Александр Добровинский

Вы. Мы. Они: истории из обычной необычной жизни

© Добровинский А.А., текст, 2021

© Антон Фатьянов, фото, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 202

Плодово-выгодное

– Александр Андреевич, мы без вас не справимся. – Адвокат Узалов заговорил нервным шепотом. – Мы с Мией в растерянности.

Иманали Узалов, для меня просто Али, и его помощница были настоящими бриллиантами адвокатуры Дагестана. Спокойные в этой нервной профессии, с аналитическим складом ума и мгновенной реакцией, самоироничные специалисты много лет назад были переманены мной из Махачкалы. И чтобы они (!) с чем-то не справились? Такого еще не было…

По дороге в переговорную коллега продолжал бормотать нечто не очень понятное:

– Шеф, моего черножопого ума не хватает, чтобы оценить предложение. Может, в этом что-то есть, а может, это бред сумасшедшего. Только вам решать…

В переговорной находились две женщины: любимица всей коллегии Мия с пылающими отчего-то щеками и незнакомая брюнетка лет тридцати. Девушки при моем появлении встали. Кажется, что даже от картин в переговорной исходило напряжение.

– Что привело вас в этот скромный дом? – начал я беседу после того, как нас представили.

– Я бы в скромный дом не пришла, – твердым голосом объявила Лена. – У вас тут настоящий музей, хотя я пришла не за красотами. Уверена, что вы слышали о банке моего гражданского мужа, но пока я не хочу давать точных деталей, если позволите.

Я согласно кивнул. «Оно мне надо – знать банк ее мужа? Оно мне сто лет не надо», – как сказали бы в Одессе.

– Мы прожили вместе четыре года. Была сумасшедшая любовь, но расписаться все как-то было некогда. Наконец пару месяцев назад его посадили.

«Какой неожиданный оборот гражданского брака, однако!» – подумал я и опять кивнул: в нашей стране это бывает. Видно, у парня не было денег ни на отъезд, ни на работу со следствием…

– Вот уже несколько месяцев мой дорогой находится в «Матросской Тишине». И он, конечно, будет осужден. Получит по полной…

– Вы хотите, чтобы мы его защищали?

– Я?! Да никогда в жизни! Он же самый умный, нанял идиотов и считает, что если они делают то, что он им говорит, то все будет хорошо. Нет, нет… Какой срок он получит – уже не имеет значения. Результат будет один и тот же…

– В смысле?

– В смысле – его на зоне убьют. Сто процентов. Там, в банке, столько денег пропало, да еще и у таких людей, что его точно убьют. А швейцарские банкиры никогда не выдадут деньги, пока он в заключении. Это обязательное условие.

– Понимаю, понимаю. Такой параграф часто встречается в договорах. Банки хотят быть уверены, что клиент перевел деньги по собственной воле. Но все это в том случае, если у вас нет доверенности. У вас она есть?

– Нет. Он у меня очень скрытный и сложный «пассажир». Даром что сирота. Если позволите, я продолжу. Так вот, собственно, что мне нужно… как вам объяснить? Прежде всего я не могу попасть к нему на свидание в тюрьму. Нет печати в паспорте. С точки зрения следователя (а это он дает разрешения на свидание), мы никто друг другу. И потом, даже если бы дали свидание – это еще не факт, что… Только отнеситесь, пожалуйста, серьезно. Для меня это очень, очень важный вопрос. Мне нужно забеременеть! Причем от него и ни от кого другого!

Мия и Али, сидящие по бокам, переглянулись и внимательно уставились на меня. Видно было, что эту историю они слушают второй раз за последние полчаса. И второй раз от нее обалдевают.

– Кажется, я начинаю понимать ход ваших мыслей. Поправьте меня, если я не прав. Ваш «гражданско-уголовный» муж по каким-то причинам не хочет вступать с вами в официальный брак. Вы нашли документы, номер счета, банк и точно знаете, сколько он спи****, простите, в смысле – сколько там средств. Однако денег вам не увидеть никогда, а если ваш ненаглядный двинет кони по тем или иным причинам, банк вам ничего не даст. Ни завещания, ни права на наследство. Полный пролет, как фанера над Женевой или над Цюрихом, смотря где банк. А ребенок – прямой наследник. Генетическая экспертиза это подтвердит. И тогда вы будете распоряжаться детскими деньгами до его или ее совершеннолетия. Прав?

– Да. – Девушка смотрела на меня прямо, не моргая. Как покойник в морге.

– Можно узнать, за что мы боремся? Сколько на счету?

– Можно. Двести миллионов долларов.

С двух сторон от меня нервно сглотнули дагестанскую слюну.

– Мне нужно, чтобы вы объяснили ему, что я его люблю и хочу от него ребенка. Скажите ему, что я… Ну, в общем, что вас учить. Только о счете в швейцарском банке ни слова. Я знаю, вы сможете его уговорить.

– А «доить» биологический материал будет начальник тюрьмы? И как вы будете уверены, что авторство «надоя» не принадлежит какому-нибудь Заде Урдубердыеву, которого взяли за «зад» с наркотиками?

– Я думала об этом.

– Это хорошо. Потом расскажете. А вынести эту штуку как? Там же обыскивают. Или вы хотите, чтобы Мия взяла пару уроков у Анжелы Ермаковой? Помните историю с теннисистом Борисом Беккером? Когда наша девушка самооплодотворилась после орального…

– Александр Андреевич! – запротестовала коллега, первый раз за десять лет перебив меня при клиенте.

– Протест принят, – успокоил я Мию. – Ей еще замуж выходить. Кто ее возьмет в Махачкале с полным ртом? Может, адвокат Узалов заменит Мию?

– Деньги, конечно, хорошие, – протяжно отозвался Али. – Но боюсь, не справлюсь. Лучше какую-нибудь коллегу привлечь. У нас есть способные люди, Александр Андреевич?

– Видите? Даже лучший адвокат коллегии не берется за… за ваше дело.

– Я думала, вы сможете получить разрешение на посещение будущего отца врачом. У меня есть один, и я ему абсолютно доверяю. Что же касается коллеги, которую вы можете найти, господин Узалов, то в лучшем случае для меня она сама отсосет за такие деньги, а в худшем – просто забеременеет. Я что, не знаю женскую натуру? Ничего личного, извините…

Мы взяли паузу на обдумывание, и будущая регентша удалилась.

– Сто процентов – она его сама грохнет, если забеременеет, – со знанием женского дела сообщила нам Мия, когда клиентка ушла.

Остаток дагестанской диаспоры нашей коллегии с выводами Мии согласился.

«Умер-шмумер, лишь бы был здоров!» – говорили когда-то в Одессе. И мы решили все-таки сходить в тюрьму к будущему покойнику втроем.

…Перед нами сидел худощавый молодой человек с ироничным взглядом. В комнате для встреч следователей и адвокатов уют отсутствовал. Между нами находился стол, привинченный к полу. На середину стола мы поставили пластиковую банку с красной крышкой. Молчание в комнате после объяснения причин прихода новых адвокатов висело уже довольно долго. Банкир смотрел то на нас троих, то на контейнер… и ничего не говорил.

Первой не выдержала Мия.

– Владимир Николаевич, вы будете дрочить или что?

– Не получится без художественных фильмов или хотя бы картинок, – ответил донор.

– У меня с собой «Литературная газета», – заметил я. – Но там только портрет Крупской. А, вот на второй странице еще Валентина Ивановна Матвиенко на трибуне. Подойдет что-нибудь?

Бывший банкир отрицательно покачал головой.

– Не понимаю, зачем это делать, когда я могу скоро выйти. Мне обещали…

Зная из первоисточника обстоятельства дела, Мия, Али и я тактично задумались. В конце концов, мы же не его адвокаты.

Узалов решил зайти к «жениху» с другой стороны. В хорошем смысле слова.

– Представляете, вы выходите через несколько лет, и вас встречает ваша суженая с уже готовым ребенком. Кормление, бессонные ночи, режущиеся зубки – все позади…

«…Детский сад, школа, институт тоже…» – улыбнулся я про себя.

– А вдруг это будет не мой ребенок?

– Ваш, ваш! Сто процентов! – закричали мы хором.

Владимир Николаевич удивленно посмотрел на нас. Действительно, со стороны складывалось такое впечатление, что через полчаса после получения биоматериала мы лично, еврейско-дагестанским трио, будем производить подсадку в переговорной коллегии адвокатов «Александр Добровинский и партнеры» на большом гранитном столе.

– Не знаю, не знаю… Вы меня не возбуждаете. Извините.

По нашим лицам нельзя было сказать, что кто-то из нас обиделся.

Я предложил попробовать сделать искомое начинание и «кончание» более естественным путем, например на домашнем аресте. Мне это показалось логичнее.

Проговорив еще минут сорок, мы ушли с пустой банкой, но с активной позицией Владимира, желавшего переехать из «Матросской Тишины» на Пречистенскую улицу.

Нам понадобилось чуть больше месяца, чтобы поменять клиенту швейцарского банка меру пресечения. Это было сложно и дорого… но чего не сделаешь ради демографии в родном отечестве!

За пару дней до последнего «Прости» обжитым нарам у меня состоялся сложный разговор с будущей мамой.

– Если что, вы же сможете его обратно упечь?

– Послушайте, мы же договаривались, что я вам устрою только возможность совокупиться с живой или дохлой пробиркой. На этом мои обязанности заканчиваются.

– А если он не сядет и не женится?

– Тогда вам надо забеременеть во время оглашения приговора. Прямо в зале суда.

– Как это?

– Да шучу я, господи! За две-три недели будет достаточно. А там решите сами. Но знайте: я противник абортов. А теперь извините, но наша миссия закончена.

Девушка пыталась что-то еще мне сказать, но я поспешно удалился. В этой истории адвокат Добровинский не возбуждал Владимира Николаевича, а они оба – меня.

Довольно быстро я потерял всякий интерес к этому делу. Али и Мия иногда интересовались происходящим у общих знакомых. Следствие, а затем и сам процесс шли довольно долго. И даже был какой-то приговор. Наверное… Я уверен.

Но однажды около «Кофемании» на Никитской меня окликнул забытый голос:

– Александр Андреевич! Как вы? А я слежу за вами только через Tatler. Часто вас вспоминаю. Недавно читала ваш рассказ про то, как жена отравила мужа, когда он собрался ее бросить и оставить без денег. Очень смеялась. Все вспоминала наши разговоры.

– А что с вашей затеей?

– Ой, вы знаете, ужасно. Этот идиот погасил, как это называется… ущерб, полностью. Понимаете? Полностью! И получил шесть лет условно. В швейцарском банке остались две жалкие копейки. Теперь от всех дел у нас маленький ресторанчик в Бибирево. Правда, ребенок родился таааакой классный, просто на радость нам всем. А, вы не поверите, я вообще-то к вам собиралась. Недавно нашла еще документы: оказывается, когда он был богатым, то застраховал свою жизнь на пять миллионов долларов. Это, конечно, не двести, но ведь можно подумать, что с этим делать? Я зайду на днях?

В это время подъехала моя машина и благополучно перекрыла движение общему потоку.

Я, извинившись, юркнул в открытую дверь, на ходу крикнув: «Может, все-таки к Горенштейну? Хороший адвокат, специализируется на water cases», и со вздохом облегчения плюхнулся на сиденье.

Все-таки мокруха («water cases» – авторский перевод) – явно не мое. Вот если кому надо забеременеть – это, пожалуйста, это ко мне…

Поймать на мормышку

– Александр! Спроси у этого мудака, он ловит на мормышку?

Кому надлежало задать этот тонкий вопрос, я знал точно. А вот как перевести «мормышка» на любой другой известный мне язык – ставило меня в тупик.

Я – это двадцатилетний парень с веселыми глазами и хорошим французским. Любопытствующий господин, которого волнует судьба некой «мормышки», – приемщик огромного заказа, размещенного Советским Союзом во Франции под названием «ГАЗОДЮК», а один из собеседников – хозяин крупнейшего французского конгломерата, семейного предприятия, целой империи, куда входят банки, сталелитейные заводы, шахты и еще всякая муть, о которой я и не догадывался в ту пору.

За три дня до этого мне позвонила моя приятельница переводчица Зинка и сообщила шепотом, что заболела. Я слегка обомлел от страха, так как до этого дня не болел ни разу, и на всякий случай сказал, что у меня пока все в порядке. Зина-переводчица шепнула в ответ, что я клинический идиот, так как она простудилась и потеряла голос, а то, что было два месяца назад, надо забыть. И вообще она любит своего мужа, чудного человека, бухгалтера по национальности и француза по профессии, хоть он и старше ее в два раза, а я, скотина, с тех пор не позвонил ни разу. Но дело не в этом.

У нее была договоренность с французской компанией на большой переводческий подряд с советскими инженерами-приемщиками. Первый спец уже уехал, а сейчас в Париже находился главный технарь. Французы сказали, что его надо ублажать, холить и лелеять, так как от него зависят несколько сотен миллионов франков капиталистической наживы. И если он подпишет всю приемку, французы осчастливятся так, что всем будет потрясающий «о-ля-ля» в виде серьезного бонуса.

Короче, могу ли я ее заменить, при этом заработать кучу денег и ее благодарность после выздоровления, несмотря на то, что я сволочь и скотина. Кое-какие аргументы в этом предложении были весьма убедительны, и я согласился.

Советский инженер Петр Засуля оказался симпатичным голубоглазым парнем 35–40 лет в сером костюме фабрики «Красная швея» и зеленом свитере, который, очевидно, до Финской войны связала крючком его бабушка своему папе. Узел галстука развязке не подлежал, и поэтому за годы пота приобрел траурный оттенок. Какого цвета на самом деле был галстук, сказать трудно. Но ка-а-а-ак Петр разбирался в технике! Французы ахали и дрожали, боясь, что Засуля в конце концов сделает им «козулю», а не приемку их дорогущего оборудования…

В конце второго дня изучения чертежей и каких-то огромных железяк в трехстах километрах от Парижа, меня пригласили в святая святых – кабинет хозяина.

Холеный маркиз (со сложной фамилией типа Мудэ де ля Ло), в летах, с орденской ленточкой в петличке элегантного костюма, начал с ходу коррумпировать переводчика, то есть меня. Однако бывший министр де Голля явно просчитался со своими тонкими ходами. Не тут-то было, так сказать, не на того напал. Вопрос цены был ни при чем. Вышла неувязочка…

Дело в том, что несмотря на свой юный возраст, надо отдать мне должное, по принципиальным соображениям коррумпироваться я готов был сразу и без этих французских выкрутасов. В мою задачу входило уговорить Петю все подписать, рассчитаться с ним и уже потом наслаждаться собственными спелыми плодами сочного подкупа. Маркизет был непохож на трепло…

В ответ на мое предложение поставить свою подпись везде где только можно, Петр посмотрел на меня внимательно, отхлебнул пива «Кроненбург» и сказал:

– Будет дорого стоить…

– До фонаря, – ответил я. – Как в том анекдоте: грузин передаст билет. Так вот, представь, что я – «передаст». Ты мне говоришь – я передаю маркизке.

– Мне нужен магнитофон «Akai», японской сборки, с большими бобинами, стоячий, коричневого цвета. Понятно? Иначе хрена лысого с завитушками! – сказал он и победоносно откинулся на плетеную спинку стула местного кафе, с видом, ясно говорящим окружающим: «Нас просто так не возьмешь…»

– Вы далеко пойдете, молодой человек, – подняв тонкую удивленную бровь, заметил мне президент корпорации через полчаса. – Ваш бонус резко увеличивается. Сегодня же приступим к подписанию, а то все наши банковские кредиты горят синим пламенем…

До конца рабочего дня мы наподписывали тонны каких-то бумаг, а к вечеру переехали в столицу. На следующий день мы опять продолжили чего-то подписывать.

После того как все было закончено, президент компании поинтересовался, в каком ресторане г-н Zasulia, хотел бы сегодня вечером отпраздновать столь плодотворную работу.

– Только в русском. Я их лягушек и улиток с тараканами жрать не намерен, – ответил приемщик инженер Засуля. – Короче, в «Максиме», в нашем. Где магнитофон, едреныть?

Объяснять, что «Chez Maxim’s» никогда не был русским рестораном, мне было лень, и мы договорились, что я заеду за Петром в его гостиницу на бульваре Распай около шести часов вечера.

Вечнозеленый в своем пожилом крючкотворном свитере, Петр встретил меня холодным гневом:

– Обманули, суки! Нет магнитофона. Но ничего. Я им в ресторане сейчас дам просраться.

Я весьма реалистично представил себе эту картину, и мы поехали на rue Royal.

Президента компании в «Максиме» знали очень хорошо. Для нас был заказан большой стол: Хозяин с супругой, два главных заместителя, банкир, финансировавший сделку, со спутницей под видом племянницы и мы с Петей.

Приемщик был очень расстроен капиталистической подлостью и действительно решил отомстить за бесплатную продажу Родины. Пальцевый выбор отмщения прошастал по правой колонке меню с ценами и остановился на «Омаре в шампанском с легким дождем из черной иранской икры». Что эта галиматья обозначает по-русски клиент не знал, но дороже на этой странице ничего не было. На закуску, по этой же системе, была выбрана гусиная печенка «Перегор», чуть тронутая горящим «Куантро», в «кровати» из тонко нарезанных фиг, маринованных шефом в «Кальвадосе» 1964 года.

По требованию инженера все это сопровождалось заказом трехсот граммов коньяка «Наполеон» и пива. В ресторане были только хорошие коньяки, поэтому мы остановились на сложной марке французского национального продукта под названием «Пусть козлы принесут самый зашибец типа нашего “Белого Аиста”».

– Мог бы и пол-литра заказать, – шепнул заговорщически Петя, – но они сразу подохнут от жадности. Лучше закажу два по триста. А потом еще.

Жена президента, холеная шатенка с голубыми глазами и сумасшедшей фигурой, 30–50 лет, заметила мне с очаровательной улыбкой:

– А он очень симпатичный, ваш месье СовьетИк…

Президент в ожидании еды рассказывал про поместье с замком, которое они с супругой получили наконец по наследству, и о том, как дорого стоит поддерживать Шато шестнадцатого века, поскольку оно стоит на реке Луаре. Также он говорил, как не хочется разрешать местным жителям охотиться в частных угодьях, но ничего не поделаешь: недавно президент страны Жискар д’Эстен принял на этот счет какой-то идиотский закон. А в хорошую погоду на реке можно ловить рыбу большой компанией.

К концу рассказа про Луару «сраный жирный паштет с вонючим инжиром» был съеден, триста коньяка тоже ушли за горизонт, а свежие триста еще не прибыли.

Вот тут-то и прозвучал уточняющий вопрос от русского приемщика «а про Шато на реке Луаре»:

– Александр! Спроси у этого мудака, он ловит на мормышку?

Слово «мормышка» переводу из моего словарного запаса не поддавалось, и я слегка напрягся.

– Что говорит г-н Пьер? – заинтересовались французы.

Оценив обстановку, я пошел своим переводческим путем, предложив новую трактовку услышанного:

– Советский специалист хочет пива, – сообщил я собравшимся.

Пиво появилось на столе через мгновение.

Петя чуть удивленно посмотрел на выполненный незаказанный заказ, влил бокал пивка залпом, засосал коньяком со словами: «Градус надо повышать», – вытер рот, выдохнул и снова повторил:

– Так все-таки узнай у этого мудака, он ловит на мормышку?

Услышав уже знакомое звукосочетание «мормышка», французы хором затребовали у стоявшего рядом официанта:

– Пиво! Пиво! Еще пива для господина советского инженера!

Мормышка за общим галльским движением вокруг стола начала потихоньку забываться.

Однако я обратил внимание, что за нами пристально наблюдают в шесть глаз два вышколенных официанта и maitre d’hôtel.

Петр Алексеевич почти не ел, еду скорее портил и расковыривал, очевидно, чтоб не перепродали на другой стол, а в перерывах между глотками пива и коньяка покуривал привезенную из СССР «Приму». Клодет, очаровательная супруга президента, назвала «Приму» русским «Житаном» и даже затянулась один раз кровавыми губами гильотины рта. После этого до десерта она не дотянула… Петя же курил одну сигарету за другой.

И вот тут-то я и понял, на что смотрит максимовская обслуга. Миниатюрные пепельницы в виде изящной гнутой лодочки в стиле ар-нуво с золотистой буквой «М» внутри исчезали со стола как молодость: незаметно, но быстро. Также я обратил внимание, что за время ужина любитель омаров как-то распух «в грудях и ближе к тазу», и что отечественный пиджак соседа при малейшем шевелении издавал приглушенные материей квакающие звуки совокупляющейся между собой посуды. Движения игроков происходили в следующем порядке: Петр закуривал. Официант ставил пепельницу. Петр стряхивал туда пепел. Пепельница исчезала. Официант опять ставил пепельницу. Петр тушил сигарету. Официант заменял пепельницу с окурком на чистую. Пепельница исчезала. Пиджак вздрагивал. Петр закуривал. И все сначала.

Настало время прощаться. В дверях молодящаяся старушка (бывшая «мисс Франс», между прочим) элегантно преподнесла советскому гостю «Chez Maxim’s», коробочку с двенадцатью пепельницами из ресторана Пьера Кардена. Petit souvenir, так сказать.

На улице камарад Засуля ехать на машине до гостиницы отказался начисто, пробурчав под нос что-то типа: «Чтобы ты и твои козлы мой магнитофон себе в гробешник забрали, уроды косожопые». Я перевел, что месье благодарит господ за незабываемый вечер, но особенно, конечно, – прекрасную мадам Клодет. Супруга хозяина тут же пригласила нас провести уик-энд у них в поместье и порыбачить на прекрасной Луаре. Козлы расшаркались с благодарностью к месье инженеру за проведенное время и чудную компанию. Наш человек смотрел на французов через легкую дымку съеденных шестисот граммов коньяка «Деламан» особой выдержки. Вся гамма чувств, продиктованная практически украденным «Акаем», была написана на челе Петра.

Два русскоговорящих человека двинулись по place de la Concorde в сторону Национальной ассамблеи, слегка громыхая скоммунизженным фарфором. Неожиданно Петя остановился как вкопанный и со стоном сказал: «Все. Писец. Я больше так не могу», – вытащил из-под зеленого свитера блюдо «Максим» величиной со средних размеров кофейный столик. Как и когда блюдо попало в штаны и под свитер магнитофонолишенца, осталось для меня загадкой.

Мы шли по вечернему Парижу и трепались о том о сем. Я больше это занудство слушать не мог и лично пообещал перед отъездом на рыбалку купить идиотский стоячий «Akai» с бобинами, только чтоб он отстал и не компостировал мне мозг. После французского гнусного накола инженер и на меня посматривал с сомнением и от имени всей газовой отрасли тяжело материл французов, уходя в исторический экскурс негостеприимной страны. Мы подошли к отелю, и Петя предложил подняться в номер и «охреначить» на двоих мини-бар в отместку врагам за Бородино и пожар Москвы. Так как тяжеленное блюдо пришлось тащить под причитания: «Осторожно давай, очкарик фигов, блюдо дорогое», – я согласился на временный отдых. Консьерж, выдавая ключ, сообщил, что господину Засуле произведена доставка неких пакетов, которые были незамедлительно подняты в номер гостя. Мы ждали копии подшитой и подписаной документации и поэтому спокойно отправились наверх.

Открыв дверь, инженер сразу обмяк как после интима и застыл в состоянии похожем на схваченный льдами ледокол «Челюскин». Весь номер был заставлен картонными коробками. Чего здесь только не было: пресловутый «Akai» и кассетники, телевизор «Sony» и кинокамера с фотоаппаратом. Создавалось впечатление, что НЕКТО зашел в магазин и купил все, что там было по одной штуке. En toute simplicité. Для простаты. С ударением на последней букве. Хотя можно и на втором слоге…

– Возьмут за жопу прямо в Шереметьеве, при выходе из самолета, на трапе… – придя наконец в себя, пробуровил воздух советский инженер. – А если я повезу только это, это и еще вот те две коробки?

Я согласился.

– Нет. Надо взять еще кассетник «Sony».

Я опять согласился.

– А может, взять еще маленький телик и, когда возьмут за жопу, отдать им, чтоб заткнулись?

Мое согласие становилось навязчивым.

Петр ходил вокруг коробок, гладил картонки и потихоньку, но уже без всякой мести, допивал содержимое мини-бара.

Параллельно из головы приемщика пошел каскад мыслей и вопросов:

– Завтра с утра купим на Блошином рынке кожаную куртку мне и пальто Наташке. Потом, хрен с ним, поедем к придуркам на дачу, раз пошла такая пьянка. А коробки из номера не сопрут? Может, с собой взять к ним в деревню? А в машину влезут?

Наконец Засулю осенило:

– Послушай! Часть коробок я возьму с собой, остальное ты будешь досылать мне с оказией. Наши ребята часто ездить сейчас будут. А я с ними дома рассчитаюсь. У меня и для тебя будет кое-что за твои хлопоты… – и мило улыбнулся, достав из кармана два значка: «60 лет комсомолу» и октябрятскую звездочку в пластиковом варианте.

Как ни было мне тяжело, от даров я все же отказался.

Замок хозяина концерна сошел, казалось, из сказки. Закругленные башни, ров, подвесной мост через него, река и великолепный сад. Хозяева собирали гобелены, картины и мебель XVI – ХVII веков, так сказать, в соответствии с возрастом и стилем Шато.

– Жан-Мари срочно вызвали куда-то на юг, кажется в Тулузу, хотя я думаю, что он заночует в Антибах, – сказала супруга хозяина, наливая нам кофе. – Он часто бывает в отъезде по уик-эндам, – и совершенно потрясающе улыбнулась небесно-голубыми глазами.

Она была элегантна и необыкновенно хороша своим французским бабьим летом и точно знала это. Типичная ЖОПЭ – аббревиатура французских слов, подчеркивающих элегантность в возрасте и положении хозяйки – Жемчужное Ожерелье Платок Эрмес. Сокращенно ЖОПЭ.

Горничная принесла нам пирожные. Она была ничего, хоть и на двадцать лет моложе.

Зеленый свитер сграбастал чашку кофе, но я сразу предупредил, что за серебряным подносом слежу в оба. Чашка презрительно вернулась на поднос.

Через какое-то время мадам предложила показать нам замок и коллекцию портретов знатных предков.

Я поймал взгляд горничной, говоривший, что мне идти не стоит, и отпустил Петра одного. Хозяйка опять улыбнулась, подарив нам кусочек солнца, и сказала, что с удовольствием будет изучать во время экскурсии русский язык. Или преподавать французский.

Я весело болтал на террасе со служанкой, наслаждаясь не испоганенным революцией видом, пока не обратил внимание, что Петр уже часа два что-то осматривает без переводчика. Горничная Жаклин моих опасений совершенно не разделяла, объяснив, что для Шато это в порядке вещей. У хозяина с некоторых пор своя личная жизнь. Еще пару месяцев назад он был увлечен водителем Жаном Франсуа, а теперь у него новый друг – хозяин ночного клуба в Антибах. А до них был пилот личного самолета, красавец швед. Поэтому то, что «месье СовьетИк» осматривает замок, абсолютно нормально. Он еще ночью наверняка пойдет рыбачить… Вчера по возвращении из Парижа мадам сказала, что на завтра пригласила русского инженера, и он очень «шарман»… Тут-то хозяин и заторопился по делам в Тулузу…

Еще через час в гостиную вернулся один товарищ Засуля. Я сидел на диване Luis XIII и с интересом смотрел на явление Петра сизым гобеленам.

Петр встал посредине огромного зала, застегнул пиджак на любимом свитере на все пуговицы, одернул по-офицерски фалды и, глядя сквозь меня, отчеканил твердым голосом: «Вот так мы воевали!»

От смеха я сполз с луевого дивана на пол…

…Прошло очень много лет. Мой клиент попросил заехать к нему на Рублевку и завезти документы. Огромный дом потрясал обилием картин в золотых рамах и всякой другой безвкусицы. Для дочки хозяина надо было срочно подготовить брачный контракт. Хозяин дома, высокопоставленный чиновник, закурил, читая привезенные мной бумаги. Я обратил внимание на пять или шесть коцаных пепельниц знакомой формы на огромном обеденном столе. Буквы «М» в середине видно не было, но настораживало обилие знакомых лодочек в потертом состоянии. Фамилия чиновника была совсем не Засуля, но я все-таки поинтересовался, откуда в этом доме памятные мне вещицы.

– Тесть когда-то из Парижа привез, – ответил, не отрываясь от бумаг, хозяин. – Он до недавнего времени был очень большой шишкой в «Газпроме». Месяца два как на пенсию вышел. Кстати, этот дом он нам и подарил лет десять назад. А что?

– Ничего особенного, – сказал я. – Просто передайте, что у меня для него есть магнитофон «Akai». Стоячий. С бобинами. Он поймет.

Поселок старых большевиков

Дочь увлеченно доедала тортик. Воскресенье – папин день.

– Пап! Ты пойдешь голосовать на выборах?

– Да, конечно. Это мой гражданский долг. Как супружеский: в смысле тоже необязательный и удовольствие сомнительное, но для здоровья второй половины полезен.

– Раз в шесть лет?

– Адриана! Как тебе не стыдно так отца… Ты о чем? Разница в возрасте у тебя со старшей сестрой пять лет. Понятно? Ты считаешь, что я в свое время зачастил?

– Пап! А ты когда-нибудь увлекался политикой?

– Ммм… Как тебе сказать… Очень опосредованно.

– Расскажи. Я обожаю твои рассказы. Я должна позвонить, а ты пока вспомни что-нибудь.

Рассказать? Не уверен, что стоит. Это было очень давно и для современной молодежи не очень понятно, а поэтому неинтересно. А вот тогда это было действительно увлекательно.

…Шла вторая неделя моего пребывания в Париже, и я уже облюбовал себе несколько мест, в которых можно спокойно сидеть с одной чашкой кофе весь день и не ловить на себе злобные взгляды официантов. В молодежном районе неподалеку от Сорбонны к этому привыкли. После детального изучения меню я пришел к нескольким важным выводам. Кофе – самый дешевый напиток из всех, поэтому брать надо только его. С другой стороны, за ним долго не высидишь. Пару дней назад в дикую летнюю жару, когда только от вида горячего эспрессо сразу тошнило, оказалось, что существует еще такой напиток как «еврейский coffee frappe для бедных». Это было личное изобретение двадцатилетнего иммигранта и его гордость с той поры и до сегодняшнего дня. У гарсонов, которых, как выяснилось, никто так уже лет тридцать к тому времени не называл, заказывается стакан со льдом (бесплатно) и кофе (можно с молоком, но это дороже). В стакан со льдом переливается кофе, который мгновенно остывает, и дальше за этим шедевром безденежной мысли можно сидеть целый день. У шизеющего от такой наглости официанта можно попросить еще сосательную соломинку.

Посиделки в парижском кафе всегда были моим особым развлечением. Созерцать снующую и беззаботную молодежь, эфемерно считая себя частью великого города, – это ли не счастье для только что уехавшего из Советского Союза бывшего вгиковца? Вокруг меня двигалась, жила и любила бесшабашная середина семидесятых. Я был страшно молод, одинок, но все равно безумно счастлив.

Этот день поначалу никак не отличался от предыдущих, да и с чего бы? Так вот, закончив обряд переливания и подобрав забытую кем-то за соседним столиком газету (покупать новую денег было жалко), я закурил любимые Gitanes и пока за чтением новостей отложил незапрещенного во Франции Солженицына, толстую и на редкость скучную книгу. Загорать на солнце было значительно веселее.

– Ты русский? – услышал я вопрос с левого бока и увидел палец указывающий на книгу.

«За русского ответишь», – подумал я, но вслух произнес:

– Из Советского Союза. Приехал пару недель назад. Свежачок, так сказать.

На меня с интересом смотрели четыре молодых парня.

– Извини, что мы пристаем: ты диссидент?

– Это из-за очков? – ответил я вопросом на вопрос, как учили в Одессе.

Молодые люди с одесскими традициями были не знакомы и поэтому поняли, что я не диссидент.

– На агента КГБ ты не тянешь по возрасту, – добавил кучерявый.

Я молча согласился. Мне было интересно, доберемся ли мы с версиями до сбежавшего в Париж танцора Большого театра или застрянем где-то на полпути.

– Если ты не диссидент и не агент КГБ, значит, ты коммунист…

Железная логика. Если учесть, что три месяца назад меня выгнали из комсомола, как только я подал документы на ПМЖ к маме в Париж, то слиться в коитусе с какой-нибудь коммунистической партией шансов не было никаких. Ни у партии, ни у меня.

– …и это здорово, что ты серьезный коммунист, которого прислали во Францию. Мы все студенты, и все левые. Это судьба, camarade!

Левые студенты начали дырявить мне сознание, как несправедлив мир во Франции, и как должно быть хорошо в СССР, где все равны, и все бесплатно, включая «бухло и дурь». Я послушал их в одну шестую уха еще какое-то время, одновременно наблюдая за прохожими в мини-юбках, как вдруг до меня долетел обрывок фразы:

– …так ты согласен?

– Я что-то пропустил. Давайте еще раз.

– Ты чего? Не придешь? Мы тебя очень просим! Послушай, сегодня у нас в центральном зале на Odeon будет диспут между маоистами и троцкистами. Соберется много народа, человек триста, наверное. По сто с лишним с каждой стороны. Ты как коммунист должен нас рассудить.

«Я?! Я буду арбитром у этих баранов? – пронеслось в голове. – Если учесть, что после того как меня турнули из комсомола за французскую маму, и тут же мерзейшая преподавательница “Научного коммунизма” с чудовищным именным словосочетанием “Валентина Ивановна Шаббат” вкатила на ближайшей сессии двойку от страха к моей поездке, то руководить диспутом маоистов и троцкистов – для меня самое то что надо. А с другой стороны – почему нет? Когда я еще увижу такое количество сумасшедших?»

Революционеры оказались довольно молодыми и буйными ребятами, что было особенно удивительно в такую жару. За диким ором и криками нельзя было разобрать ничего. Каждый раз через пару минут после начала выступления очередного мао-троцкиста возникал настоящий гвалт. Кто, зачем и кому кричал – не представлялось никакой возможности понять. Собственно, мне было все равно, и я, естественно, никого не слушал, наблюдая с прирожденным любопытством за людьми и происходящим вокруг. Наконец, часа через два, когда от жары все уже плавали в собственном соку, на эту же замызганную трибуну залез мой утренний знакомый кучерявый придурок: «Слушайте меня! Мы с друзьями приготовили вам сюрприз. Прямо из Советского Союза к нам прилетел известный деятель тамошней коммунистической партии Александр. Попросим его подытожить наш диспут и поделиться своими знаниями и опытом классовой борьбы!»

Гром аплодисментов. Все встали и запели «Марсельезу». Меня качнуло в аут. Довольно бодро допев, зал притих в ожидании ленинского выступления Саши Добровинского. «Картавить без пальто и кепки будет как-то уж чересчур. Но некую ахинею с леворадикальным уклоном все-таки придется выдать революционным массам, раз я попал в такую ситуацию», – решил я и мужественно взошел на трибуну.

– Товарищи! По поручению моих соратников – боевиков-подпольщиков ВГИКа, Дома кино и «Мосфильма» разрешите мне поприветствовать французских братьев!

Шквал аплодисментов. Попытка запеть «Марсельезу» еще раз. Я поднимаю руку. Мгновенное и трепетное успокоение: чувствуется – говорит лидер.

– Сегодня утром я подобрал в кафе сраную буржуазную газету Le Figaro. Подобрал, потому что нашим принципам противоречит тратить деньги на обогащение капиталистов, а знать своих врагов надо.

Шквал аплодисментов. Возгласы «Смерть буржуазии!» Поднятая рука. Тишина в павильоне, в смысле в зале.

– Так вот там я прочел, что восемьдесят процентов всех денег и богатств Франции сосредоточено в руках десяти процентов негодяев – граждан вашей страны. И я спросил себя: «Хочу ли я быть таким негодяем?» И без колебания ответил: «Да, очень хочу!» В смысле я хотел сказать: «Мы все должны быть в этих десяти процентах, которые должны стать ста процентами! По-другому, как сказал бы товарищ Мао, это будет не кошер».

Овации. Крики «Правильно! Смерть буржуазии! Да здравствует Троцкий! Да здравствует Мао!» Кто-то наверху получил в харю. Легкая заваруха. Хотелось досмотреть, но пришлось поднять руку.

– Однако жажда революции просачивается, друзья! Просачивается тихонько, но везде. Даже в кино, важнейшее из искусств. Так, например, недавно на экраны вышел фильм «Эммануэль». Кто не смотрел – советую. Там загнанная капиталистическими предрассудками революционно настроенная девушка-активистка, одна, брошенная всеми, борется как может за свободу личности. Да, мы понимаем, что она пытается и так и эдак, но в конце концов явно плохо кончит. И мы сочувствуем такому революционному движению, с большим интересом наблюдая за ее борьбой. Я вам честно скажу: после фильма просто заснуть не мог – так сочувствовал. Даже ночью встал и, как последний шлимазл [“неудачник”, идиш], пошел искать по Парижу тех, кто бы меня понял и посочувствовал. Но далеко еще население вашей страны от понимания революционной обстановки, даже на уровне уличного пролетариата. В капиталистическом мире человек человеку волк. В два часа ночи бесплатно сочувствовать никто не хотел. За быстрое понимание и сочувствие просили минимум сто франков! Я, конечно, расстроился. Пришлось вернуться домой, взять себя в руки, и в одиночестве успокоиться от такой вопиющей несправедливости.

Поддерживающие возгласы и стоны.

– Но я верю, друзья, что вы в конце концов тут все развалите! Надо только постараться, а это нетрудно. И будет у вас так же, как у нас в Советском Союзе. И все будут на зарплате. И выгнать с работы никого нельзя будет, то есть государство будет делать вид, что вам платит, а вы будете делать вид, что работаете. А бухло и дурь будут бесплатно раздаваться с утра в ЖЭКах.

Гром аплодисментов. Крики «Да здравствует свобода! Да здравствует друг Троцкого и Мао Товарищ Александр!»

– И те, которые ночью требовали с меня сто франков, еще у меня за «бесплатняк» отс… отс… отс… тупятся, в общем, от своего капиталистического мышления. Как завещал великий Троцкий: «Без труда не выловишь и фаршированную рыбку из Луары. Несмотря на наличие рядом замка XVIII века!» А раввин Мао говорит две мудрые вещи. Я вам сейчас переведу эти цитаты с мандаринского, стараясь сохранить стилистику высказываний великого кормчего. Первая: «Когда делать нечего – берутся за великие дела». И вторая напоследок, перед тем как нам попрощаться, дорогие товарищи: «Через три дня рыба и гость начинают плохо пахнуть. Даже если рыба дорогая, а гость – ребе!». Я пошел. Короче, за вашу победу! Троцкий жил, Троцкий жив, Троцкий будет жить! А Мао – вообще говно вопрос – молодой пацан еще! Он еще вас похоронит. Лехаим!

Аудитория вопила и рвалась на баррикады. Я раздавал автографы на брошюрах цитатников Мао Дзэдуна, когда подошла она и сразу утопила меня в своих голубых глазах. Из-под обтягивающей потное тело белой майки торчала одна заманчиво упругая неодетая маленькая девичья грудь. Вторую придавил широкий ремень висящей на боку сумки. В руках она держала книгу воспоминаний товарища Троцкого на родном для нее французском языке.

– Camarade Alexandre…

– Я согласен! – тут же выпалил я, и мы оба засмеялись.

Через две недели ее Austin Mini вез нас на каникулы в Сен-Тропе. Мы остановились в доме у ее приятельницы в маленьком городке Гримо. К нам в окна свешивалась ветка с апельсинами. Или яблоками. Сейчас уже не помню. Она готовилась к пересдаче экзамена, а я должен был читать для нее Ленина с Марксом и пересказывать по главам, лежа в постели. Обычно до конца главы мы так и не добирались. Все то, что я не читал в институте в Москве, я прочел в это лето на террасе дома, приютившего двух влюбленных. Дня через три после приезда на Лазурный берег она мне сказала: «Мы же не будем ходить на всякие буржуазные пляжи за безумные деньги, которых, кстати, у нас нет?» Так первый раз я попал на нудистский дикий пляж. «Сними плавки, на тебя все смотрят. Мне стыдно», – прошептала она, чуть касаясь языком и дыханием моего уха так, что снимать плавки мне уже было стыдно вдвойне. Бывший комсомолец с участью смирился и, недолго думая, все снял. Любовь требует жертв. Кстати, с тех пор я нудист.

Иногда мы спускались в Сен-Тропе и в кафе Senequier брали один холодный шоколад на двоих и подолгу целовали прохладные сладкие губы друг друга. Вернувшись в сентябре в Париж, мы сняли маленькую студенческую квартиру на бульваре Saint-Germain. Еще через год она поняла, что из меня Че Гевара, как из осла горнолыжник, и ушла. Чуть позже, уже в статусе моей бывшей, она возглавила ячейку социалистов где-то в провинции, и мы потерялись. Много десятков лет спустя, когда знакомые глаза стали мелькать в журналах и газетах, я написал ей письмо: «Привет! Рад был видеть твое фото в СМИ, если ты еще меня помнишь. Тот альбом с фотографиями с пляжа до сих пор у меня, и я его никому не показываю. Не беспокойся. Даже взрослые дети не видели. Им до тридцати рано такое знать. Пусть сначала замуж выйдут». В ответном письме фраза: «Как ты мог подумать, что я забыла своего первого русского?» Заинтриговала. В ближайшей поездке в Париж я уже не мог ей не позвонить.

Мы встретились в Laduree на Rue Royale. Более буржуазного места трудно себе придумать, но кафе предложила она, и я не стал возражать. Шляпа, большие солнечные очки, чтоб не узнали на улице, крупный бриллиант на пальце, шелковый Hermes на шее и четверо детей от кучерявого придурка из нашей прошлой жизни. Добавьте еще килограммов десять к той нашей поездке в Сен-Тропе – короче, типичный вид левого кандидата в президенты страны. Официантка поставила на стол мои любимые ванильные макарончики, потрясающие тосты с сиропом и пообещала еще принести чай. Удивительное дело: французы делают хорошие самолеты и плохие автомобили, играют в футбол и катаются на лыжах и вообще уверены, что у них большая индустриальная держава, а в голове у большинства они ассоциируются только с тряпками, вкусной едой и сексом. Понятно, что и первое, и второе нужны для третьего, но все-таки у них же есть еще кое-что. Например, Лазурный берег и красивые исторические гостиницы с отвратительным обслуживанием. Хотя это тоже связано с третьим пунктом. Вот и Laduree расплодился по всему миру. В Москве уже два.

– Мне нужно твое мнение. Мы давно не виделись, и я хотела бы услышать твое мнение.

– Ты обходишь всех своих бывших любовников? Из расчета две встречи в день ты не уложишься не только до этих выборов, но даже и до следующих. Сделай репрезентативную группу романов длительностью более двух недель – и численность встреч сократится вдвое. За пару лет управишься?

– Ты всегда был далек от политики, но аналитик ты от Бога. Пару советов дашь?

– Ну ты же мне давала… Сколько тебе было лет, когда ты и я, вернее, ты меня?..

– Девятнадцать. Почти. Хорошо, что напомнил. Таким образом, ты меня знаешь много лет. У меня есть шанс на выборах?

– У тебя сумасшедший шанс. Ты даже не представляешь какой. Огромный. Шанс обкакаться. Хотя ты знаешь: где я и где политика? У нас разные резусы, так что мое мнение не в счет.

– Ты думаешь, страна не готова иметь бабу-президента?

– Нет, конечно. Иметь бабу-президента, может, многие и согласились бы, но иметь президентом телку? Рановато.

– Перестань ерничать. Почему ты так считаешь?

– Потому что любой мужик представляет себе картину, как вечером ты возвращаешься домой (ты же хоть и президент, но спать где-то должна?), готовишь мужу пожрать, он в это время подходит к тебе сзади, протягивает руки у тебя под мышками, берет тебя за то место, которое у всех называется грудью, а у тебя – насмешкой, и говорит: «Слышь, завтра этой козе немецкой позвони, пусть на “Октоберфест” достанет пару хороших билетов». Не пойдет. Кроме того, у тебя сильный противник, бывший министр МВД, между прочим, и через месяц тебе со скандалом нарисуют любовника-водителя одновременно с охранником.

– Ты за мной следишь? Откуда ты все знаешь?

– Не говори, что я угадал.

– И моя программа народу до одного места?

– Я бы сказал, даже до двух. В одном месте предлог «до», в другом – «по». Уточнить? Ты хотела от меня нейтральный новый взгляд? Получи.

– Ты злой. Это потому, что я тебя тогда бросила? Я была в твоей жизни единственной женщиной, которая тебя бросила?

– Нет. Была еще одна. Я ее любил намного больше тебя и совершенно по-другому. Даже не сравнить. Как ты рвешься к власти, так ты скоро с ней увидишься. Прямо я вижу вашу скорую встречу.

– Кто это?

– Мама. Она умерла несколько лет назад. Вот она меня действительно бросила.

Принесли чай и счет. Унесли тарелки. Я заказал еще кофе. Унесли счет. Добавили кофе и принесли снова счет.

Мы поболтали еще полчаса, договорились о встрече и распрощались.

Через несколько месяцев она прошла во второй тур. Но не дальше. После выборов кучерявый ушел к другой, потом от другой еще к одной. Затем сам стал президентом. Политика – непростая штука. Хорошо, что меня там нет, и я не кучерявый. Партия социалистов почти полностью развалилась. Была ли она тому виной – трудно сказать. Мы иногда видимся, но я не задаю лишних вопросов. Зачем?

– Папа, ты надумал что-то про политику?

– Ты не поверишь. У меня был когда-то роман с кандидаткой в президенты страны.

– Паап! Я в шоке. Была о тебе лучшего мнения. Как ты мог? Вот с этой?!

– Да не с этой, ты что, с ума сошла?

– Уф. А то я уже подумала… Зная тебя и ее.

– Нет, нет. Это было даже не в России. И той политической авантюры мне хватило на всю жизнь. Пойдем в кино?

Посмотри на эти звезды

* * *

Когда четвертый раз она повторила слово «негодяй», я решил возразить.

– Все-таки нельзя так оскорблять мужчину. И потом, в этом деле много неясностей…

За столом все замолчали и уставились на меня не мигая. Казалось, что кто-то включил напряжёметр. В самолете я прочел, что у берегов Калифорнии обнаружены акулы без мозгов. Якобы завелся некий паразит, который, проникая через жабры или еще какое-нибудь отверстие, поедает мозги у этих страшных рыб. Мне показалось, что именно с такими экземплярами я ужинал в этот вечер в своем любимом итальянском ресторане «Scalini Fedeli». Как эти зубастые приплыли в Нью-Йорк и нырнули за угловой стол, было отдельной историей. Пока мне предстояла явно неравная битва.

Вот уже полчаса роли в перформансе «Три хищницы и адвокат» исполняли следующие акулы. Номер один слева – слегка шизанутая Мэй. Бывшая наша. Живет в Америке шесть лет, делает вид (по крайней мере со мной), что забывает русский язык. Хочет быть больше американкой, чем старушка Хилари. У нее скончались родственники в Москве, и она мечтает получить большое наследство. Оплатила мне гонорар, дорогу и гостиницу, собственно поэтому я сюда и прилетел. Но, кажется, она получит от меня все деньги в зад, потому что вызывает повышенную аллергию в форме ежечасного чиха. Мэй в девичестве, конечно, никакая не «Мэй», но после второй недели в США решила, что «Маша» звучит обыденно. Мечтает выйти замуж за персонажа с Пятой авеню и окнами на Центральный парк. Говорит, что стилист. Мне все равно, и я делаю вид, что верю. После фразы: «Александр, как это будет по-русски – «Give me some water, please»?» – я был готов ее задушить прямо за столом. Старею…

В «правом углу ринга» – девушка Джесс. Действительно напоминает чем-то мою обожаемую собаку Джессику, но моя москвичка умнее. Джесс работает в какой-то потрясающей газете журналисткой, по крайней мере, ей так хотелось себя называть. На самом деле она специалист по объявлениям, но не по простым каким-то объявлениям, а по похоронным и свадебным. А так как умирают в Нью-Йорке чаще, чем женятся, то тезка моей собаки старается больше дружить с будущими покойниками, чем с женихами и невестами. Джесс с милой улыбкой рассказывала за аперитивом о своей проблеме: пару лет назад она держала в больнице шариковую ручку в пергаментной ручке некой восьмидесятилетней мадам Беркович и наконец уговорила ту заплатить пять тысяч долларов за внушительное объявление о собственной предстоящей кончине. Однако старушка оказалась довольно живучей и отказалась бросаться копытцами. Мало того, Беркович, как это свойственно большинству Берковичей, начала требовать за свой некролог деньги обратно. Сопровождалось это большим скандалом. Трагичная история оборвалась на чем-то непонятном, так как недососанный коктейль «Манхэттен» отвлек внимание Джесс и она забыла, о чем рассказывала.

И наконец, напротив меня сидела холодная, как айсберг, трахнувший «Титаник», девушка Ким. Почти Кардашьян, но с меньшей… ну, в общем, значительно тоньше. Ким работала брокером на бирже, была практически коренная манхэттенка и постоянно говорила, что она «сделала себя сама». В чем это выражалось, мне было не очень ясно. То ли имелось в виду, что она от кого-то отпочковалась при рождении, то ли она сделала себе грудь или получила образование, не выходя из дома, но все это так и осталось некой американской тайной. Моя ремарка по поводу того, что Ким – самая распространенная фамилия в Корее, была встречена легким налетом антироссийского настроения. Ким сообщила мне, что «во время Второй мировой войны корейцы, науськанные русскими коммунистами, потопили американский флот на Гавайях, и за это на них сбросили атомную бомбу, расфигачив весь их сраный Берлин». И сейчас «они тоже допросятся». Я понял, что в истории США и современной политике я полный ноль, и, тактично извинившись, сменил тему.

Все три дамы были для меня просто карикатурными персонажами из фильмов Вуди Аллена – блонды, тщательно следящие за диетой, новинками косметологии, колонкой в газете «Советы сексолога» и витринами на шикарной Мэдисон-авеню. Прибавьте сюда шесть «силиконовых долин», три целлулоидные улыбки и, похоже, мой убитый вечер. Французский термин nature morte, или, по-нашему, «дохлая натура», довольно точно характеризовал атмосферу за итальянским столиком. Так вот, когда третий раз прозвучало сочетание «Харви Вайнштейн – негодяй», я решил за парня заступиться. От скуки или из чувства мужской солидарности, я уже не помню.

– Мне кажется, что идет открытый перебор и подмена понятий. Никто не заставлял этих девушек делать свою карьеру проторенным тысячелетиями путем. Мало того, они после всего чудненько позировали перед камерами, спокойно целуясь со своим любимым во всех смыслах продюсером и будущим негодяем. Здесь что-то не то. Если великий продюсер был им так противен, как они сейчас говорят, то выбор между минетом и работой за кассой супермаркета окончился бы безусловной победой розничной торговли.

Набираясь сил на ответ, девушки выпили.

– Если бы они не спали с ним, они бы не стали звездами?

– Конечно нет! Вот вы с ним не спали – ну и где кино, а где вы?

Маша-Мэй, кажется, первая начала понимать неоспоримость адвокатских аргументов и, еще выпив, тихо спросила сначала шепотом по-английски, а потом сама себя перевела на русский:

– Так что же делать?

Однако истинные американки держали удар покрепче.

– Это отвратительно, когда мужчина позволяет себе положить куда-нибудь свою грязную руку.

– Я был в туалете и одну руку помыл, – сказал я спокойно и положил свою небольшую пятерню на колено собачьей тезке. – Я в США не живу, поэтому можешь подать на меня в суд в Москве. Там тебя с таким иском ждут.

Девочки выпили. Иск в московский суд не готовился и совсем не собирался подаваться. Скорее наоборот.

– Мы положим конец этому произволу! – продолжала свирепствовать Ким.

В одной руке у меня была вилка, в другой – эксперимент в виде соседнего колена, переходящего в бедро, поэтому дотянуться до некореянки под столом можно было только чем-то иным. Например, ногой.

– А вы знаете, милые барышни, – продолжал я свою линию, – если бы не секс между продюсерами и актрисами, режиссерами и другими актрисами, неимоверного количества шедевров в мировом кино не состоялось бы вообще.

Девочки заказали еще выпить, а я разошелся во всю ивановскую, или, соблюдая географические координаты, во всю джоновскую.

– Не было бы альянса актрисы Софи Лорен и продюсера Карло Понти. Кстати, когда они познакомились, ей было шестнадцать, а ему – на двадцать с чем-то лет побольше. Не было бы шедевров итальянского кино, таких как «Брак по-итальянски». Не смотрели? Действительно, оно вам надо? А Стефания Сандрелли и Пьетро Джерми? (Кстати, ей не было и пятнадцати!) «Развод по-итальянски» – тоже нет? Ну ладно, не важно. А Орлова и режиссер Александров? А Пырьев и Ладынина? Кончаловский и список из двухсот имен? Это при тридцати фильмах гениального Андрона. Соответственно, при тридцати исполнительницах главных ролей. Остальные просто пробовались на всякий случай на эпизодические роли. В смысле пробовались Кончаловским… И хорошее кино делали. А у вашего Харви Вайнштейна вообще восемьдесят один «Оскар»! Если бы он снимал одних никуда не годных «страхуид» (как это будет по-английски?), на которых нет эрекции даже у статуи Христофора Колумба, то он бы получил восемьдесят один фиг, а не «Оскар».

