

Жан Жорес (1859–1914) — видный французский социалист, философ, антимилитарист, оратор, застрелен накануне Первой мировой войны.

60

Жан Мулен (1899–1943) — французский политический деятель, префект, легендарный антифашист, сумевший объединить разрозненные ячейки внутреннего Сопротивления оккупационому режиму и силы «Свободной Франции» генерала де Голля, арестован и мученически погиб от пыток.

61

Песня времен Парижской коммуны (1871), ставшая символом тоски по лучшей доле для угнетенных, в основном — рабочих.

62

Пьер Башле — композитор, певец, автор музыки к фильму «Эмманюэль», в 1982 г. выпустил альбом «Шахтерские поселки».

63

Бобби Сэндс — ирландский активист, член парламента Великобритании, участник терактов, зачинщик тюремной Ирландской голодовки 1981 г. за широкое послабление режима, умер в процессе голодовки.

64

Бернар Тапи — французский бизнесмен (начинал с продажи телевизоров), общественный и политический деятель, депутат Европарламента, президент футбольного клуба «Олимпик Марсель», участник ряда финансовых скандалов, банкрот, осужден в 1995 г. на два года тюрьмы и выплату крупного штрафа.

65

Основанные по инициативе комика Колюша и продолжающие действовать до сих пор пункты питания и помощи бездомным, деньги на которые собираются за счет ежегодной серии концертов известнейших артистов и последующей их трансляции по телевидению и продажи компакт-дисков.

66

Журналист, заложник в Ливане с 1985 по 1988 г.

67

Французская информационная система, просуществовала с 1980 г. и до массового распространения современных компьютеров, насчитывала до 25 млн пользователей.

68

Лозунг, запущенный после концерта в пользу ассоциации «SOS расизм», выступающей за интеграцию молодежи — иностранцев и выходцев из стран Магриба; эмблема — ладонь желтого цвета с этими словами.

69

Документальный фильм реж. Алена Рене, вышедший в 1956 г. и рассказывающий об узниках нацистских лагерей. Название отсылает к одноименной директиве Гитлера 1941 г.

70

Победа социалиста Франсуа Миттерана на президентских выборах.

71

«Слова и вещи. Археология гуманитарных наук» — книга известного французского философа и культуролога Мишеля Фуко (1926–1984), автора важнейших работ о сексуальности, насилии, безумии. Предположительно умер от СПИДа.

72

«Воин радуги» — судно организации «Гринпис», потопленное агентами французских спецслужб в 1985 г. при попытке помешать проведению ядерных испытаний на атолле Муруроа.

73

Бытовое название вооруженных сил ООН, которые используются для разграничения конфликтующих групп и защиты гражданского населения.

74

Террористический акт на оживленной парижской улице 17 сентября 1986 г., бомба была подложена в мусорный бак перед магазином «Тати» и редакцией журнала «Ле Пуэн», погибло 7 и ранено 55 человек.

75

Закон министра образования Деваке о введении отборочной экзаменации при поступлении в университеты.

76

Знаменитая комедия 1988 г. режиссера Этьенна Шатийе, едко высмеивающая социальные предрассудки.

77

Торжественное празднование 200-летней годовщины Великой французской революции, День взятия Бастилии — национальный праздник Франции.

78

Маасрихтский договор, подписанный 7 февраля 1992 г., положил начало Европейскому союзу. Ратифицирован Францией в результате референдума, где за присоединение к договору высказался 51,05 % голосовавших.

79

Эрве Гибер (1955–1991) — французский писатель, автор автобиографических романов о СПИДе.

80

Так и не расследованный до конца расстрел в еврейском квартале Парижа, который произошел 9 августа 1982 г., итогом которого стало 6 погибших и 22 раненых.

81

Ален Жюппе — видный французский политик, премьер-министр в правительстве Жака Ширака, его план жесткой экономии спровоцировал забастовки 1995 г.

82

Пьер Бурдье — французский социолог, философ, выступил перед забастовщиками на Лионском вокзале 12 декабря 1995 г., поддержав их борьбу против социальной и пенсионной реформы Жюппе.

83

Шато-Шинон — город в департаменте Бургундия-Франш-Конте, родина Миттерана, где он избирался и голосовал, где традиционно проводил вечер подведения итогов президентских выборов, сейчас там расположен мемориальный парк им. Ф. Миттерана.

84

Крушение сверхзвукового самолета «Конкорд» 25 июля 2000 г., рухнувшего через 10 минут после взлета на отель в городке Гонесс, 113 погибших.

85

Парафраз знаменитой фразы Кеннеди 1963 г.: «Я — берлинец», давшей начало множеству девизов протеста или солидарности.

86

Троцкистская партия «Рабочая сила».

87

Представительница Радикальной левой партии.

88

В первом туре президентских выборов 2002 г. Жан-Мари Ле Пен, лидер националистической партии «Национальный фронт», набрал почти 17 % голосов и только во втором туре уступил Жаку Шираку.

89

Слоган одноименной сети гипермаркетов, основанной во Франции в 1961 г.

90

В июне 2000 года полиция обнаружила на паркинге английского порта Дувр грузовик с телами 58 нелегальных иммигрантов из Китая, погибших от удушья.

91

Ги Дебор (1931–1994) — французский революционер, философ, социолог, автор концепции «общества спектакля», борец против коммерческого обмена и копирайта. Луи Дюмон (1911–1998) — антрополог, социолог, индолог, занимался вопросами равенства и индивидуализма.

92

Сопротивляемость, устойчивость, способность к восстановлению — термин, введенный и широкий обиход популярным французским неврологом, психологом и психоаналитиком Борисом Цирюльником.

93

Руководитель концерна Шнейдер — Эмпен, был похищен и провел 63 дня в плену у террористов.

94

Соевые шарики в шоколадной глазури, типа M&Ms.

95

Французский министр, обвиненный в финансовых недочетах, покончил жизнь самоубийством в 1993 г. Отсылка к фразе его коллеги Пьера Жокса, который, защищая Береговуа, сказал, что стоит только посмотреть на то «как он живет, как обставляет дом, какие у него носки… Это не носки человека, который спекулирует деньгами».

96

Министр высшей школы, автор неудавшегося проекта реформы и повышения уровня и конкурентности французского университетского образования.

97

Французская журналистка, в 2005 г. была похищена в Багдаде и пять месяцев провела в плену.

98

Сайт электронной аукционной продажи и сайт знакомств.

99

Николя Саркози.

100

Выверенные и аннотированные полные собрания сочинений лучших писателей далекого и недавнего прошлого, в кожаном переплете и формате ин-октаво.

101

Фильм 1971 г. на основе конкретной истории школьной учительницы, осужденной за роман с учеником и покончившей жизнь самоубийством. Роль Габриэль Рюссье играет Анни Жирардо.

102

Анна де Ноай, «Приношение природе», перевод с фр. И. Кузнецовой.

103

Номера из четырех цифр существовали во французской телефонной сети «Минитель» с видеотерминалами, в данном случае номер+женское имя скандинавского происхождения, скорее всего, псевдоним, — это предложение секса по телефону.

104

Остров мертвых, кладбище в Венеции, расположен между островами Мурано и Фондаменте Нуово.

Content

Анни Эрно
Годы

Примечания