– А почему все эти девушки не подадут в суд на продюсеров-негодяев? – не унималась биржевой работник. – Особенно ваши, эти… ну как их, вы сказали… Орлова, Ладынина и Софи Лорен. Мы тут в Америке за них заступимся.

– Хорошая идея, – ответил я. – Но я не берусь. А другого адвоката найти не могут. Все боятся.

Американки понимающе и сочувственно кивнули.

Сознание миссис Мэй под давлением тяжелого алкоголя и нелегких аргументов постепенно возвращалось в родную ментальность нашей Маши. Она наклонилась ко мне и, начисто потеряв манхэттенский акцент, деревенеющим языком сказала по-русски:

– С-с-санёк, познакомь меня со своим Вайнштейном. Я т-т-т-тоже х-х-хочу «Оскара». И тебе за знакомство т-т-тоже дам, когда хочешь. Не пожалеешь.

Я был польщен предложенными комиссионными, но, чтобы не разрушать идиллию, пока ушел от ответа.

– А в порнофильм вообще без этого не попадешь! Даже на маленькую роль, – неожиданно заявила набульканная до нижних век Джесс.

Ким с интересом посмотрела на подругу. Видно, что та открывалась для нее новыми гранями.

– Ну, это могут быть только репетиции. Все-таки я окончил ВГИК и кое-что в кинематографе понимаю.

Джесс пьяно замотала головой в знак отрицания – мол, точно не репетиции.

Девушки выпили.

– Нет, это хорошо, когда ухаживают. Но когда насилуют – плохо! – брокерша держалась из последних сил.

– Да кого он насиловал?! – начали возмущаться Мэй со знатоком кастинга фильмов для взрослых. – С ним вся Америка мечтала переспать!

Это был убийственный аргумент. Даже строптивая Ким замолчала, бой «Секшуэл харассменту» за нашим столом был окончательно проигран. Мало того, по лицу все той же Ким было понятно, что она сама совершенно не прочь пару раз «отхаразмиться» сегодня вечером. Но я был один и трезвый, а претенденток на харассмент было три, и все пьяные.

…Рассаживая безмозглых акул в местный Uber, я понял по их словам и поведению, что водителю такси сегодня повезет. Мы же с Машей поехали на отдельной машине. Знакомство с Вайнштейном было назначено на завтра.

Сутки спустя я встретился со своим закадычным приятелем, известным американским адвокатом, правда уже на пенсии. Вильяму было чуть больше восьмидесяти, и он был в том положении и возрасте, когда не боятся говорить правду.

– Дело Вайнштейна? Ты что, наивный, оно никакого отношения не имеет к сексу. Все срежиссировано. Харви был крупнейшим спонсором Хилари Клинтон и демократической партии. После выборов он не успокоился и по инерции продолжал борьбу. Все выступления голливудских звезд, таких как Роберта Де Ниро, Шер, Джулианны Мур, Скарлетт Йоханссон, Алека Болдуина и других, все было сделано по настоянию гуру Голливуда – продюсера Харви Вайнштейна. Белому дому это в конце концов надоело, и они решили ударить. Сильно и больно. Надо было показать, что весь шоу-бизнес прогнил и там одни извращенцы. Первых двух прижали выбором: или тюрьма за нелегальную покупку «хорошо приподнятого настроения», или наезд на Харви. Ну, а потом пошло-поехало. Теперь очередь за журналистами. Следи за развитием событий, хоть твоя Москва и далеко.

Через несколько часов, засыпая в удобном кресле «Аэрофлота», я думал, что, конечно, я не Вайнштейн, но своих бывших я все-таки в жизнь вывел. Четыре балерины, вице-президент швейцарского банка, два модных дизайнера, две журналистки, владелица большой галереи, две певицы, несколько известных актрис (даже одна народная), одна укротительница тигров, пара теле- и радиоведущих, мэр небольшого города, какое-то количество адвокатов, три судьи городского уровня, одна – верховного и даже работник Генеральной прокуратуры. И как же хорошо, что я вне политики! Потому что такой «Харассмент» нам не нужен…

Поцоватый заяц

«Я поцоватый заяц, я конченый мерзавец…» – неожиданно запел телефон, лежащий на столе в ресторане «Семифреддо». Несколько человек за соседними столиками повернулись ко мне с улыбками.

– Это прокурор, – объяснил я, чтобы ничего не объяснять. Люди понимающе закивали.

Для каждой группы людей в телефоне есть свои позывные.

Клиенты вызванивают песню «Помоги мне…» из «Бриллиантовой руки», любимая – «Упаси тебя Боже лукавить со мной», коллеги и подчиненные из офиса – «Another Brick in The Wall» группы «Пинк Флойд», что же касается друга детства – Толика Кацмана, то он – «поцоватый заяц». Просто и понятно.

Анатолий был коренным одесситом. Моя мама говорила ему, что он еврей – тысячник: один идиот на тысячу умных. Толик не обижался и обещал в дальнейшем стать хотя бы сотником. Мама ушла из этого мира, не дождавшись.

Кацман эмигрировал юнцом из Одессы в Германию в начале семидесятых, объявил берлинским властям, что он этнически их человек, пострадал от фашистов и коммунистов, и поэтому нуждается в срочной и обширной денежной сатисфакции.

В то время немцы безоговорочно верили несчастным эмигрантам из СССР.

Толик хотел, получил и еще долго получал все возможные благоденствия и социальные пособия Федеративной Республики:

– как фольксдойче – гражданство. Помогло легкое знание идиша;

– как пострадавший во время Второй мировой войны. Доказательством служило фото дедушки (фас и профиль), арестованного в двадцать четвертом на привозе за карманную кражу. На дедушку Толя был похож оттопыренными, как у сахарницы, ушами, носом и немного характером;

– как инвалид из-за перенесенной в детстве ангины. Толик рассказывал властям, что он практически импотент и от этого очень страдает. Он пытался доказать это помощнице врача на медосмотре и поэтому еще получил пособие за «дурку»;

– как безработный. Это была чистая и единственная правда в его биографии. Толя никогда не работал и работу считал унижением;

– и, наконец, как многодетный отец и многодетная мать одновременно. В доказательство «привозной ариец» или вернее «ариец с привоза» публично кормил некую девочку Сонечку грудью. То, что ребенку было чуть меньше шестнадцати, кое-кого смущало, но думать об этом «дойчландам» было как-то не толерантно. Дети должны питаться в любом возрасте.

В 2000 году официальные немецкие негодяи засомневались в правдивости жития одессита и начали расследование, но деньги платить продолжали. В 2013 году расследование подошло к концу, и стало ясно, что «херр» Кацман дурил Бундесу голову больше сорока лет. «Кацман капут!» – сказали немцы и объяснили почему. Разведкой было установлено, что единственная связь Толика с Великой Отечественной войной заключалась в том, что во время оккупации Одессы румынами бабушка Кацман два раза в год, первого мая и седьмого ноября, бесплатно давала подпольщикам в знаменитых одесских катакомбах. Перенесенная в детстве ангина на половую активность «херра» Толика, как он уверял, не повлияла, и количество сделанных им детей было огромно. Никто и не скрывал, что дети Анатолия объединены в международном движении с сайтом на «Фейсбуке» под названием «НПГ»: «Наш Папа – Гондон». С Сонечкой была вообще запутанная история. Во-первых, выяснилось, что она не была дочкой, а во-вторых, Толик ей грудь не давал: там было все по-другому, и за это сажают. А в-третьих, «Соня – не дочка» ни с того ни с сего родила такого же лопоухого, как Толя. Пособие по безработице вывело налоговую Германии из себя окончательно. Выяснилось, что циничный обманщик всю свою жизнь спекулировал антикварным фуфлом, искренне считая, что на настоящих предметах гешефт не сделаешь. Налоги он никогда не платил. «Истинные арийцы так не поступают!» – решили власти и, присмотревшись через сорок лет, с ужасом обнаружили, что Анатолий Кацман – еврей! Моему другу детства грозила долгая тюрьма, лишение гражданства и многомиллионный штраф. Толик обиделся, обозвал всех антисемитами и навсегда уехал на следующую (после главной исторической) родину – в Москву. Здесь никого не интересовало этническое происхождение Кацмана, элементы биографии и работы в подполье его бабушки Хаи, то, что молодую жену Толика зовут опять-таки Соня, и почему их первенец Беня младше мамы всего на пятнадцать лет. Москва, в отличие от Берлина, была на редкость не любопытна.

Лучшей мелодии, чем «поцоватый заяц», для звонка Толи Кацмана я найти не мог.

– Группенребе, привет! – услышал я знакомый голос. – Как поживает гхений адвокатуры?

Я молчал как гефилте фиш об лед. Толику можно было не отвечать. Он обычно разговаривал сам с собой, иногда даже начинал спорить и покрикивать себе в ответ.

– Ты знаешь, где я? Так я тебе отвечу. Я в Тель-Авиве.

Безопасных стран для Толика осталось не так уж много. Германия постаралась разослать его координаты по всей Европе. А вот обе родины, может быть даже в пику немцам, Кацмана любили. Старые счеты…

– Ты мине очень нужен! Я тут при приличных лавэ. Шо такое недоверие в трубке уже? Я не могу разбогатеть без твоего разрешения? Я высылаю тебе бизнес-класс на завтра, но в самолете много не ешь. Тетя Роза уже сегодня умрет, что б она была жива и здорова, и завтра на поминках будет очень вкусно. Ты любишь шкварки и шашлык из гусиной печенки со штруделем и корицей? Ой, я тебя умоляю! Оставь свой холестерин на работе и прилетай налегке. Нет, ты шо не понял? Толик за все платит. Чус!

Проглотив морской язык и жареные помидоры с салатом, я сидел в шоке, без движения, вросший в стул, совершенно онемевший. От удивления я начал жевать что-то невкусное.

Очнулся я, когда сосед по столу пытался достать из меня часть своей салфетки. Кого-то из нас двоих ему стало жалко.

Запив салфетку граппой, мне пришлось рассказать друзьям про тетю Кацман. Про Толика и так все все знали.

…Розочка была в Одессе известнейшим персонажем. Всю свою сознательную жизнь (после покупки диплома фельдшера) она проработала «мадам пи-пи». Сначала в туалете на привозе, а уже потом в лучших одесских ресторанах. Как сортирный работник, Роза Львовна зарабатывала очень серьезные деньги. Мой дедушка шутил, говоря, что Роза Кацман берет из туалета работу на дом, иначе объяснить такие заработки было нереально. Город сходил с ума, глядя на Розочкины бриллианты. Когда тетя возвращалась с работы, вид у нее действительно был какой-то серый и слега обоссанный. Но в субботу!.. В субботу Роза одевалась так, что бульвары трогались мозгами, и даже Дюк поворачивал голову ей вслед с пьедестала. Кроме того, она была на редкость красива и прекрасно сложена. Зеленые «висячие» глаза подчеркивали два огромных изумруда в еврейских ушах. А костюмы «Шанель» появлялись у нее раньше какого-нибудь захолустья типа Женевы. Советские моряки везли из загранки все самое лучшее только ей и брали новые заказы – от косметики и нижнего белья до вечерних платьев и перчаток. Всех членов семьи Кацман в приличные дома не пускали, но для нее делали исключение. Она была замужем восемь раз, и из них семь мужей умерли почти своей смертью.

В конце восьмидесятых Розита Шмулейббовна, которая для «облегчения» стала Розой Львовной, приватизировала несколько важнейших «очков» в городе и избыток денег начала инвестировать в high tech.

Говорили, что ее первым мужчиной был Лейзер Иосифович Вайсбейн, в миру – народный артист СССР Леонид Утесов. Свечку никто не держал, но то, что они подкалывали друг друга всю жизнь, я помнил с детства. Леонид Осипович шутил, что никогда не встречал невинную девушку с таким опытом бытия и поэтому в темноте сначала подумал, что к нему прислали Розочкину учительницу географии, а бывшая школьница говорила, что к утру на пустом месте Леня мог бы что-нибудь и спеть…

В девяносто пятом хозяйка всех туалетов сказала, что пора переселяться туда, где есть хорошая медицина и эмигрировала в Израиль.

Все было бы с Розой хорошо, если б она на всю жизнь не сохранила некий профессиональный жаргон. Но за ум и красоту «хозяйке фарфоровой горы» прощалось даже это…

…Она полулежала, по-прежнему красивая, несмотря на возраст, когда я входил в отдельную палату израильской больницы «Шиба», и довольно презрительно смотрела на поднос с едой, стоящий перед ней.

– Толя, освободи кабинку, мне тоже нужно, – сказала Роза родственнику, увидев адвоката. – И пусть уберут этот ужас. Я еще не съела котлетку, а она уже стала настоящим говном.

Забрав обогнавшую время еду и покорно помахивая ушами, Анатоль оставил нас с тетей тет-а-тет. Она вздохнула.

– Шурик, я обожала твоих родителей, и у меня были «ха-ха хи-хи» с обоими твоими дедушками. Я не хочу, чтобы мне было за тебя жарко на том свете, как за моего босяка Толю.

– Розита, дорогая! Что такого я сделал?

– Ничего. А то бы ты тут не стоял… Но у меня к тебе дело. Я дала Толику немного денег, чтобы мне не стыдно было лежать в больнице. На них он еще прислал тебе билет, который стоил столько, шо мы с доктором подумали: «Это все…», и я уже начала прощаться с этим миром. Но я люблю тебя, как родного, и поэтому выжила с трудом. Я сейчас скажу за Толика и его брата. Если один – босяк, то второй – просто ходячее недоразумение. Но у них есть дети, и это все, шо у меня есть. Не считая денег, которые я в Израиле экономила, как могла. Здесь же не как в Одессе. Здесь за все надо платить, и все дорого. Я даже воду спускала наполовину, так экономила, ты не поверишь. И теперь я скажу тебе пару слов за их детей. Я хочу оставить им гельд [ «деньги», идиш], но оставить так, чтобы они получали всю жизнь понемногу, как я геморрой при советской власти. А оставить деньги Толе с Фимой – это все равно что накормить унитаз икрой. Ты знаешь, что такое «траст»? Кого я спрашиваю… лучшего адвоката и внука Рувы? Ты видишь, я плохею на глазах. Конечно, ты знаешь, что такое «траст». Так вот, я хочу открыть траст в Лихтенштейне, и это сделаешь ты. Но у меня наличные… Я все поменяла по пятьсот евро, скажи спасибо, это занимает мало места. Ты меня и детей не обманешь? Сделай честное лицо, я тебя прошу, чтобы я умерла спокойно.

Я сделал честное лицо и спросил:

– А сколько денег?

– Пять миллионов евро, и деньги здесь, под кроватью, – ответила тетя Роза и, закрыв глаза, испустила дух…

Я огляделся вокруг и открыл окно. В палату ворвался жаркий израильский воздух весны. Кондиционер будто понял ситуацию и заработал сильнее.

Мадам Кацман пукнула еще раз.

Я взял с тумбочки «антипотно-подмышечный» део и побрызгал вокруг. Насколько я помнил, остальные дамы в семье Кацман пользовались вместо дезодоранта лаком для волос. Они считали, что так аристократичнее.

– Тетя, это очень сложная и опасная работа. Вывести наличные деньги из Израиля совсем непросто. И как их ввести в Швейцарию? А еще надо положить на счет в банке. А потом открыть траст. И сделать туда перевод. Сорок процентов. И то из уважения к «ха-ха хи-хи» с дедушками.

– Шурик! Ты шо, больной на голову? Или работал адвокатом на живодерне? Задуши уже меня сразу! Два. Два процента. Ну два с половиной! И то в память о дедушках, которые были моими первыми мужчинами. Ты уже «Да», или будем говорить за попрощаться?

– Тетя Роза! Вы меня не поняли. Сорок процентов от общей суммы после всех транзакций ляжет на траст, и считайте, что это подарок. – Я хорошо знал эту семью и умел с ними разговаривать.

– Гитлер тебе тетя Роза! Как с тобой вообще можно иметь дело?! Шо я еще сделала в жизни, шо ты стал таким перед Пасхой? Когда тебе было пять, ты был такой хороший был мальчик. Зачем ты вырос?

– Тетя, вы хочите шо? А то я решил потеряться на пару часиков и отдохнуть. – В палату заглянул Анатолий, который чувствовал, что может появиться в завещании, поэтому на всякий случай решил перейти на «вы», в знак уважения к возрасту и исходя из культуры одесского поведения.

– Потеряйся! – сказала тетя. – И забери с собой этого секс-символа адвокатуры. Он еще не разделся, а уже меня «сношнул» по самые бакенбарды.

Я встал и направился к двери.

– Сядь обратно, бандит! Тебя никто не отпускал. Отработай хотя бы билет и гостиницу.

Через час мы обо всем договорились, расцеловались и начали считать купюры.

К вечеру я попытался оторвать от пола чемодан, на котором спала «мадам пи-пи».

– Из тебя биндюжник, как из кошачьей мочи – «Вдова Клико»! – заметила Роза Львовна, наблюдая за моими действиями. – Возьми уже такси за свой счет раз в жизни.

Два дня в Тель-Авиве мне понадобились на то, чтобы по телефону организовать траст в маленьком горном княжестве, перебросить туда деньги с моего личного счета, получить первичные документы и принести все документы Розе в больницу. Я должен был это сделать срочно: тетя за свои деньги могла прогрызть печень даже Тутанхамону. Содержимое чемодана я положил в местную ячейку. Как перевести деньги из живого состояния в нормальное обратно на мой счет, я приблизительно представлял.

Толик звонил каждые пятнадцать минут днем и ночью с одним и тем же вопросом: «Тетя про меня не забыла?» В Шаббат он звонил чаще.

Я отвечал честно, но уклончиво: «Жди приятного сюрприза и вообще будь к тете поласковей и как-то поближе, что ли…»

Оставив княжеские оригиналы клиентке, я улетел в Москву.

Через две недели раздался звонок:

– Это Роза. Меня выписали из больницы. Я гуляю по набережной и записалась на танцы. А еще за мной ухаживает этот шлимазл [ «неудачник», идиш] Толя. Еще пару дней, и этот ужас предложит мне секс. Что ты думаешь?

– Вы мне это говорите, чтобы я ревновал? Соглашайтесь, тетя Роза. Тайна останется в семье. Или вы боитесь за свою дефлорацию?

– Ха! Не делай мне мозг. Просто у меня в жизни не было такого пожилого идиёта, как он. И в постели тоже. И кстати, привези обратно чемоданчик.

– Роза Львовна?!!

– Испугался? Шо такое? Спусти воду, я пошутила. А вообще – приезжай немедленно. Стой там и слушай сюда… – тетя перешла на шепот. – У меня есть еще один. Такой же. И я уже знаю, что делать… Мы будем инвестировать в спутниковую связь. Ты можешь сделать фонд? Я тебе расскажу за доходность. Билет купишь сам.

В ночь перед вылетом ко мне приехала Соня, жена Толика. Соня до четырнадцати лет жила в Одессе, а после четырнадцати с Кацманом.

– Саша! Мне кажется, у моего мужа кто-то есть, и он мне изменяет. Вот уже больше месяца он сидит в Израиле около этой старой грымзы и шлет мне эсэмэски, что все будет скоро в порядке. Я не верю, и у нас дети. Скажи мне правду, какой бы она ни была. Даже если она страшная, и ей восемнадцать лет. Мне нужно знать, пожалуйста!

От волнения Соня постоянно грызла мацу и ногти.

– Послушай! – ответил я. – Стопроцентная гарантия: его, кроме родной тети, в Израиле ни одна женщина не интересует… Он к ней слишком привязан, так что успокойся.

Соня вздохнула и пошла в нашу гостиную вылавливать мелких Кацманят, играющих в футбол моим коллекционным фарфором.

Фарфор было жалко, но Кацманы являлись частью моего детства и молодости. Как и Толику, я должен был им все простить.

А тетю Розу с чемоданами я практически уже любил. Конечно, не так, как мои дедушки, и даже не так, как ее племянник Толя, но все-таки…

Прекрасная Мери не знает стыда

Она любила меня безумно, сильно, очень по-своему, как никто другой, беззаветно, преданно и до последнего вздоха, как любит собака своего хозяина, а старый слуга из книг XIX века – своего шалопутного барина.

Когда мы начали жить вместе, мне не было еще и тридцати. Она родилась под Лондоном, в довольно небогатой семье и в свидетельстве о рождении была так и записана – MASHA.

Маша сломала все мои подготовленные к ее приезду в Париж лозунги, речи и наставления в первый же вечер. От моего желания доказать ей, что в этой квартире у каждого должны быть своя спальня и своя кровать, не осталось практически ничего. Руины. Через полчаса, после того, как я засыпал, она бесцеремонно залезала ко мне в постель, а еще через пять минут все мои аргументы бесследно исчезали. Постепенно она становилась хозяйкой дома, без которой я уже не мыслил своего существования. Я принял это с радостью подкаблучника, готового пойти на все ради спокойствия и тишины. К тому же Маша была безумно ревнива. Единственной женщиной, которую она более-менее приняла, была приходящая два раза в неделю горничная. И то… Любая другая особь женского пола встречалась внешней английской холодностью и скрытой колониальной агрессией. Причем возраст гостьи не имел значения. Что же касается меня, то я находил это забавным и не злился на Мэри. На нее просто нельзя было злиться. По крайней мере, у меня не получалось никогда. Те редкие случаи, когда мне приходилось делать ей замечания или выражать свое недовольство чем-либо, моментально оканчивались гробовой домашней тишиной и самыми грустными глазами на свете, полными слез, из правого угла дивана – места, где обычно сидел я, иногда посматривая телевизор.

Единственное, что омрачало наши ночи, это то, что Машка безумно храпела. Ее рулады сотрясали стекла окон, и, казалось, даже соседи посматривали на меня с тихой ненавистью. Я боролся с этим явлением как мог. Бесполезно. Не помогало ничего. Просьбы, ночные поглаживания, пинки – все это было впустую. Один раз она довела меня своим храпом до такого состояния, что я укусил спящую красотку за ухо. Маша взвизгнула от неожиданного пробуждения. Она, по-моему, все поняла, встала и, обидевшись, ушла в другую комнату. Два дня мы не разговаривали. Нет, мы, конечно, выполняли свои обязанности принятого в социуме общежития, но без какой-либо коммуникации с обеих сторон. Маша храпела в соседней комнате две ночи подряд и наслаждалась своей моральной победой. На третий день я демонстративно не пришел домой ночевать, а утром застал ее в моей кровати снова. Это было очень трогательное зрелище, и мы простили друг друга.

В четверг позвонил Толя Кацман – еврей-тысячник. Так, во всяком случае, его называла моя мама: один еврей-идиот на тысячу умных. И если с годами люди умнеют, то с моим другом детства происходил эффект Бенджамина Баттона: с возрастом он тупел в геометрической прогрессии.

– Привет, гхений! Ты можешь хоть раз в жизни помочь мне заработать пару копеек в иностранной валюте? Я в Монако. Не завидуй, мне здесь плохо. А теперь не радуйся, потому что тебе поплохеет тоже. Придурок пустил меня пожить на пару недель в свой апартамент. У него здесь антиквариата, как грязи на Привозе после закрытия. Вот я и подумал пригласить сюда одного клиента и продать ему в этом антураже пару музейных экспонатов. Лично моих и из моего музея – яйцо Фаберже и шедевр Репина. Покупатель – лошадиный ветеринар из Германии. Ты знаешь, что у лошадок социальное обеспечение в пролете, поэтому кони-звери и их хозяева расплачиваются в основном наличманом. А его тоже надо куда-то девать. Так почему же не купить прекрасного Репина «Буралки в спортзале»?

Мне показалось странным, что придурок Моня пустил Толика пожить несколько дней у себя: Соломон Пишхенгольц был известным в эмиграции спекулянтом, которого не любили все остальные спекулянты, кроме Кацмана. Кацман его ненавидел, но терпел и подобострастничал, так как Соломон брал у него фуфло на продажу. Подделки тонули в массе серьезных вещей. Все, что было настоящим, не продавалось никогда, иначе весь смысл торговли фуфлом пропадал.

– А при чем здесь я?

– Я же тебе объясняю. Должен прийти клиент, а мне надо срочно уехать на два дня. А он придет без меня. И кто ему что объяснит, если не ты? Не ломайся, как маца на Пасху, приезжай помочь другу детства.

– Но я с Машей.

– Шо ты таскаешь везде эту страхолюду?

– Немедленно извинись перед Марией. Немедленно!

– Хорошо, хорошо, она красавица. Уже договорились. Но я должен тебе все объяснить: как, что и почему. А самое главное – куда и зачем.

Лена должна была к концу недели получить отпуск и переехать на какое-то время ко мне. Но Маша… Маша являлась тем фактором, который никаким образом нельзя было игнорировать. Я был влюблен в Лену Мозер и не мыслил себя без Маши. Оптимальный вариант свести их вместе на нейтральной территории зрел в моей голове давно. Пусть они разнесут мебель, фарфор и коллекции не в моей парижской квартире. И неизвестно, кто из них двоих окажется победителем: еврейская хулиганка с Лиговки или молчаливая английская бульдожка, воспитанная московским интеллектуалом во Франции. Поживу сам два дня на квартире у придурка и три-четыре дня с девочками в гостинице. Отдохнем и свыкнемся.

– Только со своей кривоногой Машей надо заходить и выходить в дом в определенные часы. Там с собаками нельзя. Консьержа нет с восьми до десяти утра и с семи до девяти вечера. Запомни. В это время ты можешь с этой вислоухой шнырять туда и обратно.

В восемь тридцать утра, припарковав машину и сделав все свои дела в садике напротив дома, мы с Машей спокойно зашли в очень красивый мраморный подъезд в зеркалах и вознеслись на седьмой этаж в малюсеньком, но бесшумном лифтчике.

Это был настоящий музей фуфла. Оно висело, лежало и стояло повсюду и даже в туалете. Придурок Моня, куратор музея, расположил вещи по довольно забавной системе. Например, на одной стене гостиной было море ужасающих подделок, а в середине несколько вкраплений очень хороших икон XV–XVI века, сделанных в прошлом году. В столовой было все наоборот: качественные аферы разных жанров соседствовали с катером «Ракета» на подводных крыльях на фоне Останкинской башни с подписью «Айвазовский». Нам с Машей ничего не понравилось. Вообще ничего, кроме вида из окна. Собака пошла дальше обнюхивать наше временное жилище, а я стал рассматривать товар для немецкого коновала.

На столе лежал выдранный из подрамника холст явно скандинавской школы конца XIX века, на котором был изображен мужчина с допотопной гирей в руке, действительно чем-то напоминавший одного из бурлаков. В основном пегим цветом волос. Внизу красным была выведена подпись «Илья Репин». Кстати, довольно неплохо. Около картины с обрезанными краями (оригинальную подпись какого-нибудь норвежца нужно было купировать за ненадобностью) лежала «экспертиза»: «На шедевре И. Ефимовича Репина изображена модель для его великого полотна «Бурлаки на Волге – Донском канале». Из семьи великого князя Константина. Музейная заинтересованность чувствуется». Подпись (неразборчиво) и дата (совсем неразборчиво). И приписка от руки: «Продается за полцены. Сегодня – триста тысяч долларов. Потому что срочно». Авторство экспертизы должно было принадлежать какому-нибудь зулусу, окончившему два класса киргизской школы в Туркмении. Другого человека я представить себе не мог, хотя почерк был Толика Кацмана. Рядом на кресле лежало потертое маленькое эмалированное яйцо-подвеска красно-желтого цвета с синими вкраплениями. Искать надпись «made in Faberge» мне не хотелось, и я положил яйцо обратно на прежнее место. Если провенанс живописи был прозрачен (купили долларов за двести это безобразие у старьевщика, обрезали подпись, написали новую и продают немного дороже, за триста тысяч), то откуда взялось яйцо, было непонятно.

Еще было совсем неясно, куда делась в этой огромной квартире Машка. Вислоухая сладкая морда нашлась в спальне в процессе грызни какой-то коробочки. Знаете ли вы, как достать содержимое из пасти бульдога? Очень просто. Одной рукой зажимается кожаный черный нос, пасть открывается, и содержимое извлекается второй рукой. Экзекуция была проведена, и, к своему ужасу, я увидел, что Маша изгрызла найденную где-то коробку со снотворным. Я схватил таблетки и бросился звонить знакомому ветеринару. Оказалось, что Машуня выгрызла только две маленькие таблетки из всей пачки. «Опасности нет, – сказал ветеринар. – Если б ваша собака съела больше восьми, тогда надо было бы немедленно делать промывание и ставить капельницу. А так – поспит немного и все». И действительно, через сорок минут в комнате зазвенели бокалы: Маша храпела и наверняка смотрела собачьи сны княжества Монако. Я почитал, посмотрел телевизор, поговорил с Леной по телефону и, усталый, пошел спать.

В восемь утра несостоявшаяся Мэрилин Монро продолжала выпускать рулады. Я разбудил любимую собаку, с трудом, как пьяную моську, повел ее на улицу, но результата не добился. Маша долго писала, но на большее в княжестве не решилась, хотя очень хотела. Вернувшись домой, толстуха попила, поела и тут же плюхнулась на подушки того же дивана досыпать.

Вечером пришли немецкие идиоты. Они долго вертели яйцо и картину в руках и постоянно повторяли: «Зер шен», «Вундербах». В конце концов покупатели предложили двести тысяч за оба шедевра. Согласно инструкции, полученной от Толика, все, что было выше пяти тысяч, становилось подарком от Всевышнего. Когда коновалы начали отсчитывать деньги, я понял, что меня скоро посадят, и, собрав в кулак все знания языков Гете и Шолом-Алейхема (благо они похожи), сказал:

– Хер Мюллер! Дас гешефт ист ништ гут. Май фрейнд кунст ист дрек мит пфейфер. Полное говно, короче. Зи зинд нихт конченый поц. Или все-таки поц? Уёбен зе битте Кельн цурюк! Причем шнель! Ферштейн, животное?

Для безграмотных переведу: «Я не считаю, что это хорошая сделка. Шедевры искусства, предлагаемые моим другом, как бы это сказать, с душком. Вы же умный человек. Или нет? Думаю, что у себя на родине вы найдете вещи не хуже».

Ночью, когда все заснули, я снова повел собаку в туалет на набережную. Маша кряхтела, тужилась, но не какала.

Позвонил Толик, которому я рассказал, что немцы ничего не купили, а я завтра ухожу в гостиницу, так как приезжает Лена. Толик ответил, что еще будет звонить и грустно разъединился. Потом я сделал звонок ветеринару и рассказал про Машин запор. Врач объяснил, что такая реакция собачьего организма вполне возможна от двухсуточного беспробудного спанья или стресса. Он посоветовал купить глицериновую клизму и очистить кишечник дорогого мне существа от излишних материалов. Все необходимое я приобрел в ближайшей аптеке, но выводить собаку было опасно: консьерж не спал. Я сложил вещи в чемодан для утренней эвакуации в гостиницу Metropol и отложил клизму до утра.

В девять пятнадцать я выловил Машу и перевернул ее попой вверх. Такой наглости от своего обожаемого хозяина дочь Альбиона никак не ожидала и поэтому сопротивления не оказывала. «Мало ли для чего понадобилась шефу пенетрация в мой зад», – читалось в глазах Марии. Улучив минуту, я ввел Машке в анус клизму и нажал на грушу с глицерином. Маша не шевелилась, до конца не понимая, что инородное тело у нее в жопе – это вообще-то очень хорошо, модно и для ее же блага. Последние капли глицеринового состава входили под обрезанный хвост, когда зазвонил телефон. Я снял трубку в полной уверенности, что это Толик, но ошибся. Звонил придурок Моня, хозяин квартиры.

– Ну шоооо? – придурок гнусавил, растягивая слова, как на эспандере. – Были антисемитыыыы? Ты уже выработал у них комплекс, и они в искупленииии всеее икупилииии?

– Они ничего не купили. Репин с твоим бурлаком в фитнесе просто чудовищен. А яйцо?! Лучше бы Толик оторвал от себя что-нибудь другое, натуральное, настоящее.

В этот момент я увидел, что Маша как-то нервно на меня смотрит.

– Какой фитнес? Какое яйцо? Там был потрясающий этюд Репина к работе Серова «Переход Суворова через границу Швейцарии».

– Послушай, мне некогда. Толик меня попросил – я сделал. Я должен идти. Вы оба мне надоели.

– Даааа ты пониииимаешь, что сделал этот дегенерат? Он оставил тебя в квартире, забитой антиком, и попытался всучить им свое фуфло, которое у меня висело уже два года! Моему клиенту! Вместо того фуфла, которое мое личное!

Бедная собака начала крутиться юлой на одном месте, слегка повизгивая. Маша была хорошо воспитанной интеллигентной английской сукой и практически никогда не лаяла, не скулила и делала свои дела только на улице. Но в этот суровый час собачьих испытаний интеллигентность и воспитание Марии Ричардовны могли отступить в силу глицериновых обстоятельств.

– Извини, я должен бежать. Иначе весь твой сраный новодел утонет в говне.

– Шо воообще происходит в моей квартире? Я и так полгода не плачу за нее аренду.

Машка уже дрожала всем телом и тащила меня за брючину к выходу.

– Так ты мне скажешь, шо там случилось? Я уже вернусь через два дня…

Я бросил трубку на рычаг, надел на собаку ошейник, и мы помчались к выходу.

…Он очень медленно шел вверх на седьмой этаж, этот маленький лифтчик. И назад скорости этот проклятый лифт не прибавил.

Маша стояла лицом ко мне, дрожащей попой к дверям и тряслась уже всем телом. Более грустных и одновременно умоляющих глаз я в своей жизни никогда больше не видел. Где-то на третьем этаже она приняла позу, которую преподавательница йоги называла «собака головой вниз», и в этой позе застыла изваянием.

Наконец на первом этаже со скрипом разъехались узкие двери. Может, это была реакция на приземление лифта или на звук открывающихся скрипучих дверей, но Маша, не меняя позы (собака головой вниз), выстрелила. Просто по-другому это не назовешь…

Такого даже я не мог себе представить! Зеркало напротив лифта, полукругом, начиная с высоты человеческого роста и где-то метра два в ширину, было в стекающем вниз говне разного сорта. Есть коктейль «Кровавая Мэри», а передо мной в княжестве Монако появился какой-то совершенно новый и настенный – «Глицериновая Маша».

Но самое удивительное было в другом. Знаменитый постулат о том, что из говна нельзя сделать пулю, в этот день опровергла моя собака. Помимо того, что все зеркало было понятно в чем, так оно еще и по каким-то причинам треснуло!

Вести доследственную проверку мне было некогда, и, схватив опустошенную собаку, мы понеслись из обосранного дома на улицу. Маша бежала веселая и беззаботная. Я ее понимал, как никто!

Оставив собаку в машине на пять минут, я вернулся в дом, чтобы забрать сумку с вещами из квартиры этого придурка.

В холле, глядя на уже известное мне зеркало, стояли окаменелыми статуями консьерж и какая-то старушка в шляпке. Они смотрели на содержимое застывающей на зеркале лавы так, как будто, раздвинув засохшее на его поверхности говно, оттуда должен был появиться сам принц Ренье-старший в короне.

– Боже, какой кошмар! – сказал я. – Как вы можете жить в таком доме? Настоящее хулиганство! Немедленно съезжаю!

Через мгновение я спустился вниз уже с собранной сумкой. Консьерж и старушка все еще стояли, не шевелясь, перед вертикальным унитазом. Единственное, что постоянно, как молитву, шептал привратник, была шекспировская фраза: «Как же это могло произойти?» Шляпка, казалось, замолчала навеки. Думаю, что даже перед «Джокондой» в аналогичном сомнамбулическом состоянии так никто не стоял. Правда, оба почему-то теперь смотрели в подножие зеркала. Я пригляделся и увидел изрядно поразившую меня причину растрескивания зеркала. Внизу поблескивал небольшой предмет, который явно не по своей воле оказался в желудке наглой Машки. Это было злополучное (запачканное понятно, чем) яйцо якобы Фаберже именно в том обрамлении, которое оно заслуживало.

– А это, господа, я знаю, кому принадлежит. Это яйцо-подвеска арендатора с седьмого этажа, господина Пишхенгольца. Я передам, что у вас его любимая вещь работы Фаберже.

Истуканы молчали, и только консьерж скосил на меня подозрительный левый глаз.

А еще через несколько часов между Марией Ричардовной и Еленой Мозер возникла сумасшедшая дружба, продолжавшаяся много-много лет. Машка, которая никогда не хотела ко мне подпускать ни одну особь женского пола, влюбилась в женщину, претендовавшую на роль ее хозяйки. И все это благодаря утренней процедуре.

…Я раскрыл глаза. Пауза, взятая для принятия и написания определения, закончилась. Судья зачитывала текст. Клиент, наклоняясь к моему уху, зашептал:

– А можно той стороне еще какую-нибудь гадость сделать, чтобы заставить их идти на мировую?

– Есть у меня один старый способ, Николай Иванович. Только что вспомнил… Можно попробовать. Как вы относитесь к глицериновым клизмам?

Шагал не дошагал

– Александр Андреевич, вам звонили из ФСБ. Сказали, что перезвонят часа через два.

Совершенно нестрашный звонок. Абсолютно. Мне ни от кого нечего скрывать, кроме миллионов адвокатских тайн. Но приятного мало. Все равно настроение испорчено, хотя непонятно почему. Если бы были неприятности, то неприятности пришли бы без звонка и в масках.

– Полина! Скажи, а телефон они не оставили?

– Александр Андреевич! А почему они? Просто старший следователь Калиниченко. И все.

Действительно, почему они? Наверное потому, что их всегда было много. В Советском Союзе мне вообще казалось, что их больше, чем людей. В смысле, чем нормальных людей. Что-то я не то несу. Странно. В моей жизни они сыграли только положительную роль. И даже мысль стать адвокатом пришла первый раз в голову из-за Комитета государственной безопасности. А все равно звонок неприятный…

…Через заснеженное окно на горизонте виднелись Эльбрус и горные лыжи. Снег, солнце, девчонки вместе с полной экипировкой из Франции, практически от Жан-Клода Килли, который за два года до этого выиграл все золотые медали на Олимпиаде 1968 года в Гренобле… и мои будущие приключения последних зимних школьных каникул. Потому что дальше – подготовка к выпускным, а потом к вступительным экзаменам на биофак. Вся эта великолепная панорама очень отчетливо виднелась из нашей московской квартиры в тот морозный декабрьский вечер.

Было слышно, как дедушка в соседней комнате повесил трубку и тихо произнес:

– Саша, где девочки?

Девочки, а именно мама, бабушка и мамина сестра Фира, трассировали, как пули, по спекулянтам столицы советской зимой с целью приобретения чего-нибудь дефицитного на новогодний стол и подарков всем родственникам. Дома был дедушка, утопающий в научных книгах своего кабинета, и я – шестнадцатилетний кучерявый вундеркиндик.

– Хочешь глоток? – спросил глава семейства, наливая себе вишневку.

Настойка с радостью употреблялась дедом исключительно на Хануку, Пурим и на бабушкин день рождения. Все остальные случаи обозначали легкую еврейскую катастрофу с тяжелыми российскими последствиями.

– Хорошо, что мы с тобой вдвоем, а то сейчас бы пошли истерическое нытье и национально-исторические вопли. Мы должны поговорить как мужчины. С глазу на глаз. Потому что, очевидно, вся ответственность на семью очень скоро ляжет на тебя одного.

Эту хрень я слушал с тринадцати лет, когда, согласно традиции, мальчик становится мужчиной. Мне постоянно рассказывали, что в обязанности такой нерусской особи сильного пола, как я, должно входить исключительное требование по обеспечению своей семьи: жены (когда бы это ни случилось, а это в дальнейшем случилось три раза), детей (от кого бы они ни случились: тут за годы все так запуталось, что самому интересно), а также всех родственников и домочадцев необходимым. Иными словами, мужик обязан обеспечивать семью. А женщины должны устраивать уют в доме, рожать, утихомиривать, воспитывать, холить детей, любить уставшего после работы мужа и быть ему лучшей женой на свете. Пожизненно. Как в статье за терроризм.

Будто предчувствуя три будущих брака, я все воспринимал всерьез. До сих пор живу по заветам родителей, несмотря на то, что поддержание традиций и обширные растраты генетического фонда с каждым годом обходятся все дороже и дороже.

Однако в этот раз разговор нес далеко не теоретический оттенок.

– Саша, мне звонили из КГБ.

По закону жанра одесских корней я должен был сказать «Ой».

– Дедушка, ой.

– Хорошо, что ты меня понял. Какое счастье, что ты повзрослел.

В конце сороковых годов деда арестовали по делу врачей. Он просидел два дня, но потом какая-то очень высокопоставленная пи*да, которая наблюдалась у молодого профессора, собралась срочно и трудно рожать, и дедушку тут же освободили. Всю оставшуюся жизнь мы слушали рассказы про героические дни Рувима Боруховича в застенках. Когда бабушку начинало от этого тошнить, она просила мужа перейти с баллады о Лубянке на подробности последней прооперированной фибромы. По ее словам, история с фибромой намного интереснее и правдивее.

– Это была очень плохая новость. Но есть и кое-что странное. Они сказали, что хотели бы приехать ко мне поговорить в удобное для меня время. Ты такое слышал когда-нибудь? Там что, заняты все камеры? Когда они придут, ты будешь рядом со мной. Может быть, при внуке они постесняются меня пытать у меня же дома на мебели самого Бонапарта. И на всякий случай спрячь у нас в сарае на даче Пастернака, Тору, «Маркизу» Сомова и еще одну книгу, которую я давно не могу найти…

– Дед, «Камасутра» у меня. Мы читали ее всем классом.

– Боже мой! Так это из-за тебя они придут меня арестовывать?!

На следующий день предусмотрительный дед-гинеколог вытащил откуда-то три билета в «Современник», и женская армада, ничего не подозревая, радостно поехала на площадь Маяковского смотреть «Вкус черешни».

В 17:30 раздался звонок в дверь. Два серых немолодых человека с румяными от мороза щеками начали стаскивать с себя обувь еще до прихожей. Я посмотрел на деда, и он, чуть улыбнувшись, прочел в глазах обожаемого внука следующее:

«Эти два гаврика с мороза и в мокрых ботинках. Значит, они или шли пешком, или ехали на метро. Машины нет. Таким образом, тебя точно никуда не повезут, но и это не все. Снятые ботинки в прихожей обозначают, что это скорее им что-то от тебя надо. Так что, как в том фильме: «Спокуха, Дункель. Наши взяли водокачку».

Оглядываясь на картины и антиквариат, два человека из органов в падающих Ниагарским водопадом носках скоромно присели на ампирном диване в гостиной.

– Рувим Борухович, мы очень надеемся, что пришли в гости к патриотам нашей страны.

Если учесть, что на прошлой неделе мы обсуждали возможный отъезд всей семьи в Израиль, то вопрос попал прямо по адресу. Дедушка, слегка кивнув, приободрился.

– Мы так и знали. Видите ли, дорогие товарищи, в следующем году Леонид Ильич Брежнев едет с официальным визитом во Францию.

– Как интересно. Товарищу Брежневу нужно наше одобрение? Мы с моим внуком готовы его дать. Ради мира. Мира между народами.

Мира – сестра деда, постоянно требовала, чтобы мы собрали вещи и переехали к ней в Тель-Авив. Или, на худой конец, в Париж, где у нее тоже была квартира еще с двадцатых годов.

– Дело немного в другом. Это очень дружественный визит. И мы думаем, что ключевую роль в установлении крепких связей между нашими государствами будет играть сам нынешний президент Французской Республики, друг генерала де Голля, господин Жорж Помпиду. Отдельный прием состоится… и вот тут мы подходим к самому интересному… знаете где?

– Догадываюсь. Я гинеколог.

– Смешно, но вы почти угадали. В доме у самого господина президента, где, естественно, будут присутствовать и жены глав государств.

– Я так и знал. Это большая честь для меня. Саша, ты простерилизовал расширитель? Кстати, мой брат очень хороший венеролог. Так, на всякий случай. Франция… все дела. Может, тоже возьмем с собой?

– Нет, нет. Вы не поняли. Вопрос не по вашей специальности. Вопрос о вашей коллекции.

Мы с дедом переглянулись.

– Дело в том, что французский президент обожает художника Марка Шагала. Нам сказали, что у вас есть его работы. Какой-то никому не интересный у нас в стране витебский период. Вам это о чем-нибудь говорит?

Мы опять переглянулись с еще большим удивлением. Действительно, в кабинете висели два шедевра, два варианта всемирно известных полотен: летящий над крышами еврей и розовые любовники. Я давно просил всю семью повесить их у меня в комнате. В то время я спал под гигантской батальной сценой кисти какого-то фламандца семнадцатого века. Сколько себя помню, я всегда боялся, что битва свалится мне ночью на голову, но устав семьи менять не разрешалось. Единственная стена, где умещалась батальная фламандская хрень, была моей. Мне казалось, что эротический Сомов смотрелся бы над кроватью значительно лучше. Но тщетно. Годы спустя, когда я уже учился во ВГИКе, эта штука все-таки упала на меня. Правда, это было днем, и я был на кровати не один. Хотя фламандцы не подвели и упали в самое нужное время.

– Есть. Это дедушкины любимые работы.

– У вас растет прекрасный адвокат, профессор. Но нам хотелось бы подобрать такой подарок от нашей страны, чтобы президент Помпиду был бы…

– Мало того, что любимые, но они еще и очень дорогие. Нам всем. Всей семье. Хотите чаю? На посошок?

– Простите, кто хозяин картин? Вы или ваш внук?

– Они принадлежат семье, а по завещанию Сашеньке. Считайте, что картины уже его. Но у моего приятеля есть чудесное полотно «Ленин на броневике». Помпиду понравится.

В переводе с еврейского это означало «раздваиваем ответственность – торгуемся насмерть».

– Дедушка, надо поговорить с мамой.

– Это моя дочь. А мне надо посоветоваться с супругой. Давайте встретимся через неделю? Вам же не срочно?

Желваки на диване рефлекторно задвигались. «Жиды – кровопийцы» – читалось в чекистских глазах товарищей, сидящих на настоящем ампире.

Отказавшись от чая, гости сообщили, что позвонят через неделю и покинули нашу квартиру.

Мы решили никому о случившемся не говорить, чтобы не тревожить родных. К утру выяснилось, что глава семьи по секрету все рассказал своей жене – моей бабушке, а я – маме. Тетя же получила полную информацию неизвестно от кого. Собака была очень встревожена разговором с представителями серьезной организации аж со вчерашнего дня.

– Товарищи евреи, – начала свою тираду домработница Нюра, – уже не те времена. Ничего никому не отдавайте.

– Папа, твои картины будут висеть в президентском доме. Разве тебе это не льстит?

– Мне больше будет льстить, если они там висеть не будут. Я в жизни теперь столько не «накесарю», чтобы купить еще одного Шагала.

К концу недели семья из четырех человек раскололась на пять мнений, но одновременно все пришли к выводу, что ехать кататься на лыжах мне сейчас ни к чему. С тех пор Жорж Помпиду никакой симпатии во мне не вызывал…

Как мы ни старались, но все-таки настал пресловутый четверг.

– Александр? Можно твоего деда к телефону?

– Он сейчас занят, но я могу ему передать все, что вы скажете.

– Скажи ему, пожалуйста, следующее. Мы тут кое-что выяснили. Дедушка хочет быть завкафедрой. Нам кажется, он это заслужил. Мы можем ему в этом помочь. Хоть завтра.

– Отлично, Анатолий Сергеевич. Я думаю, он обрадуется.

Мы с дедушкой приняли решение, что на острие переговоров полагается быть мне. Ответ деда по идее должен быть окончательным, а это стратегически неверно. Тогда на сцену выходил внук, который должен был создать паузу для принятия решения.

А еще через два дня семья праздновала долгожданное назначение профессора. Ну а днем раздался телефонный звонок. Вместо мужа бабушка позвала к телефону меня.

– Хотели поздравить дедушку с назначением! Видите – мы держим слово. Позови его к телефону, пожалуйста.

– Вы держите слово. А дедушка держит сейчас скальпель, то есть его нет дома. Но я вам скажу по секрету: он не очень, оказывается, и хотел становиться завкафедрой. Большая ответственность и занятость. Особенно после дела врачей. Помните? А время где взять? Но мне кажется, я знаю, что ему хочется. И на что бы он согласился.

– И что это? – довольно злобно переспросила трубка.

– Мы стоим в очереди на машину «Волга», а ждать еще пять или шесть лет. Можно ускорить каким-то образом это ожидание?

Слово «оЖИДание» трубке понравилось.

– Это просто. Мы на днях позвоним.

Через неделю, пока я был в школе, дедушка пригнал во двор автомобиль, купленный на беременные и репродуктивные деньги. От него даже пахло соответственно – новой кожей.

Вечером пришли все те же гости.

По разработанному мной сценарию в дело должна была вступить бабушка.

– Ой-вей! Что с нами сделал наш внук, что б он был жив и здоров. Он придумал эту машину, и мой муж взял последние деньги и все отдал за этот рыдван. Я вас прошу – заберите этот ужас и верните нам нажитое! Мы же не хотим умереть с голоду! Сейчас же все стали рожать сами! Где теперь возьмешь седловидные матки? А фиброма? Она теперь реже встречается, чем ваш Шагал! Вы знаете, когда этот шлимазл (неудачник, [идиш]) последний раз видел эрозию? Рува! Когда умер Чарли Чаплин?

Дедушка из кабинета: «Он еще жив!»

Не важно, пусть живет! В общем, давно видел. Вы спросите: «Видел – не видел, а когда лечил?» А я вам отвечу: «Возможно, даже Саша еще не ходил в школу». А он уже вырос и на следующий год пойдет на биофак в МГУ. Как вы относитесь к профессии биохимика? Так вот я – плохо, потому что если бы он захотел стать гинекологом, как его дед, то, судя по всему, он бы не подставил нас с машиной! Вы можете вернуть нам деньги? Не слышу?

Мамина мама, как почти все в семье, обладала безусловными актерскими способностями. «Только бы она не начала вырывать себе волосы на голове и в подмышках», – подумал я, обнимая с виноватым лицом обожаемую бабушку.

– Мы можем наконец увидеть всю семью разом и решить этот, между прочим, государственный вопрос?

Из всех комнат, как травленные тараканы, начали выползать родственники. Со словами «Наверное, меня сейчас арестуют» последним из кабинета вышел дедушка. Женщины, включая собаку, зарыдали. Офицеры взвыли. Собака поменяла тон и присоединилась к голосам из КГБ.

Через час после двух бутылок французского коньяка мы братались с чекистами. «А гои тут тихие…», – невзначай прокинул мне дед, чуть захмелевший от полутора рюмок. Дамы и я не пили. Общими усилиями в деле летающих евреев Марка Шагала была поставлена точка. Она заключалась в выделении нам еще одной квартиры для профессора гинекологи и его жены в этом же доме, чтобы недалеко от дочери и внука. Шагал отправлялся, по выражению Феликса Эдмундовича, в «чистые руки».

Через месяц, уже после новоселья, состоялась торжественная передача картин. В той же гостиной и на том же диване стиля ампир. Наступала развязка.

– Вот эти работы. Впрочем, вы их уже много раз видели. Вы так возьмете, или вам упаковать? И еще одно. Не очень важная вещь, но все-таки. За подлинность дедушка не отвечает. У него всегда были сомнения. Особенно по отношению к летящему еврею. Да и к розовым любовникам тоже. Но если это копии, то прекрасно сделаны. Скорее всего, пятидесятые годы. Готовили, чтобы втюхать коллекционеру Костаки. Тот не взял, а дедушка попался. Понятно?

Наступила немая сцена. Вернее, так: немая сцена сильно тупила.

После пяти минут кладбищенской тишины я попросил расписочку, как и положено при передаче товара. Гости ответили, что в такой ситуации они должны проконсультироваться с начальством и покинули помещение.

Месяц спустя мы сидели на маленьком банкете в знаменитом в то время ресторане «Арагви». Говорил замдиректора Третьяковки – главный специалист в стране по Шагалу и заодно ближайший друг семьи и коллекционер.

– И тогда меня вызвали на Лубянку к какому-то генералу. «Вы знаете картины Марка Шагала коллекционера Раппопорта?» Я говорю: «Конечно, знаю». «У вас есть сомнения в их подлинности?» Я говорю: «Кто я такой, чтобы сомневаться в их подлинности? Никто. Жалкий работник музея. А вот Рувим Борухович – настоящий знаток. И, пожалуй, единственный в стране. Они же вообще дружили до отъезда Шагала из страны в начале двадцатых. И вот если уже он сомневается, значит, это копии. Абсолютно точно. Я бы на вашем месте не рисковал. Вы говорили, что у вас есть возможность взять в подарок президенту две большие вазы раннего севрского фарфора из Эрмитажа. Я думаю, вы не ошибетесь. Это будет прекрасный подарок».

– А я хочу поднять тост за моего внука и его идею. Если бы Саша так не мечтал стать биохимиком, он бы стал прекрасным адвокатом. Как Перри Мейсон. Или даже лучше. И учти, письмо от моего старинного друга Марика, которое подтверждает подлинность его картин, у мамы. В таком месте, что даже я его не найду.

– Папа! Здесь ребенок!

Комитет государственной безопасности о нашей семье быстро забыл. Дедушка так и остался завкафедрой, квартиру не забрали, а машина годы спустя еще ездила и ездила. Всем было абсолютно все равно. Кроме, наверное, господина Помпиду.

– Опять ФСБ. Старший следователь Калиниченко. Вас соединять?

– Да, Юля. Соединяй. Что делать.

– Александр Андреевич, добрый вечер. Спасибо, что ответили. Я так рада. Думала, вы не захотите со мной разговаривать. У вас же там одни небожители. Меня зовут Татьяна Степановна Калиниченко, и я ваш большой фанат. Каждый месяц с упоением читаю вас в Tatler, но сейчас не об этом речь. К сожалению. У меня сложный развод. Вы не могли бы дать мне консультацию? Пожалуйста, я вас очень прошу. Сегодня после работы. Где скажете…

Женская логика

– А почему ты тогда меня бросила?

– Я тебя бросила? Это ты уехал в Москву! Это ты меня бросил!

Прелестно тридцать лет спустя проводить разборки со своей бывшей, с которой у тебя замечательные отношения последние двадцать пять лет.

– А почему ты со мной не поехала? Я помню, как ты мне сказала: «Ни-За-Что! Ни-Ко-Гда! Там холодно, бандиты, проститутки, темно на улицах, нет моего фитнеса, косметики Carita и обезжиренного йогурта».

– Ну сказала. Так это же правда. Ну дура была. Умничала, а ты ничего делать не хотел. Остаться в Женеве со мной, например, или переехать обратно в Париж. Ты же был для меня эталоном мужчины. Особенно после того случая… Помнишь?

– Это когда ты так орала ночью, что соседи вызвали полицию, и ты открыла им дверь голой? Да, помню, хорошо было.

– Да нет, что ты. Я и после тебя пару раз орала. Но я не об этом. Я про тот вечер тогда, в ресторане на Новый год, ну и потом дома…

…Конечно, помню. Целая эпоха в моей жизни. Если и был в Париже в первой половине восьмидесятых модный ресторан и гастроном для столичной элиты и шоу-бизнеса, то это был, безусловно, мой. Там бывали: Шарль Азнавур и Лайза Миннелли, бывший президент Франции Жискар д’Эстен и гениальный режиссер «Мужчины и женщины» Клод Лелуш, Роже Вадим, Жоффрей де Пейрак из «Анжелики», в смысле – Робер Оссейн (кстати, нашего происхождения человек), Саша Дистель, Вишневская, Ростропович и Брижит Бардо, незабываемая Диана – леди Ди, Нуреев, да мало ли кто, всех не упомнишь. Днем я работал с бумагами в офисе на Grands Boulevards, а по вечерам наведывался к себе в ресторан в самом центре шестнадцатого округа великого города. Атмосфера в этом ресторане была совершенно потрясающая. Все официанты (Леня, Сема, Яша и другие) говорили с клиентами только по-русски, хотя и с одесским акцентом. В изысках антуража art deco это создавало иллюзию двадцатых годов времен расцвета эпохи белой эмиграции и песен Александра Вертинского. Французы от этого млели, но понимали, что им говорят. Народный художник РСФСР Лева, пока был трезвый, тряс окладистой бородой, делал дамам комплименты и артистически открывал дверь. В углу сидели двое цыган (выпускники Московской консерватории) с гитарами – Леня Гольденберг и Белла Рабинович, бренча что-то зажигательное вперемешку с романтическим. За другим столиком сидел мастер спорта СССР по шахматам (тоже, между прочим, не удмурт). Время от времени он ставил шах Беллочке в темноте и ругался матом с официантами и пьяным художником Левой.

Французы считали, что так и должно быть в русском заведении, и от этого млели, были абсолютно счастливы, пели, пили много водки и играли в шахматы на мелкие, иногда переходящие в крупные, деньги. Ресторан, кстати, был в доле. Между столами ходила очень смешная и добрая бульдожка Машка. Ее все подкармливали и потом по очереди выводили на улицу какать. К ночи всех бесплатно поили персиковой водкой и вишневкой. Девушкам становилось жарко, и они раздевались для «половецких плясок» на столах. Мужчины смелели, но на столы не лезли. Снизу смотреть было интереснее. После официального закрытия кухни обычно начиналось всеобщее братание, которое злые соседи называли оргией.

На ночь Святого Сильвестра (тридцать первого декабря) столы заказывали в октябре, и из свободных мест оставался один туалет. В шесть вечера, когда я вытаскивал из шкафа любимый смокинг, раздался звонок.

– Шеф! – услышал я голос Лени. – Кухонные антисемиты говорят, что вы за сегодня обещали им выплату как за два раза, но они устали от работы гастронома и обеда и хотят в три себе на гроб с муаром. Шо делать?

Кухня была вотчиной поляков и украинцев, которая исторически не любила официантов за чаевые и работу в пространстве со звездами. Обслуживающий персонал отвечал им взаимностью.

– Скажи, что я согласен и скоро приеду.

Вздохнув, как прибой на причале, Леня промямлил что-то неразборчивое на шахматном языке и разъединился.

Ленка одевалась с двенадцати часов. В половине восьмого вечера я выбросил шубу и сумочку на лестницу. Лена с криком «Котик, стой! Я уже бегу, докрашусь в ресторане!» заскочила в лифт и начала вспоминать вслух, что она забыла сделать и на себя надеть. В машине воспоминания продолжались, от самого дома на Avenue Foch и до района Passy, где на одной из улиц и находился мой ресторан.

Войдя к кастрюлям и сковородкам, мы оба ахнули, не сговариваясь. Вся кухня была завалена грязной посудой с закончившегося обеда, неимоверным количеством чашек и блюдец с five o’clock, десятками лоточков из кулинарного отдела гастронома и т. д. Париж гулял в последний день года очень по-русски. Может быть потому, что в эту зиму по обе стороны Сены было реально холодно.

В дальнем углу кухни сидели забастовщики.

Навстречу мне поднялась толстожопая повариха Данута и Заместитель Главного посудомоя Остап.

– Хозяин, – заговорили отщепенцы, – Ленька сказал, что ты согласился на три раза.

Актуальная на тот период времени жена тихонько засмеялась, видно, поняв сентенцию про «три раза» по-своему.

– Но у нас сломалась посудомоечная машина. И мы хотим еще по пять тысяч франков. Каждому.

Общая масса бастующих рептилий нервно задышала, а некоторые тревожно захрюкали. Наступила зловещая тишина. Я посмотрел на этот дохлый профсоюз, на горы посуды, на остановленную подготовку блюд к сегодняшнему вечеру и тихо сказал:

– Вон отсюда. Все. Немедленно.

Через десять минут Ленка Мозер с удивлением в своих огромных нагло-прекрасных зеленых глазах смотрела, как, развязав бабочку и поменяв пиджак смокинга на чей-то фартук, я включил радио и начал весело мыть посуду. Просить ее помочь было бессмысленно. В ответ со стопроцентной вероятностью я бы услышал что-то типа «Я так и знала, что ты будешь меня держать за кухарку в новогоднюю ночь! Хочешь, наверное, чтобы я еще помойку мыла? Туалет скребла? Унижалась мусорщицей? Твоя же мама только об этом и мечтает!»

– Котечка, скажи, пожалуйста, официантам, когда они придут, чтобы отрядили одного человека в гастроном. Пусть кладет закуски в чистые тарелки, а кто-то еще носит в зал. Всем гостям передать от меня, что, так как горячего не будет, весь праздничный ужин, включая икру и водку, – за мой счет.

В начале одиннадцатого, когда я практически перемыл уже половину посуды, открылась дверь… и в кухню под предводительством Лены ввалились разодетые гости.

– Посмотрите на моего очкарика и эти тонкие пальчики. Я вам говорила – вы мне не верили!

После секундной паузы удивленного восхищения кто-то крикнул: «А давайте устроим self-service на Новый год?» Все засмеялись и тут же разбрелись по всей кухне и магазину.

Фыркнула только одна дама, но ее как-то очень быстро напоили, потом пригласили в уборную, откуда она вышла уже без вечернего платья и, весело напевая что-то из Ива Монтана, стала зачем-то усиленно мыть пол. Кажется, ее увели в уборную еще раз, но я уже за ней не следил.

Звезды накладывали друг другу закуски, разогревали борщ и пирожки, резали семгу и дружелюбно дрались за икру. Ни у одного из гостей никогда не было такого эксперимента ни до этого вечера, ни после. Драйв, охвативший всех, вылился в импровизированный капустник, нескончаемые шутки, танцы и какую-то неудержимую страсть праздника. Более веселого Нового года ни у кого из нас, включая музыкантов, не было никогда в жизни.

К утру мы все, насмеянные до колик, пьяные и счастливые, плакали, не желая прощаться. Даже бульдожка Машка, несмотря на то, что в шесть утра в собачий холод обосралась прямо перед дверью, симпатично заснула на стойке бара в разбросанных шахматах. Все люди, побывавшие у меня в ту замечательную ночь, стали самыми верными клиентами ресторана. За одного из них Белка через год вышла замуж и перешла из амплуа цыганки в консерваторскую преподавательницу вокала, сменив русскую фамилию Рабинович на французскую Зильберман. Прошло много лет, а мы все дружим до сих пор, с упоением вспоминая тот дивный вечер, особенно мастер спорта и швейцар Лева. Обоих днем нашли в холодильной комнате.

Праздник для нас с питерской красавицей закончился поздним утром следующего дня. Не доходя до квартиры, Ленка начала орать уже в лифте…

– Да, мне кажется, это был правильный поступок с моей стороны, когда я не пошел на шантаж.

Лена удивленно посмотрела на меня:

– Я совершенно не об этом. Просто никогда не забуду твой взгляд на меня тогда на кухне, когда ты засучил рукава рубашки. Он был полон любви, желания и нежности. Ты посмотрел на мой только что сделанный маникюр, смокинг с полностью открытой спиной, на меня всю и сказал глазами (я так ясно это прочла!): «Счастье мое! Ты такая красивая! Иди отдыхай, я все сделаю сам». Я полюбила тебя еще сильнее в ту секунду и за тот эпизод нашей жизни прощаю тебе все.

Я слегка прирос к стулу. Вот это фантазия! Откуда Ленка выкопала этот взгляд? Что за бред? Я даже представить себе в ту минуту такого не мог. Какой-то сумасшедший дом! Что она несет?

– Да, конечно, все так и было. Но я всегда на тебя так смотрел. Ты что, не знала? А что ты мне прощаешь, дорогая?

– Твое отвратительное мерзкое поведение, когда ты просил переехать с тобой в Москву, а я отказывалась и говорила, что не поеду никогда!

– Извини, а что я сделал не так?

– Ты еще спрашиваешь? Тебе не стыдно? Ты что, так ничего и не понял? Надо было дать мне в глаз, взять за волосы, бросить на диван и сказать: «Кто спрашивает твое мнение, коза? Иди собирай вещи! Быстро!» А ты сюсюкал, уговаривал. Значит, не любил. Я много лет не могу забыть, как ты меня оскорбил своей омерзительной логикой.

Потрясенный такими открытиями и собственной ничтожностью, я сменил тему. Мы проболтали еще час, вспоминая общих знакомых и разговаривая о выросших в других браках детях.

По дороге домой Игорь, слегка поругивая московские пробки одиннадцати вечера, рассказывал мне, что со своей новой женой они понимают друг друга с полуслова. Рисковать машиной и любимым водителем, убеждая его, что мужчина, который понимает женщин, еще не зачался и никогда не появится на свет, было ни к чему. Лет через двадцать поймет сам. Или раньше?

История одного назначения

Чем ближе я подходил к его палате, тем сильнее ощущал суету и беспокойство. Охранник посмотрел на меня суровым взглядом и, сосредоточившись на бабочке, спросил: «Александр Андреевич?» Кивнув, я ответил: «Нет, я Пафнутий Ильич» – и открыл дверь палаты. Будущий федеральный министр, пока в ранге первого зама, тихонько постанывал, лежа на кровати. Капельница выглядела так же уныло, как и бюджет вверенного министерства, но все это блекло по сравнению с государственным лицом чиновника. Не знаю, как у врачей, но у меня лицо Николая Петровича вызывало аппетит. Свою молодость в Париже я часто проводил за поглощением steak tartare в разных заведениях «Города Света» до тех пор, пока не прочел ужасающую статью о том, что сырое красное мясо безумно вредно. Вредителем я быть совсем не хотел, но воспоминания о былом и о былых не выветрились никогда. Так вот, лицо Николая в тот вечер было очень похоже на когда-то любимое блюдо.

Увидев меня, Коля улыбнулся ухом, потому что остальную гримасу улыбкой назвать было трудно, и, шевеля распухшими синими губами, поздоровался с близким другом.

– Только не говори, что совет министров не принял твой план развития отрасли.

– Не смеши меня. Мне больно. Сломаны четыре ребра, – полушепотом вещал Николя. – Ты мне очень нужен. Я все расскажу. Помоги.

Так как следующие привычные позывные, а именно «спаси и сохрани», не прозвучали, я передвинул стул поближе к остаткам его головы и, наклонившись к сизым губам, начал слушать рассказ. История вырисовывалась следующая.

Примерный муж и семьянин, автор четырех очаровательных детей, покупал своей супруге подарок на Восьмое марта в ЦУМе. Внезапно он заметил, как на него, не отрываясь, смотрят две девушки. Наконец та, что постарше, решительным шагом подошла к государственному и Зининому мужу и, чуть улыбаясь, спросила: «Моя дочь уверяет меня, что вы – Николай Старшинов. А я говорю, что этого не может быть, и такой известный человек не будет просто так без охраны ходить по какому-то магазину». И затем, практически не останавливаясь, прокричала: «Ляля, Ляля! Это он!» А уже через пять минут Коля, как наевшийся ослик, вместе с Надей и Лялей весело болтали около выхода. Девочки объяснили Николаю, что единственный человек, которого они уважают и смотрят по телевизору, это он, что Николос – надежда всей России, и что они купили папе подарок на день рождения, но если произошло чудо, и их кумир попался им на жизненном пути, то галстук Prada просто не имеет права висеть на другой шее, кроме как на ослиной, то есть Колиной. Джентльмен Колька, естественно, пригласил дам в ближайшее кафе на бокал шампанского отметить знакомство. Маман сказала, что придет через полчаса, так как вместо галстука надо теперь купить мужу шарфик, и она воссоединится со всеми в кафе Vogue сразу после этого. «Вдова Клико» помогла рассказать Олечке, что она студентка, но вынуждена работать моделью, для того чтобы не зависеть от состоятельных родителей. Мама пришла в кафе через два часа, пригубила остатки шампанского из третьей бутылки, застав кумира семьи, доказывающего умирающей от смеха дочери, что Ко-Ля на самом деле – аббревиатура имен Николай и Ляля. А еще через неделю Старшинов влюбился так, как не любил никогда. Правильно говорят французы: «Когда мы любим в первый раз, нам кажется, что мы любим в последний. А когда мы любим в последний раз, нам кажется, что мы любим в первый».

Еще через месяц, устав от суеты и стесняясь гостиниц, Николай снял шикарную квартиру и поселил туда студентку. Смущало, радовало и потрясало одно. Чего греха таить, несколько раз с друзьями, будучи на охоте, егеря, кроме кабанов, подгоняли в охотничье хозяйство высококачественных серн. Но даже с ними Николаю не было так хорошо, как с Лялей. Он улетал в космос и возвращаться с орбиты совершенно не хотел. Самому себе сексуальный гигант объяснял все простым и незамысловатым термином – Любовь. С большой буквы. Надо отдать должное, Ляля действительно была хороша. Причем вся. Я видел фото в телефоне. Во всех видах. Поверьте. Публиковать смысла нет. Цензор умрет. Так вот, влюбленный Николай стал жить на два дома, с тоской посматривая на боевую подругу Зинку, которой и присниться не могло, что вытворяют с ее мужем ночью. А иногда утром, днем и вечером. Дело шло к разводу и к окончанию пятого миллиона долларов издержек. Как ни странно, на перемене акта гражданского состояния никто не настаивал: Зинаида Григорьевна – потому что ничего не знала, Николай – потому что чуть побаивался разницы в двадцать пять лет и Ляля – непонятно почему. Ее аргументы были, в общем-то, логичны. Первый: их счастью не суждено сбыться из-за его работы. Люди из нехороших органов наговорят про нее кучу гадостей, все наврут, а он поверит. Главный пример? Что позволено Юпитеру, бычку – dem bolt. Второй: нужно будет все оставить старой калоше, которая, кстати, совсем не калоша, но в сравнении с моделью заметно проигрывала.

Третий: она для него игрушка и будет брошена через несколько лет. А пока придется отдать лучшие годы. Аргумент? Аргумент. Николай сходил с ума, не понимая, за что на него свалилось такое счастье. Ляля была потрясающе красива, умна, чрезвычайно сексуальна и совсем не алчна. Это же он сам хотел потратить на нее все деньги, она практически никогда ничего не просила. Мало того. Ради него она пошла на разрыв с родителями. Короче говоря, чем больше Ляля не хотела замуж, тем серьезнее Николая тянуло под венец. Бедные предки так переживали, что их единственная дочь бросила ровесника Ваню и начала жить со «стариком», что не выдержали и уехали с горя навсегда куда-то в Азию. По мнению несчастной Ляли, выход был один – надо обезопасить себя и набрать на всех коллег компромат. Это раз. Тогда если кто и пикнет, то быстро замолчит. Договориться с калошей заранее, сделав две вещи: брачный контракт и страховку. Это два. Ну и наконец стать министром. Не главное, потому что любить она его будет любого, хоть замминистра, хоть министра, и даже премьера, но все-таки это – это три.

Если первый и третий пункты еще как-то укладывались в сумасшедшую любовь и секс, то второй выпадал начисто. Коле собирать компромат для какой-то мнимой безопасности совершенно не хотелось. Ситуация начала напоминать революционную, прямо как из учебника истории про КПСС: верхи не могут, низы не хотят. Впрочем, все зависело от позы и настроения. Иногда верхи не хотели, а низы, ясное дело, могли, но с неохотой. В конечном итоге политик начал потихоньку сдаваться. Он сделал брачный контракт, застраховался сам в пользу Ляли, будучи совершенно ошарашенным, что она до этого застраховалась в пользу его самого, как только он купил ей Bentley, но продолжал отнекиваться от компромата. За такое непослушание его отлучили от постели, и он потихоньку сходил с ума. Но политика учит хитрости, и, однажды сдавшись, замминистра принес домой пять флешек, показал их Ляле и на всякий пожарный зашептал в ухо: «Здесь все и на всех. Кладу в сейф. Кроме тебя, никто не знает».

Понятно, что на флешках ничего не было. Старшинов, безусловно, сошел с ума от любви, но не до степени самоубийства.

Эта ночь стала главной в его жизни. Он открыл себя и открылся сам.

Пару дней спустя люди с чистыми руками и горячим сердцем, курирующие его министерство, вызвали Николая Петровича на разговор. Он не верил ни одному их слову: ни о том, что прошлое Ольги совсем иное, чем он думает, ни о том, что родители никуда не уезжали, а как жили в Красноярске, так и живут. И уже полным враньем звучало то, что параллельно Коле есть еще Петя. И Толя.

Этих врунов в погонах знала Зина, и не было никаких сомнений в том, кто и зачем их попросил наговорить на бедную Лялю. Ведь она предупреждала, что на нее будут гнать враги их счастья!

А через две недели после той самой закладки в сейф в их домашнем гнездышке произошло то, что не должно было произойти никогда. Квартиру, которую снимали голубки, ограбили. Николай в это время был где-то в глубинной командировке, а Ляля осталась ночевать у подруги на даче. Здоровенный сейф был взят, практически как Карфаген – автогеном. Исчезли деньги (много, но это дело наживное) и все флешки. Шубы и цацки остались на месте. Старшинов срочно вернулся из командировки и застал рыдающую Лялю. «Страшно себе представить, если бы я была в этот момент дома. Они бы меня убили, – причитала девушка. – Я не хочу здесь сегодня ночевать. Поедем на квартиру к родителям».

«Негодяи, – думал Николай, – все врали с Зинкиной подачи. Вот сейчас увижу, где живут Олины «папье-маше», и потом всем наваляю».

Они остановились около какого-то подъезда. Когда Коля открыл дверь машины, он получил страшный удар в голову. Металлическая оправа близорукого замминистра въехала ему в скулу, и оплот России сразу потерял сознание от боли. Что должно было произойти дальше, точно не знает никто. Но, похоже, ничего хорошего, по крайней мере, для компании, застраховавшей жизнь будущего министра. Это чудо, что убийцу спугнул проезжавший мимо патруль.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил я друга. – Узнать правду? Найти Лялю? Проводить в последний путь? Что?

Мой друг сжал мне руку и устало чуть-чуть кивнул. Я взял телефон кураторов с чистыми руками, пожелал приятелю держаться и вышел. В больничном коридоре плакала Зина.

Прошло две недели. Это была интенсивная и кропотливая работа. Правда вырисовывалась с трудом. И совершенно не хотела залетать мячом в наши ворота, как тогда в матче с испанцами на чемпионате мира. Мы сидели у меня в офисе. Куратор молчал и только изредка рисовал каких-то зябликов на бумаге. На этот раз говорил я.

– Коля! И Ляля, и ее кавказский друг, как ты знаешь, задержаны. Молчат, как фаршированный карп об лед. А теперь слушай меня внимательно. Ляля – действительно Оля. И действительно модель или почти модель. Основное занятие – это эскорт, что в переводе на русский язык означает «проституция». И твоя Ляля – очень дорогая проститутка. Но все не так просто. Ольга Турина закончила специализированную школу соблазнения (повышения профессиональной квалификации), к тому же отнюдь не дешевую. До знакомства с этим делом я не представлял себе, что в нашей стране существует целая индустрия в этой области. В школе Лялю научили вести себя с богатыми и желательно женатыми мужчинами, поменяли ментальность с обыкновенной бл…, извини, с обыкновенной шлюхи на боевую единицу. Психологию в школе преподают очень серьезные специалисты. В той же гимназии благосклонных девиц ее научили секретам секса и тому, от чего ты начинал краснеть на работе, когда думал о предстоящей встрече. Ее заставляли читать и разбираться в том, что интересует серьезных, как ты, ребят. Девушка должна уметь поддержать разговор и быть не только телом на выход и на вход, но и приятным собеседником. Дальше по тем или иным причинам ты попал в разработку. Почему ты? Это еще предстоит понять всяким органам. Я не знаю и поэтому сплю спокойно. За тобой следили пару месяцев, может быть, больше. Мама из ЦУМа – такая же мама, как моя йоркшириха – космонавт. Тебя удивляло, что Ляля ничего не просила, и ты все покупал сам? Это высший пилотаж, Николай. Ты сам не понимал, как тебя заставляли это делать. Твой характер и привычки были изучены вдоль и поперек. У тебя реально не было ни одного шанса выпутаться. Но дальше начинается нечто серьезное – история с компроматом и твоими дурацкими флешками. Кстати, ребята их нашли у Ляли в другой квартире, о которой ты даже не подозреваешь. Ту квартиру снимал наш общий знакомый и Лялин любовник Феликс. Он же сейчас оплачивает ее адвокатов. Судьба, возможная стоимость и финальное направление этих флешек пока неизвестны. Этим занимаются коллеги во главе с человеком справа от меня. Но на самом деле тебе надо поблагодарить Зинаиду. Когда твое гуляние по Москве стало назойливым, доброжелатели настучали обо всем твоей бывшей супруге. Она обратилась к людям с горячим сердцем, которые начали наблюдать за тобой. Слишком много разной государственной хрени бродит у тебя в голове. В твоей новой квартире установили камеры, о которых ты даже и не подозревал. А теперь посмотри эту запись. Вот Ляля с молодым человеком заходит в ваше гнездышко. Вот они вдвоем вскрывают сейф. Дальше: деньги – ему, флешки – ей. Интересно? Как мы полагаем, где-то часа через два выяснилось, что флешки, в отличие от Ляли и вскрытого сейфа, девственны. Таким образом, твоя судьба была предрешена. Остальное – дело неудавшейся техники. Тот же парень, что вскрывал сейф, ждал вас по адресу, куда красотка тебя привезла. Предполагаю, что по сценарию Лялю должны были изнасиловать и слегка побить. Не уверен. Но что я точно знаю: ты идиот, которому очень повезло. И последнее: если бы на флешках и правда был бы компромат, покупатель товара, вероятнее всего, разрешил бы Ляле выйти за тебя замуж, и ты всю оставшуюся яркую, но недолгую жизнь пахал бы на кого-то. На кого? Понятия не имею. Она молчит, он совсем дебил, а чисторукие ребята считают, что это самое интересное, и интенсивно работают в этом направлении.

Через месяц после того, как эта история начала затухать, в одном из модных итальянских ресторанов Москвы ко мне подошла богиня с моей книгой в руках и попросила автограф. Книгу она случайно купила сегодня днем и… вот он шанс! Вечером она встречает любимого писателя и автора рассказов журнала Tatler. А вообще она Татьяна. Студентка юрфака.

Надпись на первой странице была сделана мгновенно: «Тане. На память от автора. Вы, Таня, Ideal Standard». Подпись.

– Почему «идеальный стандарт»? – спросил меня приятель после удалившихся от стола слов восхищения.

– Так называется фирма унитазов в этом ресторане. Я только что был в туалете и случайно увидел синюю надпись.

– И что? Я не понял.

– Если не обидится, я в разработке, что тоже интересно. Ну а если обидится, будем дружить.

Мой друг внимательно на меня посмотрел, покрутил указательным пальцем у правого виска и втянул в себя спагеттину. Жизнь за кулисами проходила мимо него. Разорившийся и теперь уже карликовый олигарх был мало кому интересен.

В сознании мелькнул процесс о тридцати миллиардах одного медиамагната и его жены, которую я представлял на очень тяжелом суде и в уголовном деле. Беглый взгляд на соседний столик показал, что за ним мило и застенчиво улыбаются, очаровательно целуя фотографию на обложке моей книги. То, что «Les jeux sont faits, mesdames et messieurs» – это как раз понятно. Ставки были сделаны давно, когда я только брался за это дело и пожал клиентке руку. Но вот «rien ne va plus» не проканает у меня никак.

Большая игра только начиналась…

Тормозной цилиндр

Она была именно такой, какую я хотел видеть у себя каждый день. Возраст, параметры, шарм – абсолютно все, что я так любил всю свою жизнь. Удовольствие от созерцания было прервано неприятным звонком.

– Александр Андреевич! Я боюсь.

– Послушайте, Люба, это уже переходит все границы. Если вы боитесь, сидите дома. Без денег, без ваших домов-квартир и постепенно продавайте ваши цацки-пецки, пока источник не иссякнет. А сто миллионов пусть останутся только в мечтах.

– Нет, это все я хочу, но я боюсь.

Вот зачем она мне позвонила? Чтобы что? Интересно, как отреагирует любимая, когда увидит то, что занимает мое сердце уже двое суток?

– Вы мой адвокат и единственная надежда и должны меня успокоить. Иначе я не прилечу. Я боюсь. Вот в Tatler вы такой милый, а со мной вы черствый и вредный. Буквально.

Игорю Ивановичу я все скажу, что думаю о его протеже. Ее же невозможно выдержать. Сегодня это уже одиннадцатый звонок. И все одно и то же. Только отвлекает от такой красоты. Нет, на фотографии она выглядела не так впечатляюще, как в жизни. Вживую нельзя оторвать глаз.

– Так что мне делать?

– Люба, блин. Или я вас увижу завтра в Лондоне и задушу сам. Причем до суда. Или вы уйдите из моей профессиональной жизни раз и навсегда! Люба, вы меня слышите?

– А в личной останусь? Хи-хи.

– Люба! Я начинаю понимать вашего бывшего! Вы никогда не были в моей личной жизни. И не будете! До свидания. До завтра. И наденьте что-нибудь подобающее суду Её Величества. Это же невозможно так ходить в публичные места! Пока.

Я очень спокойный человек. Меня трудно, практически невозможно вывести из себя. Я никогда не кричу. Но Люба была редкая… в общем, она была очень способная девушка.

Вокруг на меня зашикали, и аукционист Sotheby’s вежливо попросил джентльмена в третьем ряду быть чуть более дискретным. Я сидел в последнем двадцатом, и поэтому его слова были обращены точно не ко мне. Видно, каждый мужчина раз в жизни встречает «Любу». Я понимал парня в третьем ряду.

Однако она мне нравилась все больше и больше. Я боролся с нарастающим желанием подойти к ней вплотную и, не стесняясь, при всех потрогать. Она казалась такой свежей, такой искренней и вместе с тем развратной и вызывающей. Наконец настал ее выход. Звонок:

– Это Люба. А кто меня встретит?

– Люба, я занят. Вас встретит водитель.

– А как он меня узнает?

– Люба, у него будет табличка с вашим именем. Простите, но я сейчас занят.

– А он говорит по-русски?

– Нет, не думаю.

– А как я ему скажу, куда ехать?

– Я все скажу ему заранее. И буду ждать вас в холле отеля. Люба, я не могу больше говорить.

– А что с вами случилось? У нас завтра суд!

И тут появилась моя!

– Картина размером 13,7 на 6,8 футов или четыре метра двадцать на два метра десять сантиметров в континентальном измерении известного парижского художника русского происхождения Пожедаева. Холст, масло. Картина скорее служила панно в знаменитом русском кабаре Poisson d’or в 20–30-х годах прошлого столетия. Абсолютный шедевр ар-деко, панно является знаковой вещью эпохи. Приведено во многих каталогах. Сто десять тысяч фунтов? Желающие в зале есть?

Желающий в зале был – я. Poisson d’or (по-русски «Золотая рыбка») был действительно самым изысканным кабаре в Париже. Тогда между двумя войнами кабаре несли на себе функцию ресторанов и ночных клубов одновременно. Там можно было и поужинать, и потанцевать, и познакомиться, и поболтать. За ночь на сцене проходили перед гостями два-три оркестра, а может быть, и больше, в зависимости от приглашенных на вечер звезд: обязательный цыганский (чтобы быстро напиться), экзотический казачий (русский флер для французов и ностальгия для наших) и, безусловно, джазовый (а как же без танцев-шманцев-обжиманцев?). Именно там Александр Вертинский познакомился с Марлен Дитрих, Эйзенштейн с Кокто, а знаменитая модель Кики вообще со всеми… На самом панно был нарисован гуляющий Париж с удивительными и вечно современными персонажами. Панно было ярким, насыщенным и безумно привлекательным. Короче, шедевр. Понятно, что всех пугал размер картины. Всех, но не меня. Я давно хотел завесить огромное окно в приемной от любопытных глаз в доме напротив, а тяжелые портьеры действовали мне на мозг. На нервы действовала только новая клиентка Люба. Битва была не очень долгой. На ста пятидесяти тысячах существо без пола посмотрело на меня взглядом гиперболоида инженера Гарина и, увидев арийскую внешность и твердость русского духа в еврейских глазах, торговую войну со мной прекратило. Я направился в офис, чтобы расплатиться и заказать доставку в Москву, когда позвонила Люба:

– А мне точно надо выглядеть на суде дурой, которая ничего не знала о делах и банковских счетах мужа?

– Точно. Вам это будет не трудно. Если суд вам поверит, то есть шанс, что вашего бывшего обяжут показать и вскрыть все счета.

– Но он же негодяй. Он ничего не скажет! А то, что он может показать, я много раз видела. Ничего интересного. А зачем он это будет делать для суда?

– Люба, ваша задача – быть дурой. В остальном разберемся. Главное, не выходите из образа.

Две милые девочки в офисе Sotheby’s сказали, что доставка такой большой работы будет совсем непростой. Сначала надо вызвать профессора по упаковке. Это полторы тысячи. Потом купить твердый цилиндр и намотать с помощью мистического профессора упаковки картину на рулон для сохранности. Затем, когда все поймут, что «вот она, вот она, на рулон намотана», надо ее запаковать в прыщавый пластик – bubble и сверху еще во что-то типа брезента, почти такого же, как у Burberry. Дальше следует страховка и долгий или короткий путь в Москву. Быстрый – самолетом за неделю, долгий, очевидно, на верблюдах за три месяца. Общая стоимость? Вот, пожалуйста. Я посмотрел на итоговую цифру, вспомнил затраты на строительство «Зенит-Арены» и Керченского моста и поинтересовался, можно ли ограничиться профессором и упаковкой. Tax free я сделаю сам в аэропорту. Ну и за скорость, естественно. Я через тридцать шесть часов улетаю. Рассчитавшись за еще не оказанные услуги, я попросил заказать на завтрашний вечер транспорт в аэропорт для меня, Любы и рулона, заплатил в третий раз и вышел на свежий воздух. Позвонила уже понятно кто и сказала, что она боится, но вылетает. Легонько подвывая от клиентки, как Джессика перед стрижкой, я пошел обедать.

Две недели подготовки к процессу прошли не зря. Люба была идиоткой и такой же выглядела в зале. Просто прелесть. Обманутая шатенка, говорящая как блондинка. Ничего не знала, доверяла мужу, потому что любила. Когда он украл деньги из своего банка, она была с ним не согласна, потому что рушился их привычный уклад жизни. Муж нашел причину устроить скандал и улетел в Лондон, где уже давно готовил себе плацдарм. Оставил ее практически без средств. Кстати, квартиру в Белгравии обставляла именно она, а сейчас он там живет с другой. Слеза. Стакан воды. Слеза. Ехидный вопрос адвоката противной, и я бы сказал, даже очень противной стороны, прозвучал незамедлительно:

– Что же вы столько лет прожили с, как вы утверждаете, любимым супругом, и он ни разу не сказал вам о состоянии ваших финансовых дел? Значит, он вам не доверял? Вы были плохой женой?

Я ждал, что такое будет. Люба к этим выпадам была отлично подготовлена, но тут неожиданно все пошло наперекосяк.

– Нет, почему. Один раз доверил, правда, пьяный был. У него все документы в ячейке на вокзале Waterloo.

– Это смешно, миссис Булкина. Вы в Королевском суде. Может быть, вы еще номер ячейки знаете?

– Да, он мне тогда сказал. Только я не знаю точно, вдруг он как всегда мне врал. Но номер я запомнила.

– Ну и что вы там нашли?

– Да как вы смеете! Это же чужие вещи. Я бы никогда не позволила себе туда залезть. Можете это сделать без меня с вашим клиентом. А вот номер кода я точно знаю. Это дата рождения его любовницы: тысяча девятьсот девяносто восьмой год. Хотя тогда ей было всего пятнадцать.

С криком «Что же ты врешь, сука!» на присущем ему русском вскочил бывший муж. Армада адвокатов банкира набросилась на него в попытке усадить обратно на скамью, как поляки на Тараса Бульбу. Атмосфера от этих не очень британских волеизъявлений накалилась. Суд требовал перевода криков самца. Переводчик лишь сообщил, что это были нецензурные оскорбления и угрозы. Судья неожиданно для всех обязал нас произвести санкционированную выемку всего, что находится в ячейке, если она, конечно, еще существует, впаял две недели тюрьмы мужу за выходку и оскорбление правосудия и объявил перерыв на обед на месяц.

Ячейка оказалась забита ценнейшими документами для нашего дела! Это был невероятный источник всего того, что скрывал от нас негодяйский изменник. Мы с коллегами радовались, как дети, а Люба только в ужасе смотрела на происходящее. Времени оставалось в обрез, и мы помчались в гостиницу за вещами. Надо было еще успеть в аукционный дом и оттуда в аэропорт. Я боялся пробок, так как начался проливной дождь.

Перед Sotheby’s стоял грузовичок, на крыше которого был очень хорошо привязан огромный рулон в диаметре больше метра и где-то два с половиной метра в длину, действительно гениально обвязанный со всех сторон. Картину накрутили на огромный цилиндр, чтобы она оставалась в целости и сохранности. У меня были легкие сомнения, что эту трубу примет родной «Аэрофлот», и ужас от того, что я буду делать с ним дальше в случае, если его не примут. Погрузив чемоданы в пустой грузовичок, мы двинулись в аэропорт. Погода за окном стала напоминать мне период дождей в любимом Таиланде с той только разницей, что там дождь намного теплее. Люба молчала всю дорогу и почему-то с интересом поглядывала на меня время от времени.

На подступах к аэропорту, когда до здания оставалось еще метров шестьсот-восемьсот, машина прижалась к обочине.

– Сожалею, сэр, но я не смогу везти вас дальше, впереди ограничение по высоте. Мы с цилиндром не проходим. Вам придется сойти здесь и идти пешком. Мне очень неприятно говорить вам это, сэр, но я не был в курсе ограничений по высоте, которую составляет мой автомобиль и груз на крыше. Примите мои искренние извинения. Я сообщу в компанию, которая меня ангажировала, что их менеджмент плохо работает. Им должно быть стыдно. Я также сожалею, сэр, что не могу здесь стоять, пока вы не найдете помощь. Стоянка автомобилей здесь запрещена. Я могу лишь остановиться на короткое время. Прошу прощения за неудобства, причиненные вам и вашей спутнице.

Пока эта вежливая скотина снимала огромную трубу с крыши, я оставил Любу с чемоданами под дождем, накрыв ее своим плащом, и побежал рысью в здание аэропорта. Информация была рядом со входом.

– Вы живете в иллюзиях, сэр. Великобритания очень демократическая страна. Носильщики есть отголоски ушедшего неравенства, и мы с удовольствием констатируем, что данной профессии больше нет в этом здании уже более двадцати лет.

Когда я прибежал обратно за Любой, сухим во мне и на мне было только горло.

Путем неимоверных усилий, преобразившись в обмочившегося до основания атланта, я взвалил на себя гигантскую трубу и, шатаясь, понес ее ко входу. Люба шла сзади и постоянно теряла мой плащ и совесть. Плащ соскальзывал с ее головы и плеч в лужи, так как в руках она везла два наших чемодана, коронованных сверху моим портфелем и ее сумкой, и, почему-то, глядя на мой зад с трубой, умирала от смеха. В «Аэрофлоте» от увиденного даже привстали.

– Похоже на С-400, который возят на военном параде, – глядя на трубу, заметил представитель отечественного перевозчика. – Чемоданы приму, а эту хрень надо отвезти в конец зала, туда, где сдают лыжи и серфингуёвые доски.

В конце зала никого не было. Это был вечерний рейс на Москву в 22:30.

Наконец из кулис грязных полупрозрачных дверей показался заспанный индей в чалме.

– Это не габаритный багаж, – сообщил мне человек с точкой во лбу. – Вы хотите его сдать?

– Нет, мы пришли на твое рыло посмотреть через эту подзорную трубу, – не выдержала Люба.

Индей уловил флер вежливой интонации русской миссис, и мы общими усилиями засунули наверченную на тубус картину в какую-то просмотровую камеру.

– Моему бывшему несколько лет назад делали ректороманоскопию. Жаль, что не такой трубой. Было бы в самый раз, – заметила моя спутница.

Теперь уже я посмотрел на нее с интересом. Картина уехала куда-то вглубь аэропорта, и нам сразу полегчало. Оставалось проштемпелевать экспортные бумаги Sotheby’s для tax free, и мучения сегодняшнего дня подошли бы к концу.

Быстро пройдя службу безопасности и паспортный контроль, мы засеменили на таможню.

– А где товар? – cпросила женщина в таможенном окне. – Я не могу поставить вам печати, не видя товара.

Меня качнуло. Я представил, что мне сейчас надо вернуться к человеку с точкой, забрать трубу и переть ее через паспортный контроль и безопасность. В глазах один за другим двинулись кровавые мальчики. А хотелось хотя бы кровавых девочек. Однако в ситуацию опять втундилась Люба. Совершенно неожиданно для меня она заговорила на превосходном английском языке и довольно быстро, показав в бумагах размеры картины, а руками трубу, увела куда-то вглубь сварливую таможню. Они вернулись минут через десять со сделанными как надо бумагами.

– Какой у вас классный английский, Люба. Вы мне ничего не говорили на эту тему. А почему на суде вы не пользовались своими блестящими знаниями?

– Ну это совсем простой вопрос. Когда никто не знает, что ты говоришь на языке, у тебя в два раза больше времени для ответа. Ты понимаешь вопрос, а его потом еще зачем-то переводят.

– Это в такой паузе вы вспомнили про вокзал?

Улыбнувшись, Люба кивнула:

– Поговорим в самолете.

В этом рассказе меня поразило все. И ее обворожительная улыбка, и интеллект, и юмор.

– Нет, Александр Андреевич, я не клиническая идиотка. Я просто обиженная женщина, которой пришлось сыграть свою роль. А чтобы в нее вжиться, надо было попытаться обмануть лучшего адвоката страны. Вообще-то я закончила английскую спецшколу, потом мехмат МГУ, потом искусствоведческий и в конце концов вышла замуж за этого (вот тут уже точно) клинического идиота. Его биографию, вернее, карьеру тоже сделала я. Но на определенном этапе он возомнил себя финансовым гением и начал тупо воровать из кассы. Я предупреждала, что это плохо кончится, требовала прекратить, начались скандалы, и все пошло под откос. Остальное вы знаете. Ах да, насчет ячейки на вокзале Waterloo. Вы сами мне рассказывали, что английский суд не примет документы, найденные несанкционированным судом способом. Или что-то в этом духе. Я наняла серьезную команду израильтян, и они за два месяца вскрыли абсолютно все, что касается моего кретина. Все офшоры, все счета, все его траты на любовниц и поездки. Короче говоря, вывернули всю жизнь, о которой я не знала. Вы очень хорошо готовили процесс, все было классно, но нужен был еще один удар. И сделать его могла только я. Но без вас я бы не справилась. Вы должны были быть уверены, что я дура. Так легче защищать и быть защищенной. Я заложила документы в ячейку на вокзале, ввела код доступа из цифр даты рождения его молодой любовницы, а к остальному вы меня потрясающе подготовили. Вы сами видели, как та сторона попалась нам на удочку. Лицо судьи, пропитанное гневом к моему бывшему после истории с малолеткой (хорошо, хорошо, пусть это будет недоказуемо), не оставляет для меня сомнений: все найденные документы будут приобщены, и результат теперь для меня ясен.

Я так и долетел в Москву с открытым ртом.

Мы снова возвращались в цивилизацию.

Носильщик Петя, слегка офигевая, тащил эту цилиндрическую бандуру на таможню. Ребята в зеленом посмотрели на мои документы, на документы из аукционного дома, на мини-С-400 и попросили меня быстро сдристнуть от них на выход.

На улице носильщик окончательно вошел в ступор, увидев подъезжающий за нами Rolls-Royce Phantom. Хреновина с накрученным на нее холстом никогда бы не поместилась в мой автомобиль. Но русский ум на редкость изобретателен. Носильщик сгонял куда-то в подсобку и приволок оттуда большую катушку скотча. А еще минут через сорок в Москве появился интересный мастодонт. На крыше нового RR горделиво возлежал многострадальный плащ. Это был единственный предмет как у меня, так и у Любы, который мог максимально подойти в этих экстремальных условиях. На разложенный на крыше машины плащ мы общими усилиями водрузили С-400. Скотч замотали вокруг этой штуки, а ленту постоянно пропускали через кабину. Свернутое панно держалось превосходно.

Редкие прохожие Москвы в пять сорок пять утра оглядывались на Rolls-Royce c развевающимися мокрыми от английских луж рукавами и присобаченной к плащу на крыше здоровенной трубой, завернутой в пластик. Простой московский адвокат с простой русской клиенткой возвращались очень уставшие домой.

Тайны товарища Аспирина

– А почему вы назвали эту замечательную девочку Александрина? Имя, конечно, красивое, но редко встречается. Были какие-нибудь причины?

Вечеринка по поводу рождения еще одной дочки у наших друзей была в самом разгаре. Я держал на руках очаровательную, сопящую, завернутую в красивый конверт кроху, и мне было все интересно.

Дима и Наташа как-то странно переглянулись и улыбнулись. Счастливая мать объяснила:

– Просто мы провели чудесные каникулы в Египте, плавали на стареньком пароходе по Нилу, как в романе у Агаты Кристи, смотрели пирамиды, музеи… Потом остановились на день в Александрии. Все было так романтично, красиво. Там наша дочь и получилась.

Все засмеялись. Маленький ангелочек в это время видел какие-то свои ангельские сны и даже не подозревал, почему ей дали такое имя.

А ведь с такой логикой событий ее могли назвать совершенно по-другому. Ведь наша судьба часто состоит из неожиданностей и сюрпризов…

…Jimmýz трясся в приступе танца и восходящего опьянения жизнью.

Монте-Карло догуливал очередной поздний аккорд уходящего июля восемьдесят пятого года. Новая идея по вытрясанию денег из туристов работала на хорошо и отлично. Она заключалась в том, что эта ночь в княжестве является самой серединкой года и десятилетия, и поэтому ее надо отгулять так, чтобы утром было мучительно больно голове и пустому бумажнику.

«Проснись с любимым человеком, даже если ты не знаешь, как его зовут!» – кричал лозунг на стене клуба. Публика была на редкость послушна и готовилась к утру выполнить висящий на стене приказ.

Идея «праздника» и лозунга принадлежала «европейской королеве ночи» – несравненной Регине Зильберберг. Или как ее называли французы – Режин. С ударением на последнем слоге. «Королева ночи» была нашего происхождения. Во время войны ребенком скрывалась вместе со всей семьей от немцев, а когда все закончилось, решила отомстить судьбе и остаток жизни заниматься только тем, что приносит удовольствие. В шестнадцать лет она вышла замуж и через два месяца родила мальчика, что не помешало ей стать не только певицей. Злые языки рассказывали, что будущему успеху Режин была обязана своему феноменальному темпераменту, но разве это плохо? В середине пятидесятых она открыла в Париже свой первый клуб «Chez Régine» и сразу собрала всю снобскую и снобирующую элиту столицы. А потом пошло-поехало: Лондон, Сен-Тропе, Монако, Нью-Йорк…

Я никогда не был большим или даже маленьким любителем ночных клубов, и Режин это хорошо знала. Знала, знала… однако никак, при всем своем уме, колоссальном опыте общения с мужчинами и природной хитрости, не могла понять почему.

Ларчик между тем открывался просто. Без отмычки.

В самых разных компаниях хорошо подвешенный язык, манеры и юмор приводили к тому, что практически любая красавица к утру могла стать близким человеком. Тем более что в «допрезервативный» период развития цивилизации ХХ века разнополые судьбы, не боясь страшных болезней, быстро сближались после приятно проведенного вечера, хотя бы для того, чтобы его продлить. В ночных клубах и на дискотеках гремела музыка и для того, чтобы пошутить, надо было орать в ухо моим и так довольно низким голосом, который я через пять минут срывал на несколько часов. На «сцену» за популярностью вместо меня в компаниях выходили высокие качки, тупизна которых была хорошо замаскирована динамиками, мускулами и тяжелыми коктейлями. Не обезображенные интеллектом молодые люди имели явное преимущество перед очкариком, и сделать что-то против этого было трудно. Короче говоря, дискотеки и ночные клубы я не любил. Мадам Режин, с которой меня когда-то познакомил, потупив от смущения глаза, в связи с их похоже когда-то состоявшейся интимной дружбой, местный раввин, никак не могла взять в толк, почему я через пятнадцать минут, после того как попадаю в ее заведение, исчезаю до следующего раза.

Но в эту ночь середины июля, лета, года и десятилетия я вынужден был отсиживать в клубе неизвестно зачем третий час, хотя страшно тянуло домой и хотелось спать. Косить глаза по сторонам или вокруг себя все равно приравнивалось к взгляду налево, на который я не имел права. Дама, курящая рядом, могла, не говоря ни слова, выцарапать мои глазки, которые, как показало будущее, мне были жизненно необходимы для последующих десятилетий. Даму звали Ленка, и мы уже довольно долго жили вместе в Париже. Лена была дерзкой хулиганкой с Лиговки, но, обладая фамилией Штейнбок, что довольно точно в ее случае переводится с немецкого как «горный козел», закончила английскую школу, ленинградский университет, вышла замуж за иностранца, переехала в Германию, выгнала мужа и стала жить со мной в столице Франции.

Несмотря на то что кадрить Лену было уже занятием абсолютно бессмысленным, на танцполе я обязан был потеть рядом с ней, ибо присутствующие вокруг нас сисястые и полуобнаженные раздражители представительницу Лиговки в Монако сильно раздражали. Я не возражал и, соскучившись по любимому фитнесу, вовсю отплясывал в сигаретном дыму под софитами.

Хитрая Режин придумала промоакцию на сегодняшний вечер, рассчитанную на идиоток, но такими оказался практически весь клуб. Начиная с пятнадцатого (а сегодня было пятнадцатое июля) коктейля, пара получает бесплатно бутылку шампанского Дом Периньон. Понятно, что к двум часам ночи весь клуб был пьяный в хлам. До обещанного подарка дотянули немногие. Выпускница ленинградского университета и немецкого брака остановилась на девятом приеме, что же касается меня, то я дотягивал свой Perrier Citron без всяких претензий на халяву. В три часа ночи басы из динамика вместе с «Бляди Мэри», удобренной несколькими Kir Royal и джин-тоником, стали добивать Элен. Она, слегка икнув, прокричала мне в ухо, что у нее разболелась голова, и ей надоело меня ждать.

Мы шли пешком в гостиницу Métropole, наслаждаясь пьянящей молодостью и звездным небом. Утреннее княжество оглушало своей тишиной после ужаса ночного клуба. Навстречу нам попадались одинокие и не очень трезвые прохожие, известные во всем мире. Унылый (что на корте, что в жизни) Бьорн Борг, сутулясь, чем-то напоминал одинокого пожилого высокооплачиваемого осла. Джейн Биркин в окружении трех молодых людей травила что-то смешное. Молодые люди заискивающе смеялись, как будто их щекотал сам Юрий Никулин, который в Монако, по-моему, никогда не был. Нэнси Шопар несла свое подтянутое лицо девятнадцатого века в тот же отель, что и мы. Остальных четырех человек, которых мы встретили по дороге, я не знал, но где-то точно видел.

У Лены все больше болела голова, и поэтому она давила на мой мозг с удвоенной энергией. Я испортил жизнь, потому что мы должны через два дня уезжать в Париж, ей нечего завтра надеть, и я куда-то не туда смотрел весь вечер. Как обычно, я ничего на это не возражал и не спорил, что было вдвойне оскорбительно. Идти до отеля было недалеко, поэтому навык отключаться от устной «бормотухи» в правое ухо пока работал, тем более что при больной голове все интонации шли в одной октаве.

Консьерж в Métropole улыбнулся нам так, как будто я только что выдал ему зарплату за год в золотых луидорах. Это была еще та эпоха, когда за клиентом ухаживали и даже где-то боготворили.

Посадив свою «горную козу» на удобный диван в холле, я подошел к стойке попросить аспирин для больной головы. Услужливый Жан-Мари немедленно выдал мне тюбик с таблетками для дамы, объяснив при этом, что для быстрого снятия мигрени необходимо растворить две таблетки в стакане воды и готовый продукт выпить. Получив вместо спасибо фразу «Где ты шлялся два часа?», я помог красотке подняться с дивана, и через полторы минуты мы оказались в номере.

Когда напиток из аспирина был приготовлен и выпит, Елена распаковалась и удалила себя в холодный душ для омовения. Однако и через двадцать минут голова никак не проходила, хотя чему там было болеть…

Все пары как пары, и когда у женской особи мигрень – это означает отказ от какой-либо близости. Обычно в таких случаях я совершенно не настаиваю. И действительно: зачем сотрясать больного человека? Но это в нормальных семьях, с нормальными женами, гражданскими или совсем другими. У моей ленинградской девушки все было не так. Любые болезни, включая насморк и зубную боль, лечились только одним способом. Да, да. Этим самым. И отбояриться от звания семейного доктора я не имел права. Тот случай, когда русское выражение «Вынь да положь» приобретало какой-то точный, хотя и зловещий смысл.

Заявления по поводу моей усталости, тусовочной «поздноложимости» и пляжной «рановставаемости» не принимались никогда, тем более в романтическом княжестве. Лена вверила мне пост, и я должен был на нем стоять. Как штык. Такие они – «горные козлы» или по-немецки Штейнбоки.

Через несколько дней каникулы закончились, и мы благополучно вернулись домой в Париж.

А еще через месяц Лена позвонила мне на работу и зловещим шепотом выдала следующее:

– Саша! Я срочно должна тебя увидеть!

– Котик любимый, я вернусь вечером домой, и мы обо всем поговорим.

– Нет, я сейчас приеду.

Это было странно, потому что такого не было до сегодняшнего дня никогда.

Через час мы сидели в кафе, и я не понимал, что мне делать и как себя вести.

То, что я услышал, в мою мужскую логику никак не укладывалось, и готов к такому повороту событий я не был никак.

– Ты знаешь, что я предохраняюсь, и у меня стоит спираль?

– Да? Я чувствовал.

– Что ты там чувствовал? Ладно, это сейчас не имеет значения. А ты знаешь, что имеет значение? Я тебе скажу. Я, кажется, беременна! Потрогай!

Я потрогал.

– Что ты трогаешь? Совсем с ума сошел от счастья? Грудь потрогай! И это явно не вчерашние эклеры.

Я убрал свою ладонь с Ленкиного лба и боязливо потрогал знакомое место.

– А что я должен в них найти? Новые скрижали? Я не понимаю, что ты от меня хочешь. Я никогда не был беременным.

– У тебя есть шанс. Но я сама не могу понять, что случилось. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда! У тебя есть гинеколог?

– Нет, но у меня есть зубной врач…

– Твои идиотские шутки сейчас неуместны. Я не знаю, что со мной! Может быть, я больна?

– Можно я договорю? Имею право? Франция – свободная страна. У меня есть друг – зубной врач, к нему ходит моя мама. Так вот, он делит одну небольшую клинику с гинекологом и еще с кем-то. Пойдем к ним. Кстати, ты говорила, что у тебя выпала пломба. Эскулапы возьмутся за тебя, так сказать, со всех сторон.

Больше ничего хорошего в тот вечер от моей ненаглядной я не услышал. Ночь была очень тревожна. Ленка не понимала, что произошло, и очень боялась за свое здоровье. Я очень любил Ленку и боялся за нее в два раза больше.

– Как это – все бывает? Какая такая аккуратная беременность? – Лена выговаривала врачу, как будто он сам был сперматозоидом, без спроса влезшим в доверие к моей девушке против ее желания.

– Во-первых, Саша еще не сделал мне предложение. А во-вторых, объясните мне немедленно, как это могло произойти, в конце концов.

Доктор понял, что пациент труден, и налил себе немного воды. Чтобы разрядить обстановку, я вслух отсчитал шесть недель и начал вспоминать, объясняя присутствующим, как все происходило. «Горная коза» в мини-юбке внимательно слушала, слегка меня поправляя. Молодой гинеколог начал краснеть.

– Нет, так забеременеть вы не могли. Что еще?

Через пятнадцать минут наших воспоминаний я заметил, что доктор Морис Санжер почему-то покрылся испариной и нервно начал дышать. Видно, сумасшедшая пара из России ему очень надоела. Особенно красотка Лена, на которую он последние несколько минут посматривал с какой-то непонятной ненавистью. Перебрав недельный набор наших монакских близостей, мы наконец дошли до истории с аспирином.

– Вот оно! – закричал доктор. И, попросив у нас прощения, выскочил куда-то на несколько минут.

Вернулся молодой специалист уже абсолютно спокойным и больше не нервничал. Наверное, проконсультировался с кем-то по телефону.

– Рассказываю. Спираль раздражает стенки матки, мешая во время эякуляции оплодотворению яйцеклетки. Когда мадам приняла аспирин, ушла головная боль, но и раздражение автоматически прекратилось. Вот и все. Поздравляю вас еще раз.

Из клиники мы решили немного пройтись пешком. Парижская осень радовала теплом и каким-то очень свойственным только этому городу уютом. Нам надо было выбрать кольцо, потому что без него делать предложение как-то не положено.

– А как мы назовем маленького? Аспик? Аспириния?

– Как ты захочешь, дорогая, так и будет. А если бы я принес тебе тогда анальгин, ты бы тоже подобрала соответствующее имя?

Но мои шутки Лену в тот момент не интересовали. Она держала меня под руку и шла медленно и как-то гордо, как может идти только беременная женщина, которая любит и любима.

В-морду-дам-де-Пари

На столе валялся проект закона о «домашнем насилии»… Будет обсуждаться в Думе. Интересно бы послушать. Это ужасно – бить женщину! Нормальный человек не может себе этого даже представить. Я не могу. И никогда не мог. Даже цветком в тяжелом горшке нельзя. Правда, несколько раз хотел удушить. Такие вот способные индивидуумы попадались. И рука бы не дрогнула. Если бы законовыдумщики позвали, я бы пошел и выступил. И рассказал. И вспомнил. И еще бы рассказал…

…Лена опаздывала везде и всегда. Каждый Новый год повторялась одна и та же история. Приготовления начинались с тридцатого декабря, чтобы никуда не опаздывать на следующий день. Доставалось и гладилось платье, потом его аккуратно клали на диван и накрывали прозрачной хренью, потом надо было поздно лечь, чтобы поздно встать, чтобы выспаться и быть в форме в новогоднюю ночь.

Первые два этапа (поздно лечь и поздно встать) Лена проходила с блеском, но подъем был всегда чем-нибудь омрачен.

Например, именно этой ночью я очень сильно во сне дышал, забирая весь кислород в спальне и не оставляя бедной девочке ничегошеньки. Ей пришлось в пять утра вставать и открывать окно пошире из-за созданной мною (естественно, нарочно) духоты, и поэтому она замерзала всю оставшуюся ночь и утро, а я даже не пошевелился, негодяй.

Платье, отложенное и выглаженное еще вчера, сегодня уже никуда не годилось. И надо было, конечно, вместо этого говна брать тот смокинг Тьерри Мюглера с голой спиной от шеи и до… «В общем, надо бежать в магазин, если смокинг еще там, а время уже три часа дня, и, естественно, теперь я везде опоздаю и могу, если ты еще так будешь закатывать глаза, остаться дома, смотреть телевизор одна в новогоднюю ночь как дура…»

Потом еще были: парикмахер-козел и урод-стилист, «мне идет или не идет, какие часы и серьги», трехчасовой разговор с подругой, у которой муж такой же мерзавец, как и у Иры, выбор вечерней сумочки, бокал шампанского дома, оторванная откуда-то пуговица, которую надо срочно пришить, и еще тысяча всяких разных вещей.

Без пятнадцати двенадцать, с учетом того, что нам надо было ехать хотя бы двадцать минут, я брал в охапку шубу, сумку и перчатки и выбрасывал всю эту кучу на лестницу. После этого вызывался лифт. Лена обычно докрашивалась в машине…

Но тот случай в Париже перекрывал все.

В двенадцать дня у меня была назначена очень важная встреча в банке «BNP» около площади Звезды, на avenue Mac Mahon. В сложной французской экономической ситуации (а когда она там была простая) вырисовывался очень большой контракт. По согласованию со второй стороной я должен был брать восемь субподрядчиков, и банк полностью финансировал операцию под гарантию серьезного клиента. Собственно, банк мне его и нашел.

С утра все пошло наперекосяк. Лена собирала чемоданистую сумку, так как ее самолет улетал в 16:00. Ей надо было съездить на пару дней в Берлин по личным делам. Было решено, что она поедет со мной на встречу, подождет в машине, а потом я отвезу ее в аэропорт. Любимая с раннего утра упаковывала вещи сама, и я ее не трогал. Я переворачивал всю квартиру в поисках контракта, который стороны должны были подписать через час с небольшим. Когда я разобрал спальню, гостиную и кухню на молекулы, у меня повисли руки. До встречи оставалось двадцать минут. На глазах были слезы злости и бессилия. Все три экземпляра исчезли. Растворились. Улетели. Утонули. Съелись. Сгорели. Сжевались. Все тридцать страниц. Три раза по десять. Тоненькая папка.

Лена приподняла сумку, чтобы понять ее тяжесть, и тихонько крякнула. Я сидел убитый в кресле и молча наблюдал за происходящим. Котик открыла молнию, достала огромную охапку глянцевых журналов «на дорогу» и разделила ее на две части. Одна куча, поменьше, ушла обратно в сумку, большая шмякнулась на стол.

Неожиданно из торчащей в сумке головы раздался знакомый, слегка придушенный нижним бельем голос:

– Вот, нашла твои бумажки, держи! Они попали ко мне в «Vogue». Что бы ты без меня делал? А я чувствовала, что какая-то тяжесть тут не моя. А это, оказывается, ты мне туда напихал бумаг.

Выяснять отношения и доказывать, что еще вчера вечером все три экземпляра мирно лежали на журнальном столике (правда, сверху идиотских глянцев) и никому не мешали, было некогда. Я остервенело схватил сумку и выскочил из квартиры. Ленка бежала за мной с криком «А где мой паспорт?».

Но меня это мало волновало.

Через несколько минут мы влетели в машину, и в тот же миг часы на ближайшей церкви пробили полдень.

Май в Париже безумно красив. Город становится розовый и какой-то зовущий. Было тепло и уютно. Ярко, солнечно и влюбленно.

Мне было тридцать три, и это была моя первая серьезная новая машина, которую я купил за два дня до этого. С приглушенным шуршанием куда-то за наши головы отъехала крыша пятисотого «Мерседеса». Кожа и дерево в салоне источали непередаваемый аромат шарма новой буржуазии. Ленка надела темные очки и подставила мордаху весенним лучам.

Через пять минут на узкой парижской улице около avenue Foch мы уперлись во французскую мусоровозку. Два абсолютно равнодушных к моим истерическим гудкам ближневосточных парубка посмотрели сначала на Лену, кажется, обсудили между собой, что бы они с ней сделали на досуге в своем любимом кишлаке, потом посмотрели на мой арийский вид и тоже обсудили мое будущее в этом же дружелюбном (для подобных мне личностей) месте и продолжали двигаться не спеша, но методично. Звонить в банк было некогда и неоткуда. Мобильные еще не существовали.

Смугло-кривожопый дегенерат в зеленом комбинезоне рассыпал мусорный бак по середине проезжей части, и оба работника муниципалитета уставились на лежащее на асфальте содержимое, почесываясь и что-то обсуждая.

Я начал кусать руль.

Еще минут через пять оживленной дискуссии на нефранцузском языке ребята решили, что на avenue Foch так будет красивей, оставили все как есть и поехали дальше.

Подъезжая к банку, я давал Леночке последние инструкции:

– Сиди в машине и слушай музыку. Если понадобится закрыть крышу, нажмешь на эту кнопку. Поняла?

– Поняла, – ответила красотка, не убирая головы от солнечных лучей парижской весны.

В 12:45 я вошел в финансовое логово.

Секретарша посадила меня на диванчик, вручила стакан воды и сообщила, что господин Пелесье пока занят, но должен освободиться через полчаса. Клиента нигде не было видно.

«Ну и хорошо! – подумал я. – Сам наверняка опаздывает».

Легкое беспокойство прошло через мою бабочку, когда пейзаж в окне за пару минут полностью изменился. Как это часто бывает, майское солнце резко сменилось сплошной чернотой, и дом напротив банковских окон мгновенно потерялся в страшном водопаде теплого дождя.

«Все будет в порядке. – успокаивал я сам себя. – Я четыре раза показал Лене, как закрывается крыша. Четыре. Даже собака бы запомнила, а не то что Лена».

Как и было обещано, господин Пелесье вышел ровно через тридцать минут.

– А месье Кассель ушел. Он подождал пятнадцать минут. Сказал, что ему много лет, и он к такому обращению не привык. И работать с вами не будет. Впрочем, как и наш банк. Я сожалею, месье. Всего хорошего.

Пробормотав какую-то ахинею, я спустился вниз.

На улице я увидел следующую картину.

Дождь заканчивался, и солнце почти вернулось туда, где было полчаса назад. В машине под открытым зонтиком сидела нахохлившаяся Ленка.

Я открыл дверцу, и мне стало плохо.

Толстенный велюр шикарных ковриков превратился в тряпку, которой орудовала тетя Маша – уборщица у нас в начальной школе.

Кожаные сиденья обиделись на проливной дождь и сиротливо кукожились сами по себе. Педалей было не очень видно за толстым слоем воды, а на сиденье водителя сиротливо плавал занесенный ветром чей-то окурок.

– Я нажимала, нажимала! Вот! Вот! Жму. Видишь, жму! – кричала Лена, тыкая в кнопку. – Что ты от меня хочешь?! Жму, видишь, жму!

Не говоря ни слова, я чуть-чуть повернул ключ в зажигании, нажал злополучную кнопку, и абсолютно сухая крыша поехала вверх, как родная.

Остановив движение на ходу, я загнал механический брезент обратно в ее отсек и начал молча убирать машину.

Лена продолжала причитать со свойственным ей надрывом.

– Ты мне ничего не сказал! Откуда я знала, что надо еще что-то поворачивать? Ты нарочно ничего не сказал. Ты хотел меня выставить полной дурой. Выставил! Теперь упокоился?! Теперь все в порядке? Теперь ты доволен?

Я молчал. Я не сказал ни одного слова. Ангел. Я – ангел. Впрочем, это известно всем. Просто выдался не мой день, его надо было переварить, а это было трудно. В тридцать три года, когда начинаешь свой бизнес, – это еще трудно…

Наконец я сел в машину, мгновенно промочив насквозь зад штанов и спину пиджака, завел мотор, и мы выехали со стоянки. Я продолжал молчать. А что, собственно, я должен был кому-то говорить? И зачем?

Теперь мы молчали оба. Лена дулась и сопела.

Мы выехали на шикарные Елисейские Поля. Снова вовсю светило солнце. Люди улыбались, посматривая на нас и на машину. Мы были красивой парой.

В смысле, я с Ленкой, а не я с «Мерседесом». Париж снова жил, любил и куда-то бежал. Я продолжал молчать. С момента выхода из банка из меня не вышло ни одного слова. Во мне все кипело и ненавидело. Я душил с утра покусанный руль кабриолета и точно знал, что если я прибью сейчас эту длинноногую скотину, то присяжные меня оправдают. Единогласно. Говорить не было сил. Видения агонизирующего, но до деталей знакомого тела затмевали движение машин около avenue George V. Я продолжал молчать и только скрипел глазами.

И тут, посередине Полей, в центре Пятой республики, в мае месяце, распугивая прохожих и полицейских, раздался душераздирающий крик на русском языке не очень русской Лены Штейнбок прямо в лицо уже двадцать минут глухонемому мне:

– ПЕРЕСТАНЬ НА МЕНЯ КРИЧАТЬ!!! УГОМОНИСЬ!!! СЛЫШИШЬ?!!!!

Это было очень смешно и неожиданно. Я остановил машину и все ей простил. Потому что, когда любишь, все прощаешь. И по-другому не бывает.

Мы очень близкие друзья. Ленка часто бывает в Москве и всегда говорит, вспоминая прожитые вместе годы:

– Конечно, у тебя после меня много чего было. И твоя жена просто создана для тебя. Она идеал. И вы любите друг друга. Но никто в жизни не доводил тебя так, как я! И убить-то ты хотел только меня, любимый!

И с гордостью улыбается. Может быть, в этом и есть женское счастье?..

Пусть позовут в Думу на обсуждение закона, я им много еще чего могу рассказать…

Большой специалист, знаете ли…

А Ленка как была романтиком, так и осталась: «Никто, кроме меня, не доводил…»

Наивная…

Новогодний сюрприз

Это был большой и шикарный дом, в котором по-дружески разместились всего двенадцать квартир. Все соседи хорошо знали друг друга, но сталкивались чаще на тусовках и отдыхе, чем в лифте, спортивном зале, бильярдной или общей гостиной. Только во дворе люди интенсивно общались: горничные и няни, выгуливая декоративных собак и детей, убирали за собой какашки, промывая хозяевам кости. Все квартиры были двухэтажные и очень большие. Лишь на втором уровне в паре квартир по триста метров ютились два нищеброда.

Я часто посещал этот улей миллиардеров, потому что, за исключением охраны и консьержа, все остальные обитатели окон на Москву-реку были так или иначе моими клиентами. Настоящими или будущими.

Коричневые лаковые двери обычно мягко вталкивали меня в небольшую прихожую величиной со среднюю бирюлевскую двушку, герметично отсекая один мир от другого совершенно бесшумно, но с легким буржуазным нажимом.

В доме был некий свой гламурный стиль. Во-первых, на дверях не было номеров квартир. И действительно, зачем? И так все было понятно. А во-вторых, обыденный отечественный первый этаж сменил фамилию на «L» – lobby. То ли местный ЖЭК уважал блюдо грузинской кухни «лобио» и назвал первый этаж в его честь, то ли местные ребята любили чего-то или кого-то лоббировать и таким образом на организационном собрании жильцов решили увековечить это действо? Подробности сего выдающегося решения прошли мимо меня. Латинская буква «L» прочно укрепилась на первом русском этаже и прекрасно себя там чувствовала.

…Милым московским декабрьским вечером мы с женой и родными малявками были приглашены в одну из квартир этого замечательного дома, чтобы отметить приближающийся Новый год, уходящую Хануку, католическое Рождество, а также скорый и, главное, скромный отъезд на Барбадос, Куршевель и наш любимый Пхукет. Четыре семьи, девять детей, четыре вторых брака, два третьих, два первых.

Дети орали (особенно не наши) так, что можно было сойти с ума. Наличие подарков под елкой усилило впечатление от сумасшедшего дома во время бунта. К смеху и визгу прибавился чей-то рев. Потом еще чей-то. Выяснилось, что первый принадлежал мальчику, которому вместо паровоза досталась вульгарная машина. А второй принадлежал старушке-няне, которая в прямом смысле слова получила волшебным светящимся мечом по мозгам и в связи с этим вылила себе на пергаментные сиськи горячий чай.

Лица мужчин, которым хотелось поговорить о бизнесе, политике и увлечениях, начали принимать серый оттенок, переходящий в пунцовый. В зависимости от костюма. Ко всеобщей радости, квартира хозяев была двухэтажной. На первом этаже располагались: прихожая с серебристой елью, кабинет хозяина с искусственной елочкой, огромная гостиная с большой елкой, две спальни для гостей с маленькими елками и, наконец, ванная, туалеты и душевые без елок. Выше по красивой лестнице, то есть над нами и одновременно под крышей дома, находилась еще одна коллекция елок, которая располагалась в большой «женской» гостиной, главной спальне, в детских, в кабинете супруги, на кухне, на террасе и в коридоре. Гардеробные, туалеты и ванные без нарядных елок выглядели обворованным Лувром.

Видя, что дети и женские разговоры начинают капать тихонько на мозг сильной половине, хозяйка дома с милой улыбкой пригласила всех малышей, их мам и нянь подняться наверх, оставив мужьям сигары, умные беседы и покой. Уходя по мини-потемкинской лестнице на второй этаж, моя любимая шепнула мне, что девочки заказали детям живой новогодний сюрприз, и чтобы мы, сюрприз запустив внутрь, вместе поднялись наверх. Там ожидается вторая серия подарков детворе и мужьям. Охрану и консьержа предупредили.

Минут через десять после вознесения группы под облака, восстановления тишины и покоя, сквозь дым сигар и уют кресел просочился телефонный звонок самому хозяину двухэтажного закутка. Звонил сосед, который после отъезда его супруги на рождественские каникулы к детям в Лондон снова стал одиноким и неженатым альфа-самцом. На две тяжелые для любого мужчины недели.

Сосед приглашал «на посидеть и подурачиться», а также попробовать хорошего вина из его коллекции. Петя ответил ему, что «своих хороших вин до хера», но, может быть, потом заглянем. На том и порешили.

Так как люди собрались довольно интеллигентные, то вульгарная беседа, которую мы начали с Игорем о том, что было бы в России, если бы не было революции и виноваты ли в этом евреи, никак общество не увлекала, и постепенно все перешли на последние светские сплетни об известных бабах и их романах.

И вот именно в тот момент, когда Петя откупоривал очередную Château Talbot конца семидесятых, в дверь позвонили.

Все, кроме меня, были заняты чем-то серьезным. Про хозяина нефтяных угодий я уже сказал. Володя, банковский служащий в своем собственном банке, смотрел по телевизору лучшие голы и футбольные моменты уходящего года, и оторвать его от этого высокоинтеллектуального занятия было невозможно. Правда, вперемешку с комментариями типа «ща этот козел промажет», он еще одновременно разговаривал с нами. Очень богатый высокопоставленный чиновник Игорь читал мой последний рассказ в Tatler и время от времени хрюкал от смеха, цитируя отдельные куски.

Что же касается меня, то я разглядывал корешки многочисленных дорогих изданий, подобранных на красивых полках по цвету и размеру. Короче говоря, я был «самый без дела» и по просьбе хозяина пошел открывать дверь в прихожую.

Замки были очень простыми, что с такой охраной на входе вполне понятно. Я щелкнул два раза ключом и застыл, как фигура в последней сцене бессмертного «Ревизора».

Передо мной стояла Снегурочка. Живой новогодний сюрприз, о котором говорили девочки, был на редкость удивительным.

Довольно красивая высокая блонда из одежды на себе имела (начинаю сверху) кокошник голубого цвета со стилизованным снежком из ваты по периметру головного убора, лифчик белого цвета, который скорее поддерживал разумного объема Снегурочкину грудь, нежели прятал содержимое, пояс с резинками и чулками, естественно, тоже белого цвета с небольшой серебристой снежинкой на …, ну, в общем, понятно где, чулки, о которых я уже говорил, затем туфли на высоких каблуках и… и все.

Девушка посмотрела на мой синий костюм, белую рубашку, шейный платок и сразу поняла, с кем имеет дело.

– Привет, ты батлер? Я тут на лестнице переоделась, могу сумку оставить? Там еще какой-то здоровый мешок лежит около вашей двери. Я думаю, в таком доме не сопрут? Или как раз в таком доме и сопрут? На всякий случай паспорт и деньги у меня собой. Тебя как зовут, дядя? Меня Настя. А куда проходить? Где ребята? Или там один хозяин? Там их сколько? Ку-ку? Ты чего обледенел? Вернись к маме, мальчик! «Мы его теряем» – сериал про больницу смотрел?

Через пару секунд я все-таки вышел из нравственной комы и начал что-то соображать. Итак, девочки действительно говорили, что будет живой новогодний сюрприз. Так как охрана была предупреждена, то понятно, что Снегурка сюда прошла безболезненно, сказав, что она по вызову. Перед дверью переоделась? Так любимая и говорила, что это будет неожиданность! Однако вести ее в таком виде наверх, до выяснения всех обстоятельств дела и тела, было как-то странно и преждевременно. Или дождаться Деда Мороза? Но если его, так сказать, внучка пришла в таком виде, в чем же к детворе заявится дедуля?! А вдруг дедушку они подобрали из афрорусских? Чтобы, ну как это выразиться, шутка-сюрприз была поувесистей? А вдруг это девчонки нам такой сюрприз приготовили? А мужика с бородой наверх? А что в такой ситуации должен сказать вышколенный батлер? «Позвольте ваше манто?» Так его нет. Интересно, если я с невозмутимым лицом произнесу: «Позвольте ваш лифчик?» – это будет по этикету?

– Прошу вас, проходите, вас с нетерпением ждут гости и хозяин. Следуйте за мной.

Наше появление в гостиной не осталось незамеченным. Такое впечатление, что даже сигарный дым куда-то исчез. Кроме этого загадочного явления, одновременно из бутылки с характерным звуком выскочила пробка, упал на пол глянцевый журнал, а из телевизора голос диктора очень вовремя крикнул: «И тут Дзюба прямо загнал его в образовавшуюся дырку!»

Анастасия, очевидно привыкшая к производимому ею эффекту, мгновенно достала из небольшой, стилизованной под Снегурячий образ, сумочки телефон и маленький динамик, из которого так же быстро полилась музыка. Затем Настюшка налила себе полный стакан вискаря и что-то замурлыкала. Дальше началось такое, о чем публика на верхнем этаже даже не подозревала. Из до этого весьма скромной одежды поразительной прихожанки на Анастасии через короткое время осталось самое необходимое: туфли и кокошник. Девушка довольно мастерски управляла своими частями тела, обтирая застывшие в офигении статуи Игоря, Володи и Петра. Когда очередь дошла до хозяина дома, то Петя, не выпуская открытую бутылку и штопор с нанизанной пробкой из рук, не глядя на меня, внятным шепотом, исходящим откуда-то оттуда, сказал: «Саня, будь другом. Постой на атасе».

Однако в это время в прихожей раздался еще один звонок.

Уже привыкнув к своему амплуа, я уверенно пошел открывать дверь.

На пороге стоял толстый мужик, одетый синим Дедом Морозом. В руках он держал здоровенный и по виду очень увесистый мешок красного цвета.

– Здрасте, я по вызову, – просипел Дед Мороз, слегка обдавая меня серьезным перегаром.

– Вы сегодня не первый здесь по вызову, – ответил еврейский батлер. И добавил. – Входите. Кажется, вас тоже ждут.

Когда человек с мешком увидел происходящее в гостиной, он почему-то тоже слегка застыл, облокотившись о стену с малыми голландцами, и только рукой в синей варежке чуть сдвинул с головы ватно-меховую шапку.

– Жарко у вас здесь, – наконец выдавил из себя дедуля, неотрывно уставившись на незнакомую внучку в интересном виде и заметно покрываясь испариной.

– Раздевайтесь, – предложил я, оставаясь в своем уже привычном образе.

Потный Морозильник быстро скинул варежки и начал развязывать свой синий кушак. Но в этот момент внучечка привстала с колен и повернулась к «близкому родственнику» с недовольной мимикой лица в блестках:

– А это что за ряженая чувырла? – неожиданно спросила до этого момента уже довольно долго молчащая в силу некоторых обстоятельств Снегурочка. – Мы так не договаривались!

– Да спровадьте уже этого мудака наверх к детям! – заорали в унисон Игорь и Володя. – Принес подарки – иди работай, пидорас горбатый!

Третий звонок в дверь пробил меня на истерический хохот.

– Привет, Андреич! – начал, не заходя в квартиру, разговор одинокий сосед Миша. – Я тут по поводу вызова.

– Это понятно. Могли бы не говорить. Здесь все сегодня по вызову. Других нет.

– У меня тут такая история странная произошла. Мне нашли хорошую стриптизершу, и я вас всех пригласил через Петьку. Позвонил охране вниз, сказал, чтоб ее ко мне пропустили. А она по дороге наверх куда-то растворилась. Исчезла. Это какая-то мистика. Охрана говорит, что она никуда из дома не выходила.

– Прошу вас, войдите. В гостиной хозяин, господин Петька, безусловно, вам все объяснит.

– К вам Михуил, Петр Алексеевич! – объявил я, как и положено в таких случаях.

Увидев, что вытворяет на чужом ковре его стриптизерша, Миша даже, по-моему, где-то приревновал незнакомку и сначала слегка стушевался.

В разгар событий сверху закричали жены: «Ребята, идите сюда! Здесь Дедушка Мороз принес для вас подарки!»

Довольный услышанным, Михаил быстро увел уже хорошо поддатую Снегурочку к себе, а мы поднялись наверх в ребячий писк и шум.

Потому что семья у настоящих мужчин должна быть на первом месте.

Однако история детского корпоратива на этом не закончилась.

Утром меня разбудила любимая.

– Послушай, Саша. У Наташи дома после вчерашнего праздника началась какая-то мистика. Ты помнишь Деда Мороза? Кстати, тебе новая бабочка понравилась? Так вот, ему оставили мешок с подарками для вас и для детей перед дверью. Когда он поднялся наверх, он, понятное дело, стал из мешка доставать подарки. Никто не обратил внимания на небольшую сумку, которую этот придурок отложил в сторону. Сегодня горничная, занимаясь уборкой, нашла эту сумку. Они с Наташей ее открыли. Как ты думаешь, что там было? Даже не думай, не угадаешь: теплые, слегка ношеные колготки, джинсы, куртка, свитер, вязаные варежки и шапочка. И еще старые угги. Ты что-нибудь понимаешь? Он что, больной, этот придурок? Или пьяный был? Я вот сразу поняла, что он поднялся к нам какой-то не в себе.

Я задумался. То, что дедуля был немного с приветом, – это было понятно. Скорее всего, события разворачивались следующим образом. Парень с бородой подошел к двери и увидел мешок и Снегурочкину сумку. Так как алкоголь от предыдущих поздравлений уже гулял по морозному телу в синем кафтане, Дедуля пришел к заключению, что сумка – часть подарков и положил ее в мешок.

Будучи уверенным, что именно так развивались события, я решил, что несчастная девушка ищет или будет искать по всей лестнице свои пожитки именно в том виде, в котором она к нам зашла… Пришлось срочно звонить Михаилу.

Миша ответил спящим мычанием на двадцатый звонок и, слегка посапывая в трубку, молча меня слушал. Еще немного подышав, довольно сипловатым фальцетом он наконец задал мне фундаментальный вопрос:

– Андреич, который сейчас час?

– Десять. Не подумай, что вечера, – ответил я.

– Странно… – отозвался Михуил. – Я точно знаю, что она ушла от меня в три утра… Мне обычно в это время жена звонит из Лондона. Проверить, как я и один ли в кровати.

Через полчаса он перезвонил уже очень взволнованным и бодрым голосом:

– Послушай! Я только что разговаривал с охраной. Она из дома не выходила! Это мистика. Вчера тоже все складывалось не так. Она к вам попала потому, что перепутала лифты и вошла в кабину для обслуживающего персонала, у которого нет этой идиотской буквы «L». Поэтому и произошла такая ерунда в этажах. Но где же эта дура теперь? Служба безопасности опять обыскивает весь дом и не может найти.

В конечном итоге Настя так и не нашлась, но ее судьба мало кого беспокоила, если бы не елка в магазине Cartier несколько лет спустя…

…Мы стояли с шампанским и пирожками, с удовольствием наблюдая за очаровательными разодетыми детишками. Они с визгом лазали по разным ребячьим аттракционам, устроенными знаменитой фирмой. Неожиданно Петр обратился к моему уху и тихо сказал:

– Посмотри на ту телку в меховой накидке и бриллиантах, вон на ту, с плачущим малышом на руках. Это случайно не наша Снегурочка? Помнишь?

И уже громче добавил:

– Ребята, кто эта дама с мальчиком на руках?

Нам подсказали, что это Жанна, новая жена одного известного немного шизанутого банкира.

– Мне кажется, это не она, – ответил я. – Хотя очень похожа. Есть только один способ проверить…

– Ты с ума сошел? Здесь? Ты будешь здесь проверять? Это она, я точно ее помню.

– Не знаю, о чем ты, а я предлагаю просто примерить на нее кокошник Снегурочки.

Дождавшись момента, когда муж отошел с успокоившимся малышом куда-то вглубь детских развлечений, мы приблизились к даме в бриллиантах вплотную.

– А тебе костюм Снегурочки очень идет, – сказал, улыбаясь, Петр. – Давай примерим какой-нибудь кокошник, а я буду Дедом Морозом. Ты такая обаятельная…

Ответ был совершенно непредсказуемым.

– Кукушку свою морщинистую не отморозь, примеряя, Дед Мороз хренов.

Мы тут же отошли в сторону, как будто ничего не слышали. Видно, действительно ошиблись. Но как она была похожа на Настю! Мистика.

Дома спали все

Дома спали все: любимые коллекции, любимая дочь, любимая горничная, любимая собака и просто любимая. Я тихо поставил портфель, снял с ноги один замшевый Hermes, и в это время зазвонил телефон.

«Это что такое?..» – подумал я, направляясь в гостиную.

– Слушаю вас.

– Александр Андреевич, это я. Вы спите?

Вот это я обожаю: Кто «я»? Что «я»? Как будто Александр Андреевич – ходячий распознаватель голосов с ником «Google hrenov». И вопрос про сон, конечно, в два часа ночи в жилу. А если б я действительно спал?

Перед важной беседой, как и положено, я снял брюки и включил телевизор. На большом экране шел акт. И совершенно не балетный, хотя очень серьезный и глубокий. «Интересно, кто в семье смотрит эту чушню, пока меня нет дома? Неужели Джессика?» Йоркшириха хмуро отреагировала на инсинуацию, повернулась ко мне спиной и безапелляционно поджала хвост. Я откинулся на мягкую спинку дивана и ночным, слегка таинственным шепотом разбуженного гения ответил:

– Нет, что вы. Всего лишь два часа ночи, кто же спит в такое время? О чем вы? Я сижу в гостиной, на диване, без штанов, в шелковых трусах, но в туфлях, пиджаке и бабочке, и смотрю порнуху. Ответил? А вы, простите, кто?

В трубке поперхнулись от смеха.

– Да… С юмором у вас все в порядке. Это все знают. Я ваш знакомый по гольф-клубу. Виктор Николаевич. Витя. Помните? Я все понимаю, что разбудил. И перед супругой, которую тоже наверняка разбудил, лично извинюсь, с подарком… Прошу прощения еще раз. Мне очень нужно с вами увидеться. Срочно. Умоляю. Двойной тариф. Тройной. Четверной? Просто беда. Большая мужская беда. Не бросайте меня, прошу вас!

– Ну что вы. Есть такая профессия – людей защищать. Я весь внимание.

– Спасибо, спасибо вам. Господи! Воздастся вам за доброту вашу. Мне без вас – абзац, Александр Андреевич, и даже может быть полный пипец. Полный, насыщенный и, скорее всего, окончательный. Помогите. Ради всех святых!.. Или как это у вас, евреев, говорится: Моисеем, Богом прошу?

– Просите Михаилом Маратовичем, Борисом Абрамовичем или Романом Аркадьевичем… Больше поможет. Так в чем дело?

Виктор начал говорить.

История была курьезна, но довольно банальна.

Высокопоставленный чиновник несколько лет назад от страха или в виде предосторожности развелся, все переписав на жену. Все. Четыре элитные квартиры, дачу на Рублевке и в Кап-Ферра, машины, счета в банках Швейцарии, Австрии и Монако. И даже мотоцикл на букву «Х» (надо полагать, «Харлей») с маломерной шестидесятиметровой яхтой. Теперь, согласно подаваемой раз в год куда надо декларации, Виктор Николаевич получал столько, что любая нормальная женщина от него бы ушла в день зарплаты честного труженика. Преданные хозяину домашние тараканы, если б они были, пожили бы еще неделю, доедая крошки за женой и мышами. А потом тоже бы бросили бедолагу, перейдя вслед за супругой к соседу по Барвихе, оставив на память Витьку изначальную супружескую квартиру – двушку в черте оседлости для «поц-меньшинств», не берущих взятки.

Закончив перепись активов с нелегальной стороны на полулегальную, герой возглавил некий государственный антикоррупционный комитет и опять стал неплохо зарабатывать в борьбе за правое дело левыми методами.

В этой жизни все было прекрасно, как в «Шопениане» Большого театра: чисто, красиво и предсказуемо. Кроме одного компонента – жены Зины, на которую было все записано.

Супруга считала, что ее муж – самый красивый, умный, сексапильный альфа-самец, Бандерас для бедных в расцвете сил, и поэтому на него постоянно вешаются все женщины мира. От Карлы Бруни до уборщиц в министерстве. Она ревновала и могла из ревности убить.

Что правда, то правда, и друг-гольфист действительно пользовался большой популярностью у красивых девушек, особенно в саунах, командировках и на охоте. Тете Карле Бруни в этой когорте места не нашлось. Тут были дамы поинтересней и помоложе.

«Dans chaque malheur cherchez la femme…» «В каждом несчастье ищите женщину» – говорят французы, и они правы. Виктор Николаевич на приеме у зубного врача влюбился в ассистентку дантиста. Любовь – это очень светлое чувство, особенно когда оно в белом халате, с большими голубыми глазами и утяжеленным бюстом. Танюша очень мягко отсасывала Виктору Николаевичу на каждом приеме слюну изо рта специальным устройством во время лечения многочисленных чиновничьих кариесов и этим сразу заслужила расположение пациента. Борец с коррупцией был ранен в самое сердце. Таня взвалила на себя тело раненного в тяжелом любовном бою комбрига и понесла к себе домой на лечение по уже освоенному методу.

Сегодня вечером он приехал к своей ненаглядной, выпил чашечку чая с рюмочкой шартреза и прилег отдохнуть от государевых дел, не обратив внимания на маленького Эрота, наблюдавшего за влюбленными, очевидно, со шкафа и… заснул в объятиях гризетки с большими сиськами.

Влюбленные открыли глаза без пятнадцати два. На телефоне было шестьдесят четыре звонка, и нетрудно догадаться, кто звонил. Ударник капиталистического труда метался от бессилия из угла в угол, надевая штаны, а работница стоматологии сидела, не шевелясь, в преддверии кровавых разборок у любимого дома, плохо скрывая улыбку на лице от результатов лотереи жизни и удачно вытянутого в ней счастливого минета.

Всю эту захватывающую историю я слушал уже напротив коллеги-гольфиста, сидя в кафе «Пушкин» и поглощая вкуснейший шоколад. Несчастный чиновник пил то воду, то виски.

– А что я могу сделать для вас в три часа ночи? Утешить?

Телефон продолжал светиться и дребезжать.

– Вот какая мысль у меня мелькнула, Александр Андреевич. Я скажу жене, что был на допросе вместе с вами. Ну а вы поедете со мной домой, мы расскажем, как допрашивали, заверим, что все хорошо, но могут еще пару раз вызвать, без предупреждения… Ночью. И все такое. Вы вашим потрясающим голосом все обставите как надо. Кроме того, она – ваша фанатка: «Татлер», все дела. Пожалуйста! А то… Мало того, что останусь на улице, так она еще способна на все… Умоляю.

– Ну хорошо, тогда уже ответьте ей. – Я показал рукой на телефон. – Скажите, что зашли выпить со мной в «Пушкин», снять стресс, и что мы скоро будем.

– А почему в «Пушкин»?

– Потому что мы в «Пушкине».

– Да, действительно. Я как-то об этом не подумал.

Чиновник собрался с силами и вышел из зала позвонить. Разговор был недолгим.

– Вроде все нормально. Заедем вместе. Дальше будет ваша партия. Очень надеюсь на вас. Ведь вы сможете?

– Так. Давайте по порядку. Когда вы разговаривали с вашей женой последний раз?

– Только что.

«…Да откуда же такие кретины берутся?»

– А до этого?

– Около семи. Я выходил с работы. И сказал ей, что, наверное, ненадолго заеду к самому с отчетом.

– А зачем вам тогда я с этим идиотским допросом?

– А по радио всем сказали, что Он сегодня на Сахалине… И в новостях обязательно покажут. Помогите, пожалуйста…

– Ночные допросы запрещены. Ну, скажем, она не знает. А кто вам ближе для допроса: МВД или Следственный комитет? И о чем? Она у вас любопытная?

– МВД, наверное, и она не очень любопытная. Я не знаю. Помогите…

– Если допрос в МВД был, то, может быть, вам немного зубов повыбивать для алиби? А на работе вы можете сослаться на жену… Можем попросить Игорька. Это мой водитель. На все руки и ноги мастер. Дадим ему тысяч пять рублей за услуги. Хотя, может, за удовольствие отфигачит и без денег. Он чиновников любит.

– Нет, спасибо. Как-нибудь в другой раз. А в ФСБ тоже бьют на допросе?

– Ну вообще-то, в нашей стране, если попросить, отпи*дить могут где угодно, хоть в детском саду или планетарии.

– Понятно…

Мы еще некоторое время пообсуждали логистику «допроса» и в результате пришли к следующей легенде.

…Вечером, засидевшись за отчетом (что практически правда), Виктор собрался ехать с докладом (держимся первоначальной версии), но в проходной его ждали два опричника в штатском с отзывчивыми неприятными лицами (все должно быть реалистично), которым отказать в просьбе проехать туда, куда надо, было трудно. Виктор позвонил мне (ведь действительно позвонил), и я, конечно, не смог отказать товарищу (есть такая профессия… см. выше), на то он и товарищ, чтобы когда-нибудь стать клиентом…

Мы встретились в Следственном комитете на улице Радио (кто не знает это милое место?)… и началось… (тут мне надо будет сделать паузу, вздохнуть, чуть откинуть голову и прикрыть глаза). О чем был допрос – рассказывать нельзя (дали подписку о неразглашении). Первоначальная версия мужа о том, что дома микрофоны, и поэтому говорить, о чем шла речь, невозможно, была мной отвергнута как несостоятельная. Супруга могла вывести на улицу собаку с мужем на поводке, и там пришлось бы колоться. А так – надо отодвинуть левой рукой Александра Андреевича в сторону и сказать: «Родная! Не могу. Это для твоей же безопасности. Но я надеюсь, что все будет хорошо». Повторять на бис до потери пульса (в отсутствие адвоката, а также когда некого будет отодвигать – принимать позу Наполеона на броневике). К утру надо чуть сломаться (под гестаповским напором еще никто долго не молчал) и сказать, что речь идет «страшно сказать о ком (поэтому говорить нельзя), но о футбольной команде “Терек” – ни слова!»

Мы повторили версию четыре раза и поехали по ночной Москве на Рублевку.

…В сумке у гольфистов четырнадцать клюшек. Тринадцать – для ударов по мячу в отрыве от земли: на дальность, точность и высоту, и только одна клюшка для того, чтобы закатывать шарик в лунку. Она самая тяжелая в наборе. У нее обычно литая головка с часто вытянутой формой и с укороченной (относительно других клюшек) длиной ручки. Клюшка называется патер, и даже незнакомый с гольфом человек сразу отличит ее в любом наборе…

Сказать, что на нас нашел ступор, когда мы зашли в гостиную, – это значит ничего не сказать.

На толстом китайском ковре в высоких кожаных сапогах стояла Зинаида Федоровна. Мало того, что она была топлес, она была еще и «низлес», то есть абсолютно голая, если не считать красивых черных ботфортов. Ее тело было явно обстругано многолетним пилатесом и выглядело вполне прилично. Темно-рыжие волосы падали на плечи, приветствуя сносную сорокалетнюю грудь и бриллиантовый крест между ними, сдерживающий развал-схождение. Опытный взгляд адвоката определил, что Зина не красится и за собой тщательно следит. В другой ситуации надо было бы сделать комплимент, но я подумал, что такая возможность может представиться и позже, а сейчас не время, и тактично промолчал. Что действительно повергло меня в шок, так это клюшка-патер, которую Зина держала в руках, как автомат Калашникова. К патеру обычно требовались гольф-ботинки с шипами, но никак не сапоги на высоких каблуках… Все остальное я мог принять за великосветское гостеприимство. Но это…

Как я уже сказал, мы с Виктором застыли в шоке. Я с трудом выдавил из себя идиотское «здрасте», но на большее был явно не способен.

Какое-то время продолжалось неловкое молчание. Взгляд хозяйки дома чем-то напоминал луч «гиперболоида инженера Гарина», но более злой и нервный.

– Наверное, так тебя встречают у себя дома твои проститутки? – разрушил тишину загородного особняка голос из ботфортов, и Зинаида сделала неожиданный шаг вперед.

Это ничего, что размах клюшки пошел по укороченной амплитуде. Снизу вверх, острым концом. Тяжелым патером. Прямо в Витины чиновничьи гениталии. Удар был сильным и точным (спасибо пилатесу). Даже мне стало почему-то больно и где-то неуютно.

Витя как-то не по-человечески хрюкнул и сложился на толстом ковре в треть от прежней длины.

– …Ааааандреич, ссссвободен… – услышал я откуда-то снизу.

Светало… Мне показалось, что в настоящий момент я буду полезней у себя дома, чем в антикоррупционной гостиной.

Из набора прощаний «Будьте здоровы», «Удачи всем», «Спокойной вам ночи» и некоторых других я выбрал более подходящее для адвоката «До скорого» и через полчаса заходил второй раз за ночь в спящую квартиру на Арбате.

– Где ты был? – не открывая глаз, прошуршала любимая.

– На допросе.

– Ну у тебя и работа… – услышал я засыпающую голову в высохшем креме и нырнул под одеяло.

И действительно, работа у меня непростая.

А еще через пару дней я узнал, что в ту злополучную ночь, пока мы вынашивали стратегический план в кафе «Пушкин», медработник с грудью позвонил Зинаиде Федоровне и сказал, что они любят друг друга, что у них только что был потрясающий «секстант», и что «Змей Горыныч» с Рублевки не должен препятствовать счастью молодых.

Скоро в Москве начинается гольф-сезон. Если Витя не перейдет в паралимпийскую сборную для игроков с ампутированными членами, то мы увидимся на полях страны. В Нахабино или Сколково.

А эта история останется у меня в памяти вновь приобретенным термином «секстант», который до этого случая у меня ассоциировался только с измерением чего-то совсем другого.

Но в новом определении старого занятия что-то есть чарующее… Не правда ли?

Дорогая, это Лена

У него дрожало почти все: руки, губы. Им не в такт подрагивали нос и уши. Остального дрожащего желе не было видно.

Я подумал, что он пришел пьяный или с бодуна.

– Только вы можете мне помочь! – начал он обычную песню о главном, миллион раз пропетую в нашей переговорной.

– Мне надо, чтобы вы утихомирили мою бывшую жену, иначе я сдохну.

«Это не страшно! – подумал я. – За консультанцию в кассу уже заплачено. Дохнуть можно спокойно».

– Мы прожили вместе пять лет. Детей нет. Она очень успешный предприниматель. Я тоже. Год назад она не вовремя приехала на дачу. Ну вот совсем некстати. С кем не бывает?

Я согласно кивнул. Клиенту нельзя перечить во время рассказа.

– Ситуация была, конечно, не очень… Мария Николаевна (это моя бывшая) вошла в самый неподходящий момент. Моя девушка говорить в этот момент не могла по техническим причинам, а я так разволновался и растерялся, что выпалил первое, что пришло в голову.

«Это был момент, когда им обоим что-то пришло в голову. У девушки в голове было одно, а у него совсем – совсем другое…» – подумал я про себя.

– Надо было что-то сказать… – продолжал Владимир Николаевич. – Ну я и сказал, обращаясь к жене: «Познакомься, Маша. Это Лена Петрова. А это Маша». Глупость, конечно, но я был не в том состоянии, чтобы думать. Ну, вы меня понимаете?

Я понимал. Песня даже была такая: «…Не отвлекаются, любя…»

– И как прошло знакомство после того, как вы представили дам? – напрашивался законный вопрос.

– Не очень хорошо, – потупился ловеласный клиент.

– Вы меня удивляете! – не сдержался я. – Не может быть! Как странно. А я думал, все сели пить чай с тортиком.

– Нет, чай не пили. Но жена пьет из меня кровь. Галлонами. Как бы я ни извинялся, но она меня не простила почему-то. А потом начался развод. Нудный и долгий. Затем… Раздел имущества. Все было кошмарно – ужасно. Деньги свои я спрятал. Дом загородный переписал по-тихому. Ее средства сначала блокировал через суд, потом часть я забрал и уже думал, что все хорошо. Хотел еще отобрать ее компанию. У нас же три года можно делить имущество после развода. Только вот два месяца назад собрался начать последнюю атаку… Но не тут-то было… На мой день рождения, в теперь уже полностью мой дом врываются «маски-шоу». Человек двадцать. А у меня полный дом бомонда´.

«Как забавно расставлено ударение. По-французски. На последнем слоге», – опять я отвлекся от интересного повествования.

– Всех мордой вниз. Обыск по полной программе. Перебили весь фарфор в доме. Оперативное сопровождение ФСБ. Гости орут, собаки лают. Фээсбэшники кричат. В этот момент хотелось застрелиться. Оказывается, Следственный комитет возбудил уголовное дело по выводу «из-под нее» части дома и тех денег, про которые я вам говорил. Обыск шел с девяти вечера до шести утра. И это в мой ДР?! Вы поняли? Со мной из гостей больше никто не разговаривает. Но это все цветочки. Знаете, кто ведет следствие?

– Кто?

– Некая Елена Петрова!

– Ну и что? Это просто совпадение. Это же не та девушка, которая делала вам… как это сказать… удовольствие. Распространенная фамилия. Имя Елена, конечно, редкое, но не очень. Что-то вы себе не то придумали…

– Я вообще сначала на эту дуру внимания не обратил. И отреагировал точно так же, как вы сейчас, но потом… Потом, через неделю, в меня врезалась дурацкая «Шкода». Я точно знаю, что ехал на зеленый. Это было около дома в Москве, поздно вечером, я там знаю каждый куст и столб. Мало того, я профессиональный и очень осторожный водитель. В общем, моего «Мерседеса» больше нет. Трое свидетелей, три вонючих пешехода, показали, что я ехал на красный свет. Но это наглая и отвратительная ложь!!!

– Тихо, тихо… Не волнуйтесь. Не понимаю пока, причем здесь ваша авария? Что дальше?

– Что, что… Я заплатил за чешскую развалину сумасшедшие деньги и выкинул «Мерседес». У водителя этой гнилушки якобы сотрясение мозга и постоянные головные боли. Поди проверь, что там в его сраных мозгах. Но он далеко не дурак, и подал на меня в суд. Дал ему уже пятьдесят тысяч грина. Теперь он еще придумал, что у него мочеиспускание от шока и импотенция от тормозов. Еще хочет полтинник. Тварь. Но суть не в этом. Знаете, кто был свидетелем аварии?

– Нет.

– Студентка какого-то третьего курса Лена Петрова.

Я засмеялся.

– Что смешного? – спросил клиент дрожащими губами. – Вы думаете, это мистика? Неееет. Я знаю Машу. Но это еще не все. Позавчера я по электронной почте получил письмо с вложенным резюме. Почта моя, личная. Женщина-врач ищет работу. До этого работала в морге. Врач ищет работу у меня?! Я торгую полиграфическими машинами. Я бы выбросил письмо в помойку… и рожа к тому же у этой выдры была на фотографии просто эсэсовская. Садистка с висячими зрачками. Но ее звали Елена Петрова! И внизу резюме, в разделе «личные качества» было написано: «Никогда не прощает несправедливости. Мстительна. Готова на все». Я не сплю вторую ночь. Ни минутки. Я выпил бутылку коньяка. Потом еще одну. Принял таблетки. Хоть бы хны. Помогите! А еще вчера следователь Елена Петрова взяла с меня «подписку о невыезде» и говорит, что у меня скоро будет очная ставка с одной женщиной, которую я, может быть, знаю… Если это будет очередная Лена Петрова, я повешусь!

– А что вы хотите, чтобы я сделал?

– Я хочу, чтобы вы ее успокоили. Я на все согласен. Я ей все верну и вообще все отдам. Но я хочу жить. Пусть бедно, но жить. А так, как сейчас, я больше не могу. Мне плохо.

И он заплакал.

Я взял в руки телефон. Владимир Николаевич от страха побежал в туалет или вниз покурить, что практически одно и то же…

Она сразу согласилась на встречу. И добавила:

– Я знала, что вы мне позвоните. А «трусишка зайка серенький под елочкой скакал», конечно, не придет?

Мы договорились попить чай в «Турандот» в пять часов.

Передо мной сидела холеная, красивая женщина с отличной фигурой и стальными серыми глазами. Женщина позднего ар-деко. Конец тридцатых. Ну, может быть, сорок. Не больше. Элегантно одета, едва заметная косметика, пара колец. Всё вместе – на пять баллов. Каким кретином надо быть, чтобы ей изменять?

Я объяснил ситуацию. Она улыбнулась. Удивительно: лицо улыбалось, а глаза оставались стальными. Стало слегка не по себе.

– Я знала, что он придет именно к вам. А к кому еще? И я знала, что вы мне позвоните, потому что вам станет интересно. Документы у вас с собой?

Я достал папку. Она быстро просмотрела бумаги, отложила папку в сторону и внимательно на меня посмотрела.

– Сколько у вас было жен, Александр Андреевич?

– Считая своих или вообще на круг? – Я должен был все-таки держать марку клиента и язвить для приличия.

– А вы милый. Я думала, все будет значительно неприятней. Я зарегистрирую все, что вы принесли, за два дня. Все неприятности для вашего клиента после этого закончатся сразу. Я даже за свой счет найму грузчиков, чтобы вынести его чемодан и телевизор с дачи. Потом пусть Вова ищет уже какую-нибудь, на этот раз, Наташу Попову.

И опять улыбнулась. «Это была странная пара!» – подумал я. «Владимир Николаевич в виде супруга ей идет как мне гонорея».

– Я разошлась с первым мужем от усталости. Мы поженились, когда закончили школу, проучились вместе десять лет. Владимир работал водителем у моего бывшего. Он был, да, собственно, и есть, большой и красивый парень. Тогда показалось, что такой мужчина рядом мне просто необходим по определению. И я решила сделать из водителя бизнесмена. Я сделала. Но сделать из шофера джентльмена так и не удалось. Когда он «представил» меня Лене Петровой, я не была оскорблена, мне было просто противно. Потом он очень топорно украл у меня дом и средства на некоторых счетах, предварительно спрятав свои… Вот я и захотела дать ему урок.

– Если вы действительно решили заняться в нашей стране идиотами, у вас большое поле деятельности! – не сдержался я.

– Когда я пришла в Следственный комитет с заявлением, то проходя по коридору, увидела на какой-то двери табличку «майор юстиции Елена Петрова». Я не могла пройти мимо, хотя шла в другой кабинет. Моментально родился весь план. Мы разговорились с Леной, и она как женщина меня поняла. А остальное – дело техники и небольших капиталовложений. У меня есть еще неисчерпаемый запас Лен Петровых. Социальные сети – это кладезь работы. И всем там нужны деньги. И врачам, и студентам… А зная Володю, я была уверена, что его надолго бы не хватило…

И опять, но уже по – доброму, улыбнулась.

Я, кажется, сам начал влюбляться.

– У моей бабушки в Одессе была подруга Леа. Она была замужем за страшным гулякой. От Бори страдал весь город. Жена очень переживала, когда он не возвращался вовремя домой: не попал ли Боречка в больницу или под машину? Не арестовали ли случайно Борюсика? Когда его не стало, получив статус вдовы, Леа говорила: «По крайней мере, я теперь знаю, где он ночует…»

Мы посмеялись и начали прощаться. Прощались мы часа два. И расставаться нам совсем не хотелось. Поэт бы сказал (а это я): «Они разошлись, но остались вместе».

Дома, под впечатлением вечера, я рассказал любимой историю знакомства Марии с Леной Петровой. Ну и все дальнейшие события, вплоть до «Турандот». На всякий случай я решил остановиться до входа в ресторан. То, что потом было, уже интересно только узкому кругу лиц.

И, конечно, без имен. Любимой имена ни к чему.

– А ты бы что сделала на месте жены? – нелегкая меня дернула спросить подругу жизни.

– Я бы… Если я не то чтобы увидела, а что-то почувствовала, я бы просто тебя отравила. Сразу. Без выяснения отношений.

– А дети? – возмутился я, думая, что хотя бы теоретически надо пожалеть папу ради детишек.

– Дети пусть живут! – ответила любимая. – Дети (в отличие от тебя) – это святое. Идем пить чай.

Чай уже мне пить не хотелось. Как-то было не по себе. Я достал из холодильника йогурт, на всякий случай проверил сохранность фабричной крышечки и начал есть.

Мне показалось, что умнейшая йоркшириха Джессика тоже смотрела на мой чай с опаской.

Какой-то с возрастом я стал мнительный, что ли…

Дьявол – это женщина

– Это была единственная женщина в моей жизни, которую я искренне любил, никогда даже не поцеловав.

Голос дрогнул. Интересно, заметили или нет? В зале висела пауза. Я отвернулся к экрану с ее фотографией: нельзя показывать так откровенно свою слабость. Перкуссия рядов оглушила аплодисментами, развернув меня к залу. Нет, оказывается, иногда нужно. «Слабость к любимой женщине – мужество героя». Мама. Конец цитаты. Который раз читаю эту лекцию и каждый раз что-то с левым глазом. Нет, нельзя с такой влагой уходить с поклона, это уже совсем неприлично. А они все хлопают и хлопают. И сами, кажется, плачут. Каждый о своем. Надо набраться сил, ответить на вопросы, потом – фотосессия. А я полностью опустошен, нет не то чтобы сил, нет даже голоса, мыслей, давления, нет, наверное, и температуры. Как тогда в Кафе…

…Никогда не хотел жить нигде, кроме дорогих районов, не потому что я сноб. Боже упаси. Я суперсноб, только наоборот. Просто в дешевых районах все было одинаковое. Люди, магазины, машины. Мне было скучно. На Avenue Montaigne, там, где на углу серебрился Dior, а чуть выше Chanel, комната для прислуги на восьмом этаже без лифта стоила столько же, сколько однокомнатная квартирка у какого-нибудь парижского «hrena na kulitchkah». Зато после концессионера RR и дальше, ниже к Сене, можно было увидеть шикарных дам в огромных шляпах, подъезжающих на своих или «любовных» автомобилях, водителей в ливреях, нянек и горничных в черно-белых формах, посыльных, увешанных пакетами от колен до ушей, сильных мира всего мира и звезд шоу-бизнеса. Божества запросто глазели на витрины, и для двадцатиоднолетнего вгиковца видеть все это и было той частью мечты, ради которой пришлось, как казалось тогда, навсегда уехать из родной Москвы.

Завтрак всегда был для меня сакральным моментом. Но особый статус он приобрел в «Городе Света». Это был целый ритуал: кофе с горячим молоком, круассан, журнал, какие-нибудь запрещенные на родине Даниэли и Синявские в местных изданиях и, конечно, синеватые пачки сигарет Gitanes без фильтра. Крепче этих гвоздиков ничего не было. Если разложить все это на столике – отпивать горячий кофе, читать, кашлять, курить и время от времени смотреть на шикарную улицу, то жизнь, которая будет длиться вечность и еще немного, улыбнется и заласкает тебя даже в дождь и холод.

Именно таким дождливым, но от этого совсем не унылым парижским утром я и услышал контральто слева от себя:

– Милый друг, вас не затруднит курить в мою сторону?

Сентенция исходила из очень стройного силуэта за соседним столиком, повернутым, как и я, лицом к дождливой улице. Я решил, что это ирония, и извинился. Тем более что силуэт в шляпе даже не шелохнулся в мою сторону.

– Ваш круассан, месье.

И, наклонившись надо мной, уже знакомый по ежедневным посещениям официант очень тихо добавил:

– Курите, курите. Это мадам Дитрих.

Тело вросло в плетеный стул, сердце бешено застучало, в горле пересохло: «Неужели это та самая легенда двадцатого века – Марлен Дитрих? И я вот так просто сижу рядом? Курю и пью кофе? Сойти с ума!»

Закурив сразу две сигареты, я стеснительно проглотил кашель и решил, что дыма мало. Тумана от четырех сигарет было достаточно, чтобы Она обернулась, посмотрела на меня с улыбкой и как-то очень мило сказала:

– Спасибо, мой мальчик. Врачи запретили мне курить, но разве они запретили тебе дышать и смотреть на меня?

Меня не было. Я растворился как сахар в чашке. Как дождинка в песке. Как китаец в Китае.

Ее взгляд остановился на открытом Paris Match и моей пачке сигарет.

– Я его очень любила. – Пальцы в перчатках показали на страницу журнала.

Весь журнал был посвящен Жану Габену, знаменитому французскому актеру, скончавшемуся за несколько дней до этого.

Я закусил губу, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. Чуть задержавшись, взгляд ушел от журнала и скользнул дальше, туда, на круассан и книги с кириллицей.

– У меня в Москве есть близкий друг. Великий режиссер. Я ему многим обязана. Григорий Александров. Может, слышал? Дыхни еще табаком.

– Я учился с его внуком в Институте кино. Его зовут так же, как и деда.

– Так мы коллеги? – О, эта улыбка!

Я залился краской.

– Знаешь, я могу тебе рассказать о кинематографе столько интересного, ни в одном университете такого не расскажут. Как тебя зовут? Я должна сейчас идти. Впрочем, если ты завтракаешь здесь и проводишь утро с книгами, значит, ты часто бываешь в этом кафе. И я тоже. А вон мой дом. Увидимся.

Стул и я, слившись, превратились в настоящий знак «Инь – Ян». Плавая в небесах, я доедал свой круассан под улыбку и увещевания официанта Бернара: «Мадам бывает в нашем кафе минимум три-четыре раза в неделю. Всегда утром. Иногда не одна. «Утро зависит от вечера», – это мадам Дитрих так шутит. Здесь все очень рады, когда у нее все хорошо. Вот, кажется, в прошлом году она где-то на съемках сломала лодыжку. Теперь хромает. А ведь ее ноги – достояние мира. Извините, месье, я должен идти».

Через час я сидел в библиотеке, обложенный всякой периодикой и книгами, как студент перед экзаменом.

Она родилась в 1901 году. Значит, ей семьдесят пять. А мне? Я что делаю? Спрашиваю сам себя: сколько мне лет? Совсем плохой стал. Пятьдесят с чем-то лет разница. Ну и что? В этом году умер единственный муж и Жан Габен. Про Габена я знал. А вот это интересно. Она была мелкой певичкой, когда в берлинском кабаре ее открыл Григорий Александров и познакомил с режиссером, который искал актрису на главную роль. Она переспала с Александровым и на следующий день – с режиссером. Никогда не делала из своих связей секретов. Навсегда осталась благодарной Григорию Васильевичу. А я учился с его внуком на одном курсе и дружу с ним с пяти лет. И дедушку его знаю. И что из этого? Она что, должна меня «увнучить»? Спеть колыбельную? Куда меня несет вообще? Да нет, просто же интересно поговорить с легендой, спросить ее о чем-нибудь, послушать рассказы. А для этого нужно знать все, что о ней написано. Все изучить, все запомнить. Теперь понятно? Теперь понятно!

Из библиотеки я ушел последним.

На следующее утро в восемь ноль пять я сидел на том же месте. На столе лежали четыре пачки сигарет, пара книг и на всякий случай букетик фиалок. Это был незабываемый потрясающий день, но она не пришла. Бернар все понимал и пытался утешить как мог: «Если мадам не пришла до полудня, то она точно не придет потом». Я слышал, но не слушал.

Цветы я аккуратно поставил дома в стаканчик из-под зубной щетки. Щетка и паста начали жить отдельной жизнью в разводе, но на той же полке. Так продолжалось три дня и два букетика. Утром я сидел в кафе, после обеда – в библиотеке. За это время я выучил наизусть ее фильмографию, все про личную жизнь, доступную таблоидам всех стран, а также сплетни и легенды. В самые трудные минуты Бернар все равно гнал всех из-за соседнего стола под угрозой увольнения, но в двенадцать дня, когда начинался обед и заканчивалась надежда, безнадежно разводил руками и отдавал место каким-нибудь пришлым негодяям.

На четвертый день у меня упало сердце. Она вошла в кафе, такая манящая, элегантная и свежая, несмотря на легкую хромоту. Под руку с ней шел молодой красавец. На меня она не обратила никакого внимания. Стул, пепельница и я. А вот четыре пачки Gitanes и книги на русском языке вдруг поймали взгляд из-под шляпы. Она все сразу поняла и улыбнулась.

– Привет, как тебя зовут? Ты говорил, но я забыла.

– Александр.

– Давно ждешь?

– Четыре дня.

– Ты влюбился? И этот букетик для меня? Скажи просто «да». Я все пойму.

– Да.

– Познакомься. Это Франсуа. Он стилист. Франсуа, ты не будешь ревновать?

Молодой человек мило улыбнулся, покачал головой и поцеловал ей руку в перчатке.

– Я обещала тебе рассказать что-то. Напомни. А, нет, я помню сама. Я хотела тебе рассказать о своих русских романах. Про Григория мы уже говорили. А вот Вертинский… Его звали как тебя. Это потрясающе – как тебя! Он тоже мне дарил фиалки, представляешь? Этот великан выступал в «Шахерезаде». Ты бывал в этом кабаре? Нет? Мы должны туда сходить с тобой. Франсуа нас отведет, я уверена. О, Александр… Он был весь из песен и порока. В этом был весь его шарм. И дело не только в кокаине. Все было в его жестах, в них была такая страсть. Я обожала его руки и совершенно не понимала, о чем он пел. Но когда он пел, его обожал зал и я. Я отнесла цветы на его могилу в шестьдесят четвертом, когда была в Москве с концертами. Мы поговорили с ним, я уверена, он меня слышал, потому что сразу пошел дождь. Как тогда на Rue de Vaugirard. Потом был один грузинский князь Топуридзе. Или нет. Сначала была его жена. Нино. Она была француженкой, и ее звали совсем по-другому, кажется, Адель. Но ему больше нравилось Нино. Тебя не шокирует, что муж так свободно может менять имя своей дамы? Меня иногда шокировало. Потом, уже после войны, был, конечно, Юл Бриннер. Прекрасный актер. Правда, много пил и распускал руки. Он считал, что в этом есть славянский шарм. Да, да. Покури немного еще в мою сторону. Франсуа, когда ты начнешь курить, наконец? Посмотри на Александра, бери же пример с мальчика и сделай что-нибудь хорошее для меня. Я сейчас приду.

Она ушла куда-то звонить. Мы разговорились с молодым человеком. Оказалось, что они встречаются уже как два месяца. Ему двадцать три. Он начинающий стилист, и они познакомились у Ива Сен-Лорана. Дитрих вернулась, сказала, что им скоро надо идти. Мы посидели еще десять минут. В возникшей естественной паузе Марлен и Франсуа, не стесняясь ни меня, ни кого-либо еще в этом мире, целовались. Я отвернулся. Ревновал ли я? Наверное. Сейчас трудно передать, что я чувствовал тогда. Думаю, что мне было неприятно.

Два дня я ходил впустую. Ни Марлен Дитрих, ни Франсуа не приходили. Букетик фиалок и сигареты стали обязательной программой столика в углу. В воскресенье у Бернара был выходной. Но в понедельник утром, после традиционного «Bonjour, monsieur», прозвучал трогательный вопрос: «Она была?» Еще через день она пришла не в своей тарелке. Мы долго не обращали друг на друга внимания. Потом она встала, оставила мелочь за кофе на столе, забрала с книг букетик, поцеловала меня в лоб и ушла. Бернар на радостях притащил мне вкуснейшую бриошь по цене вульгарного круассана.

Франсуа исчез куда-то недели на три. Она вспомнила его лишь один раз: «Франсуа очарователен. Он любит и мужчин, и женщин. Как я. Это же прекрасно – дарить и брать любовь?» С последним постулатом я был безоговорочно согласен. Остальное до сих пор кажется спорным. Тридцать лет спустя, уже в «Матросской тишине», отечественные подзащитные сказали бы, что ни на пересылке, ни на Владимирском централе Франсуа не поймут. Но тогда был Париж и кафе на Avenue Montaigne. Теперь мы встречались почти регулярно. Минимум три раза в неделю. Кажется, ей нужно было, чтобы постоянно находился рядом кто-то, кто бы ее любил и восхищался ею. В ту осень под рукой был я. Каждый раз, после того как она уходила, я бежал к себе в мансарду и лихорадочно записывал каждое ее слово. На неделю появился Франсуа и снова куда-то исчез. Париж стал мерзнуть, и мы перешли на грог после кофе. Я привык к нашим встречам и не представлял себе свою жизнь без них.

Однажды она спросила:

– Если Франсуа меня бросит, ты будешь меня любить?

И потом уточнила:

– Ты будешь меня любить всегда?

Я не знал, что ответить. Конечно, я был влюблен. Но я был влюблен в ту Марлен из легенды, из кино, из мечты. Я даже не мог ни на секунду представить нас… Нет, нет. Это было бы ужасно. К счастью или к несчастью, Франсуа появился вновь. В середине декабря совершенно неожиданно Бернар протянул мне конверт.

– Мадам Дитрих заходила вчера около пяти вечера и просила передать вам это.

В большом картоне было ее фото, той Марлен из тридцатых. И надпись: «Я срочно должна уехать. Прости. Скучай. Веди себя неприлично. Франсуа все-таки меня бросил. Целую. До скорого. Твоя Марлен».

Больше мы никогда не виделись.

Я жил в Нью-Йорке, Люксембурге, Флоренции, Женеве, снова в Париже и в начале девяностых вернулся в Москву.

Шестого мая девяносто второго года я услышал по радио, что Марлен Дитрих не стало. Говорили, что она покончила жизнь самоубийством. Она не могла и не должна была стареть.

Поехать сразу в Париж я не мог, но вернулся туда осенью.

Бернар сильно постарел. Он потерял в волосах, прибавив в животике: привычный многокарманный жилет неестественно разрывался в окружности. Но он тут же меня узнал и улыбнулся, будто я так никогда из жизни кафе и не уходил.

– Кофе? Круассан?

А потом вдруг неожиданно разговор на «вы» оборвался:

– Ты все знаешь? Она умерла в мае.

Я кивнул. Мы оба вздохнули.

– Ты любил ее?

Я кивнул еще раз.

– Я тоже, – неожиданно прошептал Бернар, и я увидел в его глазах слезы. Как-то болезненно развернувшись, мой старый знакомый нелепо засеменил от меня прочь к стойке, туда, к кассе, за моим круассаном.

– Un café! Un croissant! – услышал я знакомый голос из моей юности еще раз.

Того кафе давно нет. Бернара я, естественно, больше не видел. Что стало с Франсуа – я не знаю. Что же касается той фотографии, то ей недавно исполнилось восемьдесят лет, и больше сорока из них она живет у меня.

Фотография женщины, которую я любил, ни разу не поцеловав.

Первая невеста

– Вечером мы поговорим за твою невесту, и не надо сразу хватать ее за все места до десерта, а то нам могут не дать штрудель. Поверь мине, твоему маминому брату от того же брака, я знаю все и даже больше про хватательные места, но у Левиной дочки – это что-то особенное. Их там много, а штруделя может быть мало. И вообще нам надо поговорить за приданое: я им такого мальчика веду!

– Дядя Фима! Вы о чем? Какое приданое? Я только перешел на второй курс в институте, и мне так нужно жениться, как вам найти гонококк на фонтане. Я вас очень люблю, дядя, но не снижайте градус моего душевного тепла до морозилки холодильника ЗИЛ. Мы уже договорились, или мне сделать отрыжку за столом, чтобы расстроить марьяж?

Удивительное дело: каждый год через неделю после начала моих каникул в Одессе я начинал разговаривать на местном диалекте, как будто дальше 14-й станции никогда не выезжал. Гены? Прирожденное актерское мастерство? Абсорбция? «Просто гениальность», – говорила мама и где-то была как всегда права.

– Саша, не делай мне мозг. Фима Раппопорт обещал привести московского жениха почти из Парижа, и тот таки да придет. Или он не любит своего не единственного дядю?

Это была очень состоятельная по местным и советским меркам семья подпольных дельцов. За огромным столом сидела группа еврейских «слоников» пополам с «бегемотиками» и с умилением смотрела то на меня, то на девушку Фаю в образе невесты. Я представил Фаечку без фуфаечки и дрогнул. Действительно, на одесский вкус начала семидесятых девушка была хороша. На мой московский испорченный ее было местами немножко много. Прежде всего у нее была грудь. Но какая! Это была гордость семьи и оперного театра, куда, по словам дедушки, она ходит каждый божий день. Думаю, что лифчик для моей суженой переделывали из украденных в летном училище парашютов, потому что советский ширпотреб такого размера не предусматривал. «Только бы не было танцев, – мучительно думал я про продолжение вечера. – Или это будет slow – и я просто из-за сисек не достану руками до талии; или это будет что-то быстрое – и тогда Фая разметет к едрене фене весь хрусталь и витрины в гостиной у Льва Марковича». Даже внушительных размеров нижний зад блекнул по сравнению с верхним передом. При этом Фая, как ни странно, обладала тонкой талией и потрясающими огромными бархатисто-шоколадными глазами. В совокупности красотка своей фигурой напоминала мне папины коллекционные песочные часы XVI века из семьи Медичи.

Традиция не обсуждать за ужином дела передалась от рыцарей короля Артура прямо в гостиную Рабиновичей, но первой задолго до горячего не выдержала бабушка Мирра:

– Фима, а шо твой племянник такой худой? Вы его кормите по праздникам? Если у вас плохо с деньгами, так и скажите: «Раппопорты пришли за приданым». Шобы у девочки не было иллюзорного взгляда на послесвадебные «туда-сюда».

Дядя предупреждал меня, что старая Мирра детство и молодость провела на Привозе, хорошо знала правила и этику негоцианства, согласно которым предлагаемый тебе «маршандиз» для начала нужно полностью и всесторонне обосрать. Однако Фима финансово стоял не хуже Рабиновичей и к перекрестному допросу был готов на хорошо и отлично:

– Александр – это гора мужских мышц, просто под пиджаком в брюках не очень видно, но на ощупь ваша семья сойдет с ума. А за деньги я скажу, шо я прямо как чувствовал, шо мы идем к бесприданнице, но перина с коллекцией клопов от вашей бабушки, Миррочка, вряд ли поведет нас на регистрацию брака. Даже если на ней ночевал Пушкин, когда был в Одессе один или с хозяйкой перины. Мы вот в семье собираем картины и бриллианты. Вы шо имеете сказать за Александра Сергеевича, Лева?

От имени следующего поколения в разговор вмешалась мама Белла.

– Скажите, Фима, всю Сашину школу Одесса знала его как за будущего гинеколога, ну в худшем варианте как за биолуха. Но я себе представить смогу под температурой в сорок один, что муж моей девочки приведет это невинное дитё в мир проституток с претензиями. Внук Рувима же пошел во ВГИК, чтоб он был жив и здоров. Он шо, собрался играть коммунистических рабочих и крестьян с этим лицом? Скажите уже что-нибудь, зачем вам молчать весь вечер, Фима? Вы шо, сегодня конкурент рыбы? Или как?

Это был удар ниже пояса. И правда, наперекор всем родственникам я поступил не на биофак в МГУ, а в институт кинематографии, причем на экономический факультет (что никого из многочисленных родственников не волновало, так как я был все равно заклеймен «артистом»), и после этого общесемейная драма продолжалась еще много лет. Однако страдающий, как вся семья, дядя всегда держал удар даже лучше черного тяжеловеса Кассиуса Клея на пике формы.

– Как трудно говорить с плохо информированным источником знаний, Белла! Саша, как знает вся Одесса и столица вашей и нашей родины – город-герой Москва, рано или поздно, но переедет к маме. И никуда-нибудь в Усть-Звездодуйск, а в Париж на улицу имени Елисейских полей. Франция признаёт наши дипломы врачей? Чтоб кто так жил, как она признаёт? А дебет и кредит признавать не надо. Это и так французские слова, хоть и близки нормальному еврейскому уху! Поэтому мальчик сделал все, как нужно. У вас есть вопросы к нашему ребенку, или мы поговорим за приданое и уже тихо уйдем с пониманием, шо зря пришли?

– А сколько вы хотите? – спросил гамлетовским полушепотом глава семейства Лев Маркович.

Принесли штрудель. Наступила тишина. Все ели.

– Миллион долларов и деньги там! – неожиданно выпалил дядя Фима.

Старая Мирра перестала жевать оставшимися зубами яблочный штрудель и довольно холодно спросила:

– Фима! А что, у твоего племянника золотые «бэйцим»?

«Бэйцим» с идиш на русский переводится как «яйца», и, конечно, дядин ответ был тут же отправлен обратно:

– Бриллиантовые. Фая будет их носить с гордостью на пальце, надевая на Пасху, Восьмое марта и День революции. В остальные дни такую красоту оторвут с руками.

Я представил себе эту картину и от страха как-то сразу весь вспотел.

Начался общий галдеж.

Под шумок ко мне подошла красавица Фая:

– Шурлик, – пропела мне невеста. – Я имею сказать тебе что-то важное и приличное. Выйдем уже на веранду.

На террасе, за летним столом сидела за чтением жутких по виду фолиантов абсолютная красавица (уже на мой московский вкус). Она протянула мне тонкую руку и как-то очень мягко с улыбкой сказала: «Софа. Бедная родственница».

– Папа сказал, что как только выдаст меня замуж, потом и тебя пристроим. Он даже добавил, что и приданое какое-нибудь сварганит.

– Мне надо сначала медицинский закончить и даже думать за мифическую свадьбу пока смысла нет. – Небесно-голубые глаза весело искрились. Оторваться от бедной родственницы не было никаких сил.

Между тем Фая крепко сгребла меня одной левой и потащила в темную глубину сада. Мне стало не по себе. «Послушай, мы до свадьбы ничего не можем, я дяде обещал, что ни-ни. Можно только чуть потрогать ради интереса, но не больше. И потом, твои родственники нас не поймут», – беззастенчиво врал я невесте, холодея от страха за следующий час моей жизни в этих недружественных объятиях.

– Зачни форточку, майн ингеле! Плиз…

Что в переводе с одесского означало: «Помолчи немного, мой мальчик!»

– Саша, я тебя очень прошу, стой там и слушай сюда. Я страшно люблю свою семью и тем более обожаю папу. И они уверены, шо я невинная девочка, и меня целовал только ветер на пляже. Но у меня есть Моня, он скрипач, но играет в опере на флейте, потому что у него нет хорошей скрипки. Я его очень люблю. Он из бедной семьи, ну и шо? «Разве любовь ищет деньги?» – я это придумала сама, но звучит, как будто я прочла у Шолом-Алейхема. Или ищет, Саша? Ты хочешь, шоб я ослушалась сердца или родителей? Как ты скажешь, так и будет. Ты красивый и умный, но его я буду любить всегда. И у тебя будет несчастная жена. А у меня будет несчастный Моня, даже если он станет (а он станет!) лучше Ойстраха. А лучше Ойстраха, как известно, не бывает. Если мое горе тебе надо, скажи «Да», и мы вернемся в гостиную. Я не смогу ослушаться папу.

Это было жутко трогательно и потрясающе красиво. Я обошел Фаю сбоку, чтобы не мешали сиськи, и поцеловал в теплую щеку, по которой текла слеза.

Мы мило болтали еще полчаса втроем вместе с бедной родственницей, пока нас не позвали домой взрослые.

– Дети! Вы будете смеяться, как на вечере Райкина. Мы обо всем договорились, кроме того, где вы будете жить. Или Саша переезжает в Одессу, а отсюда – в Париж, или Одесса переезжает в задрипанную Москву и оттуда – туда.

На прощание Фая все-таки сделала мне подарок, втихаря дав телефон Софы. С родственниками решено было поговорить по отдельности. Не при всех. Слишком веселый получился сегодняшний вечер.

Мы шли по ночному прохладному бульвару под звездами красавицы Одессы, и чуть пьяный дядя рассказывал мне, как хорошо он договорился с Львом Марковичем и всей капеллой. Всю дорогу я упорно молчал, набирая силы сказать дяде что-то важное. И перед самым домом наконец выпалил, чуть перефразировав Фаю:

– Дядя Фима! Мне не нужны деньги, мне нужна любовь. И потом, что делать, если мне больше понравилась Софа?

Дядя помолчал, глубоко вдыхая пряный воздух «самого синего Черного моря», а затем, прижав мою голову к своей небритой щеке, сказал:

– Я хотел как лучше, мой мальчик… извини. Но то, шо тебе понравился этот «фурункулез» вместо Файкиной груди, меня удивляет. Поедешь в Париж – сложи ее в рюкзак: если девочку еще немного ощипать, она сойдет за бабушкину курицу, которую тебе дали в дорогу.

Через месяц Софа перевелась в московский медицинский. Мы решили, что в Москве нам будет легче видеться. И в самом деле, в одной квартире и в одной спальне видеться намного легче, чем когда живешь в разных городах.

…Два года назад отдельно от своего чемодана я прилетел по делам в Тель-Авив. Пожитки застряли где-то в Москве, и «Аэрофлот» божился, что доставит мне мои вещи сразу после Шаббата. Пока что я не мог ничего купить, потому что с вечера пятницы все было закрыто. Я так и жил, изнывая от жары в мятом костюме и жеваной рубашке «хамелеон», так как она с удивительной скоростью меняла белый цвет на черный, постепенно проходя через всю палитру.

В субботу после обеда около ресепшена я услышал какой-то едва знакомый хрипловатый голос. Красивая женщина ругалась с менеджером, требуя скидки для непонятной делегации, и одновременно она в упор рассматривала мои очки.

– Мог бы и позвонить один раз за сорок лет. А то мне надоело тут стоять в ожидании Саши Добровинского, моего друга юности.

После долгих лет в армии, врач-подполковник София Гольдберг сначала возглавила одно из отделений крупнейшего военного госпиталя, а потом практически и всю эту огромную больницу. Личная жизнь? Одна и не одна. Трое сыновей-красавцев: отцы и мужья в этой семье были явно лишними. «И Фая тоже здесь очень давно. У них с супругом классная кафешка-фалафельная около респектабельной улицы Дизенгоф. Скоро закончится Шаббат, и они тут же откроются. Пойдем?»

Фаечка прижала меня телом и скрытой за сиськами душой с такой радостью, как будто я вернулся перед ее кончиной с деньгами отдать старый долг. Она не очень изменилась, лишь тонкая талия исчезла, и бывшая невеста теперь вместо песочных часов смахивала на вертикально стоящую железнодорожную цистерну.

– Боже мой, Сашка, а я часто тебя вспоминаю, когда вижу твоего родственника по телевизору в России и читаю его рассказы в Tatler. Так ви чем-то с ним похожи, я тебе скажу за себя и свою семью.

Я посмотрел на себя в висящее напротив зеркало. Мятый в гармошку костюм, грязная бывшая белая рубашка и противная небритость. Было такое впечатление, что меня только что высморкал поднявшийся из забоя донецкий шахтер. Узнать во мне лощеного московского адвоката в бабочке, озарившего фалафельную своим присутствием, было непросто.

Между тем из-за стойки вышел худенький лысый очкарик и, застенчиво улыбаясь, протянул мне руку.

– Соломон… хотя вообще-то мне больше нравится Моня. А вы благородный человек. Вы тогда отказались от первой одесской красавицы и таких денег! И подарили мне главное счастье в жизни. Если бы Фаечка вышла за вас замуж, я проткнул бы себе сердце собственным смычком.

– Он проткнул бы себе сердце собственным смычком? Ему посмотрите! Моня, у тебя мания величия. Ты своим смычком можешь проткнуть другое место. И то теперь по большим праздникам. Между прочим, Шурлик, у нас шесть детей… Плюс сам Моня – можно сказать, семь…

– Саша, это такая радость, что вы пришли! И подождите, у меня для вас подарок. Я только сбегаю наверх, у нас там квартира.

Через пять минут хозяин спустился, неся бережно в руках футляр со скрипкой.

– Знаете, Александр, это очень дорогой инструмент. Мне его на свадьбу подарил бывший ученик самого Столярского… – потом еще раз на меня посмотрел и как-то уж совсем застенчиво добавил. – Возьмите, это самое главное, что у меня есть, конечно, после жены и детей, но мы имеем кое-какие сбережения, а вам в вашем положении она может пригодиться. В конце концов, если бы не было свадьбы, мне бы ее тоже не подарили. Значит, она ваша.

Я отказался от подарка и попросил вместо этого что-нибудь сыграть.

Моня чуть настроил скрипку, и в фалафельной полилась знакомая мне мелодия. Музыкант играл «Последнюю розу лета» композитора Эрнста, написанную в XIX веке. Одно из сложнейших когда-либо созданных скрипичных произведений. Говорят, что «Роза» даже сломала руку самому Паганини.

Я не знаю, каким Моня был скрипачом до этого вечера, но сегодня он играл пусть с ошибками, но самозабвенно, на одном дыхании, как настоящий виртуоз. Почти как Ойстрах. В кафе притихли.

Когда он закончил, пауза лилась еще несколько секунд. А потом все зааплодировали. Сидящие за столом два солдата и девушка спросили его на иврите, что он играл. Музыкант сначала потупился, а потом как-то с вызовом бросил:

– Не так важно, что я сыграл. Важно – для кого. Я играл для бывшего жениха моей жены.

Ничего не поняв, ребята переглянулись.

– У русских всегда все со странностями, – заметил один из них.

В популярную забегаловку постепенно набивался народ. Моне и Фае надо было работать. Мы постояли еще пять минут, и потом я пригласил Софу поужинать. Через сорок лет после последней близости нам было о чем поболтать. Это, наверное, тоже очень по-русски…

Пишите письма

Это был редкий час офисной свободы. Консультация отменилась то ли из-за пробок в городе, то ли из-за тараканов в голове у Клиента. «Подарок судьбы надо использовать немедленно», – решил я и открыл свою персональную почту. Даже поверхностный взгляд говорил о том, что ящику требуется сортировка.

Я взвел боевой палец на кнопку «Нафиг с пляжа», что на клавишном языке обозначается как Delete, и начал просмотр писем.

Появление на экране больших красных букв SOSU меня несколько озадачило. Не то чтобы я не был готов к такому рекламному слогану, я его слышал и раньше. Но в моей почте? Девушка на картинке, завернутая в одно полотенце, тоже укладывалась в призывные буквы. «Какое интересное письмо!» – решил я и начал читать. «Уважаемый господин Добровинский! SOSU всего за тысячу двести рублей, и у Вас не будет трещин и потертостей». Вот это да! Я был обескуражен. Особенно ценой. «SOSU обязан своей славе Японии», – прочел я и опять удивился. Я жил в разных странах и могу точно сказать, что везде слава более или менее одинаковая. Вот исполнение… Дальше вообще пошла какая-то фантасмагория: «Внутри вы найдете слабую молочную кислоту с экстрактом лопуха, лимона, шалфея и плюща». Такого я не то чтобы никогда не слышал, я даже представить себе не мог. «А все действо SOSU поможет отшелушить грубую ткань, под которой находится нежная и молодая кожа». Это у кого грубая ткань? Моему возмущению не было предела. И под ней ничего находиться не может, по крайней мере, у меня. Раввин с Одессы постарался много лет назад…

Однако при детальном изучении мелкого шрифта оказалось, что это всего лишь некие педикюрные японские носочки. Вульгарные носки пошли прямиком в урну, и от SOSU остались рожки да ножки.

Магнитная щетка на фото, которая моет что-то с двух сторон, сразу исчезла вместе с фотографией молодящейся старушки, клинически неспособной очистить определенные места без соответствующей поддержки.

Инструкции по применению уникальных фитотампонов Clean Point («Чистая Точка») я не нашел, и поэтому «Точка» немедленно улетела вслед за щеткой.

После мужских биотрусов с турмалином шли три обращения от девушек, которые мечтают пройти у меня стажировку чего-то непонятного, но способны на все. Еще было письмо от молодого человека из Биробиджана, который хотел бы всему научиться за приличную зарплату в «уе», но только если я предоставлю ему личный кабинет и секретаря.

Корзина отбросов пухла на глазах. И вдруг…

«Господин Добровинский,

Мы не знакомы, хотя я знаю о Вас очень много, а Вы даже не представляете, кто я такой. Однако нужда и стечение обстоятельств вынудили меня (как бы мне, московскому интеллигенту, ни была неприятна нижеизложенная причина) обратиться к Вам со следующим предложением.

Так получилось, что я располагаю тремя письмами весьма интимного содержания, имеющими для Вас большую ценность. Не думаю, что стоит вступать в дебаты по поводу того, как они оказались там, где они оказались: надо лишь принять за должное, что они у меня в настоящий момент есть. Поэтому любые обращения в правоохранительные органы бессмысленны. Письма эти попали ко мне довольно случайно, но я, как образованный человек, хорошо понимаю, что они могут для Вас или для третьих лиц, желающих с ними ознакомиться, представлять, мягко говоря, большой интерес. Я приведу текст одного письма, и Вам, очевидно, станет ясна суть сказанного. Хотя лично я уверен, что содержание всех писем Вам прекрасно знакомо. Письма все на английском языке. Перевод на русский язык мой. Смею Вас заверить, что я, будучи профессиональным литературным переводчиком, сделал свою работу отлично. Вот этот текст.

«Мой дорогой! Так и хочется написать тебе: «Любовь моя!» Так и хочется крикнуть в разделяющие нас километры: «Хочу тебя как тогда!»

Итак, начну еще раз: я наконец решилась – я еду к тебе. Ты знаешь, как мне трудно было на это пойти: и ты, и я – очень занятые люди. Говорят, ты вообще стал в России звездой. Что же касается меня, то та девочка, которую ты когда-то (в общем-то, не так давно) нес на руках в гостиничный номер по скрипящим половицам, тоже чего-то достигла в жизни. Все мои дни, часы и минуты расписаны на год вперед (такова жизнь актрисы), однако я решила найти возможность приехать в Москву в этом году, чтобы снова прижаться к тебе, как в тот раз – весенним вечером, ночью и утром. В общем, если тебе нужны мои губы и руки – напиши: мы могли бы встретиться и раньше. Иначе в этом чудовищном бурном и все более и более сумасшедшем мире мы никогда не пересечемся. Ты хотя бы следишь за новостями?

Жду твоего подтверждения о том, что ты хочешь меня видеть. Или хотя бы просто хочешь.

Число. Инициалы».

Если эти письма представляют для Вас какой-либо интерес, то я мог бы продать их Вам. Сумма сделки – сто пятьдесят тысяч долларов США, по пятьдесят тысяч за письмо. Но брать придется все три разом. Если Вы не согласитесь на сделку, то я буду вынужден выставить их на публичный рынок. Для начала – в России. Собственно, для этого я их и перевел на русский язык. Мне кажется, они кое-кого могут заинтересовать. Хотя по многим причинам этого делать мне не хотелось бы. Я сторонник тишины. По крайней мере, в данном случае. И потом, у Вас совершенно точно должно быть право первого отказа. И ни у кого другого. Надеюсь, что мы поняли друг друга.

Низкий поклон Вашей супруге. Я с ней шапочно знаком.

С уважением,

Владимир»

Нервная испарина мгновенно прилепила рубашку к телу. Естественно, я знаю эти письма! Но представить себе, что я получу себе на почту после трусов с турмалином вот такое… Каков негодяй! Он выпустит их на открытый рынок? Пугать меня?! МЕНЯ?! Александра Добровинского?! Он болен. Глубоко болен. Но, с другой стороны, у него же эти письма есть. Последний шантаж, который со мной сработал, я помню очень хорошо. Это была угроза отобрать у меня «Трех мушкетеров» и какую-то еще книгу в случае, если я не доем манную кашу. Но это была мама, и я еще не ходил в школу.

Я протер очки и, сдерживая гнев, начал писать ответ.

В ожидании следующего раунда переговоров нервно и быстро уничтожалось содержимое ящика. Монастырский сбор от алкогольной зависимости покинул мир моей почты мгновенно. Но почему мне, человеку, который пьет не больше двух бокалов красного вина в месяц, присылают эту ахинею? За что? И кто дал координаты моей почты кретину, который предлагает мне зарабатывать до пяти тысяч рублей в месяц, сидя дома? Он что, не знает, что мой водитель Игорь каждые три дня заполняет полный бак Rolls-Royce на четыре тысячи? Как я буду жить на оставшуюся штуку? Правда, одновременно мне в следующем послании предложили избавиться от паразитов и глистов за тридцать дней. Может быть, исходя из этой логики, мне пока предложили посидеть дома и заработать пятерку? Я знаю массу паразитов в нашей стране, но так просто от них еще никто избавиться не сумел.

Увлекшись темой очистки почты от предложений по псориазу и косточек на ногах, я на какое-то время забыл о шантажисте Владимире. И вдруг снова бабахнуло.

«Уважаемый господин Добровинский!

Спасибо, что Вы так быстро ответили. Я почему-то был уверен, что мое предложение Вас заинтересует. Да, согласен, о цене мы можем поговорить и наверняка найдем общий язык. Я, конечно, не должен это писать, но мне действительно очень нужны деньги. Что же касается Вашего второго вопроса – то они попали ко мне через третьи руки. И точно не через хакеров. Шучу, конечно. Вот текст второго письма.

«Любовь моя! Осталось ровно три месяца, и моя мечта сбудется: я опять утону в твоих объятиях. Мне столько надо тебе сказать, ты даже не представляешь! Несмотря на наши отношения, очень хочу познакомиться с твоей женой. Ты знаешь – я без предрассудков. И все-таки интересно: она в курсе наших отношений и чувств? Или нет? Еще мне сказали, что твоя супруга на меня очень похожа. Это приятно. Значит, после того, как мы расстались, ты искал во всех своих историях только меня. Хотя говорят, что у большинства мужчин есть один и тот же тип женщин. Интересно, ты рискнул бы положить нас обеих в постель? Я не говорю – «смог», а именно – «рискнул».

Недавно я была в нашем кафе. С тех пор, как нас развела судьба, у меня было много всякого. И долгие связи, и короткие встречи. Но твоя рука под столом… твои нежные пальцы… и тот горячий шоколад, который стал в конце концов холодным. Ты думаешь, я могла это забыть?

Знаешь, я так испугалась года полтора назад, когда отношения твоей страны с Америкой резко обострились. Я думала, это конец всему. Война. И я тебя никогда не увижу. Но сейчас, по-моему, эта опасность ушла. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Хотела тебя спросить кое о чем. Можешь не отвечать. Хотя нет – ответь! С момента нашего расставания все мои романы (да, их много было, ну и что?) начинались только для одного: я искала тебе замену. Иногда находила, не буду тебя обманывать. А ты? Ты изменял жене и мне? Да? Нет? Изменял? Как ты мог?! А если ты нам и не изменял, то тогда еще хуже. Как ты мог не изменять?! Фу, противно.

Ну ладно. Я скоро прилечу, и ты мне сам все расскажешь. Надеюсь, что у нас будет достаточно времени наедине. Для тебя, для меня, для нашей любви.

Нежно целую твои губы и руки.

Число. Инициалы».

…«Да, да. Все понятно. – У меня опять перехватило дыхание. – Эти письма могут… Нет, они должны быть только у меня! Негодяй Володя, он за все получит! Я просто так это не могу оставить. Там может быть что-то еще…». Все это лихорадочно проносилось через голову и закручивалось вокруг меня мстительным вихрем. Наконец я поставил точку, и письмо Владимиру отлетело.

На экран выскочил самогонный аппарат «Добрыня», обеспечивающий себестоимость литра алкоголя в девятнадцать рублей. «Добрыня» был похоронен заживо в полной комплектации через десять секунд после появления на свет перед моими глазами. Мне показалось, что я очистил и почту, и самого себя от этих чудовищных посланий, но не тут-то было. Официальный дилер Maestro Love решил добить меня струйным оргазмом за тысячу сто девяносто рублей. К оргазму прилагалась инструкция на русском языке и небольшой рекламный ролик. Я посмотрел ролик, пришел к выводу, что всю жизнь переплачивал за это дело дорогими подарками и ресторанами, но все равно отправил ролик к «Добрыне». Моментально я обнаружил новое предложение: увеличить мой половой член за четыре сеанса. Прилагаемая фотография впечатляла. Логично было представить себе, что теперь после четырех сеансов я буду постоянно экономить по тысяче сто девяносто рублей от предыдущего предложения. Хотя интересно, что они делают с идиотами, которые к ним обращаются? Продают им «гирьку-оттягульку»? И тут пришла новая весточка от Володи.

«Господин Добровинский,

Как Вы и просили, посылаю Вам текст последнего или (как почему-то сейчас стали говорить) крайнего письма. Если Вас все устроит, мы можем назначить после этого встречу для совершения сделки. Оригиналы захвачу с собой. Уверяю Вас, что копий не существует: я никогда бы не позволил себе такого. Дайте знать, пожалуйста, по возможности в кратчайшие сроки о принятом Вами решении.

Предлагаю вашему вниманию текст третьего письма.

«Милый котенок,

Мне так нравятся ваши русские уменьшительно-ласкательные переделки имен. Просто прелесть. Для меня, как иностранки, это совершенно восхитительно. Алексей – Леша, Григорий – Гриша, Александр – Саша… Твое «маленькое» имя заканчивается на «ша», и это очень забавно. Как ты знаешь, «ша» по-французски – это кот. Вот я и решила называть тебя котенком. Ты не против?

Я провела три дивных дня! Спасибо, мой дорогой, тысячу раз спасибо! Из окон моего номера в отеле «Националь» была видна Красная площадь. Величественное завораживающее зрелище. И еще – ты у окна… твой родной силуэт.

Столько черной икры я не ела и уже не съем никогда в жизни. А котлеты a la Kiev – это что-то! Теперь о главном.

Я по-прежнему тебя люблю, тебя одного. Думаю, что ты же любишь нас двоих. Себя и меня. Хорошая шутка получилась, ты не находишь?

Я с большим интересом рассматривала твою супругу. Действительно, твоя жена чем-то на меня похожа. Стиль? Манеры? Образ? Нет, определенно что-то есть.

То, что она на меня смотрела глазами серийного убийцы, – это нормально. Она умная женщина и все понимает. Был один момент, когда ситуация почти вышла из-под контроля, помнишь, тогда, в ресторане, в конце ужина? Я знаю, что она знает, что я знаю: одно мое слово – и ты бы ушел ко мне навсегда. Я не сделала этого. А могла… Возможно, я буду жалеть об этом всю жизнь. Или не буду. Мы должны с тобой встретиться еще раз и все решить. В любом случае, спасибо за все: и за любовь, и за триумф. Обнимаю нежно и долго.

Инициалы. Дата».

Аферисты, предлагающие мне сотни миллионов долларов, которые я якобы получил в наследство; дешевая виагра; законодательство для пасечников; набор советских мультфильмов; средство от кишечного туберкулеза (до сих пор никто не знает, что это такое); письма о помощи многодетным отцам, матерям, вдовам всех войн, включая Столетнюю войну и Варфоломеевскую ночь; реплики и оригинальные золотые часы с турбийоном за сто долларов; помощь в обустройстве моего сайта; требования о погашении несуществующих долгов и прочая ересь остались на главпочтамте той же электронной почты в девственном виде.

Я распечатал все три письма мистического Владимира и взял в руки телефон. Пора было действовать.

Вчера я встретился с Владимиром Алексеевичем. Со ста пятидесяти тысяч евро мы благополучно сползли на сто пятьдесят тысяч рублей. Письма видел и мало того что видел – забрал их себе для проверки.

Действительно, в конце 1929 года в Берлине во время своего знаменитого путешествия с Сергеем Эйзенштейном Григорий Васильевич Александров познакомился с Марлен Дитрих. Слухи об их сумасшедшем романе никто не смог опровергнуть. Абсолютно бесспорно, что уже в союзе с Любовью Петровной Орловой он создает образ главной звезды СССР, потрясающе похожий на Марлен. В «Веселых ребятах» Орлова предстает перед нами в цилиндре и с фонарем в руке в виде точного образа героини Дитрих в ее первом шедевре, который и сделал из нее звезду: фильм «Голубой ангел» режиссера Джозефа фон Штернберга облетел весь мир в 1930 году. Кстати, первый фильм Александрова с Орловой в главной роли тоже сделал из нее звезду. В их втором фильме «Цирк» героиню Орловой зовут Марион Диксон. Марион Диксон – Марлен Дитрих… что тут еще скажешь? Молва говорит о том, что именно Александров познакомил Дитрих с великим Штернбергом. Если это так, то исключительно Александрову Марлен обязана своей карьерой.

В 1963 году Дитрих на самом деле приезжает на несколько дней со своими двадцатью четырьмя чемоданами платьев, чтобы дать три концерта в Москве. То, что она сделала с советским зрителем, – тема отдельного романа. А кто ее встречал и был с ней практически круглыми сутками? Конечно старый знакомый и незакрытая любовь – Гриша.

Несколько лет назад я приобрел уцелевший архив Орловой и Александрова. Там было полно феноменальных артефактов. Среди них масса разных вещей, указывающих на «дружбу» Григория и Марлен: фотографии, рисунки, журналы с подписью «AG FROM MD. LOVE&LOVE AGAIN». Но вот письма Дитрих (естественно, если они были), равно как и кое-что другое, исчезли. Внук Александрова продал часть архива, много чего украли арендаторы знаменитой дачи. Концов не найти. Приходится скупать разбросанные куски по всему миру. Такова судьба коллекционера.

На одном из фото того феноменального московского визита Дитрих 1963 года две женщины одного возраста: МД и ЛО. Одна рассматривает другую с явным интересом: «Кого же ты нашел, мой дорогой, после меня? И чем же она на меня похожа?» Вторая дама смотрит на иностранку с довольно нескрываемым презрением. Забавное фото.

Завтра я вылетаю в Париж в Музей кино. Там огромное количество рукописных текстов Марлен Дитрих. В частности, шестидесятых годов. Она прожила долгую и очень бурную жизнь. Наверное, поэтому в биографии одной из главных женщин ХХ века столь много белых пятен. Мы договорились, что работники музея разрешат и помогут мне сравнить почерк великой Марлен с тремя письмами, которые я привезу из Москвы. Посмотрим, а вдруг это и правда ее шедевры! Я представил себе холеные длинные пальцы, заклеивающие конверт со шлейфом Chanel № 5, и потом – руку в перчатке, доверяющую свое самое сокровенное какому-нибудь почтовому ящику на авеню Монтень, рядом с домом, где она жила. Из проезжающего мимо кабриолета доносятся слова песни: «Another Spring, Another Love»… Как романтически, как давно это было…

…Когда придет моя очередь предстать перед Ним, уверен, что услышу один очень важный вопрос: «Послушай, адвокат-писатель-коллекционер-публицист! Ты наблюдал за Миром с середины пятидесятых. Что, на твой взгляд, там изменилось за все эти годы?»

Мне кажется, свой ответ я уже хорошо знаю: «Долгий разговор, Мой Создатель, но начну с почты и писем. Ты знаешь, раньше все было по-другому…»

Красная дорожка

Малой и никакой известности девушки охотно подходили к стенке и принимали некие изыскательные позы, которые им казались изысканными. Из пятидесяти фотографов пять-шесть обязательно на кого-то реагировали и щелкали вспышками. Папарацци пленку больше не экономили за ее полным отсутствием и держали в голове возможность легкой бартерной сделки «секс за фото» Что же касается московских «старлеток», то они демонстрировали принадлежащие им на правах собственности бюст и круп с целью случайного попадания на глянцевые страницы, но и на бартер тоже были согласны. А там… кто его знает, куда тело вывезет судьба. Или судьба – тело.

Я терпеливо ждал своего подхода, наблюдая за происходящим. Сегодняшняя премьера должна была обозначить серьезную веху в моей биографии.

Полтора года назад мэтр российского кинематографа Станислав Говорухин пригласил меня сначала поговорить о сценарии триллера, который он готовился снимать, а затем предложил и роль. Матвеев, Гусева, Домогаров, Сухоруков – блестящее созвездие актеров. И тут я… Отказаться было нельзя, да и незачем. Естественно, мне предназначалась роль адвоката. Короче, я с удовольствием согласился.

Первый съемочный день начался с моих творческих страданий. Я запорол подряд четыре дубля в сцене первого допроса героя Максима Матвеева следователем Виктором Сухоруковым. Оказалось, что нести полную профессиональную ахинею человеку в бабочке безумно трудно. Хотелось вскочить и заорать: «Я по-другому буду защищать Максима Матвеева, хоть он уже и не стиляга! Так не пойдет! Мой герой – адвокат – чистый придурок! Позовите меня самого! Сейчас придет Добровинский, и все встанет на свои места!»

Но роль есть роль. Я нервничал и с трудом одолел эпизод с пятой попытки.

Дальше, после меня, шел монолог «следователя» Сухорукова.

Когда «Брату 1 и 2» хлопушка щелкнула «дубль 12» (!!!), мне стало понятно, что я со своими четырьмя попытками просто Миронов пополам с Аль Пачино. И даже в чем-то Ален Делон…

А дальше все пошло как по маслу.

И вот премьера в кинотеатре «Октябрь».

Стена с рекламой. Папарацци и вспышки. «Посмотрите сюда! Посмотрите на нас, можно еще раз вот так. А на меня, пожалуйста!»

Адвокаты живут отраженным от клиентов светом. Киркоров, Байсаров, Поплавская, Лиепа, Плисецкая, Слуцкер, Форбс, Некрасов… А ты, стряпчий, где-то рядом… Но сбоку.

А тут – вот она – Слава! И рядом Говорухин, тоже Слава, кстати…

Сплоченной стайкой съемочной группы мы поднялись на второй этаж.

Катя, продюсер фильма, сказала мне на ухо: «Сейчас вас всех, актеров (И я? Я – актер?! Просто не верится…) растащат журналисты для интервью. Потом, когда зал усядется, мы встречаемся там, вдали, и все идем на сцену. Так что не теряйся! Ну, а потом банкет. Хорошо?»

Хорошо?! Не то слово… Следующий шаг – простые и незамысловатые Канны, красный ковер с обнимающей меня Скарлет Йохансон, плачущая от ревности Мила Кунис… А дальше? Страшно представить… MGM? XX Century? Paramount? All Stars? Короче, меня распирало, как первого сентября много лет назад, когда вся семья вела меня и букет в первый класс.

Действительно, журналистов с их идиотскими вопросами была целая стая.

Вопрос: «А правда, что в фильме разница в социальном классе у двух героинь подчеркивается тем, что простая девушка, извините, лохматая, а суперсекретарша – бритая? И это вы, как знаток женской души, подсказали такой ход режиссеру?»

Ответ: «Душа, девушка, к этому месту имеет мало отношения. Там чаще встречается мозг!»

Вопрос: «А правда, что вас теперь пригласил на съемку своего нового детективного сериала Федор Бондарчук? И вы там играете роль Михаила Маратовича Авена – банкира?»

Ответ: «Правда, но не совсем. Во – первых, не Федор Бондарчук, а Александр Стриженов. Во – вторых, это не детективный сериал, а полуторачасовая комедия. И я там сыграл роль Бориса Абрамовича Фридмана. Крупнейшего риэлтора в нашей стране. Банкир будет в следующий раз, наверное!»

Вопрос: «Ваши творческие планы как актера? На самое ближайшее время…»

Ответ: «Перед началом просмотра творческий процесс должен пройти в туалете. Это в самом ближайшем будущем… Иначе просмотр будет коротким. Ну и так далее…»

Официанты разносили шампанское, народ тусовался, веселился. По всему периметру помещения висели экраны, на которых мелькали эпизоды из нашего фильма. Мое появление каждые шестьдесят секунд шло перед Домогаровым и после Матвеева. Я допивал второй бокал теплого шампанского и громко млел, тихо икая.

Улыбаясь, ко мне подошел молодой человек небольшого роста.

«Фанат! – решил я про себя. – Звездею прямо на глазах. Что же будет после просмотра? А любимую неужели надо будет называть «звездунья»? И выдержит ли она вообще испытание международным признанием?»

– Здравствуйте, – сказал, улыбаясь, подошедший. – Можно вас кое-что спросить?

– Да, конечно, – ответил я. В день премьеры и славы доброта захлестывала.

– Скажите, вы учились во ВГИКе?

– Да, было дело.

– Точно, – продолжал фанатик. – Я вас узнал. Вы спали с моей бабушкой.

От такой ошеломляющей новости на премьерном показе фильма звезды в моем планетарии неожиданно растворились или, скорее, как-то стухли.

Я начал оглядываться вокруг себя в поисках бабушки, лихорадочно соображая, что делать в такой ситуации: «Для алиментов вроде бы поздно, для признания «дедовства» рано». Около нас находилось довольно большое количество особей женского пола. Выбор бабулек был велик и теоретически на бывший или будущий роман годился, но по возрасту не укладывался. Даже если тогда ей было четырнадцать…

– Она работала в библиотеке, – уточнил внучок. – И она много о вас рассказывала. Если б я знал, что вас здесь увижу, обязательно пришел бы с ней.

Ситуация запутывалась. Во ВГИКе, конечно, много чего было, но, скорее, на актерском и киноведческом. И на экономическом. Ну хорошо – на художественном и сценарном. Ну и на находящейся рядом Киностудии детских и юношеских фильмов имени Горького, где мы проходили практику. Но в библиотеке?! Не было. Сто процентов – не было. Книги брал и читал. Библиотекаршу – нет. Я бы помнил. Нереально! Я представил себя между вибрирующих стеллажей, падающих на пол книг по истории кино вперемежку с полным собранием сочинений Ленина и подшивкой журнала «Советский Экран» на полу… Не было. Мамой клянусь! Нет, на всякий случай не буду, хотя уверен.

– Мне кажется, что бабушка наверное шутила или ошибается…

– Моя бабушка никогда не ошибается! – молодой человек, кажется, слегка обиделся. – И я не ошибаюсь.

И показав пальцем на экран с моей физиономией, твердо добавил:

– Вы же Карен Шахназаров?

Меня перевернуло от смеха в воздухе, как будто я прыгнул на олимпийских играх через козла. Мгновенно отпал Paramount с фестивальной дорожкой в Каннах, Голливуд и Оскар ушли навсегда из восстановленного сознания, полностью вернулась спасительная вековая генетическая самоирония.

– Нет, дорогой, я не он. Бабушка ваша давала кому-то другому книги и подшивки. Может быть, и Карену Шахназарову, но точно не мне. Я бы на вашем месте проверил бы родство. По росту так вы просто его наследник…

А уже через несколько минут я стоял перед экраном «Октября», смотрел на полный кинозал и корчился от смеха. Съемочная группа, которой я успел все рассказать до выхода, – тоже. Глядя на сцену, зал наверное считал, что Говорухин снял не суперский черно-белый триллер в стиле шестидесятых, а несвойственную ему комедию положений.

Когда режиссер представлял группу и вызвал меня, то на позывные «Александр Добровинский» я даже не шелохнулся. Очевидно, ждал, что меня «кареннозашахназарят»… Продюсер Катька (тоже подруга по институту) просто вытолкнула меня вперед… Корчась в судорогах, я сделал два шага к рампе и поклонился. Разогнуться сил не было…

Через недели две, в воскресенье, в двенадцать ночи, позвонил известный чиновник.

– Александр Андреевич! Очень прошу вас немедленно увидеться со мной. Я в пивном баре «Жигули», рядом с вашим домом. Мне сказали, что не сегодня – завтра меня арестуют. Нужно поговорить. Приходите. Умоляю. Только чтобы вас не узнали. На всякий случай.

Я оделся: кожаная куртка, вязаная шапочка на глаза, джинсы, казаки на ногах, затемненные стекла очков на пол лица, небритая с пятницы рожа. Джессика перестала рычать на незнакомца только после того, как меня понюхала.

Чиновник сидел лицом к выходу и торопливо рассказывал мне свою историю.

Вдруг бюрократическая нижняя челюсть резко отвалилась вниз, и здоровенная жвачка бултыхнулась в находящееся под ней пиво.

– Все. Берут. – Сказал Николай Васильевич. – Жене помогите. Очень прошу.

Я оглянулся.

К нашему столу действительно направлялись три молодых человека в черных куртках. Первый из них на весу доставал из худенькой папки какую-то бумагу, очевидно, постановление об аресте. Остальные двигались молча и ничего не говорили. В общем, как это часто бывает при задержании в публичных местах. Вероятно, застенчивая и вежливая группа захвата в масках осталась ждать на улице. Выход из «Жигулей» все равно был один.

Подойдя к нашему столу, первый молодой человек, посмотрев на меня, протянул листок бумаги и заискивающе сказал:

– Уважаемый господин Добровинский! Мы студенты юрфака МГУ. Можно ваш автограф и несколько слов пожеланий для группы? Вы как адвокат – наш кумир! Нам всем будет очень приятно.

Ребята сзади согласно закивали, улыбаясь…

Сидящий напротив меня чиновник вылавливал вилкой жвачку, пока я писал что-то милым ребятам.

– Я эту народную любовь, Александр Андреевич, в гробу видел. Чуть инфаркт не схлопотал. Чтоб им ни дна, ни покрышки, вашим студентам…

А почему нет? Это же хорошо, когда на улице люди узнают известного адвоката… Мне нравится!

Красные фонари

Из всех гостей более-менее трезвым оставался я, пара официантов и собака Тобик. Нельзя сказать, что все остальные были «в сосиску». Конечно, нет. Просто подрывной процесс печени явно перевалил за экватор. «Самое время заняться «вуайеризмом», – решил я, погружаясь в созерцание. Девушка Инна, пристегнувшаяся ко мне как-то сама по себе на уютном диване, намекала на прелести нашей предстоящей жизни и так увлеченно о чем-то говорила, что собеседник ей был не нужен. Пауза наступала, только когда к ней в рот попадало что-то инородное, требующее глотательных движений: закуски или шампанское. Короче говоря, собеседник ей был не нужен, и я был абсолютно свободен.

В центре внимания находился хозяин дома, известнейший московский бизнесмен и коллекционер Вальдемар Николаев. Домишко, в котором все сегодня собрались, представлял из себя огромный особняк в три с половиной тысячи квадратных метров, с большим участком в центре города. На первом и втором этажах находилась галерея коллекционера, на третьем – офис, гостиная, столовая, выше – этаж внешних преображений (гардеробная), «потный» отсек (баня), а также отдел сна и отдыха с подозрительными личностями. Весь этот калейдоскоп явлений, там, ближе к Всевышнему, венчала летняя терраса с прекрасным видом на «Москва, Москва!.. люблю тебя как сын…».

В преддверии спуска на предыдущий этаж, Вэн брезгливо вытирал пальцы, вымоченные ледяной хреновухой, неудачно разлитой хреновым официантом. Слева от него покачивалась в ритме последнего шлягера Киркорова пара «одуванчиков». Он и Она. По томным взглядам, которые пара бросала на хозяина, видно было, что они в доме впервые, что оба, по одному или вместе, ждут приглашения в спальный отсек, и что их функциональная зависимость совершенно не зависит от первичных половых признаков, подаренных природой. Все остальные гости были мне в основном знакомы. Diet-олигархи и состоявшиеся авторитетные чиновники с подругами второго состава, в драгоценностях, от которых нервничают официальные жены и кредитные карточки, почему-то отмечали День взятия Бастилии. Каким-то образом этот праздник был всем присутствующим очень близок. Надо полагать, особенно во время шопинга в Монте-Карло.

Ближе к полуночи, когда на столицу для таких романтиков, как я, спустилась синеватая летняя ночь любви, а шампанское (в связи с количеством выпитого) потеряло всякий вкус, и «Советское» игристое прекрасно сходило за какой-нибудь вульгарный Cristal, хозяин позвал своего мажордома:

– Придурок, подойди. – Человек со странным именем подошел поближе. – Притащи сюда ящик с фонариками. Будем запускать.

Еще через десять минут весь обслуживающий персонал зажигал для гостей «фонарики желаний». Гости с визгом восторга от фальцета до баса отправляли фонарики в небо, провожая уносимые в одном направлении красные светящиеся мечты, туда, вдаль, к московскому небу. По лицам можно было легко определить, кто о чем мечтал. Я повернулся к Инне и сказал:

– Инна, chérie, столько денег я с собой не ношу, не загадывайте.

– Александр! Да вы экстрасенс! Вы читаете мысли. Я могу подождать до завтра. Я вам верю. Посмотрите на меня.

Увидев себя в зеркале, я сделал честное лицо. Оно было очень адвокатское, то есть наичестнейшее. Интерфейс честно говорил, что денег за сомнительный перформанс блондинки я не дам никогда.

За полтора часа в воздух были выпущены все мечты. По-моему, штук триста. Фонарики мило выстраивались в рваную линию и, уносимые легким ветром, медленно уплывали куда-то, где их ждали…

Посидев еще немного, я ушел по-еврейски: четыре раза прощался и через два часа, когда все разошлись, уехал.

Вечер получился симпатичный: три хороших клиента и один украинец.

Однако через три дня я услышал в телефоне взволнованный голос Вэна:

– Саша, у меня обыск. Приезжай немедленно.

На случай обысков у меня есть специально обученный человек. И даже больше, чем человек, – женщина-адвокат. Французский певец Дани Брийан поет шикарную песню о том, что, пока существуют женщины, у мира будет душа. Так вот это точно не про мою Мию. Когда она работает, у нее нет чувств, души, сердца, нервов, вместо глаз – лазерное излучение и вдобавок на голове – черный платок ваххабитки. Мия в любую жару не снимает куртку, время от времени поправляя невидимый для окружающих якобы шахидский пояс, и сразу говорит, что она из Дагестана, и терять ей больше нечего. Обыск после этого обычно заканчивается в течение следующих пяти минут. Когда двери закрываются, приветливее и симпатичнее девушки, чем Мия, просто нет. Правда, и с ней пару раз получались казусы. Однажды позвонил следователь (крепкий такой пацан попался) и попросил прислать кого-нибудь другого, так как при появлении адвоката понятые мгновенно сдриснули. И второй раз: сам подозреваемый, крупный отечественный банкир, увидев в дверях Миечку, зачем-то сказал: «Аллах Акбар, я все отдам и, если надо, дам признательные показания». Его и следователя отпаивали потом всей коллегией до позднего вечера.

Коллега вернулась довольно быстро и пребывала в своем сдержанном дагестанском недоумении от увиденного:

– Александр Андреевич, происходит что-то странное: старое дело, не имеющее никакого отношения к доверителю, обыск явно пристегнут просто так. Настораживает сопровождение ФСБ, причем их было столько, как будто обыскивали целый завод.

Справки, которые мы целый день старались получить у всех органов, не дали абсолютно никакого результата. В лучшем случае нам молчали в трубку, в худшем – молчали и думали про себя что-то нехорошее.

Через два дня от Вэна пришла еще одна новость. Оказывается, дом, который вырос на пустыре в две тысячи первом году, теперь признан памятником культуры, находится во владении нашего клиента незаконно. Одновременно, явно не ознакомившись с предыдущим письмом, власти подали иск о сносе особняка как постройки, противоречащей чему-то непонятному, но очень важному.

Я понял, что ничего не понял и срочно выехал к Николаеву.

…Такой допрос не умеет устраивать никто, кроме меня. Три с половиной часа спустя хозяин особняка, как и положено после допроса, лег умирать, но зато я знал всю правду. Ничего криминального в его жизни не было. То есть, конечно, ничего чистого тоже, точнее, ничего достойного для глобальной атаки от всех служб и комитетов страны я так и не увидел. Неожиданно к вечеру выяснилось, что это был еще не вечер.

В двадцать один тридцать под прежней аватаркой приехала переродившаяся из милиции полиция.

– Нам поступают многочисленные жалобы от ваших соседей. Люди – пенсионеры, дети, рабочие и крестьяне жалуются, что в этом доме постоянно, можно сказать, круглосуточно, громко звучит музыка, устраиваются оргии. Есть подозрение, что у вас притон, и происходит распространение запрещенных препаратов наркотического свойства. Мы вынуждены осмотреть помещение и просим предоставить доступ во все комнаты без исключения. А также всем находящимся в данный момент в здании надлежит предъявить свои документы. В противном случае мы будем вынуждены…

Пассаж про оскорбленных громкой музыкой рабочих и крестьян в километре от Кремля потрясал особенно. Надо было срочно выходить на минное поле со щупом. Кроме того, я подозревал, что на одном из этажей найдут пару-тройку украинских дивчин низкой социальной ответственности, но с большими сиськами, и пугалка про притон станет «чисто конкретной» статьей совсем не для моей колонки в журнале Tatler.

Полковник полиции выглядел довольно злобно и был отзывчив, как тухлый карп на Привозе. Но именно таким людям и ситуациям посвящена четвертая глава моей книги «Искусство переговоров с Александром Добровинским».

– Николай Васильевич! Я – Адвокат Добровинский. Можно с вами переговорить без посторонних глаз и ушей? – тут надо злобно посмотреть на хозяина.

Я посмотрел, и мы вышли в соседний зал. Теперь прямая речь. Обманывать никого нельзя. Только правда. Своя, но правда.

– Мы оба здесь очень случайно. (Чистая правда. На все воля Всевышнего и случай. Но одинаковое положение роднит и располагает. А лейтенант наверняка просто получил приказ, пока был на дежурстве.) Меня попросили, и я приехал. (Кто будет спорить?) Я здесь вместо того, чтобы сидеть с детьми (интересно, им в этот момент не икается?) или смотреть футбол. (Это на всякий случай, если у собеседника нет детей.) Но за пять минут до вашего прихода я выяснил, что мы с вами пешки в большой игре. (Пешки – это красиво и сближает.) Наберите мою фамилию в интернете, и вы все поймете. (Сразу всплывет Киркоров, суды, Березовский и горы впечатляющей мути от желтой прессы.) Меня тоже попросили сюда приехать очень серьезные люди. (А что, интересно, Вэн не серьезный человек?) Так вот, наверху находятся трое людей, которых ни вам, ни мне видеть совершенно не обязательно. (Действительно, зачем ему смотреть на трех киевских проституток?) Я уверен, что они уже вызвали сюда кого только могли. (Сто процентов – вызванное «Яндекс. Такси» уже едет.) Я хотел бы попросить вас об одолжении. (Это надо говорить шепотом.) Помогите мне срочно выбраться отсюда, или уйдем вместе: я в долгу не останусь. (Кульминацию «в долгу не останусь» надо смягчить, чтобы никому из нас двоих не было стыдно. Поэтому закончить надо другой фразой.) Зачем попадать как кур в ощип? Вы меня понимаете? Мы же умные люди…

Все. Теперь можно слушать.

– Александр Андреевич, я вас знаю. Мы с женой часто смотрим программы с вашим участием. Очень интересно про Джигарханяна было и про Мишулина тоже. Это правда, что молодая жена его ограбила, а сестра такая стерва и в жизни? А вы с Брежневой знакомы? Как здорово. А можно с вами сфоткаться? Что же касается сегодня, то сам ничего не понял. Приказ получили от начальства и помчались. Благо недалеко. Но вы правы, тут какая-то ерунда намечается: ребята в дежурке сказали, что звонили начальству из ФСО (Федеральной службы охраны)! Первый раз, по-моему, за столько лет.

Последние две фразы были произнесены мне на ухо в сопровождении шлейфа духов из аромата пота и перегара под рабочим названием «Шинель номер пять».

Кто сказал, что у благодарности нет границ? Они есть, и они точно укладываются в пункт девять: «прочие расходы» Соглашения, подписанного клиентом и адвокатом.

Бывшие менты наконец-то свалили. Для проформы был осмотрен первый этаж, и на этом дело закончилось. Какой рапорт они составили начальству – меня уже не интересовало. Но ФСО?! Вот это интересно… Я открыл свою записную книжку и начал кое-что искать. К вечеру следующего дня я сидел за столом ресторана «Восход» напротив одетого с иголочки симпатичного седовласого генерала.

– Александр Андреевич, я все понимаю, но и вы меня поймите. Я на дежурстве, главный объект страны: и честь, и ответственность. Вдруг прибегает помощник с перекошенными от страха ушами и орет, что на нас движется туча красной светящейся х. ни. Дыхнул – вроде нормальный. Мы к мониторам. Летят, блин, суки – и прямо на Кремль! Медленно так летят и нагло. А что летит и зачем – никто понять не может. Подняли дрессированных соколиков. Вы знаете, что в Кремле есть такие? Ничего. Вообще ничего. Покружили соколята – и ни хера. А эти все летят и летят… Стрелять же не начнешь? А вдруг на одном какая бомба? ФСБ начали прокладывать трассу: куда летят и откуда. А если главный увидит? Увидит и скажет: «Это что за фигня?» Мне до пенсии еще год с лишним! Короче, на ушах весь гарнизон. А сделать ничего не можем. Потом позвонили из администрации, и начался вообще капец: «Вы там в Кремле “район красных фонарей” устроили?! Так там вас, бл. ей, завтра всех не будет! Понятно?!». Наконец эти твари перестали лететь, где-то в полпервого ночи.

«Странно, – подумал я, – мы же позже закончили. Ой, точно, в начале первого принесли клубнику и мороженое!»

– А потом снова началось. Но к этому времени мы уже знали все. И чей дом, и кто там находится, и что вы там. Не один, между прочим…

– Как это не один?

– Внизу вас ждал водитель Игорь, восемьдесят седьмого года рождения, уроженец Украины, работает у вас десять лет, недавно женился на…

– Сильно…

– Кстати, хорошо, что вы с Инной Трушенной, уроженкой Кишинева, девяносто шестого года рождения, безработной, так сказать, ничего существенного не сделали. Правда, сейчас от всего лечат, но зачем? А вот ваш товарищ…

– Олег Николаевич, я так понимаю, все суды и приходы – это ваших рук дело?

– Александр Андреевич, у нас все только по закону.

– Это понятно. Но мне кажется, есть смысл договориться…

…Две недели назад я приехал к себе на дачу, и, похоже, не очень вовремя. Дети и их университетские друзья шумно отмечали что-то, требующее крика, идиотской музыки, пива и белого вина. С ужасом я обнаружил, что на задней террасе идет интенсивный запуск фонариков. Помня не так давно с огромными усилиями закрытое дело, я подумал, что до Кремля очень далеко, но на всякий случай решил посмотреть на розу ветров и карту близлежащих районов.

Неожиданно появился студенческий ребенок с грустным лицом:

– Пап, у нас больше не зажигаются и не взлетают фонарики. Ты не знаешь, в чем дело?

Только я собрался сказать что-то ехидное по поводу рук, растущих у будущей адвокатуры ниже пояса, как раздался звонок:

– Александр! Ви меня не знаете, но оно вам и не надо. В полутора километрах от вас находится дача израильского посла. Таки уже скажите Адри, шо еще двадцать две минуты ничего, кроме мух, взлетать у вас не будет. А когда ветер подует оттуда туда, шобы дети были живы и здоровы, то пусть уже обзапускаются до «Фенькиного загарения». И зайдите уже к новому послу за сказать «здрасьте», а то у вас ни стыда ни совести. Шалом!

Любовь и Ленин

– Вам же не сложно это сделать? Ну один раз. Ваш любимый Tatler даже не почувствует измену. А у нас дети. Они тоже хотят улыбаться, читая рассказы Добровинского. Вы же любите детей?

– Очень. Начиная с их пути к яйцеклетке. Я часто об этом пишу.

– А если о них же, но когда они чуть выросли? Дело в том, что после известного секс-скандала в одной московской спецшколе мы хотели бы напечатать очерк о том, как все было целомудренно и хорошо в СССР. Что вы думаете по этому поводу?

– Даже не знаю. Хотя есть у меня одна история…

…На мои последние летние каникулы меня отправили, естественно, в Одессу, к родственникам. Мальчика перед выпускными экзаменами в школе и «поступательными» в университет надо было отдохнуть и фигурно поправить. На одесский вкус я был «ходячим заморышем из Освенцима». Многочисленные родственники начали усиленную борьбу за право откормить любимого московского ребенка, и обсуждение пошло на повышенных одесских тонах. Дядя Фима предложил разыграть будущего студента в деберц (карточная игра) и таким образом снять все споры. Так вот, на дяде надо остановиться отдельно. Собственно, с него все и началось.

Кандидат математических наук, с блеском окончивший мехмат МГУ, Фима довольно быстро понял, что от прикладной науки он наживет только головную боль. Ну, может быть, еще от долгого сидения на стуле – полипы в прямой кишке. Взяв эту дилемму через интеграл, Фима пришел к выводу, что людей науки в семье и так хватает, поэтому кто-то должен все-таки уйти в бизнес.

Бизнес в Советском Союзе был, процветал и за процветание удачно карался тюрьмой, хотя это бизнесменов не смущало. Дядя, несмотря на конец 60-х, провел в коммунистическом гиганте сложное маркетинговое исследование и пришел к выводу, что в стране ничего нет. Тяга к прекрасному носила фамильный характер, и Фима решил сосредоточиться на удовлетворении прекрасного пола путем выпуска серебряных колечек «Неделька», чрезвычайно популярных в те годы. Успех был ошеломляющим, и одесский полуподпольный цех работал на износ практически двадцать четыре часа в сутки. Профессорско-научно-академический клан решил, что в семье не без урода и тяжело вздохнул. Фима откупался от презрения колоссальными деньгами, помогал всем, начиная с близких, а также среднеудаленных родственников и заканчивая синагогой с одесскими ментами. Бизнесмен к тому же собирал французский революционный фарфор и малых голландцев. На оставшиеся деньги жила его семья и «страдала» с двумя горничными, садовником и охранником, которых в то время надо было называть домработницами и чернорабочими. Кстати, в трудовой книжке у них было записано, что они – служащие одесского областного метрополитена. Что это за зверь, не знал никто, но, честно говоря, никто и не интересовался, почему такое учреждение в Одессе есть, а метрополитена нет.

Заработанные миллионы рублей, которые имели тенденцию к обесцениванию, надо было немедленно превращать из фантиков во что-то весомое и желательно, в отличие от антиквариата, не объемное. Причина была проста: при приближающейся опасности или обыске громоздкий объем капиталовложенных активов только мешает. На семейном совете, состоящем из Ефима Рувимовича и любимой кошки Вагинки, было принято решение вкладывать средства в драгоценные камни (изумруды, бриллианты и, фиг с ними, сапфиры), а также золотые монетки – десятки царской чеканки.

С годами и ростом благополучия страны в отдельно взятой еврейской семье из маленького пластикового мешочка вырос здоровенный куль, который сохранял, в отличие от племянника, тенденцию к стремительному утолщению.

Держать его на виду в гостиной было, конечно, престижно, но небезопасно. Куль надо было куда-то спрятать, и математические мозги хозяина начали интенсивно работать.

Фима жил в большом доме с огромным садом и хорошо знал милицейские уловки. Было понятно: если кто-то настучит на подпольного миллионера, первое, где начнут искать клад, – это дачный участок. Так как дело происходило одновременно в Советском Союзе и в Одессе, то Фиме пришла в голову не очень простая идея. После недолгих поисков на центральной клумбе сада Раппопортов вырос средних размеров памятник Ленину. Очумевшая от такой новости семья, включая нас с мамой, съехалась со всей страны посмотреть на сидячего альбиноса Ильича в пальто нараспашку от портного Зингера. Отдельный интерес для всех представлял родственник Фима, у которого с головы должна была от денег съехать панамка. Гордый обладатель памятника выдержал весь шквал реплик и насмешек молча, как статуя Ришелье, и даже не прогнал кошку Вагинку, уютно пристроившуюся на коленях у лидера большевиков.

– А он у тебя летом в лапсердаке не вздрогнет, вспотевши?

– А шо, лепили уже со старой тети Песи с овощной базы? Шо-то мне знакома интонация этой лысины…

– Мавзолей уже построй на следующий год у тещи. Он туда ходить ночами будет. А нет – так теща сама ляжет, не пропадать же гхраниту.

– А на Суккот ты ему шалаш на гхолову наденешь?

Володя, муж одной из моих двоюродных сестер, не понял юмора. Недоумку объяснили, что в осенний праздник Суккот евреи должны сидеть в шалаше и что «если его взяли в приличную семью, то пусть он уже постоит около синагоги и подучится тому, чему там можно подучиться, а то на его зарплату жене даже стыдно взять любовника на глазах у всего города. А обманывать в нашей семье как-то не привыкли».

Когда все расселись за столы, слово взял хозяин Ленина. Для конспирации Фима заговорил на русском через идиш:

– Стойте там и слушайте сюда, дорогие припоцанные родственники. Я имею сказать важную многочленную теорему.

Дальше до изумленных родственников стал доходить замысел математика. На случай, когда (хотя хотелось бы, чтобы этого не было никогда) нехорошие люди придут с постановлением на обыск, то из сокровищ они смогут найти только киску Вагинку и малых голландцев, в которых они разбираются приблизительно так же, как и во французском революционном фарфоре. Ни у одного мента не поднимется рука залезть застывшему Ленину в тухес [ «задница», идиш] за бриллиантами или в его гениальную копф [ «голова», идиш] за золотом. Действительно, представить себе в 1970 году какого-нибудь лейтенанта, который лопатой разносит черепушку дедушке Ленину, чтоб найти там много денег, да еще на его столетний юбилей, было довольно сложно. Не говоря уже о психологических трудностях неопытных проктологов из МВД и моральной подоплеке поиска драгоценных каменей в жопе Ильича.

Семья, включая всех профессоров разных кафедр, аплодировала Фиме стоя.

Год спустя после презентации памятника это была по-прежнему тихая улица одесских дачных пригородов, где не так часто чавкали даже машины. А тут… Тихий ужас громких звуков. Барабанный бой с несанкционированной трубой! Я быстро оставил вчерашний клюквенный морс с чаем и местной минеральной водой «Куяльник» в туалете, обочкарился и тревожно распахнул занавески.

Окна моей комнаты на втором этаже Фиминой дачи как раз выходили на спину супруга товарища Крупской.

Однако в настоящий момент обитателям дачи было совсем не до Владимира Ильича в Разливе. Перед дачей, вернее, перед забором стоял отряд пионеров с хрипящим горном и пожилым барабаном, плюс очень хорошенькая молодая девушка с красным галстуком, отделявшим загорелое лицо от красивой груди, и Лева, известный одесский хохмач, дальний родственник Фиминой жены.

– Товарищ Раппопорт, не зачинайте калитку, советские пионеры хочут присягнуть бриллиантовому уму и золотой усидчивости дедушки Ленина.

Позже выяснилось, что Лева за червончик уговорил начальника близлежащего пионерлагеря провести линейку с горном и барабаном у некого «истерического» памятника.

Семья Фимы с юмором была на «ты» и ноздрями мух не ловила. Глава клана начал торговаться по поводу левых пионеров без флага, попросил девушку подержать на руках кошку и крикнул «племяннику-студенту» из Москвы спуститься вниз, чтобы успокоить волнующуюся у пионервожатой Вагинку.

Так как согласно религиозной традиции (бар-мицва – тринадцатый день рождения) я стал взрослым два года назад, Фима в эти каникулы активно занимался моим сексуальным образованием, решив, что пора от теории перейти к практике. За несколько дней до пионерской линейки жарким одесским вечером дядя подвел ко мне слегка набульканную коньяком Лору Зильберштейн. Последняя, видимо, получив соответствующие установки, взяла меня на живое, затем, не выпуская его из рук, вывела в соседнюю комнату, быстро раздела и заплетающимся романтическим языком прошептала: «Ингеле [“мой мальчик”, идиш], дарю тебе минуту любви». Когда все встало на свои места, я понял, что от меня требуется и пришел к финишу с опережением графика на сорок пять секунд.

Но пионервожатая, в отличие от Лоры, была просто юной богиней. Лева уже строил линейку вокруг бриллиантовых внутренностей Ильича, его жена угощала пионеров мацой с шоколадом, когда, подняв на меня опахало из ресниц, она сказала: «А ты в каком институте?»

Одесский ступор обычно продолжается одну сотую секунды. «Биофак МГУ!» – с гордостью наврал я, становясь участником беспроигрышной лотереи: где одесский пионерлагерь, а где биофак Московского государственного университета?

– Как здорово! Наконец-то я встретила здесь хоть одного москвича. А я с педагогического. Давай знакомиться: Маша. Я здесь на практике.

Между тем около дома начала собираться толпа любопытных, которые по местной привычке переговаривались громко и со всеми, включая соседей через забор.

Слегка шепелявая горничная Нона, приняв позу прачки, поддерживала диалог с народом:

– Шо? Хому-то из маромоев не прихленулся вошь нашегхо и загхранпролетариата?

Часа через два линейка заканчивалась уже общим весельем. Дети и какие-то непонятные люди танцевали фрейлехс вокруг Владимира Ильича, Лева и Фима пили водку и братались с общедоступными местами соседки Фаи. Мы с Машей договорились после отбоя пойти погулять по моему любимому городу, а потом посидеть около моря.

…Романтика и гормоны в этом возрасте живут душа в душу. На второй вечер посиделок у моря мы сделали это безо всяких сопротивлений сторон. Два москвича вдали от родного города. Практически два студента, хотя на самом деле один. Но разве это важно, когда любишь? Мы валялись на Фиминых пледах под ночным небом великой Одессы, читали друг другу Пушкина и Евтушенко, болтали о биологии и «Битлах», смеялись над одесскими шутками и говорком и постоянно целовались.

Я рассказывал, что кошку назвали Вагинкой в честь покойного прадедушки Целестина Моисеевича, главного гинеколога Одессы, и мы опять обнимались под звуки накатывающих волн. Машины три смены в лагере стали моими лучшими, хоть и последними школьными каникулами. Любовь – величайший подарок Создателя…

…На уроке истории я сидел за вторым столом, когда в конце сентября открылась дверь, и в класс вошла завуч с… Машей.

Фразу завуча «Ребята, у вас на месяц практикант педагогического института Мария Борисовна» я уже дослушивал под наглухо закрытой до пола с внешней стороны партой советского образца.

Маша начала знакомиться с учениками по алфавитному списку из журнала, зачитывая имена вслух. Мою фамилию она произносила три раза. Каждый раз все тише и тише. Потом выскочила в коридор. Через полчаса меня вызвали к директору. Я все отрицал, Маша плакала. Директриса говорила о комсомоле, о том, что мне только что исполнилось шестнадцать, а значит ТОГДА было еще пятнадцать, и что она обязана поставить в известность институт с прокуратурой, и задавала вопросы о том, кто нас свел.

Я понял, что дело плохо, скоро арестуют всех свидетелей, включая любимую Вагинку, и позвонил маминому двоюродному брату. Паша Коган был в своем роде гениальным гением. Он мог помирить всех, включая Америку и СССР, взятки от него переползали в карман ответственным товарищам сами, и к тому же Паша был очень красив. Через час гений сидел в кабинете у директора вместо родственника и Машиных слез. К пяти часам дело было закрыто.

Мне за проявленное мужество и отрицание очевидных фактов был подарен диск Синатры, Машу устроили в другую школу на практику, мама обозвала Леву с его хохмами козлом, Фима отнервировал маму, подарив ей красивое бриллиантовое кольцо, и все успокоились. Пионервожатой я звонить боялся.

Однако через год мы встретились снова. На свадьбе. И уже обнимались как близкие родственники. Мария Коган подарила нашей семье трех очаровательных детей. Сейчас они уже взрослые. Два картинных плейбоя и просто очень красивая Рашель.

– А что стало с бриллиантами у Ленина в голове? – спросила меня представительница детского журнала.

– Слух о бриллиантах в голове у Ленина и золотых монетках в заднице памятника через какое-то время все-таки разлетелся по городу. Нехорошим утром на дачу к Фиме нагрянули люди в погонах. Они знали, где искать, как найти и что взять. Ленина били по голове кувалдами, но он был довольно крепкий и какое-то время сопротивлялся. Наконец его полностью расфигачили. И… Ничего не нашли. Редкий случай, когда правоохранительные органы, извинившись, ретировались. Фима написал на них жалобу в ЦК КПСС, но дело замяли. Кого-то все же уволили из милиции. И все. Разбитого вождя революции простить было сложно. Про Фиму постарались забыть.

– А где же были бриллианты?

– «Вы меня стесняете смехом!» – как сказали бы в Одессе. Их там никогда не было. Бриллианты были с самого начала в Москве, у мамы в какой-то кастрюле. Коварный план был разработан дедушкой и Ефимом. Было же понятно, что рано или поздно кто-то проболтается. Так и вышло. Зато от семьи после этого скандала отстали навсегда. Вскоре Фима со всеми домочадцами эмигрировал. Вагинку не пустили. Доказать, что она еврейка, было сложно. Ефим Рувимович теперь живет между Тель-Авивом и Нью-Йорком. Бывает в Москве. Стал совсем стареньким и плохо слышит, хоть и миллиардер…

– Вы знаете, Александр Андреевич, при всем уважении к вам эта история для детского издания не годится. Нам же надо написать, как хорошо и морально правильно было в СССР.

– Действительно, это не для вас, – ответил я и стал звонить Ксении Соловьёвой, редактору любимого Tatler. Краем глаза я посматривал в зеркало.

А очки действительно меня старят, что в пятнадцать лет, что теперь.

Но разве я разглядел бы тогда Машу, а много лет спустя Любимую, если бы их не было?

На страх агрессору

Утро было прекрасным. Фитнес, хамам, массаж, бассейн, душ, крем. Я поднялся в спальню. Любимая уже уехала по делам. Горничные шныряли тихо и незаметно. Что же касается хозяина дома, то доведенные годами до автоматизма движения гнали тело вперед к тумбочке около кровати. Запястье требовало часов, брюки – бумажника, а пиджак – ручек.

И вот тут оно екнуло. Нет, это было не сердце. Это было значительно ниже и шло туда к… В общем, куда надо, туда и шло.

Эта вещь совершенно не должна была здесь быть. Она была инородна моей родной тумбочке и мне лично.

Около нашей свадебной фотографии, на которой я с любимой, молодой и красивый, а она (как всегда) беременна, лежал бархатный мешочек с жемчужным ожерельем внутри. Мешочек был из Гонконга, чему соответствовали надпись на нем и запломбированный сертификат, гарантирующий качество изделия.

Ужас был в другом. Я смутно помнил, что я что-то в этом духе кому-то покупал, но когда и кому – отрезало из моей памяти намертво. Очевидно, любимая этот несостоявшийся подарок нашла. Мало того, что нашла, так еще и положила на тумбочку перед нашим самым дорогим фото. А что это значит? Это значит, что все. Придется что-то говорить, мычать, блеять и оправдываться. Ненавижу. Весы не переносят скандалов. Мы тихие, спокойные люди. Другое дело – телец, вернее, телка…

Я медленно оделся, механически застегнул часы, поправил бабочку и сел завтракать. Надо было все обдумать и постараться найти выход из ситуации.

Откуда взялся этот жемчуг? Скорее всего, я купил его кому-то в подарок и начисто забыл об этом. «Да, наверное, так и есть», – повторял я в сотый раз сам себе. Если забыл, значит, ничего серьезного. Собственно, какая теперь разница, для кого я это покупал. Надо что-то объяснить любимой. Но что? Что можно объяснить в этом случае?

Версия номер один. Купил дочке. Одной или другой. Но они жемчуг не носят, тем более ожерелье. Не пойдет. И за идиота их папа тоже не проканает. Мол, купил, не подумав. Так, забыли эту историю.

Версия номер два. Купил для любимой. Ну это совсем смешно. Я помню, как несколько лет назад роднусик уронила на ногу мешочек с кольцами и потом два месяца ходила в гипсе. Бред. Это еще хуже, чем покупка для детей. Это мышьяк на завтрак или цианистый калий на ужин. В лучшем случае мелко настриженная с какой-нибудь щетки щетина в гречневую кашу, чтобы помучился чуть-чуть перед тем, как начнут читать завещание.

Кстати, недавно видел на столе у любимой интересную книгу «Как убить своего мужа и еще сто полезных советов по хозяйству». Там описывается «забавная» ситуация. Муж изменил, все честно сказал, и пара решила разойтись. Жена предложила, для того чтобы красиво оформить расставание, слетать в Австралию, туда, где они провели когда-то медовый месяц. Дурачок согласился. У них даже были «прощальные сексы» и ужины при свечах. В конце недели, за пару дней до возвращения в Лондон, они загорали на пляже и весело болтали о разводе. Кто подаст, как сделать так, чтобы все прошло тихо и безболезненно, как объяснить все друзьям, кто она, ради которой он ушел, где они будут жить, кто заберет любимую собаку и т. д.

Солнце нещадно палило. Январь в Австралии – жаркий месяц. Он был хорошим пловцом и решил освежиться, пройдя пару километров своим красивым кролем. Вечером она ужинала при свечах одна. В элегантном открытом платье. И даже закурила по старой памяти маленькую тонкую сигарку.

Полиция допросила большинство людей, которые были рядом с этой прекрасной парой на пляже. Все подтвердили, что мужчина встал, поцеловал женщину и ушел в океан. Через пару часов вызвали спасателей, но никто ничего не нашел. Вообще ничего и никого. Мужчина исчез. За кофе с маленькой горькой шоколадкой она подумала, что по закону она официально будет объявлена вдовой всего лишь через год после исчезновения мужа. Хотя один из пловцов из их же отеля рассказывал, что видел несчастного, когда его разрывали акулы. Если найдут еще одного свидетеля, а он вроде был, то будет констатирована смерть от несчастного случая, и женщина станет вдовой немедленно.

Спасатели, правда, были очень удивлены нападению акул на человека в это время года и здесь, в этих водах. Это случается, конечно, но редко. Что-то должно было привлечь сюда акул. Например, кровь. Эти страшные хищники чувствуют коктейль «Блади Мери» за много-много километров, но он был очень опытным пловцом и знал это. Даже с небольшой ранкой он бы не пошел в воду. Она встала и, перед тем как рассчитаться, направилась в дамскую комнату. На белом платье могла произойти неприятность. Наивные спасатели. Они и не ведали, что акулы рванули к изменнику по вполне понятным причинам. В заднем кармане любимых плавок уже почти бывшего мужа, которые, между прочим, она сама ему и подарила, лежали, ожидая своей участи, два «свежих» использованных тампакса.

«Какая нехорошая выдумка», – подумал я уже в тот момент. Если это выдумка. И какая гнусная история. Но что меня больше всего удивило, так это то, что найденная мною книга была основательно зачитана кем-то. Короче говоря, версия номер два мне совсем не понравилась.

Версия номер три. Вообще не мое. Ничего не знаю, ничего не видел, ничего не помню. Полный отказ от всех показаний. Пятьдесят первая статья Конституции: имею право не свидетельствовать против себя. Точка. Это все так, однако Следственный комитет – это просто детский сад по сравнению с любимой. И если я чего-то не помню, то мне на свист вспомнят все и даже больше. «Не мое – и все», – надо упереться рогом и стоять на своем. «Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю»… и сразу перейти в обиду. Замолчать, сделать поносное выражение лица и уйти, закрывшись в кокон. «Ничего не знаю, отстань». А что? Мысль недурна. Однако в эту ахинею не поверит никто. Даже обожаемая собака.

Версия номер четыре. Купил для товарища. «Для какого?» «Какая разница, для какого! Для хорошего!» «А что, товарищ носит жемчуг? На работу в нем ходит?» «Ну это не совсем для товарища, это для его жены». «Ты что, жене такое не дарят!» «Хотя ты права, это не для жены, а для подруги. Почему это я помогаю всяким дегенератам? Он совсем не дегенерат. Да какая разница, как его зовут! А что, он не мог влюбиться на старости лет? Почему таких травить надо? И почему надо обзывать его девушку таким вульгарным образом и обидным словом? Что откуда я знаю? Я ничего не знаю. Я предполагаю. Серьезно. Отстань. Не познакомлю с товарищем. И он вообще не товарищ. Клиент. Забыл. Я что, не могу забыть, как его зовут? Это давно было. Почему это я такой же козел? Да не мой это жемчуг вообще!»

Нет, эта версия мне не нравится. Пойдем дальше.

Версия номер пять. Версии номер пять не было. Версии кончились, а проанализированные не принесли ничего дельного хозяину. Более того, я не понимал, почему в голову с утра, особенно после тренировки, абсолютно ничего не лезло. За исключением крепкого чая и омлета с сыром.

Надо ей позвонить и уже все услышать. Чего так сидеть? Может быть, что-то в голову придет по ходу выяснения отношений. Я же король перекрестного допроса. Но это в суде. А тут не суд, тут пыточная. До суда еще далеко. Да и кто возьмется против меня выступать на бракоразводном процессе? Хотел бы я посмотреть на этого барана. Так, возьмем себя в руки. Я, понятное дело, оставлю все. Возьму только дачу. И коллекции. Ну Rolls-Royce, само собой. Немного денег. Акции. Нет, что-то я мало взял денег. Надо взять еще. Я же готов помогать всю жизнь! Я же не изверг! Боже! За что мне это все?! Я совершенно не хочу никуда уходить. Мне хорошо дома, с любимой. Откуда вообще взялось это ожерелье? Нет, рвать – так сразу! Мужчина я, в конце концов, или что?!

Выяснилось, что я «или что», потому что еще полчаса не мог найти силы позвонить любимой. Наконец я решился…

– Да! – рявкнул в трубку бывший еще вчера нежный голос любимой. – Набери меня через час.

Отдаленно до меня долетали звуки какого-то шелестения. «Опись имущества составляют», – подумал я. Трубка резко и как-то враждебно замолчала.

Все. Конец связи. Отбой. Как в «Бутырке» в девять вечера.

Какая-то скотина, которая мнит себя специалистом по разводам, сейчас мысленно потирает руки. И всем будет говорить: «Я был противником самого Добровинского в его собственном разводе». Негодяй. А она? Тоже хороша! Еще ничего не выяснилось, а уже у адвоката? К тому же расплатилась за консультацию моими деньгами?! Что-то я мало себе оставил приданого…

Прошел час. Надо собраться еще раз и включить адвокатские мозги. Ведь все-таки правда на моей стороне, и я ни в чем не виноват. Главное, в это верить самому. И сразу в атаку.

– Скажи мне, пожалуйста, с какой целью ты положила на мою тумбочку мешочек с жемчугом? Мне очень интересно…

– Ой, прости, совсем забыла тебе сказать. Я как-то давно в одной из поездок купила это ожерелье. Кажется, в Гонконге. Вчера у твоей ассистентки Юли был день рождения. Подари ей от моего имени, пожалуйста. Ты ведь на работу сейчас едешь? Возьми с собой.

– А почему у тебя такой голос был, когда я час назад звонил?

– Какой голос? Ааааа… Так в это время я у косметолога в маске лежала! Говорить неудобно было. А что?

Я ехал на работу и думал только об одном: «Но почему нельзя было утром оставить записку: «Купила в Гонконге тогда-то. Подари от меня Юле»? Почему мне надо портить нервы и выклевывать печень? За что я должен страдать?»

Ответа на эти вопросы у меня не было.

Дорогой подарок

Любая женщина, в каком бы возрасте она ни была, всегда знает, когда на нее смотрят. Тем более если смотрят с интересом.

Именно на эту даму смотрели так всю жизнь. Ее жизнь. По крайней мере, лично я был в этом уверен.

Она сидела, закинув ногу на ногу, в белом брючном костюме и с любопытством разглядывала двух мужиков, которые, несмотря на ушедшую в небытие юношеских лет скромность, застенчиво на нее пялились. Ей было немало лет, сколько – точно определить мы не смогли, но шарм и обаяние, витающие вокруг нее, затмевали все вопросы о возрасте.

Сначала мы решили, что она итальянка. Потом мнения разделились, и к Флоренции присоединялись возможная Барселона с Парижем. К десерту мы оба остановились на Израиле.

Принесли кофе, и дама в белом закурила тонкую сигару. Наблюдателям совсем поплохело, но пока мы, как какие-нибудь школьники, решались на то, кто первый с ней заговорит, дама попросила счет и ушла к себе в комнату.

Приятный ветерок Сардинии вывел нас из ресторана на террасу допить кофе и поболтать под звездами.

Зиновий Златопольский – в миру Зяма Голд, мой клиент и приятель, человек сложной судьбы, регулярно каким-то известным ему одному образом избегал попадания в список товарища Форбса и тюрьму, хотя, на мой взгляд, должен был занять и там, и там какое-нибудь почетное место. Конец восьмидесятых и девяностые были просто его эпохой. Во-первых, он вышел из казенного дома в восемьдесят шестом и, таким образом, легко находил с регрессивным, но постоянно встречающимся в бизнесе человечеством общий язык на языке, который нормальный человек понимает с трудом. Во-вторых, быстро сообразив, что перестройка, согласно лагерным принципам, прежде всего опустит слабого, то есть рубль, решил срочно от него избавиться. Практически все, что у него на тот момент было, а было из прошлой жизни по точным подсчетам современников «офигеть сколько», вложилось в американский доллар с помощью начинающего белеть черного валютного рынка.

В свою очередь, доллары были вложены куда надо. Там – в спирт, которого почему-то не хватало нашему народу… и в очаровательные ножки покойных американских кур. А здесь – в нефть, газ и прочую муру. В настоящий момент Зяма плотно сидел «на химии».

Короче говоря, нормальный парень. Вокруг нас торжествовал красивый июль и не менее красивая неделя без подруг и любимых.

Утром на пляже после омлета с помидорами и торжественного пятиминутного захода в бассейн я направился к шезлонгу дамы, которую мы видели вчера. Просто стало интересно, кто из нас прав: я сегодня или я вчера.

Дама загорала на матрасике, вся в масле, как рижская шпротина на тарелке. Ее наглые глаза на этот раз были плотно закрыты. При ближайшем рассмотрении было видно, что холеное и одновременно тренированное тело все-таки уже некоторое время ведет жесткую и жестокую борьбу с возрастом. И все равно в этом теле с закрытыми глазами было что-то интригующе магнитное.

– Бонжорно! – начал я диалог.

Тривиально, но что делать? Как-то надо было начинать…

– Скузи, кара сеньора! Соно Александр – руссо ди Моско. Пермессо? – и без всякого пермессо сел на соседний шезлонг.

К моему огромному удивлению глаза так и не открылись, хотя сама голова внятно заговорила:

– Александр, зачем вы с этим толстеньким придурком пялились на меня вчера весь вечер? Вы знаете, сколько мне лет? Я помню восстания Пугачева и декабристов. Кстати, вас-то я сразу узнала, а вот рыжего гиппопотамусика не знаю. Кто этот Мурзик-тяжеловес?

Мы разговорились. Москвичка Елена Васильевна давно ничего не делает, сдает в Москве три здоровые квартиры в самом центре, дачу на Рублевке и на эти деньги неплохо живет. По экипированным бриллиантами пальцам стало понятно, что жизнь когда-то удалась и сейчас тоже проходит на хорошо и отлично. Принесли четвертый Bellini и мне второй Perrier со льдом и лимоном. Молодой и, надо полагать, очень сексуально выглядящей студенткой Леля вышла замуж за вдовца, ни много ни мало члена всесильного ЦК КПСС, в середине восьмидесятых. В начале девяностых он скончался, и уже Елена связала свою жизнь с одним из новоиспеченных министров такой же новоиспеченной страны. Но и он в конце концов умер. Если бы не ее трогательное замечание: «И слава Богу!», я бы сделал скорбное лицо, а так – пришлось улыбнуться. Это уже потом Елена Васильевна одарила счастьем в ЗАГСе самого прокурора. «Того самого? Да что вы говорите? Не может быть! Так он же тоже…» «Да, тоже. Что за испуг в глазах? Я же не собираюсь за вас замуж, и, таким образом, вы не следующий. Вам смерить пульс, Саша?»

Часы показывали половину второго. Я знал, что мой товарищ уже отмассировал себе все, что можно, засосал в себя две-три «бляди Мэри» и где-то посапывает под парасолем, слегка наблюдая за простым московским адвокатом. Мы договорились встретиться на ужине и расстались до вечера.

– Ты в камере? – Голду очень нравилось это итальянское слово, обозначающее «комнату». Особенно было приятно, что из камеры в камеру можно свободно ходить, не лязгает металлом дверь, ключ всегда в кармане, а вертухаи все в коротких юбочках: застилают шконку (кровать), убирают дубок (обеденный стол) и драят гальюн (чистят туалет). Несколько омрачала мысль о том, что за пребывание в камере надо платить. Но хозяину (начальнику лагеря или тюрьмы) ведь тоже платят.

В баре Зяма заговорил со мной свиристящим шепотом:

– Ты уверен, что это та Ленка, которая вышла замуж за самого этого, того, забыл, как его зовут, из ЦК?

– Похоже, что это она. А что такое?

– Выслушай меня. Она сучка…

– Вполне может быть. Хотя за долгую историю нашего знакомства я это еще не успел заметить и оценить. А в чем, собственно, дело?

– Ты что, не знаешь, за что я сел? Так ты еще и не знаешь, как я вышел? Ты вообще ничего не знаешь?! Сел из-за баб, а вышел из-за этой сучки. Как же мне интересно с ней поговорить! Нет, с одной стороны, я ей, конечно, благодарен. Но с другой…

Под предстоящий Зямин рассказ надо было выпить чего-нибудь крепкого. Я заказал крепкий чай и весь превратился в большое ухо.

– В Советском Союзе в начале восьмидесятых был дефицит абсолютно на все. Ты здесь не жил, тебе не понять.

– Я жил во Франции, Америке, Люксембурге, Италии. Там тоже был дефицит. Не было глазированных сырков в шоколаде и зефира.

– Понятно. У нас они были, но это все. В то время я был молодой, волосатый, красивый и очень любил девушек. Это сейчас я однолюб: люблю только себя. А тогда… Как ты понимаешь, на одну зарплату я жить не мог. Приходилось заниматься бизнесом, который тогда назывался спекуляцией и за который сажали. Но кто не рискует, не пьет не только шампанское, но даже и бормотуху. Киев в ту пору был отдельно взятым городом, который, конечно, был советским, но не до конца. Что-то там было еще недоделанное в этом плане. Например, футболисты киевского «Динамо», которые ездили по всему миру и привозили разные шмотки для перепродажи. Они были героями страны, и им за это ничего не было. А мне было. Потому что именно у них я и скупал привезенный из-за границы товар. Пока понятно?

Я кивнул. Зяма выпил свой коньяк, заел моим лимоном и попросил официанта принести еще.

– И вот однажды наступил день, который перевернул все. Нет, выслушай меня, ты еще ничего не понял. Не меня перевернул этот день, он перевернул Советский Союз. И знаешь почему? Нет, ты не знаешь. Но я скажу, так и быть. Игорь – полузащитник киевского «Динамо» – привез из очередной поездки трусы. Вернее, набор трусов. Каково?

– Что «каково»? У него не было трусов до этой поездки?

– Ты откуда свалился? Конечно, были. Он в них играл и пи´сал. Игорек привез женские трусы. Семь штук разных цветов. Так называемая «Неделька». Парень хотел за них по десятке. Семьдесят рублей. Живодер. Но меня дома ждала девушка без трусов, и я, почти не торгуясь, купил всю партию за тридцать в подарок любимой. Любимая была абсолютно счастлива от такого подарка. Она купила у меня весь набор за сто и потом перепродала подругам по двадцатке за штуку. И вот тут я позвонил тете Розе. Ты же знаешь тетю Розу с Одессы? Она моя дальняя родственница.

– Она всех дальняя родственница.

– Тетя Роза быстро организовала мне цех. Материал везли из Иванова, резинки были киевские, целлофан из Дзержинска. Швеи-мотористки с Одессы. Я с Киева. Мы начали делать эти трусы один к одному как те, которые я подарил Нинке. Кстати, пришлось у ее подруги выкупить за тридцатку поношенные для образца. Все были счастливы. Швейки, которые получали тысячи рублей месячных; Роза, которая руководила процессом за двадцатку; и я, со сбыта по всей нашей необъятной стране трусов made in France, получая по сто пятьдесят кусков каждые две-три недели.

– Подожди. А какая была средняя зарплата? И студенческая стипендия?

– Средняя зарплата? Ну сто – сто двадцать рублей. Стипендия – сорок. Бутылка кефира – тридцать копеек. Поесть в хорошем ресторане – десятка на двоих. Тебя что еще интересует?

– Но получается, что ты зарабатывал колоссальные деньги!

– А шо, тебе уже жалко, что Зяме было что покушать и с кем поспать за его деньги? В общем, товар шел нарасхват, и я удовлетворял жопную оголенность миллионов. Через какое-то время я купил квартиру в Москве, дачу под Одессой, начал скупать грины, брюлики и прочую фигню. Подумывал о том, как свалить в Израиль или Штаты. И тут… Ты не поверишь, ни одно звено не стукнуло на нас, так все были довольны. Но произошло непредвиденное. В Одессу за товаром приехала тетка из Узбекистана. Там на ура шли трусы и фуфловые золотые монетки.

– А это что такое?

– В Урюкии (мы так называли Узбекистан) было очень много и цеховиков, и левых хлопкоробов, и просто очень богатых подпольных людей. Они скупали золотые монетки и закапывали сокровища у себя во дворах. Денег было огромное количество, их надо было как-то и куда-то прятать и инвестировать. Вот поэтому мне и пришлось купить станок и начать печатать монетки царской чеканки. Нет, золото там, конечно, было, но не очень много. Однако урюки все скупали и сразу закапывали. Гениально! А даже если бы проверили и нашли в золоте медь, то куда бы они пошли? В прокуратуру? Их самих бы взяли за жопу.

– А где ты брал золото в Киеве?

– Мы с Розой организовали полулегальную скупку драгметаллов.

– А что такое полулегальная скупка?

– В помещении настоящей скупки мы принимали золото и серебро, естественно, платили деньги, просто государству не отдавали ничего. Но вернемся к тому, что произошло. Итак, тетка забрала огромный чемодан с трусами и поехала на вокзал. Ей предстояла долгая дорога в Ташкент через Киев. На одесском вокзале работали серьезные ребята. Работали ладно, шустро, в коллективе. С коммунистическим огоньком и задором. Некоторые были так известны стране, что находились во всесоюзном розыске.

Вот такие два пацана и дернули у тетки из Узбекистана чемодан с товаром. При выходе этих козлов из здания их принял уголовный розыск. Быстро и профессионально. Одновременно менты подошли и к узбекской тетке с вопросом: «Гражданочка, у вас украли чемодан. Воры задержаны. Пройдемте, подпишете протокол». Идиотка из Ташкента струхнула и говорит: «Да не крали у меня ничего». Легавые поняли, что тетка гонит не просто так, и ее сдрындели в ментовскую. Чемодан открыли, а там трусы и золото. Интересное сочетание? Тетка в отказ: «Чемодан, мол, мальчиков. Я не я. Золото не моя». Пацаны – ушлые ребята, пару ходок к этому моменту уже отмотали и хорошо просекли, что за свистнутый чемодан и за золото с трусами сроки разные: «Граждане мусора, мы воры, этой херней никогда не баловались. Мы, кроме «рыжих» зубов, золота вообще никогда не видели. Мы по вокзалам только работаем. На зону за свое пойдем».

Хитрожопая тетя Роза с клиентами никогда не встречалась. Она (и то не она, а бомжи какие-нибудь) оставляла сумки в камерах хранения или в общественных туалетах. И все. Урючка ее сдать не могла, а меня знала, потому что мне бабло возила. Ну и по полной все выложила. Брали меня на рассвете рядом с красивой девушкой и трусами в бывшей гостинице «Лондонская» с видом на море. Очень бурный мог бы быть роман, если бы не легавые. До сих пор жалею. В Одессе меня знали, и поэтому «сидел я, как король на именинах»: в достатке я, камера и весь кич, включая хозяина.

– Кого?

– Начальника тюрьмы, деревня необразованная. Роза прислала мне лучшего адвоката города. В Одессе девяносто процентов населения считают себя адвокатами, а оставшиеся десять думают, что они выше этого. Но ко мне действительно пришел самый лучший. Изя Рабинович! Как звучит? Может быть, на тот период он был лучшим в стране. Прямо как ты сейчас.

Так вот, Изя пришел ко мне в гости с лицом, требующим жертв. «Зиновий Израилевич, у вас расстрельная статья. Там ужас что пишет следователь. Достоевский перед ним – мальчик с Привоза. Драгметаллы, спекуляция, контрабанда, валюта, изнасилование, развратные действия с несовершеннолетними. Все в особо крупном размере». «А кого я насиловал в особо крупном размере? И у кого это такой размер? У меня точно нет. Я могу показать». «Девушку, на которой вас взяли, долго уговаривали и уговорили». «Но ей двадцать четыре!» «Бедной Леночке пришлось сознаться, что когда-то ей было семнадцать, и вот в этот период вы сделали с ней такое, что даже наш председатель коллегии, адвокат Ицик Шустер обзавидовался. Это в его возрасте?! Когда следует уже думать о вечном!» «Но это неправда! Она отминетила весь морской вокзал, включая Черноморское пароходство, до того, как со мной познакомилась позавчера». «Зяма, мы живем в стране негодяев. Они что хотят, то и делают. Это расстрел». «И вы ничего не сможете сделать? Вы?! Сам Рабинович?!»

Адвокат потупился. «За вас просила моя старая подруга Роза. Она сказала: «Умри, но сделай. Иначе ты пожалеешь, что живешь, потому что я выйду за тебя замуж насильно». Я уже почти сделал, но мне трудно выговорить такое…» «Говорите, Рабинович. Не томите меня – я не гречневая каша». «Недавно один пожилой член овдовел и быстро женился на очень красивой молодой студентке. С членами это бывает, но он очень серьезный член ЦК КПСС. И по молодой жене он просто сходит с ума. Если уже не сошел в свои юные семьдесят шесть. Девушка живет с ним, безусловно, из-за его красоты пополам с сексуальным магнетизмом. И не вздумайте мне перечить!

Но с ней поговорил один друг. И она сказала, что, если надо, Зиновий выйдет до расстрела. Зиновий, вы хотите выйти до расстрела или как? Но она назвала сумму, от которой мне поплохело. Пять миллионов! Если учесть, что у нас хорошей зарплатой в месяц считается двести рублей, то я до сих пор стесняюсь это выговаривать через свои пломбы». Я долго думал… секунд пятнадцать. Потом все-таки сказал: «Адвокат Рабинович, уже поезжайте к тете Розе побыстрее. Держите в правой руке лопату, а в левой что хотите. Скажите Розе за зябликов, а точнее: «Зяблики улетают ночью». Она вынесет вам чемодан. Отдадите его этой проститутке, чтоб она была жива и здорова. Я хочу выйти поскорее. Исаак Абрамович, вы хорошо меня поняли?» «А где я возьму лопату?» «Не делайте мне нервы, Рабинович. Найдете. Я за это прибавлю к вашему гонорару еще пятнадцать рублей мимо кассы официальной коллегии».

Ты думаешь, что было потом? Они меня расстреляли? Или ты думаешь, они промахнулись? Они даже не пробовали, и я вышел за отсутствием какого-то там состава преступления через полгода. Ты такое видел? Конечно, я здорово похудел на деньги, но что делать. И вот теперь она здесь сидит как живая. Ты считаешь, это нормально, если я спрошу за свои пять миллионов? Нет, упаси Всевышний, я не хочу деньги обратно! Просто интересно, помнит ли она это дело?

…Голд ждал, пока нам всем принесут десерт, и только тогда, глядя в красивые глаза напротив себя, тихо сказал:

– У меня к вам интимный вопрос, Елена Васильевна. Дело Зиновия Златопольского и трусы «Неделька» вам ни о чем не говорят?

Это была даже не пауза Станиславского, это было что-то более весомое. Глаза почти не моргали, возможно, чуть попытался нахмуриться ботоксный лоб. И только потом губы прорезала легкая улыбка.

– Да, помню. Это было первое подношение из долгой череды всего того, что происходило со мной и с моими мужьями все эти годы. Как хорошо, что мужчины иногда слушают своих жен. Не правда ли, Александр Андреевич? Меня слушали всегда, хотя до определенного времени я была молода и неопытна. Так это были вы? А ведь ваша взятка висела у меня еще лет пятнадцать после этого.

– Я немного потерялся, уважаемая. Что значит «висела»?

– То и значит, Зиновий Израилевич. Вас же освободили подчистую. За дубленку, которую так мило предложил мне наш общий знакомый. Хорошая вещь была. Кажется, французская. Модная. И мне очень шла. По тем временам наверняка была очень дорогой. Тысячи три стоила?

– Стоила… – теперь паузу народного артиста Ливанова держал сам Зяма. – Я бы сказал, чуть больше, чем три тысячи.

Часа полтора после этого диалога мы сидели с Голдом на террасе гостиницы под ласковыми звездами очаровательной Италии. Зяма давал кому-то указания по телефону.

– И найдите мне немедленно телефон этой старой гниды Рабиновича в Израиле. Чем быстрее, тем лучше, пока он не умер.

Не знаю, кто получал указивки, но со скоростью исполнения у него было все в порядке. В преддверии порки-разборки Зяма включил громкую связь.

– Это бывший адвокат Рабинович?

– Зиновий Израилевич! Сколько лет! Какими судьбами? У вас закончились трусы-недельки, и вы теперь выпускаете кальсоны-годовалки? Вы у нас в Израиле? Буду рад вас видеть!

– Это я буду рад вас видеть, а вы меня не очень. И знаете, почему я буду рад вас видеть? Потому что я познакомился с одной милой тетей, которая вместо пяти миллионов рублей за мое освобождение взяла у вас вашу вшивую дубленку. Верните бабло, Рабинович. Немедленно.

– Молодой человек, я по-прежнему рад вас слышать, но перестаньте визжать, я же не ваша покойная теща. Если у вас есть претензия к мине, как у палестинцев к евреям, приезжайте вместе со своими мальчиками, и мы проведем обратную реституцию. Вы меня ферштейн?

– Какую еще проституцию мы проведем, адвокат Гнидалович? Это что такое? Отдайте деньги – это вопрос принципа. Я лучше вырву их из души и передам бедным детям. Своим, например. Или, на худой конец, бедным детям адвоката Добровинского.

– Зиновий Израилевич, не волнуйтесь так или вас хватит удар прямо с телефоном. Мы все сделаем мирным путем. Обратная реституция – это возврат сделки на прежние позиции. Помните, что у вас была статья с высшей мерой? Так что вы прилетаете с завещанием, мы вас расстреливаем, и я возвращаю пять миллионов рублей кому положено в вашем завете. Жду, дорогой.

Сказав это, адвокат Рабинович ушел из эфира. Голд какое-то время молчал. Но не очень долго.

– «Между дрочим», – как говорит министр культуры Гватемалы, а сколько ты с меня взял за последний развод? По-моему, очень дорого?

– Ты знаешь, идея коллеги просто прекрасна. Тебе же понравился термин про «обратную проституцию»? Я верну тебе жену в зад или взад. Правописание выбери сам. Хочешь?

Через час Златопольский очень мило танцевал с «бывшей дубленкой». В воздухе витал неожиданный романтик. Мне показалось, что Зиновию Израилевичу очень хотелось самортизировать потерянную пятерку довольно оригинальным способом. Или неоригинальным способом. В зависимости от того, кто как смотрит на секс.

…Утром за завтраком Зяма рассказывал возлюбленной всю историю с самого начала. Она внимательно слушала про то, что в то время курс доллара на черном рынке был один к четырем, мило улыбалась и очаровательно, тонкими пальцами снимала крошки от круассана с майки уже своего мужчины.

Я не стал напоминать Голду, что Елена Васильевна довольно удачно похоронила всех своих мужей и, вероятно, на этом не остановится.

Когда приходит любовь, ни о чем другом думать не хочется.

Мы с приятелем вдвоем работаем на дизеле

– По прилете вас встретит один придурок с приветливым лицом – это водитель Джон и мой секретарь-помощник Володя. До дома вас довезут часа за два. Машина такая же, как у вас, так что удивить тут нечем. Что говорить супруге, вы знаете лучше меня. Истерики и битье посуды вы переживете, думаю, не в первый раз. К тому же, как в том анекдоте про грузина-передаста, вы только передаете информацию. Я заказал вам в самолет ужин из Semifreddo и еще на всякий случай суши-сашими. На борту масса хороших вин и тяжелого алкоголя. Ах да! Вы же не пьете. На стюардессу можете не засматриваться: ее зовут идиотским именем Анти и она немка. Говорит, что у нее есть друг и ничего больше не хочет. Надоела со своим выпендрежем. Скоро выгоню. Еще на борту есть целая серия классных старых фильмов. В общем, развлекайтесь. Ну, кажется, все. Летите спокойно и удачи. Сразу позвоните – как там и что.

Мы разъединились. Я листал забытый кем-то журнал Paris Match и ждал, что объявят посадку. Передо мной на диване сидел благообразного вида старичок и с интересом разглядывал все вокруг.

Через какое-то время ко мне подошел охранник клиента, выходец из понятных структур, и свиристящим шепотом сказал:

– Александр Андреевич! Все рейсы задержат часа на полтора. Похоже, САМ летит. Так что придется подождать. А можно вас попросить дать мне автограф на журнале Tatler? Мне ваши рассказы очень нравятся.

Я уныло уставился на циферблат Van Cleef на руке. Полтора часа еще тут Муму полоскать. Это типа пробки на Кутузовском, когда кортеж пропускают?

Неожиданно старичок обратился ко мне на французском:

– Тысяча извинений, месье. Но я вижу, какой журнал вы читаете, и понял, что вы владеете французским языком. У нас уже минут пятнадцать нет ни одного вылета – что-нибудь случилось?

Я объяснил, что в нашей стране небо тоже бывает иногда занято, и предложил ему выпить со мной чашку кофе. Месье Дюбуа (так он представился мне) согласился на кофе и заказал себе вместо кофе кальвадос, а я зеленый чай. Мы разговорились. Парижанин, но давно живет в Азии из-за налогов. Основатель транснациональной компании по установке аппаратов с пивом и мелкими бутылочками алкоголя по всему миру. В основном в маленьких и дешевых гостиницах. Практически во всех странах мира продажа алкоголя на вынос лицензируется. А если поставить аппарат в холле гостиницы, то все в порядке. Таким образом получилось, что только в Западной Европе около двух миллионов этих железных продавцов. А в Азии и Америке? Вообще страшно сказать.

Российский рынок очень интересен. Вдобавок месье Дюбуа любит все русское. Компании больше сорока лет. Как начинал? Очень просто. Когда-то у него был маленький двухзвездочный отель, и он решил поставить у себя автомат. Купил старый, который продавал шоколадки, переделал его и начал продавать пиво, маленькие бутылочки коньяка, виски, кальвадоса, чипсы и прочую дребедень. Потом пошло-поехало. Правда, дети делом не интересуются. Старший – музыкант, а дочка – мама четырех детей и вообще ничего больше знать не хочет, кроме того, как бы держать своего мужа за… «Есть такое выражение по-русски? Ах есть! Как интересно. А обозначает то же самое? А вы? Бизнесмен? Наверное, нефтяник, раз летаете своим самолетом? У меня Gulfstream. А у вас?»

«Нет, я не бизнесмен. Адвокат. Коллекционер. Писатель. Радиоведущий. Гольфист. Актер кино. Завкафедрой. Дизайнер. Лектор. Наверняка что-то забыл. Самолет клиента. Лечу по его делам в Англию. Сам жил в Париже много лет. И даже работал в маленьком отеле. Когда? В середине семидесятых. Можно сказать, был почти вашим коллегой. Нет, что вы. Я не пью. Извините и спасибо. А это… Долгая история. Правда интересно? Между прочим, все началось из-за коммунистической партии и любви женщины к любви…»

…Жарким молодым июльским утром я возвращался пешком от любимой девушки по стройным улицам Парижа. Денег на метро не было, да и летний «Город Света» стоил того, чтобы его рассматривать более пристально. День начинался очень по-французски: с любви, чашки крепкого кофе и половины круассана. Я встречался с самой красивой девушкой в мире и писал книгу «Русские частушки и поговорки в переводе с французского языка». Короче, мир середины семидесятых принадлежал мне. Перекладывая в голове народное творчество в виде таких красивейших строчек: «Ничего я не боюсь. Я на Фурцевой женюсь. Буду щупать сиськи я самые марксистския!», я мистическим образом зачем-то сбавил шаг около метро Vaugirard. Как раз в этот момент ко мне неожиданно обратилась улыбающаяся тетка с кипой газет-толстушек в руке и сказала:

– Воскресный выпуск коммунистической газеты L’Humanité! Месье, возьмите, всего три франка, там вся правда о том, как нас угнетают капиталисты, как на рабочем классе наживаются банкиры и политики. А еще там кроссворды и отдельная брошюра про футбол. Всего три франка.

Если денег у меня не было вообще, то времени у меня было немерено. Кроме того, я был новоиспеченным эмигрантом и поэтому считал, что с полным основанием могу вступить с толстухой в перепалку.

– Вот вы раздаете газеты, а вы знаете, что такое железный занавес? А комсомольские собрания, на которые надо ходить в обязательном порядке? А…

Тетка смотрела на меня, как на психа, но меня несло все дальше и дальше. Через пять минут я решил устроить перерыв и закурил Gitanes.

– Бедный мальчик… – неожиданно сказала женщина с газетами, успев вставиться в перерыв. – А что ты делаешь в Париже?

– Ничего. К сожалению, ничего. Ищу работу. Любую.

– Послушай, я работаю горничной в маленьком отеле, здесь, через дорогу. Рядом. Хозяева, милые люди, ищут ночного портье. Работа с восьми вечера до семи утра. Отель для бедных приезжих и командированных. Прямо напротив русской церкви. В основном все к одиннадцати вечера ложатся спать. Закрываешь дверь и сам спишь на диване. Ну по телефону надо соединить кого-нибудь раза два за ночь, и то редко. Один выходной по понедельникам. Платят не ахти, но это же работа! А дальше посмотрим. Я еще спрошу у себя в партячейке, может, кто что знает. Интересно? Если да, постой со мной полчаса: мне надо еще несколько газет продать, и я тебя угощу кофейком. Идет?

Такого поворота событий я никак не ожидал. Поблагодарив средней прекрасности незнакомку, я забрал у нее половину идиотских газет и, обладая все-таки генетической закалкой продавца не важно чего, начал втюхивать печатную продукцию проходящим мимо людям. Попытка донести до отдельно взятого представителя коммунистической партии краткий смысл борьбы Советского Союза за мир и дружбу между народами отечественной частушкой: «С неба звездочка упала прямо милому в штаны. Чтоб ему там все порвало – лишь бы не было войны!» не увенчалась успехом. Мой личный перевод был труден для понимания представительнице левого движения: «С созвездий в панталоны упала этуаль. Война мне не любима. Я на нее насраль!» Но еще через час я был принят на работу очаровательной парой хозяев, которые заправляли маленьким отелем на Rue Pétel прямо напротив русской церквушки.

Допотопный телефонный коннектор из тридцатых годов меня совершенно потряс. Он работал с проводами и гнездами и стал для меня настоящей игрушкой. Такое впечатление, что я был молодым очкариком-революционером, захватившим одновременно телеграф и телефон в бурлящем Петрограде.

– Здесь холодильник с пивом, кока-колой и другими напитками. Это для постояльцев. А вот кофе. Делать просто: сюда засыпать, сюда засунуть. Чашки здесь. Ложки, сахар и салфетки там. Туалет строил еще дедушка, основатель нашей династии. Туалет антикварный, но часто работает. Начинать можете сегодня. И еще одна вещь: два месяца придется поработать без выходных. Мы завтра уедем на юг. Но я начислю за выходные двойную ставку. Согласны?

Этим же вечером я стал ночным портье.

Первые три часа я осваивался в новом амплуа. Потом выдал последний ключ какому-то придурку, досмотрел фильм по первому каналу и уснул на удобном диване, как сладкий зюмзик.

Приключения начались к концу недели. В час ночи вернулась хорошо поддатая англичанка лет сорока. Дама посмотрела внимательно на двадцатилетнего ночного портье, очевидно, прикинула в голове, что деться с места работы мне некуда, и, плюхнувшись за стол, попросила пива.

– И бутылку тебе за мой счет, – слегка икнув, произнесла мисс Вдупель. – Я тут первый раз в вашем Париже. Никогда не было французского романа. А ты хорошенький.

Шейный платок и летний свитер на голое тело не могли обмануть рыжую даму: ночной портье был типичным французом.

Поблагодарив плотоядную леди, я срочно ушел за свою стойку. Мисс Вдупель (или как там ее звали) все-таки пробудила во мне музу: «Низко склонились каштаны. Бродят фанфаны-тюльпаны. Визаж твой слегка в смятении не оставляет сомнения». Получился почти точный перевод с оригинала: «Ива над рекой стоит. Гнутая-прегнутая. По лицу я сразу вижу, что ты е*анутая».

Между тем англичанка смотрела на меня в упор, как пистолет Макарова, и медленно расстегивала три пуговицы на трехпуговичном поло. Я решил, что евреи просто так не сдаются, особенно когда они русские, и их принимают за французов. Но тут совершенно неожиданно открылась стеклянная дверь отеля, и во вверенное мне на ночь лобби заглянул какой-то мужик, от которого пахло тоже совсем не Evian’ом.

– Я вижу, у вас открыто. У нас в районе это просто праздник, что где-то можно выпить пива. Я присяду?

Еще через десять минут осчастливленный озарением творчества ночной портье отеля писал: «Ветви каштанов сплетаются вновь и вновь. Миром правит синеватая мгла. Они не знакомы друг с другом, но знают и верят в Любовь. Ведь только она такое сделать могла…» А под этим оригинал: «Ива над рекой стоит. Ветка к ветке клонится. Парень девушку е*ет. Хочет познакомиться».

На свет, сигаретный дым и целующуюся пару заглянули еще два парня. Один попросил кофе, другой – Heineken.

В шесть утра я запер гостиницу и побежал в лавку, которая как раз и открывалась в это время, закупать все, что продал за ночь. Холодильник к данному моменту был богат только пустотой. Чистый заработок составил четыреста процентов. Ночной тариф и хорошее обслуживание должны быть оценены по заслугам.

На следующий вечер, проводив хозяев в отпуск, я приготовился к работе. А еще через неделю в меню были добавлены чипсы, орешки и тяжелый алкоголь (коньяк, мартини, водка, джин). Пришлось брать и помощницу на сэндвичи. Бизнес шел отлично. В будние дни народ был, но не так чтобы очень. Зато с пятницы…

Обычно к трем все расходились, мы убирали помещение, накрывали завтрак, и я спал еще несколько часов. Потом досыпал дома и писал, писал, писал. На заработанные деньги я приобрел пишущую машинку. Писать теперь стало быстрее и легче. В четыре тридцать я ложился на диванчик и спал как убитый. Производственные темы навевали соответствующие творческие порывы: «Некий рассеянный старенький граф где-то посеял свой хроногрАф. Но нескончаем завод хроногрАфа из-за возможностей нашего графа». Изначально это была одна из любимых частушек дедушки: «Уронил в п…у часы. Тикают, проклятые. Я их х. м завожу ровно на полпятого». Дедушка был известным московским гинекологом и поэтому собирал народный фольклор, связанный с профессией.

В сентябре вернулись хозяева. И месье захотел дать мне немедленно выходной день, вернее, выходную ночь. Я продержался еще месяц без купюр, уповая на энтузиазм, любовь к работе и к ночной жизни отеля Pétel. Всегда надо говорить правду.

Но однажды наступил тот самый день.

– Ты знаешь, – сказал мне хозяин, – мы очень повздорили с женой. Я сегодня тебя заменю. Не хочу находиться дома. Да и тебе пора отдохнуть одну ночь. Какой же ты молодец. Три месяца без выходных! Герой!

Я предложил ему, вместо того чтобы заменять сегодня героя капиталистического труда, сходить налево. Он ответил, что «дешевым лево» он брезгует, а дорогое очень дорого. Я готов был взять все расходы на себя, но он, рассыпавшись в благодарностях и расчувствовавшись от мужской руки солидарности, протянутой в такую нужную и трудную минуту жизни, со слезами на глазах отказался.

С грустью я посмотрел на место, где прошло мое становление как бизнесмена и предпринимателя, и вышел из гостиницы.

В шесть утра раздался звонок по телефону. Это был бессвязный вой, лепет про отсутствие лицензии на продажу алкоголя работниками гостиницы, что отель могли вообще закрыть, а также обидные антисемитские и расистские инсинуации.

Завершающие стихи моей книги дались мне довольно легко: «Нас выделяет древний обычай. Это одно из известных отличий. Чисто, красиво и даже уютно. Могу показать вам сиюминутно. Если вам что-то не по зубам, не обессудьте. Ваш Авраам». «Я евреев не люблю. Я в ладу с эпохою. Я их тут же узнаю по носу и по х..».

А еще через пару дней я встретился с господином Флегоном из Лондона, владельцем издательства Flegon Press, и получил от него массу комплиментов, улыбок и мой первый литературный гонорар.

…Месье Дюбуа долго смеялся, забавно таращил глаза и смешно стучал себе по коленям. Мы вспомнили любимый нашему сердцу старый Париж семидесятых, но тут самолету моего внимательного и благодарного слушателя и собеседника дали коридор. Старичок попросил у меня визитную карточку «на всякий случай», и мы попрощались.

Через месяц я неожиданно получил предложение стать совладельцем его компании на пять процентов из расчета один символический доллар за весь пакет. Я решил, что это шутка, так как жалкие пять процентов стоили много миллионов, но к письму-оферте прилагалось еще кое-что.

Это был лист фотокопии старой, потертой (и, видно, последней, находящейся в наличии) визитной карточки. На ней было напечатано уже немодным старым шрифтом: «Отель Pétel. Улица Pétel. Господин Жан-Франсуа Дюбуа. Владелец и Генеральный директор». Номер телефона и почтовый индекс. А ниже надпись: «Рад был тебя видеть. Спасибо за гениальную идею. Если бы не ты, моя жизнь прошла бы на редкость бездарно. Пять процентов твои по праву. Жду тебя в Гонконге. Жан-Франсуа».

«Месье Жан-Франсуа любил метаморфозы. Бросал он лед в коньяк. А в кальвадос – мимозы». «Раз Иваныч невзначай сунул х… в английский чай. В тот же миг все стало новым: х… – английским, чай – х. вым». Жаль, господин Флегон ушел от нас несколько лет назад. Иначе я мог бы написать второй том обратных переводов.

«Никогда не поздно отдаться творческому процессу», – сказала пионерка Катя, играя в классики.

Рожки да ножки

Родное личико было слегка надуто. Кекс на тарелке оставался нетронутым, как мозг блондинки при вынужденном посещении концерта классической музыки с потенциальным женихом или перед коитусом не важно с кем.

Обычно я не пристаю к людям с вопросами, когда те в плохом настроении, тем более к дочерям. Но одна быстро писала что-то в телефоне под взглядом сестры, силившейся что-то спросить.

В тишине гостиной были слышны лишь вздохи Джессики. Йоркшириха явно чувствовала некое напряжение в воздухе.

– Послушай, папа знает все. Давай спросим, пока мамы нет дома.

Мы с Джессикой навострили уши и слегка насторожились.

– Папа! Паап, ты ревнивый?

«Фига себе… – пронеслось в голове. – Это еще что за поворот событий на ночь глядя?»

На всякий случай надо было срочно включать адвокатские финты:

– Вы что-то знаете о нашей маме такого?

– Папа! Как ты можешь… Нет, конечно, ты просто скажи: ты ревновал когда-нибудь свою жену? Нам правда это нужно знать… Ну пожалуйста, ну папа!

Вообще-то я совсем не ревнивый. Меня пытались много раз развести на ревность. Без особого успеха. Одна дама присылала себе цветы, и в тот момент, когда я был у нее дома, как раз приезжал посыльный. Другая (или эта же, уже не помню) брала у подруги кольцо, показывала мне «трофей» и со словами «Ни он, ни его кольцо мне не нужны, но видишь, как меня любят мужчины» демонстрировала мне за ужином урок актерского мастерства Школы-студии МХАТ. Я обычно на всю эту ерунду не очень реагировал. То ли оттого, что я о себе большого мнения (есть грешок), то ли еще отчего. Ревность – не очень мое…

Но вот однажды много лет назад…

В это утро, день и вечер мне морочили голову все, включая любимую собаку и обеих ассистенток. Это была теплая пятница, и всем хотелось уйти домой пораньше обычного. Не дождавшись своего «двуглавого орла» (папу и мужа), семья свалила на дачу в гольф-клуб до начала московских бесконечных часов пик – конца недели. Моя же последняя рабочая встреча закончилась около девяти тридцати головной болью и пониманием того, что вечер придется бездарно провести в Москве в ожидании окончания пробок. Общее офисное нытье по поводу того, что уже очень поздно, было прекращено одним взглядом и краем улыбки босса. Тут же все благополучно разбежались тратить зарплаты и гонорары уходящего в историю месяца.

Неожиданно позвонил приятель, узнал, что меня все бросили, и тут же предложил поужинать в компании прелестных нимф, за которыми он нежно ухаживал вот уже вторую неделю или второй час – я так и не понял. Ухаживания и ужин произрастали в сумасшедше-модном в ту пору ресторане «Марио» недалеко от зоопарка. Компания требовала меня на четвертый стул ближе к десерту и, очевидно, к счету. Понимая, что я безумно устал и выдержать еще поездку на дачу будет сложно, я позвонил любимой, сказал, что, наверное, заночую в Москве и появлюсь на даче рано или не рано утром.

«Мариозные» клиенты гуляли и балагурили, как моряки в Марселе в двадцатых годах. В дыму вырисовывался силуэт носа моего приятеля с застенчивыми нимфами. Мы познакомились. Украинские нимфы поначалу выглядели как московские бл*ди, но при дальнейшем рассмотрении оказались все-таки нормальными проститутками. Меня пытались покормить с ложечки соскальзывающими спагетти и одновременно соблазняли глубоким, как донецкая шахта, декольте. Я брезгливо отказался от шампанского, и, попросив официанта в честь наступивших выходных принести мне чего-нибудь крепкого, заказал крепкий чай.

Разговор клеился только в одну сторону. Клеили в основном меня: одна из дивчин, понимая, что есть вероятность остаться на ночь без денежного приплода, так как подругу вроде как уже разобрали, увеличивала обороты. С другой стороны меня пытался уговорить на измену любимой и родине в одном лице мой собственный близкий друг. Он преследовал, в отличие от нимфы Оксаны, две цели: сбагрить лишнее тело приятелю и поделить с ним счет за ужин с дорогущим вином и шампанским. Я был стоек, как при осаде Моссада, и потихоньку отодвигал подносик со счетом в сторону болельщика киевского «Динамо». Приятель внаглую положил сверху свою кредитную карточку и передал пас подносом под нос товарищу. Этот еврейский баскетбол был мне знаком с детства. Пришлось положить в обратку скидочную карточку ресторана «Марио», объявить, что минус десять процентов – это моя доля за чай, и улыбнуться, давая понять, что с моей скидкой к тааакому счету мой друг определенно еще и нажил. Девушки и их жених начали наконец понимать, что на этой станции кипяточку не попьешь, и замолчали. С выражением лица морской свинки во время помета товарищ расплатился в гордом одиночестве.

На улице под романтический майский дождик была предпринята последняя попытка навязаться ко мне домой на просмотр коллекции. Я сослался сначала на Шабат, но после оплаты ресторана и так было понятно, что я не русский. Следующей отговоркой было то, что мне нужно ехать на дачу, и вот тут постепенно переходивший в бывшие друзья друг ухватился за мои слова и попросил довезти их до гостиницы по дороге на асьенду. Позвонить из машины любимой и сообщить ей, чтобы она не волновалась, так как пришлось задержаться, но я все-таки еду на дачу и скоро буду, мне не удалось. Мешал днепропетровский смех за пятьсот долларов за ночь. Я решил устроить сюрприз.

А еще через час, опьяненный ночным воздухом поздней весны, я тихонько открывал незапертый замок загородного дома.

Бросив портфель в угол, я подошел к нашей спальне и тут увидел «их» около двери справа.

В любом возрасте приятно открывать в себе новые грани характера. Когда к человеку приходит понимание того, что в нем, в его душе, в теле, в сознании происходит что-то новое, дрожат ноздри, блестит глаз, молния пролетает через голову с фарфоровым визгом «Ты способен на все» – на тебя падает тропическим дождем счастье. Хотя бы раз в жизни это надо испытать.

Это был как раз тот случай, но со знаком минус. Дело в том, что я, не отрываясь, смотрел на чужие потрепанные кроссовки сорок шестого размера около нашей спальни. Понятно было, что любимая ТАМ не одна, и еще – что такая ситуация в моей жизни до сумасшествия нова. До этой минуты я и не представлял, что в одно мгновение стану мавром со скидкой на вонючий «Адидас» вместо шелкового платочка. Пусть хотя бы это была «Пума» или какой-нибудь «Найк», что ли. Но «Адидас» из девяностых?! Боже, какая деградация! Если бы я мог это предвидеть, то лучше бы остался в другом месте и вошел в трудное положение Днепропетровской области. Причем несколько раз.

Ситуация между тем была на редкость щекотливой.

С одной стороны, скотина из кроссовок, очевидно, находится сейчас в интересном состоянии и удар каминным зацепом примет головой без сопротивления. С другой – прелюбодейка и «адидасный» красавчик могут уже лежать себе и отдыхать, посматривая краем глаза телевизор. И тут я со своим зацепом? Бред. А без зацепа? Без зацепа я опять-таки открываю дверь, и ситуация становится хоть и банальной, но какой-то уж больно неловкой: любимая, спортивная тварь и очкарик… Унизительное выяснение отношений? Фи. Пардон, шер ами, но так не проканает. Просто рыбу ножом… – нет, меня не так воспитывали.

Что же это выходит? Ерунда какая-то, да и только! Получается, что из меня Отелло, как из обыкновенной гонореи – оружие массового поражения. Нет, так тоже не годится. Надо действовать скальпелем и наотмашь! Приняв это дерзкое решение, я выключил у телефона звук и на цыпочках, чтобы не создать неловкость всем присутствующим, вышел из дома.

На улице, вдали от чудовищных кроссовок неизвестного циклопа мне как-то стало полегче.

«Прежде всего надо установить личность негодяя», – решил я и стал обходить дом с тыла. Окна спальни были на первом этаже и выходили в лес. «А почему, собственно, он негодяй? – думал я про себя. – В чем он виноват? А если это какой-нибудь мой друг? Тогда да – негодяй, и зацеп нужен. Нет, это все она. Она во всем виновата. Пока я работал, не покладая рук, сначала в офисе, потом в ресторане «Марио», она предала самое святое. А ведь я мог остаться с этими милыми украинским девочками. Душевно провел бы время, может, из короткой истории завязалась бы новелла или даже роман. А вместо этого я помчался домой к любимой, под одеяло. Идиот. Кретин. Ничтожество. Тряпка. Но ничего… Пусть теперь этот пан спортсмен выйдет – я все скажу сначала ему, потом ей: «Это будет страшный развод, дорогая: в чем пришла – в том и ушла; дети со мной, обожаемая теща тоже. Квартиры, дачи, коллекции, виллы? Забудь! ПОНЯТНО?» Нет, так тоже нельзя. Вся Москва узнает, что мне изменила любимая, и кто там кого бросил – толком не объяснишь. А засмеют так, что лучше уходить в эмиграцию куда-нибудь в Улан-Батор. Придется все-таки тихо и без скандала. Да пусть заберет все: не первый раз с нуля буду начинать. Но такое не прощается».

Между тем через штору в окне ничего не было видно. Мало того – ничего не было слышно. Я опять отошел от дома метров на десять и набрал Ее.

– Саша, ты же сказал, что останешься в Москве. Я почти сплю. Так ты приедешь?

– Я приеду и очень скоро. А ты на даче одна?

– Ты с ума сошел совсем на своей работе. Дома дети, мама, горничная Нина и детская черепаха с собакой.

Я подождал еще пять минут на улице. Из дома никто не вышел. Пришлось смело вернуться к искомой двери с кроссовками, но и на всякий случай постучать в дверь спальни.

– Заходи, – услышал я знакомый голос.

Я нажал на ручку и вошел в комнату. Любимая была явно одна. В шкафу, под ковром, под кроватью и даже в тумбочке никого не было.

– Чьи кроссовки перед дверью нашей спальни? – спросил я холодным тоном испанского инквизитора.

– Это я вечером пошла к соседям чай пить. Вдруг налетела гроза, а мне уже пора было домой. Чтобы ноги не мочить по траве и грязи, Андрей Шелухин (хозяин соседской дачи) и одолжил мне свои дурацкие ласты. Можешь с утра их ему обратно отнести? Ложись, поздно уже. Что ты стоишь, как статуя Венеры без рук?

Мое «венерическое» состояние продолжалось еще какое-то мгновение. В голове мелькали разные мысли: злость на самого себя, неясная обида непонятно на кого, желание все рассказать любимой и извиниться непонятно за что и т. д. В конце концов руки у статуи отросли, и я, сославшись на недельную усталость, лег спать.

Еще через несколько дней я опять вернулся домой очень поздно. Дача спала, чуть посапывая из разных комнат. Я разделся в гостиной и тихонько прошел в ванную принять душ. Моему удивлению не было предела, когда я, самый высокий человек в семье, не смог снять конец шланга с фиксатора. Пришлось принести табуретку и залезть наверх. Стоя под душем, я анализировал ситуацию с табуреткой и почему-то вспоминал двухметрового красавца Райнера, немецкого экспата и гольфиста, который в последнее время зачастил к нам домой. Я силился что-то еще сообразить, но ледяная струя летнего душа прошептала мне, что весь свой запас ревности я оставил в кроссовках «Адидас» в ту дурацкую ночь.

– А почему вы заговорили про ревность?

– Понимаешь, папа, мы посмотрели фильм про Генриха VIII, и у нас получился спор: он казнил своих жен, потому что ревновал или потому что больше не любил?

«Выросли, – подумал я. – Вопросы умные начали задавать. Значит, замуж собрались. Надо будет брачный контракт готовить… А этих мужей, которые будут … моих девочек, я точно уже ненавижу. Ревность – это все-таки сильное и всепоглощающее чувство, присущее в основном отцам».

Спутница и погром

– Жаль, но я должна уехать. Мне надо доделать «Артгид» по Парижу, и, кроме того, со мной во Францию едет группа. 16 человек. Жаль, но отложить я не смогу…

– Просто фильм, в котором я снялся практически в главной роли у Говорухина, номинирован девять раз на «Золотого орла». Мне не хотелось бы без тебя идти. «Мосфильм», тусовка, все дела… И потом, помнишь историю мальчика в Одессе, который пришел радостный домой из школы: «Мама! Ура! В новогоднем спектакле я буду играть роль еврейского мужа!» Бабушка Фира Моисеевна: «А что, роли со словами уже не было?» Так вот. У меня там сплошные диалоги. С Сухоруковым, Домогаровым, Матвеевым… А как я сыграл! Ты ахнешь! Хотя что я рассказываю – ты же три раза фильм смотрела.

Любимая вздохнула, помешала несуществующий сахар в кофейной чашке и задумалась.

– Нет. Не получится. А ты с кем пойдешь?

Кто сказал, что любопытство не порок?

– Не знаю. Думаю, что пойду один. Как сыч. Как одинокий рыцарь грусти. Мне же, кроме тебя, ни с кем не интересно. А ты уезжаешь…

Явный перебор. Куда-то меня понесло «не в ту степь». Надо вылезать из этой ахинеи, пока не поздно.

– Единственный человек, которого я бы с удовольствием позвал, – это Ксения Соловьева из «Татлера».

– Ксюша сама там будет и без твоего приглашения. Уж кого другого, а редактора «Татлера» обязательно на такое светское мероприятие позовут.

Над «турандотским» столом поднялась недоверчивая бровь.

«Умная, – подумал я. – А, собственно, с дурой я никогда и не жил бы…»

– У меня есть идея. Возьми нашу Юлю. Юлю Аршавину. Которая Барановская. Класс. Хорошая идея. Я ей сейчас сама позвоню.

– А вдруг она не сможет, или ей неинтересно?

– Я все устрою. – сказала любимая и заговорила в трубку: «Юль, привет…»

…Автомобиль довольно проворно подкатывал к «Мосфильму». Еще одно преимущество дорогой машины заключается в том, что от нее все шарахаются. Покоцать удлиненный «Фантом» может обойтись в почку. И то, если повезет, и кому-то нужна будет чья-то пропитая «хрень с камнями»… Мне, например, ну даром ни к чему чья-то мудацкая почка.

В кулуарах самой известной студии страны то тут, то там мелькали (как живые) легендарные лица. Полный тезка покойного Хрущева, Никита Сергеевич, что-то верещал своим неподражаемым голосом Михалкова актеру Збруеву. Тот, видно, объяснял брату Андрона Кончаловского, почему вот уже как лет семьдесят пять он не стареет. В результате збруевского рассказа получался синопсис русской версии «Загадочной истории Бенджамина Баттона». Рядом красавчик Максим Матвеев из МХТ смотрел по сторонам, как будто он совсем не «боярский муж», а так, зашел на полчаса покурить. Продюсер Александр Роднянский теребил в руках своего многострадального «левиафана», которого надеялся несколько раз вынести при всех на сцену. В общем, все как обычно.

В этом павильоне я когда-то, будучи студентом ВГИКа, проходил практику на третьем курсе. Пятно от разбитой моим приятелем в 1974 году бутылки «Солнцедара», которую он принес для сдачи зачета, было на месте. То ли пол с тех пор не мыли, то ли химический состав напитка все-таки победил гранит – это оставалось для меня загадкой.

Вокруг исторического пятна, на выщербленном полу спотыкалась, держась за бокал шампанского, шла актриса Елена Лядова, одетая в цвета футбольного клуба ЦСКА, который, в свою очередь, одевается в цвета барселонской «Барселоны». Ее сопровождал в синхронном спотыкании Владимир Вдовиченков, похоже, тоже актер или просто друг (свечку никто не держал). Клан Бондарчуков и глашатай нашего президента, появившийся как по часам, но без часов, с очаровательной бывшей невестой, дергались на побитом полу, как простые смерды. Кстати, бывшая невеста, которая за время пути стала женой, будучи девушкой спортивной, держалась на безумном полу лучше всех. Наконец Владимир Хотиненко, как следует подкосившись, удачно вылил кому-то в декольте славный игристый напиток.

Бедному режиссеру стало очень неудобно, не говоря уже о содержимом декольте, которому было неудобно вдвойне: оно (содержимое) стало одновременно и сладким, и мокрым. То есть в другой ситуации это, возможно, было бы и неплохо, но на «Золотом орле» могло бы быть и по-другому. Впрочем, тут выяснилось, что обладательница декольте не совсем человек, а светский обозреватель, которого к вечеру вообще вспоминать стыдно даже в неприличном обществе, и все встало на свои места. Гости закивали хотинековскому жесту в знак одобрения и захотели подлить еще чего-нибудь сами.

Видя такую порочную половую жизнь наших звезд, я твердо обнял вверенную мне любимой подругу и повел ее к алтарю пресс-волла. Юлины каблуки били рекорды ходуль, и нам быстро стало понятно, что без твердой адвокатской силы нежной направленности при благоприятном стечении обстоятельств тележурналистка могла, споткнувшись, втундиться в какого-нибудь мягкого Стоянова, а при плохом – обломаться, ну, например, о Дарью Спиридонову, теперь уже Златопольскую. Моя рука обняла некогда футбольный стан и в связи с его тонкостью выползла с внешней стороны доверенного тела. Вспышки фотокорреспондентов заинтересованно и интенсивно закланцили. Экзекуция ослепления продолжалась какое-то время, но потом все-таки сошла на нет. От штрафной площадки фотоаппаратного расстрела надо было в таком же состоянии передвигаться вглубь «звезданутой» отечественной толпы, освободив алтарь для вновь прибывших.

Следующим этапом репортерской шизофрении шли микрофонные интервью. Естественно, и мы оказались в центре нападения.

– Юля! Что вы ожидаете от сегодняшнего вечера?

– Я пришла поболеть за своего лучшего друга Александра Добровинского и за фильм, в котором он снялся. Фильм номинирован девять раз. Буду держать кулачки.

– Александр! А в каком платье сегодня пришла ваша спутница?

– Ланван.

– А откуда вы это знаете?

– От верблюда. Гималайский сказал.

– А он здесь? Это новый друг Юлии Барановской? Почему тогда она с вами, а не с ним?

– Он стеснительный.

– Юля! А если Александру будут что-то вручать, вы пойдете с ним на сцену?

– Девушка! Вы что, больная?

– Александр! А что будет, если «Зенит» не станет чемпионом?

– Это их проблемы.

– Ой! А вы же это говорили на каком-то чемпионате Европы. По гольфу или хоккею.

– Я?! Нет. Это говорила Джессика.

– Кто это?

– Одна девушка из Уэльса. Город Йоркшир.

– Юля! Как приятно вас видеть снова вместе. Ваши отношения с Гордоном закончились? А вы хотите еще детей? У вас же только трое.

– А вы хотите в глаз? У вас их пока два в наличии.

– А как же вы боритесь за то, что бы прировнять гражданский брак к официальному, а живете не расписавшись?

– Просто, девушка, я Юлю удочерил, а вас мы сейчас уматерим…

Наконец мы выбрались из толпы дефективных.

– У тебя были отношения с Гордоном?

Юлька посмотрела на меня так, как будто это я не забил пенальти «Манчестеру» на последней добавленной минуте:

– Ты сумасшедший? У меня никогда не было отношений с Гордоном, кроме деловых.

– А почему эти идиоты спрашивают?

– Потому что идиоты.

Ответ был исчерпывающим, и мы проследовали дальше в зал, по дороге поздоровавшись с милым и благожелательным лицом режиссера Говорухина.

В переделанном под концертный зал павильоне три часа подряд кого-то объявляли, некоторых вызывали, а кто-то на сцене говорил заученные экспромты. Все как в суде. Невызванные, с переполненными ненавистью к награжденным радостными лицами, аплодировали, тихо переговариваясь и обсуждая происходящее. Разговор за нами, например, был приблизительно такой:

– В следующий раз я бы ей поаплодировала, когда эту дрянь понесут из театра в последний путь…

– Таня, ты что?! Она младше тебя на десять лет.

– Ну так в крайнем случае она отсидит и меня догонит…

– За что?! За что она отсидит?

– Какая разница? Видишь, вон впереди адвокат, думаю, договоримся…

– Добровинский? По-моему, он главный по разводам…

– А что, за это разве не сажают?..

Так в милых беседах мы коротали вечер в партере. Чувствовалось, что наши ведут в счете…

После награждения была вполне естественная ВИП-тусовка с буфетом. Простые ВИПы тусовались, закусывали и заискивали перед ВИПами посерьезнее в надежде на дальнейшую творческую кино- или какую-либо другую подработку. Пришлые барышни фотографировались со звездами и готовы были сниматься немедленно. К одиннадцати вечера кое-кто барышень действительно снял…

Юля Барановская (не совсем в девичестве, но все-таки бывшая Аршавина), чмокнув меня по-братски в щеку, уехала по своим делам. Несмотря на обилие в зале полусредних и нападающих, замены у меня во втором тайме не предвиделось, и мы мило болтали с группой Станислава Говорухина, по очереди поглаживая «Золотого орлушу» по всем его выдающимся пернатым местам.

Еще через час, как говорил мой одесский дедушка, «жиды поредели, в смысле, ряды пожидели», и неотобранные старлетки начали интенсивно предлагать доказательства тому, что они «дамы, приятные во всех отношениях». Совсем обнаглевшим мне пришлось даже показать «красную карточку» за игру рукой и за фол последней надежды. Короче говоря, я уехал из «Мосфильма» один.

Вечер как вечер. Ничья.

Через два дня мы ехали с Юлькой к Раппопорту в «Dr. Живаго».

– Ты читал этот бред? – спросила меня звезда Первого канала.

– Я постоянно читаю разный бред. Что ты имеешь в виду?

– «Барановская на «Золотом орле» с чужим мужем», «Звездный адвокат и телеведущая. Снова пахнет разводом?», «Адвокат будет воспитывать детей Аршавина?» Дальше читать? Есть еще три статьи.

– А там написано, что я уже от тебя беременный?

– Ты смеешься, а что скажет твоя жена которую, кстати, я обожаю?

– Одно из двух. Или ей это не понравится. Или это понравится Аршавину.

– Не поняла?

– Потому что она тебя застрелит на фиг… И он будет очень доволен.

– При чем здесь я, Саша?!

– Хорошо. Она отравит меня, но твой бывший все равно будет очень доволен.

С переднего сиденья к нам обратился верный водитель Игорь:

– Если позволите дать совет…

– Давай! – разрешили мы хором.

– Лучше сознайтесь по-честному.

Остаток дороги Юля била Игоря сумкой по голове. Игорь давился от смеха, но продолжал вести машину. Хорошо, что ехать оставалось недолго…

Завтра должна была вернуться любимая.

Около двенадцати я (на всякий случай) разобрал аптечку, выкинул порошки непонятного применения и решил просмотреть «Фейсбук».

На страничке у общей знакомой красовалась фотография любимой «в легкой обнимке» с красавцем французским художником на открытии ярмарки FIAC в Париже.

В голове замелькали мысли: «Устроить скандал? Все рассказать и показать статьи? Обратить все это в шутку?»

В это время в гостиную зашла младшая дочь.

– Папа! Ты видел мамину фотку с этим уродом?

– Да. Видел.

– Я тоже, папочка. А ты видел, что там написано в комментах? «Жаль, Александра Андреевича не было с нами, хотя на этом фото он был бы лишним:)))».

«А что? А вдруг? Девочки видели рекламу по телику? Очень смешно», «А он женат?», «Не понимаю. Какая разница: женат, не женат. Мужик классный», «А художник?», «Тебе что, с ним рисовать?».

– Пап! Я в шоке. Хотя это и не мама писала. Между прочим, FIAC кончился вчера, а мама прилетает только завтра.

– Я тоже в шоке.

– Держись, папуля. – И поцеловав меня в нос, малявка ушла к себе в комнату.

Я позвал горничную.

– Наташа, найдите в мусорном ведре все лекарства и порошки, которые я только что выбросил, и принесите их в мой кабинет. Может быть, они мне самому понадобятся завтра. Посмотрим еще, кто, чего и куда насыпет.

Джессика пренебрежительно фыркнула и ушла к себе на подстилку, не сказав ни слова.

По каналу «Иллюзион» начинался гениальный и никогда неустаревающий фильм 1961 года «Развод по-итальянски».

«Или все-таки вместо юридического малявке пойти на журфак?» – мелькали мысли у меня в голове. – А что если позвонить любимой. Сказать, что смотрю кино и скучаю. Тем более что это правда…».

В это время раздался звонок.

– Ну и с кем ты был на «Золотом орле?»

– С Юлей.

– С какой такой Юлей? Я все читала!

«В главных ролях: Марчелло Мастроянни и Стефания Сандрелли. Режиссер Пьетро Джерми» – донеслось с экрана.

Фильм был черно-белым.

Эпистолярный жанр

«Люба!

Да, да, да. Я должен признаться. Я застенчивый человек. Мне трудно вам все сказать, вернее, высказать. Вот я и решился на эпистолярный жанр. Тем более что в конце письма стоит только нажать на клавишу – и через секунду оно у вас.

Писать о чувствах непросто. Мне непросто вдвойне. Вы же все знаете: я давно и глубоко женат. Дети и обязательства лишили меня некоторого романтизма. Или мне это только казалось? По крайней мере, я надеюсь, что по-прежнему такой же романтик, каким был когда-то. В тот вечер, когда нас познакомила Наташа, в груди что-то екнуло. Мне даже показалось, что и я вам был не безразличен. Или я заблуждался?»

– Саша, хочешь кофе?

Пришлось быстро закрыть текст. Последний человек, который должен это видеть, – любимая. И кофе я совсем не хочу. Спасибо. Зачем я сдуру начал писать эту хреновину дома? На работе спокойнее, хотя там времени почти нет. Эта разводится. Того посадили. Раздел имущества. Лолита с мужем. Негодяй Гусев. Футболисты и алименты. Пока на даче есть свободная минута – буду писать.

«Я помню, во что вы были одеты, но намного интереснее земного были ваши глаза, ваша красота, ваш взгляд, ваши руки».

Блин. А какие у нее руки? Откуда я знаю, какие у нее руки? Напишу сейчас про тонкие пальцы, а у нее сосиски. Подумает, что издеваюсь. Оставить на всякий случай? Любовное письмо должно быть любовным письмом. Девушкам обычно нравится это. Даже с пальцами из сосисок. Оставлю.

«Вы можете и не отвечать на это письмо. Но я буду ждать. Ждать, как не ждал, может быть, никогда. И объясню почему».

– Александр Андреевич! Вы пойдете с Джессикой гулять? Или я схожу? А то она извелась уже вся: какать хочет.

Достала. Я про любовь, а она про собачьи какашки. Не видит, что я работаю? Сама пусть сходит, на то и горничная. А последнюю фразу надо убрать. Перебор.

«Я знаю, вы ответите, написав всю правду. Морально я готов прочесть: «Вы очень милы, дорогой друг. Но с женатыми мужчинами я не встречаюсь. Простите. Кроме того, я знаю вашу супругу и хорошо к ней отношусь». Морально я готов прочесть? Нет. Я обманул вас. Не готов».

Вот так-то лучше. Красивый и обескураживающий оборот. Пойдем дальше. Стоп. Кто сказал, что она знакома с женой? Иду по тонкому льду. Зачем рисковать? Вычеркиваю.

«Понимаю, что в жизни женатого мужчины трудно поставить скобки. Мне часто рассказывают, как сложно уходить от любимой, оставляя с ней свое сердце, и как безумно тяжело возвращаться к себе в дом, где нет той единственной, которая не покидает ни душу, ни голову».

Круто. Круто и красиво. Пошли дальше.

«У меня взрослые дети. Отношения с супругой давно в прошлом, но она замечательный друг».

Так, ну это полная ахинея. Убрали.

«У меня взрослые дети. И я не очень связан обязательствами. За их жизнь и будущее можно не волноваться. Но разве это должно перечеркнуть мои чувства?»

Что должно перечеркнуть чувства? Какая разница что? Ни одна женщина вникать в текст не будет. Звучит же нормально.

– Так ты будешь кофе или нет?

«Тогда на вечеринке, знаете, что мне захотелось больше всего?»

Что захотелось, глядя на ее сиськи, ежу понятно, но писать об этом не стоит.

«Тогда на вечеринке, как вы думаете, что мне захотелось больше всего? Именно в ту секунду, когда вы так просто произнесли ваше имя – Люба. Да, да. Я вам скажу… Я представил себе вечер где-нибудь на юге Франции или Италии. Вы в длинном белом платье, с оголенной спиной. Мы танцуем что-то медленное под Джо Дассена».

Написать по-французски? Скажет, выпендривается. Оставить по-русски? Как-то по-идиотски выглядит.

«Мы танцуем с вами под чарующие звуки какой-нибудь медленной романтичной итальянской музыки из шестидесятых, ваша рука на моем плече, а прядь волос легким бризом бьется о мою щеку».

С ума сойти. Я бы сам себе дал после такого письма.

«Не смейтесь надо мной. Пожалуйста».

Бред! Вычеркиваем.

«Шальная мысль посетила меня сегодня утром».

О! «Шальная мысль» – это хорошо. Это по-пацански. И девочкам нравится. Теперь главное. Собственно, ради чего все и затевалось:

«До лета еще далеко, однако вчера произошло непредвиденное».

В отношениях с новым объектом должна быть интрига.

«Мне по делам очень срочно нужно вылететь в Париж на несколько дней. Я обычно останавливаюсь в отеле George V. Эта гостиница из сети Four Seasons».

Вот здесь названия только по-латыни. Это понятно. Кстати, гостиница такого уровня – неубиваемая карта. Должна клюнуть. Продолжим.

«Отель находится недалеко от самых респектабельных торговых улиц великого города. Я буду занят всего два-три часа в день, но, чтобы вы не скучали, я оставлю вам кредитную карточку. Пройдетесь по всяким шанелям?»

Сто процентов клюнет. Пари?

«Я неплохо знаю Париж, и мы могли бы там чуть-чуть погулять. Например, по Латинскому кварталу. Старый Париж еще не испортили. Рестораны на вечер мне закажут местные друзья. Я лично не люблю туристические места. А вы?»

Абзац с хитринкой. Предполагается, что Люба уже ответила положительно, и даме только остается вменяемо отреагировать. Типа: «Это так неожиданно. Хотя почему нет?»

«Моя ассистентка позвонит вам завтра днем, и, если вы согласны, перешлите ей ваш паспорт. Конечно, копию. Она же и приобретет билеты нам обоим, и закажет гостиницу. Все-таки George V? Или у вас есть другие предпочтения? Скажите – я все сделаю».

Ерунда. Последнюю фразу надо поменять.

«Если так – дайте знать. Я дам соответствующие распоряжения».

Все? Нет, не все. Нужен мягкий заключительный аккорд.

«Нежно обнимаю вас». Подпись.

Не пойдет. «Нежно» как-то пока лишнее. Может быть, просто «Обнимаю»? Подпись.

«Обнимаю вас. Ваш и только». Подпись.

Да, вот так будет элегантно. Я перечитал письмо еще раз. Снял очки и нажал на клавишу. Письмо улетело. Электронная почта – классная штука. Будем ждать реакции.

Николай Алексеевич сидел передо мной и был явно не очень в своей тарелке.

– Александр Андреевич! Я прочел письмо. Но это совсем не то, на что я рассчитывал. Смотрите, я начитался ваших рассказов в Tatler, заплатил вам деньги за работу и хотел увидеть совсем другое. Хорошо, ладно я работаю в «Газпроме», но тратить столько денег на эту дуру мне совсем не хочется. Ну можем поужинать где-нибудь, ну дача под Москвой на выходные, ну еще тысяч тридцать – пятьдесят рублей максимум. А вы размахнулись вон куда! Париж, Георгий Пятый, шопинг! Пошла она в жопу за такие деньги! Перепишите, я прошу вас. Прямо в WhatsApp.

Гонорар был заплачен. Ничего не поделаешь – надо отрабатывать. Пришлось взять телефон и, не задумываясь, написать следующее:

«Люба! Давай без выпендрежа. Мой бюджет сто тысяч рублей. Хочу пригласить тебя в гостиницу на эти выходные. Moscow Country Club. Нахабино. Там, где гольф-клуб. Понравится обоим – будем общаться и дальше. Коля».

– А почему эта гостиница? – задал вопрос клиент, перед тем как отправить эсэмэску.

– Потому что это единственная, которую я знаю за городом. Просто у нас там много лет подряд была дача.

Поговорив еще минут десять о наших других делах, мы оба услышали, как пискнул одиннадцатый айфон.

Девушка ответила как порядочная. Быстро и точно:

«На эти выходные не могу. Давай на следующие. Целую. Люба».

– Все-таки, как ни крути, а вы, Александр Андреевич, понимаете бабскую натуру. Не отнимешь. Спасибо, дорогой. Я как-то все не знал, какой к ней найти правильный подход. А вы прямо в точку. Кто бы сомневался, что адвокат Добровинский – главный знаток женской души. Главный знаток. Без сомнений.

Я не стал отрицать. Знаток – значит знаток, и мы продолжили наш разговор по поводу предстоящего повышения. Через две недели надо было подписывать новый договор. «Газпром» – фирма серьезная.

Сказал как обрезал

– Послушай, раз в жизни ты можешь помочь другу детства?

Этот голос я узнаю, даже если его хозяин будет молча сопеть. Толя Кацман – заслуженный еврей-тысячник (один еврей-идиот на тысячу умных, по меткому выражению моей мамы) – был действительно другом детства. Когда нам было по семь лет, мы мелко хулиганили на 14-й станции в санатории «Октябрь», директором и главврачом которого был мой дальний родственник, и убегали на лиманы, заставляя нервничать мою маму. В один из таких дней Толик скоммуниздил пачку сигарет Philip Morris у моего дяди и, чтобы выгородить товарища, я взял вину на себя. Все всё понимали: Анатолий был из «благополучной» семьи аферистов, его папу и маму, а также их родителей вместе с многочисленными родственниками периодически сажали в тюрьму, но они оттуда довольно быстро выходили на свободу.

Из педагогических соображений меня ругали при товарище, чтобы ему было стыдно. Толику было стыдно, но не очень. В конце концов мне купили мороженое и какую-то игрушку, а Толика, чтобы утихомирить сигаретную вонь изо рта и чтоб неповадно было, накормили касторкой. Однако на следующий день Кацман выступил с новой инициативой:

– Я поговорил с папой, и он сказал, что если у тебя в семье такой расклад пасьянса, то у вас спокойно можно украсть что-нибудь посущественнее. Тебе за это все равно ничего не будет. Как тебе мысль?

С тех пор я и несу на себе этот крест, вернее, согласно нашему вероисповеданию, не крест, а шестиконечную звезду.

В середине семидесятых наши пути разошлись. Толик с родителями и остальным стадом родственников с купленными дипломами зубных врачей и нейрохирургов эмигрировал в Германию. Что же касается меня, то мне пришлось переезжать из Москвы в Париж. К маме. Через пару лет Кацмана арестовали уже в Берлине, а я поступил в институт в Фонтенбло.

Все последующие годы хер Кацман постоянно попадал в какой-то глубокий и среднего уровня «дрек» («дерьмо», [идиш]), откуда мне приходилось его вытаскивать. Короче говоря, несмотря ни на что, мы были близкими друзьями.

– Слушай, гхений адвокатуры, у меня масса хороших новостей и одна немножко плохая. С какой начать?

– С плохой. Тебе нужны деньги?

– Нет, это для тебя не новость. Я хочу сказать тебе за плохую: я не обрезанный.

– Ты только сейчас внимательно рассмотрел свою недвижимость?

– Это долгая история. Но так и быть, если ты так хочешь, расскажу. За месяц до того, как я родился, папа проиграл дедушке в деберц крупную сумму денег и не хотел отдавать. Бабушка имела в Одессе кое-где связи, и папу закрыли на год. Дед назначил день обрезания внука у раввина в местной синагоге и даже обещал заплатить, но мама, чтобы сделать своему папе обратку за мужа, ребенка на это дело не отнесла. Тихо и громко шли мои вырванные годы, и я спокойно жил, как все гои. Но вот теперь в Германии с их демократией и иммигрантами стало совсем «нишгит» («нехорошо», [идиш]), и я решил переехать на совсем доисторическую родину – в Москву.

– И что? Тебя попросили на паспортном контроле что-то предъявить? Вместо визы?

– Да, но эффекта это не вызвало. Вопрос за другое. Я нашел у вас потрясающую и очень денежную работу: менеджером старого еврейского кладбища! Что ты на меня смотришь, как Сталин на Троцкого? Ты не видишь «парнус» («заработок», [идиш])? Я вижу и за себя, и за тебя тоже. На кладбище уже нету места. А все хотят прилечь именно там. И за это готовы платить большие деньги. Как будто они оттуда встанут вне очереди первыми. А я придумал гешефт! Еврейских жмуриков можно класть ярусами. Как в Большом театре: партер, бельэтаж, первый ярус, второй… ну и так далее. Могут быть еще ложи бенуара.

– Не тошни меня, Толик. Так в чем дело?

– Стой там и слушай сюда. Им на кладбище нужен только еврей.

– Извини, а ты кто? Перуанец?

– Уже внимайте мине, дядя, еще пару секунд! Они там все стали религиозные и за эти деньги хотят еврея до конца. В прямом смысле слова. И вот им я уже сказал, что я – да, хотя, как я тебе уже объяснил, я таки нет. И что теперь делать? А ты знаешь евреев. Они за эту мизерную зарплату проверят все, включая гланды. Такой шанс бывает лишь однажды. Шо делать? Есть кто-нибудь, кто может меня откусить без боли? И в тайне?

Несмотря на то что задание было непростым, Толику надо было помочь стать евреем в конце концов. Первая мысль была проста и лаконична. Помогло мое обширное знакомство в дагестанской общине. В назначенный день я привез Кацмана к рекомендованному мулле, а тот, в свою очередь, позвал не очень приветливого вида черного человека с бородой и небольшим тесаком.

По дороге домой, уже в машине Кацман объяснял, почему бодро сбежал от дяди Хасана.

– Ты видел эту рожу? Он бы мне отрезал все под корень. Мстил бы за Голанские высоты.

– Ты воевал на Голанских высотах?!

– Никогда в жизни! Я что, ненормальный? И вообще, у меня немецкий паспорт. Но они в мечети этого не знают… Найди кого-нибудь, пожалуйста, я же здесь как потерянный, только чтобы никто не знал. И еще: мне надо, чтобы все выглядело, как будто это сделано очень давно. Ну ты понимаешь?

– А как ты хочешь нанести искусственное старение? Это же не бронза, там вековой патины не образуется. Так… старческие морщины.

Через пару дней мы встретились с врачом, которого мне посоветовал водитель Игорь. Беседа была конфиденциальной.

– Я все сделаю отлично. Операция займет минут сорок. От силы час. Местная анестезия. Пять тысяч долларов. Обрезки верну. Как у портного. Шутка.

Возмущению Кацмана не было предела.

– А давайте сделаем эту операцию за две тысячи… и весь лишний отрезок рулона оставьте себе. На кожаное кресло. Так и быть. Я буду иногда приходить и кресло гладить.

– Анатолий Хаймович, вы бы согласились секретно работать с чужим пенисом по совершенно неясным причинам? За две тысячи долларов режьте сами.

В результате мы договорились на среду и на три тысячи двести. Когда эскулап ушел, будущий менеджер кладбища посмотрел на оставленную визитную карточку и снова заверещал:

– Ты кого мне нашел?! Ты бы еще привел ветеринара! Он же челюстно-лицевой хирург! Он зубной врач! Этот дегенерат никогда не видел настоящего обреза! Что он может мне сделать? Поставить имплантаты? Ты издеваешься надо мной? За что? Я отец и иногда даже почти мать моих детей!

История начинала мне надоедать, и я решил действовать своим путем. Через два дня меня принимали в кабинете не очень модного раввина.

– Да, мой дорогой Александр Андреевич! Это удивительная метаморфоза. Евреем теперь быть очень модно. Вы когда-нибудь могли такое представить в СССР? А сейчас русские девушки хотят выйти замуж за наших ребят и меняют религию. С другой стороны, почему нет? А если это любовь? Так что ваш приятель? Он тоже решил начать с конца? Хочет принять иудаизм?

Я быстро объяснил, что мой приятель, по словам его собственного дедушки, полукровка: «отец – еврей, мать – жидовка», и что просто по техническим причинам это в свое время не было сделано в Одессе. Но сейчас мой друг хотел бы наверстать упущенное или, точнее, отрубить навертываемое. В процессе задушевной беседы выяснилось, что, согласно обычаю, я буду держать голову друга с лопоухими ушами в своих руках, и это будет несложно, потому что она без мозгов. В это время вокруг нас будут читать молитву и делать чик-чирик. Все это бесплатно, но надо что-то оставить бедным, сиротам, детскому дому, больнице, поликлинике, на общину в целом, на праздники, а также на молитву за здоровье, на молитву за благополучие, на молитву за семью, на молитву за родителей, на молитву за хороший год, на молитву за мир во всем мире… И если еще отблагодарить человека, который будет делать сам «брит» («обрезание», [иврит]), то он тоже не откажется. По моим подсчетам, челюстно-лицевой хирург был просто жалким попрошайкой по сравнению с возможным, но «необязательным взносом». Правда, зная Кацмана столько лет, я предположил, что тот на все и на всех выделит рублей сто. «Как он заплатит, так его и забубенят, а заодно и помолятся. Но это будут уже его личные проблемы», – решил я и согласно кивнул головой.

Вечером перед откусыванием мы сидели в кафе. Кацман страдал, я писал рассказ для Tatler. Неожиданно ко мне обратились две девушки с просьбой заселфиться со мной на память. Таня и Клара оказались студентками второго курса юрфака, и мы разговорились о тайнах адвокатской профессии. Прервав обед или даже уже ужин молчания, страдалец неожиданно заговорил:

– А вы знаете, девочки, что вы можете быть последними в этом мире, у кого есть шанс лицезреть нечто феноменальное и дарованное создателем за двенадцать часов до уничтожения?

Студентки притихли в недоумении, а я замер в ожидании следующей тирады придурка.

– У меня на теле есть точка. Татуировка, короче. При некоторых понятных обстоятельствах эта точка превращается в однострочную надпись: «Ах, Одесса, жемчужина у моря, Ах, Одесса, ты знала много горя, Ах, Одесса, любимый, милый край, Живи, Одесса, и процветай». Только без точек и запятых, иначе бы не уместилось. Так вот, завтра половины этой надписи уже не будет в живых.

После детального объяснения плана девочки захихикали до «ой, не могу», а я, оставив компанию наслаждаться обществом друг друга, уехал домой. Не знаю как Кацману, а мне грядущий день представлялся трудным.

…Резчик по живому или «моэл» на иврите выглядел бодрячком с хорошим запасом юмора, на мой взгляд, так необходимого в этой профессии.

– Этот день вы запомните навсегда, Анатолий. Вы зашли сюда русским, а выйдете евреем. Это ли не чудо? Снимайте штаны как в последний раз.

– Вы будете мне делать операцию под наркозом?

Я с интересом наблюдал за происходящим из кресла в углу комнаты, слегка теребя в руках подобранный со столика журнал «Работница».

Пейсатушка бросил поверхностный взгляд на Толин «недорубок» и, слегка прищурившись, сказал:

– Под наркозом и под лупой. Здесь нужна работа миниатюриста.

– А как же жирная точка-татуировка? – подал я свой голос из углового пространства.

Моэл взял в руки банку с надписью: «Футбол. Быстрая заморозка для ушибов и легких ранений», довольно обильно распылил содержимое, куда хотел попасть, и сказал:

– Жирной точки нет, да и вряд ли она поместилась бы. Работать будем не только под наркозом, но и под микроскопом. Погуляйте четверть часа по коридору или на улице. Стойте! Немедленно натяните штаны – так нельзя выходить наружу, вы что, совсем дурак?

Через пятнадцать минут бледный, как богомол перед случкой, Толик лег на стол и был сразу разделен пополам некой занавеской. Череп держал я, все остальное было в руках экзекутора. Вокруг уже собрались профессиональные иудеи и вовсю взмолились над будущими останками.

– Расслабься и не бойся, а то я не смогу работать. А мне еще надо сделать в это место укол, – слышалось из-под занавески. – А оно ушло полностью в себя. Вернее, в тебя.

Вскоре началась операция. Толик прикрыл глаза и зажмурился. Я сначала подумал, что от боли или от страха, но потом выяснилось, что в ожидании крупных чаевых один из раввинов слишком интенсивно молился, постоянно разбрасывая обильную слюну на небритую рожу Кацмана. У моего же товарища не было сил не только перераспределить слюноотделение, но и вообще выдать из себя что-либо более или менее внятное. Или, может быть, он считал, что так положено по обряду.

Наступил именно тот момент, когда я мог отомстить другу детства за все доставленные мне жизненные мытарства. Адвокат Добровинский должен был держать Толика по правилам за череп на весу. Я же держал ушастого Кацмана за лопоухие уши, которые быстро становились цвета советского флага на демонстрации Первого мая. Что же касается общего натюрморта головы, то она стала смахивать на большую сахарницу с ручками по бокам. Толик тихо стонал, но боялся пошевелиться, чтобы работа за занавеской не вышла слегка наискосок или в виде бахромы, как на скатерти у нас в Одессе.

Довольно быстро трудяга с ножницами объявил, что все в порядке, и он начинает накладывать швы. Тут уже запел весь окружающий нас еврейский хор, давая понять, что скоро наступит момент обговоренных подношений.

Кряхтя и охая, со стола поднялся уже настоящий еврейский аферист.

– Саша, ты не можешь с ребятами рассчитаться? Я забыл деньги дома.

Стало ясно, что остатки совести Кацмана были начисто отсечены пять минут назад.

Я раздал всем выстроившимся в шеренгу присутствующим по пять тысяч рублей и обратил внимание на то, что первые двое получивших деньги пытались тихонько снова встать в строй в конце линии за дополнительной порцией.

Главный хирург заслуженно получил намного больше хористов и на радостях предложил мне в случае необходимости обрезать весь офис. Идея мне понравилась, и мы расстались друзьями.

Вечером Толик напился, как настоящая свинья. Надо было снять стресс. Всем присутствующим в знаменитом «Кафе Пушкинъ» Кацман пытался объяснить, а потом и продемонстрировать, где у него в этот момент находится марлевая повязка. Посетители несколько шугались сумасшедшего рыжего человека с пылающими ушами и с расстегнутой ширинкой. Заинтересовались перебинтованным членом только охранники. Они и выкинули будущего менеджера кладбища на улицу. Я отвез друга домой, и, как всегда, Толик исчез из моего поля зрения больше чем на месяц.

Как-то днем я вышел из офиса в соседний банк по срочной и большой нужде и на ступеньках офиса натолкнулся на немецкое существо с одесским акцентом. Существо в голос ругалось с самим собой.

– Ты представляешь, я вырастил гаденыша. Ой-вей! Горе мне! Попросил собственного сына купить папе хороший косяк. А что принес этот кусок негодяя? Отрыжку от мочалки? А деньги у родного отца, конечно, взял. Боже мой, чтобы в нашей интеллигентной семье вырос такой урод! Ты хочешь меня спросить за работу? Я тебе отвечу без утайки. И без камбоджийки. Смешно пошутил? У этих идиётов нет никакой предпринимательской жилки. Когда я захотел хоронить жмуриков штабелями, они меня сразу выгнали. Ты такое видел? Отказываться от гешефта, который сам идет им в руки! Все страдания зазря. Мы просто выбросили деньги!

– Мы?! Послушай, дефективный, во-первых, деньги на твои жалкие обрезки дал я. А во-вторых, я бы еще заплатил столько же, если бы тебе можно было все обратно пришить, но уже без наркоза. Я был уверен, что, когда месяца два назад ты рассказывал про кладбище, ты шутил.

– Не нервничай. У меня есть новая идея. Можно крупно зарабатывать на постоянной основе. Шо думаешь? Расскажу и, если захочешь, возьму в долю. Во всем мире каннабис стал легальным. Давай уже законно торговать марихуаной в Москве. Я не видел здесь ни одной точки продажи, ни одного киоска, ни одного кафе! Как тебе моя мысль? Видишь, не ты один вырос гхением!

– Толик! Это потрясающе! Займись немедленно. Без меня. Такой прибыльный бизнес меня страшит. Извини. А так – увидимся лет через восемь. Ок?

Бормоча про себя: «Но почему вокруг меня одни припоцанные люди? Ничего не понимают в бизнесе», Толик поднялся в офис, попросил у ассистенток чашку кофе и принялся с ними заигрывать, ожидая друга детства, которому надо было еще закончить подготовку к завтрашнему суду против страдающего без денег композитора Маруани.

Когда мама говорила про Толика, что он – еврей-тысячник (один еврей-идиот на тысячу умных), она делала ему комплимент или просто жалела.

Придурок Кацман был другом детства, и в память о маме я должен был прощать ему все. «Такова се ля ви», – когда-то говорили в Одессе.

Дневник карантинника

День первый

Я переехал на дачу. Один. Любимая осталась в Москве. Пасет старшую дочь. А зачем ее пасти? «Молодежь саботирует карантин». Пусть саботирует. В смысле, пусть пасет. Как же хорошо на даче одному! Белки прыгают по деревьям. Птички что-то там делают. Кошки любят друг друга. Весна. Пойду погуляю. Погода отличная.

Погулял. Видел дом ВВП. Не того ВВП, который настоящий ВВП, а того ВВП, который Познер. Прошел мимо дома Абдулова и Лебедева-Кумача. Великолепное озеро, лес, старые прекрасные дачи, потрясающие новые виллы. Красота. Чуть замерз. Таня сделала на ужин салат с авокадо. Вкусно и полезно. Дел у меня, оказывается, полно. Надо прочесть все, что скопилось за годы, просмотреть то, что взял из офиса (двадцать сложных судебных папок), написать пару рассказов для Tatler, посмотреть все пропущенные фильмы и что-то еще сделать, пока не помню что. Конечно, буду ходить в спортзал (зря что ли я его строил столько лет? Notre-Dame возводили быстрее). Но зато там и гольф, и тренажеры, и домашний кинотеатр! Сбылась мечта! И все это мое! В тишине и покое. Вот оно счастье. Спокойной ночи!

День второй

Интересно, кому это я вчера написал «Спокойной ночи»? Утром столкнулся с серьезной проблемой. Бриться или не бриться? С одной стороны, надо поддерживать собственный уровень бытия. Джентльмен должен оставаться джентльменом даже на необитаемом острове. Ну и что, что я на даче один? Здесь, между прочим, меня видит горничная, садовник, пара узбеков, которые следят за всем и все чинят, охрана и белки. И вдруг хозяин небритый. А с другой стороны, надо бы и лицу дать отдохнуть. Не буду бриться три дня. Это красиво и модно.

Сделал зарядку. Принял душ. Побрился. Так, надо одеться прилично. Не запускать же себя? Это такой же рабочий день, как и все другие, только дома. Сел за письменный стол в кабинете. Открыл папку. Занимательное должно быть дело. Вечером почитаю. Как же замечательно в саду – солнце, небо голубое! Пока такая погода, надо пойти погулять. Закрыл папку. На улице ходит народ. Люди здороваются друг с другом. Какие все милые в нашем писательском поселке. Хорошо, что я побрился и прилично оделся. Дача Познера. Дача Абдулова. Дача Лебедева-Кумача. Дача Утесова? Озеро. Лес. Красота. Пришел домой. Переоделся и пошел в спортзал. Три с половиной часа на тренажерах! Побил собственный мировой рекорд стояния в планке на локтях: две минуты сорок пять секунд! Поиграл в гольф. А что на ужин? Борщ. Борщ – это здорово.

Надо что-то почитать сегодня, если уже не стал работать. А что почитать-то? Почему-то не читается. Не страшно. Начну писать. А может, у меня температура? Терпеть не могу мерить температуру таким способом. Вроде нет. Странно. Что, вообще температуры нет? Никакой? Ой, это не градусник. Раньше мама мерила мне температуру под мышкой. А теперь этот новый способ… И почему надо приставлять эту штуку ко лбу? Я понял, что это! Это прибор для определения температуры прожарки мяса. Спокойной ночи!

День третий

Все-таки любопытно, кому я пишу каждый день «Спокойной ночи»? Нет сил вылезти из кровати. Какой же я дубиноид. Три с половиной часа вчера качал несуществующие мускулы на тренажерах. Теперь не могу встать. А, собственно, зачем мне вставать? Я что, куда-то должен идти, когда все болит? Посплю еще.

Открыл глаза. 12:45. Ничего себе. Измерил температуру. Непонятно. Своей рукой подержать лоб, конечно, можно. Но точности не хватает. Надо пойти погулять через не могу. Принял душ. Бриться не стал. Дача Познера. Дача Абдулова. А это еще что? Каким надо быть идиотом, чтобы построить такой ужас. Как мне могло это понравиться два дня назад? Те же люди идут навстречу. Не здороваемся. Не смотрим друг на друга. Какие-то кретины. Чего с ними здороваться? Кто они вообще такие? Озеро. Какая грязная вонючая вода! Вот откуда комары летят по всему поселку. И ведь никто не догадается эту проклятую гнилую лужу засыпать. Рассадник заразы.

Сегодня сделал малую прогулочную петлю. Все болит. Нет сил работать. Посмотрю телевизор – новости. Ну посмотрел я этот телевизор. Телевизор хороший. Новости плохие. Больше смотреть не буду. Позвонила любимая. «Да хорошо я, хорошо». Сидит в Москве на всем готовом с дочкой, в шикарной квартире, вторая дочка тоже приходит часто… И она еще спрашивает, как я? Ну не наглость? Сегодня точно надо поработать.

Позвоню-ка я Сереже. Он тут недалеко живет. Позвонил. Он тоже в группе риска. Все, у кого что-то хроническое, находятся в зоне риска. У Сережи хроническая тупизна. Говорит, что вызовет сейчас трех экологически чистых проституток. Совсем с ума сошел. Пойду поработаю. Таня сделала кофе и принесла в кабинет. «А зачем мне печенье? Чтобы я толстел тут? Дура. Нет, раз уже открыла пачку – оставь. Но чтоб больше этого не было. Понятно? А другого печенья у нас нет?»

Вот классное дело. 159‑я статья – мошенничество. Буду сейчас читать – прямо руки чешутся. А что, если позвонить Сереге? Интересно, вызвал он девчонок или нет? Позвонил. Оказывается, девушки попросили у звонившего справку об отсутствии у него коронавируса. Справки у него нет. Проститутки не поехали. Говорит, пришлось вызвать жену. Попробую все-таки поработать.

Начал. Позвонила жена. Сказала, что ей Сережа только что звонил. Приглашал в гости на дачу, но требовал справку. «Он в порядке?» Пришлось рассказать про фиаско с проститутками. Пообещал ей выписать справку, если поедет, и разъединился.

Таня принесла этот сраный салат с авокадо. Пусть сама его жрет. Подожди, подожди… Чья это жена мне сейчас звонила? Полпервого ночи. Пойду спать. Надо поставить будильник на восемь утра. Завтра, наконец, буду работать целый день.

День четвертый

Проснулся бодрый. Будильник сработал на отлично. Посмотрел на расписание в телефонном дневнике. Елки-палки, хорошо, что я рано встал! У меня сегодня суд! Сделал зарядку. Быструю, но очень интенсивную. Так… По-моему, у меня едет панамка. Все суды закрыты на карантин. Пришлось сделать зарядку в обратном порядке и лечь спать. Надо позвонить Тане, чтобы она принесла кофе в постель.

Поспал до часу дня. Может, все-таки побриться? А что, если я приму душ вместе с собакой? Пойду покачаюсь в зал. Покачался. Не очень долго, но все же. Через шесть минут стало скучно.

А еще я десять минут переодевался. Этот процесс можно тоже засчитать за приседания и выпады со штангой.

Звонил Боря Грачевский. Посоветовал посмотреть его фильм «Между нот». Пойду погуляю, потом посмотрю.

Гуляю. Какие уродливые дачи тут все понастроили, и старые тоже ужасные. А вот на этот забор надо точно помочиться. Не пойду дальше. Что я, это озеро не видел? В гольф попробую сегодня сыграть. Вот. Гениальная идея.

На огромном экране в спортцентре высветилось знаменитое гольф-поле клуба Augusta в Америке. Играл четыре часа. Игрок А с разгромным счетом выиграл у игрока В. Просто разорвал. Игрок А – это был я. Игрок В – Тайгер Вудс. За него играл тоже я. Завтра буду биться с этим неумейкой на деньги. Может, ему еще фору дать?

Только сел за стол поработать – позвонила любимая. Рассказывала ужасы из интернета. Собака от страха залезла под диван, а мне расхотелось работать. Спокойной ночи.

День пятый

Проснулся в полвторого ночи. Измерил температуру. Рука начинает привыкать. Сна ни в одном глазу. Принципиально не иду в туалет, хотя очень хочется. Оделся и пошел мочиться на забор соседа. Было хорошо, но холодно. Жаль, что не дошел до забора соседа. Пришлось притормозить на углу моего собственного.

Спать по-прежнему неохота. Сел работать. Интересные дела мне дали с собой коллеги! Глотал страницу за страницей. В четыре часа ночи решил сделать конференцию по предстоящему арбитражному процессу в конце сентября. Почему нет? «Готовь Саню летом», – плотоядно говорила одна бывшая, постукивая ладошкой по моей части кровати. Короче, обзвонил полный состав нашей коллегии, и удивительно, что все бодро ответили. Только у единственного из всех адвокатов рядом с телефоном женский голос сказал: «Какая бл*дь может тебе звонить в четыре утра?» Коллега извинился, а затем раздался сухой стук с последующим писком, как будто кто-то кого-то ударил, потом еще как бы отголосок падения мешка с картошкой на пол.

«Что это было?» – спросил кто-то из коллег. Ответ прозвучал по-адвокатски уклончиво: «Не обращайте внимания, друзья. Я давно этого ждал и хотел». Конференция продолжалась почти три часа, и никто даже не думал разъединяться. Измерил температуру и лег спать совершенно счастливым.

Около двенадцати дня телефон начал интенсивно инстаграмить в личке: пошли массовые просьбы дать консультации для предстоящих бракоразводных процессов.

Позвонил любимой в Москву, сказал, что она умница и чтоб сидела там на квартире безвыездно. А я все так же буду на даче. Любимая ответила, что с самого начала знала, что только так можно сохранить брак от развода и ее внешность – от последствий совместной жизни «двадцать четыре на семь».

Вечером меня набрал Серега. Довольный какой-то. Говорит, у него роман с Дашей. «Who is Даша?» «Даша – это наша Даша. Дарья Ивановна. Ты что, не помнишь? У меня серьезные намерения. Ничего, что она чуть старше меня?» Хм… Чуть старше Сережи… значит, что ей минимум сто лет. Ах, это та самая Дарья Ивановна! Так это же их домработница. Она же еще Николая Васильевича нянчила, папу Сергея. Нет, ей не сто лет. Ей двести. Пошел спать. Спокойной ночи! Температура нормальная. А если начать трогать не только лоб?

День шестой

Ночью мне снилась Софи Лорен. Обнаженная. Что мы только ни делали! На пляже под утро я задал вопрос: «Как теперь я могу тебя называть уменьшительно-ласкательно?» Она ответила: «Дарья Ивановна Бузова».

Ночной кошмар в пятницу имеет какой-то смысл? Открыл глаза – в спальне охрана и рабочие-узбеки. Говорят, я так ужасно кричал, что даже коты соседа прервали весенний секс. Белки в саду, наверное, решили, что у меня белочка.

С утра пришло важное эсэмэс. «Размежуй кровать на социальную дистанцию в полтора метра. Скоро буду». И смайлик. Любимая собралась на дачу. Выпил кофе, набрался сил и позвонил ненаглядной. Диалог был странный.

– Привет! Ты когда хочешь приехать?

– Я?! И не собиралась. Ты ездишь время от времени в офис. Встречаешься там с разными людьми. Зачем мне рисковать? Тут дети.

– Подожди. А эсэмэс?

– Какое эсэмэс?

– Которое ты прислала.

– Я ничего тебе не присылала.

Пауза. Здесь и там.

– Я тебе перезвоню.

Ну перезвони.

– Это твоя дочь с ума сходит на карантине. Пока я была в душе, она шутила и развлекалась с моим телефоном. У тебя есть еда?

Какая забота. Поразительный подход. Как ребенок (не важно, какой по счету) сделает очередную гадость – это моя дочь. А как закончит сессию на отлично – так это ее. Ладно, скажем, я поверил. Но осадок остался.

Это мои бывшие холеные ногти на всех местах? Нет, это не они. Это тихий ужас. Позвонил любимой, чтобы узнать телефон маникюрши. Может быть, кто-то есть, кто приедет и сделает мне все, что нужно. Зная, с кем я живу столько лет, могу предположить два варианта развития событий. Первый – сейчас приедет страшилище болотное (папа – собака Баскервилей, мама – злобный бегемот). Ревность же в карантине никто не отменял. Второй – никто не приедет.

Но получился почти третий вариант. Ко мне предложили направить мальчика – мастера педикюра (одно слово и пишется слитно), некоего Антона. Антону было сказано по телефону «Нопасаран». Специалист пытался настаивать на приезде, но в конце концов все-таки «нопасаранился» по-хорошему. Лучше я все сделаю сам. Сделал. Блин, не могу найти дома ни кровоостанавливающее средство, ни бинты. Измерил температуру. Странно. Лоб прохладный, а некоторые другие места горячие.

Пойду почитаю интернет. Что бы это значило? Интересно и страшно одновременно. Спокойной ночи.

День седьмой

– Мы тут одичали. Заезжай в «Азбуку вкуса» и привези нам с детьми чего-нибудь вкусненького. Только много.

– Хорошо, конечно. Мне как раз надо заехать в офис забрать новые дела. Кроме этой дурацкой пандемии, в Москве началась эпидемия разводов.

– Я знаю, ты умник, ты со всем справишься. Будем тебя ждать. Бедный… Тяжеленную дверь внизу ты еще сможешь открыть плечом, вторую дверь в подъезде – ногой, а вот как ты тыркнешь кнопку лифта локтем и локтем позвонишь в звонок, я не представляю.

– Не бойся, любимая. Я буду в перчатках.

– В каких перчатках? При чем здесь перчатки? У тебя руки будут заняты пакетами. Оставь покупки перед дверью квартиры. Карантин есть карантин. Поговорим по скайпу. Целую.

Вечером позвонила старая тетя Роза из Израиля. Она нашла способ безболезненно увеличивать женскую грудь. «Можно озолотиться». В ее возрасте пора уже начинать думать о вечном. Но тетя Роза всегда думала только об одном. Даже во время секса. По крайней мере, так говорили шесть из семи ее мужей. Надо отдать должное Исидору Марковичу, которого тетя сильно любила. Дядя Изя никогда так не говорил. Возможно, думал, но не говорил. Добрейшей души был человек, пока не женился и не умер. Правда, глухонемой.

Возвращаясь к открытию Розиных сисек. Согласно теории будущего лауреата Нобелевской премии – еврейской тети Розиты Исааковны, если хотя бы четыре раза в день тереть грудь туалетной бумагой, она может увеличиться на размер, а за месяц вырастает даже на два. За время карантина эксперимент был поставлен с жопой самой тети Розы, а также на задах ее двух соседок и подруг.

Как меня достала эта фраза! Ну ладно. Спокойной ночи.

День восьмой

По-моему, я заболел. Измерил температуру. Ужаснулся. Почти тридцать семь. Точнее, тридцать шесть и восемь. Чем и как мерил – лучше не спрашивать. Кашлять не хочется. А вдруг болезнь проходит в скрытой форме? Очень скрытой? Надо вызвать скорую помощь из частной клиники. Из той самой. Приехали. Говорят, у них по пятьдесят вызовов в день. Посмотрели. Выписали счет. Выздоровел. Записал цифру счета в дневник.

Клиника… Ведь мы когда-нибудь встретимся в суде с этой клиникой. Умножил стоимость вызова на пять недель на семь дней.

Хорошая цифра получилась. Сел писать исковое. Пока дневник прерываю. Спокойной ночи! И будьте здоровы. Как тетя Роза!

Тутси – отдельно

Котлеты – отдельно

– Да что там в самом деле у вас происходит? Никак не успокоится это жулье?

Василий Константинович С. (в миру «Васек-долбойог») еще пару лет назад занимал серьезный государственный пост. Чиновник считал, что ему вверен большой проект и к нему надо относиться как к бизнесу. Все правильно, к проекту так и надо относиться, но вот тырить и получать откаты, считая, что это дивиденды, в планы многострадального государства не очень входило. До поры до времени, пока заработок Василия по шкале «Объем воровства» болтался между отметками «Огромный» и «Сверхнаглость», все более или менее сходило ему с рук и ног. Но когда черта «Всеобъемлющее воровство» была пройдена, правоохранительные органы начали возбуждаться. По себе знаю, когда органы возбуждаются, их уже остановить трудно. Может начаться пенетрация во все жизненно важные приспособленные или не очень приспособленные для этого места. Короче, могут трахнуть.

В скором времени следственные тучи начали интенсивно сгущаться над головой чиновника. Сообразив, что в случае ареста детский стишок «А потом было насилие над попой дяди Василия» приобретет красочно-зловеще-тюремный характер, забрав, как неотделимые части бытия, жену с бриллиантами, уже бывший госпахарь рванул к себе на нехилую виллу в Антибы. Вот оттуда и последовал этот звонок.

– Что случилось, Василий Константинович? Жулье – это кто?

– Прокуратура. Денег предлагал – не взяли. То ли мало предлагал, то ли боятся. Жулье, короче. А сейчас в Интерпол подали обращение. Заочный арест. Все дела. Честного человека хотят засудить, мерзавцы. Фу, противно. Так вот я думаю, что эти твари меня выдадут. Вы же их знаете. Вот, хотел, чтобы вы прилетели сюда. Хочу посоветоваться. Мы тут сидим с корзиной и ничего не понимаем.

Прожив во Франции двадцать лет, «тварей» я действительно знал хорошо. «Твари» могут выдать и «тварьской» бровью не поведут. Что же касается «корзины», то под этим термином подразумевалось совсем не легкое лукошко для сбора грибов, а официальная подруга жизни, приобретенная Васей в доисторический период службы в советской армии в чине прапорщика. Просто супругу мелкого военачальника в гарнизоне сослуживцы ласково называли «Это наша Зина – жопа как корзина». Русскому народу лиричности не занимать. Гордости полка Зине действительно было что показать Лазурному Берегу.

Через три дня я подъезжал к воротам одной из самых дорогих вилл в Антибе. По отечественному обычаю меня сразу без местных «хрю-хрю-муню» усадили за стол, поставили передо мной огромную тарелку борща с пампушками и налили внушительный стакан водки. Было около двух часов дня, на улице плавился асфальт из-за тридцатипятиградусной жары, то есть было самое время обедать и пить водку.

– Ну если вы не пьете, Александр, ваше здоровье! – сказал Вася, видя, как я наотрез отказался от борща с алкоголем под предлогом грядущей послеобеденной работы. – Точно не будете? Может, коньячку? Ну ладно. Как хотите.

Предположения нашей коллегии оказались верны. В задачу, поставленную передо мной Василием и Зинаидой, входил срочный поиск и промывание мозга местному коллеге с целью удержания хозяев дома от выдачи в Россию, а также обсуждение стратегии защиты в случае наступления неприятного «плана Б». «План Б» предполагал собой абсолютную тишину. Правда, «Матросскую».

Борщ пришлось немного осилить, и он неожиданно оказался на редкость вкусным. Даже в такую жару. Зина с гордостью сообщила мне, что ее увлечением с незапамятных времен является стряпня.

– А вчера мы сделали сильнейший ход! Зинка, я и садовник (а он у нас поляк и немного петрит по-русски и по-здешнему) пошли в какую-то вшивую богадельню. Гениальная идея была и, конечно, моя. В богадельне что-то типа невольничьего рынка. Они там пытаются пристроить куда-нибудь эту хренову тучу сраных беженцев. Вот мы и решили кого-нибудь приспособить по хозяйству, чтобы французам тяжелее нас было обратно выкидывать. Твари конченые. Нормальные люди разве могут сыр с плесенью есть? А эти жрут. Аж за ушами трещит. И сырое мясо жрут, кретины. Причем лошадиное. И морских гадов живых…

– Вы кого-то взяли?

– Да, двухметрового черного бугая. Мы искали повара. Вот его нам и привели. Ну заодно и чинить чего-нибудь в доме будет. У нас что-то сантехника и канализация стали барахлить. По виду безобидный такой придурок. Зовут его только как-то странно – Бурундук. Вы когда-нибудь такое слышали? И разговаривать с ним нереально. Ни бельмеса по-русски не штырит, африканец хренов.

– Я его к вашему приезду вчера тренировала. Учила котлетки русские делать. Вроде получилось неплохо. Сегодня попробуем свеженькие.

Мне стало интересно, и я вышел из дома в сад. Зина осталась прибирать со стола, а бывший чиновник отправился со мной посмотреть на нового работника.

Это была довольно живописная картина. Под французской пальмой спал большой очень черный и упитанный организм в уставших от жизни пожилых плавках. Его голова была основательно выбрита, кроме самой макушки, что в известной степени напоминало отдаленно еврейскую ермолку.

– Он случайно не ваш? – предположил умный Вася.

Услышав человеческую беседу, гигант, приветливо улыбаясь, поднялся на ноги.

– Hello, my friend, – начал я разговор с поваром, улыбаясь в ответ.

– Бубу – хуту!

– Это просто полный трындец, если не сказать хуже! – застонал хозяин пальмы. – Как мы будем общаться с этим примудком? Как вообще кто-то может понять, что за ахинею он несет? Вчера целый день пытались объясниться – ничего. Только жесты. И то не очень понятные. Тупиковая ситуация от слова совсем. Может, он хочет нас съесть? Спросите его еще что-нибудь. Пожалуйста. Вдруг сознается на другом языке? Он хочет нас съесть или нет? Он же не зря сказал, что повар. Вы видели его зубы? Цвет раковины в ванной. Это он на белых отточил?

– Вигейц («Как дела»)? – решил я попробовать на всякий случай на идише.

– Бурундук, – прилетела обратка. Ответ был принят. Легче ни мне, ни Васе от этого не стало.

Вообще-то картина начинала напоминать колониальную ситуацию конца девятнадцатого века в отечественном представлении. Парню лишь не хватало в руке копья, мне – на голове пробкового шлема, а между нами – сумки с бусами в обмен на алмазы, бивни и ручного тигра. Между тем афроафриканец, понимая, что имеет дело с безмозглыми носорогами из местных джунглей, решил повторить все сначала, добавив еще пару-тройку новых компонентов:

– Бубу-Бурундук-Хуту-Нкурунзиза-Па-Бон-Бужумбура-Тутси-Па-Бон-Комарад-Гуд.

«Объяснил – и сразу стало все понятно», – подумал я.

Действительно, поразмыслив над услышанным, история беженца вырисовывалась следующим образом. Василий Константинович внимательно меня слушал, а симпатяга повар кивал в такт моему рассказу, распознавая знакомые слова.

– Его зовут Бубу, и он из бывшей бельгийской колонии – Руанды. Сейчас – Бурунди. Бурундуки (местные жители) с удовольствием вернулись бы обратно в колонию, но поезд ушел. Демократия. Там два племени: хуту и тутси. Какое-то время назад к власти путем очередного переворота пришло вот это слово: «Нкурунзиза». К тому же нового президента зовут Пьер. Как Безухова. Пьер Нкурунзиза. Собственно, почему я все это и запомнил. По-моему, он – тутс. Много – это тутси. Один наверняка – тутс. Так вот, последнее время тутси истребляют хуту. Бубу – хут. Или хуту. Там гражданская война и тихий ужас. Нынешний президент на выборах при явке в семьдесят шесть процентов набрал девяносто два. И так три срока подряд. Вот оттуда и бегут все. Наш пацан должен наверняка петрить по-французски еще и с руандуёвым акцентом.

– Бубу, tu parles français? – спросил я первого знакомого хуту в моей жизни.

Французский этого парня был весьма своеобразным, но через полчаса я зачем-то знал, из какой он деревни, что он второй брат из восьми детей, что он не женат, и что у него есть домашнее задание – перевезти в Канны или Антиб весь негритянский кишлак. Желательно с коровами. Козы прибудут по надобности. Стать обладателем столь детальной информации относительно жития мистера Бубу, вступая в беседу, я даже не предполагал. Обогащенный знаниями, я отправился наконец отдыхать в отведенную мне комнату…

Сиеста – гениальное изобретение человечества.

…А вечером меня спас этикет.

Мы ужинали на очаровательной террасе на крыше дома, купленного на честно украденные из бюджета деньги, с прекрасным видом на море. Вася вскрыл для меня бутылку «местного пойла» (Cheval Blanc 1978 года), налил себе «нормального вискаря», Зине-корзине – коньячку, и мы приступили к трапезе. Супруга Василия подавала на стол и одновременно в очередной раз обучала Бубу жарить приготовленные им африканские полуфабрикаты русских котлет на очень красивом гриле, который чем-то напоминал пианино. Деревенский парень относился к адской машине с нескрываемой опаской. На закуску к коньяку предлагались селедка с картошечкой, салат оливье с мясом покойного краба и маринованные белые грибы.

– Чего не едите, Александр? – задала вопрос хозяйка дома. – Все свежее.

– Видите ли, Зинаида Владимировна, по этикету гостям не положено начинать есть предложенные блюда до того момента, пока их не попробует хозяйка.

– Херня какая-то, Александр. Это еще почему?

– Дело в том, что поданное блюдо может гостям не понравиться. Они попробуют и из вежливости промолчат. Хозяйка пробует первой. И если что-то не так, испробованное забирается со стола, сохраняя гостям хорошее настроение и чистый желудок.

– Зинка, деревня! Ты че, не знала? – язвительно заметил Вася, изящно вынимая указательным пальцем нечто, застрявшее в районе зуба мудрости.

Появились долгожданные котлеты, и хозяйка окончательно уселась за стол.

– Жри теперь первой, – пожелал супруге приятного аппетита глава семьи. – Стошнит – скажешь. Вернее, увидим.

Согласно вновь обретенному этикету, мы уставились на единственную даму за столом. Зина расчленила котлету, громко подула на нее сложенными в трубочку губами, закрыла глаза и откусила. Мы, как завороженные, смотрели на уничтожение мясного продукта мирной женщиной. Неожиданно Зинино лицо скривилось, и в память о проглоченной части русского гамбургера мы услышали:

– Вась, а Вась! Попробуй, по-моему, гадость. Вчера же этот твой, как его зовут, Бубу, хорошие сделал. Как я научила. А сегодня? В котлете же не должно быть больших нерубленных кусков. Должен быть фарш. Где, блин, фарш?

Вася с интересом положил в рот интернациональный деликатес целиком и, после интенсивного чавканья, глотнув вискаря, изрек:

– Ты права. Щаз выясним. Александр, спросите у этого кретина, что случилось? Ему ведь Зина вчера дала нормальную мясорубку фирмы BORK. Мы ее аж из Москвы перли.

Посмотрев с опаской на нетронутые котлетки в моей тарелке, я позвал на эшафот новоиспеченного повара и перевел ему вопрос клиента.

– Жужжащий машин – страшный машин. Бубу сам готовил вчера. Хорошо был всем. Сегодня опять готовил, но моя жевать совсем устал.

Этические нормы поведения требовали элегантно-мягкого объяснения.

Правда-матка диктовала дословный перевод. Как внук гинеколога, я повернулся к матке лицом. Реакции присутствующих на террасе резко дифференцировались. Зина вместе со своей трясущейся корзиной помчалась в туалет возвращать назад котлету на свободу. Василий окаменел и не моргал, время от времени выпуская из себя некий хрюк ужаса. Я встал из-за стола и пошел делать себе кофе. В такие минуты обслуживающий персонал лучше не беспокоить. Мало ли из чего будет потом сделан кофейный напиток коричневого цвета. Бубу, одетый в поварской колпак и фартук, в pendent улыбался белоснежными зубами, ничего не понимая в броуновском движении почему-то побелевших белых. «Надо будет все-таки узнать про разновидность Colgate Total в их деревне», – подумал я, глядя на улыбку бурундука.

Подрагивая телом, на террасу вернулась Зина.

– Александр Андреевич, СПИД орально передается? В смысле, вот как было у нас?

– Послушайте, Зиночка. Вы же Бубу не минет делали, вы только котлету съели. Она жареная: микробы до вашего кишечника побывали на аутодафе, то есть на гриле. Они по дороге подохли. Я уверен. Поэтому ничего страшного.

– Съесть жеванную черножопым котлету – это еще хуже, чем отсосать, – внезапно со стоном вышел из комы Вася.

– Я прошу прощения, Василий Константинович, но это, естественно, и к вам относится, – добавил я свои две копейки. – Так что вы тоже, как бы это сказать, у Бубу попробовали…

Ужин по техническим причинам оборвался, и супруги решили продезинфицироваться старинным русским способом: полбутылки виски и бутылка водки на двоих. Закусывали печеньем из вновь вскрытой пачки. Я тоже пошел на отчаянный шаг, несмотря на то, что котлетка прошла мимо меня, и капнул в чашку кофе Baileys. В полном соответствии со всегда выручавшим меня этикетом.

Утром я проснулся раньше всех из-за разницы во времени между Москвой и Францией. Я решил поговорить с Бубу, потому что парня было искренне жаль. Он все-таки старался и хотел как лучше. Мы договорились, что в случае, если его простят и оставят, он будет в мое отсутствие все переспрашивать у поляка садовника. Бубу казался очень услужливым, со всем согласился и сказал мне, что завтрак вчера до моего приезда уже готовил. Ему большая хозяйка все объяснила, и тут я могу быть спокоен.

…В глазах доставшегося от предыдущих хозяев шляхтича боролось несколько человеческих позывных: «любовь» к русским за Катынь, опасность получить в случае неповиновения от большого пьющего Васи по носопырке, возможная прибавка к зарплате вследствие учебных процессов с бурундуком и, наконец, где-то вдали некое человеческое участие. Хотя я мог и ошибаться.

По дороге из сторожки садовника в большой дом я завернул на заднюю площадку, чтобы сообщить повару о согласии польского народа помогать хуту. То, что я увидел, было очень забавно. Бубу действительно готовил завтрак для хозяев. Очевидно, так же, как вчера. На земле был разведен небольшой костер из тлеющих углей. Около импровизированной жаровни на полу лежал сам работник кухни с вытянутой ближе к костру ногой. Между пальцами ног были аккуратно вставлены квадратные куски белого хлеба, предназначавшегося для тостов. Бубу время от времени вертел над углями ногой с целью прорумянить хозяйские тостики со всех сторон. Все-таки повар в этом человеке проступал довольно отчетливо.

Поднявшись на террасу, я не стал ничего объяснять хозяевам. Мне показалось, что информация о тостах вместе со вчерашними котлетными новостями носила бы уже избыточный характер. Мой монолог был посвящен тому, что, приютив беженца, выгнать его теперь было бы тактической ошибкой. Придется его держать до окончания решения вопроса об экстрадиции. Затем, сославшись на строгую диету, я сделал сам себе по старой привычке чашечку кофе и, откланявшись, поехал на встречу к новым адвокатам бывшего чиновника давать указания и инструкции. Вечером я возвращался в Москву.

Мы часто разговаривали по телефону. Васек-долбойог так и не был арестован, однако он получил строгое предписание прокуратуры никуда не отлучаться с Лазурного побережья и отмечаться в полицейском участке два раза в неделю. Практически домашний арест. Они с Зиной взяли еще одного беженца чернорабочим. Так, на всякий случай. Как ни странно, его тоже звали Бубу. Так что, по меткому выражению Зины-корзины, у них «дом теперь населен Бубуинами». Еще через пару месяцев я узнал, что один из Бубу полюбил садовника Анжея, и они вроде хотят узаконить свои отношения. Благо во Франции это приветствуется.

– Вы только, Александр Андреевич, никому не рассказывайте, что у меня дома творится, а то в случае чего меня на пересылке не поймут, – часто повторял миллионер.

Еще через какое-то время Василий Константинович, к тому моменту серьезно ненавидящий Французскую Республику, решил покрыть всю указанную в обвинении сумму целиком, тем более что следователи вменяли из воистину украденных денег только половину. После этого, по нашим прогнозам, можно было бы вернуться домой.

– Если я все сделаю правильно, вы же вытащите меня на свободу года через два-три? Не могу я больше здесь. Не могу, понимаете?

Я пообещал, что приложу максимум усилий и пошел хлопотать за подзащитного в прокуратуру.

Зина от переезда в Москву отказалась. Кажется, котлетки и способ их приготовления в конце концов ей понравились. Не говоря уже о Бубу…

Ну а мне предстоял на этот раз действительно кровавый процесс развода и раздела имущества Зины и Васи. По сравнению с ним это уголовное дело было просто детской игрушкой.

В голове все время вертелась фраза «Тутси отдельно – котлеты отдельно».

Галопом????

– Пап, сейчас кончится карантин, и я хочу куда-нибудь поехать за границу на каникулы.

– Давай, хорошая идея. Языки ты знаешь. Пока молодая, можешь путешествовать, сколько хочешь.

– У меня к тебе просьба. Я бы хотела пообщаться там с твоими друзьями. Понять жизнь города. А куда я поеду, ты реши сам. Я сдала сессию. Это так клево. Ура!

Действительно, дочь молодец. Третий курс. Будущий адвокат. С другой стороны, ребенок остается ребенком в любом возрасте. Для меня так точно. «В чужом городе всегда может понадобиться помощь», – подумал я и взялся за телефон. Сообщение, разосланное в разные страны, было приблизительно одинаковым. Отличались имена и иногда языки:

«Добрый день! Надеюсь, у тебя все хорошо. Давно хотел залететь к вам, но все дела да дела. Однако моя дочь собралась провести в вашем «царстве» летние каникулы. Понимаешь, студентка, сдала сессию, молодежи хочется попутешествовать, побеситься. Она милая, интеллигентная девочка, так, на всякий случай пишу, чтобы знала о том, что в чужом городе есть друзья. Выведи ее куда-нибудь пару раз, если нетрудно. Она может приехать через неделю, зайдет и передаст от меня в подарок книги? Книги мои. Улыбнешься. Это о’кей?»

Электронные письма разлетелись по свету в течение трех минут, благо современная почта совсем не та, что была когда-то. Мы с дочкой поужинали, посмотрели какой-то занудливый фильм и разошлись по комнатам. Ответы начали приходить на следующий день.

«Шалом! Нет, если ты сошел с ума, то Адриана сюда приедет. У нее же израильское гражданство тоже есть? Но ты о чем? Ты что-то знаешь за еврейский коронавирус? Ты ничего не знаешь, поц (это я любя). Мы тут первые закрыли все, что можно. Границу, улицы, дома, рот и уши. Можно было ходить сто метров вокруг дома с домашними животными. И все. А без животных сиди дома, придурок. Ты знаешь, что евреи – предприимчивый народ, и чтобы гулять и не платить безумный штраф, ходили вокруг дома с аквариумами. Смешно, но это так. Ты помнишь Моню с Шалашного переулка в Одессе? Так у него была сестра Роза. Ну такая высокая. А вот двоюродная сестра матери ее мужа живет рядом со мной. У нее не было ни собаки, ни аквариума. И она, чтобы не получить штраф за прогулки без домашнего животного, брала с собой на улицу банку с тараканами.

Короче, мы отсидели под домашним арестом два с половиной месяца, нефть в квартирах не нашли (как ты знаешь, единственное место на Ближнем Востоке, где нефти нет, так это у евреев), и экономика дала трещину величиной… я не могу тебе описать. Фиру помнишь? Вот у нее такая трещина, как у нас в экономике и в том же месте. Всех выпустили, чтобы забить эту дырку хоть чем-нибудь, и тут все началось снова. Мы, оказывается, не досидели две недели. Ты такое слышал? Я даже не видел. Если до карантина у нас заболевало аж сто в день, что для Израиля почти полстраны, то сейчас, когда всех выпустили, уже заболевает двести. А это для нас очень много.

Как тебе это нравится? Мне не очень. И что, прилетит твоя девочка? Я ее, конечно, буду рад видеть, а она две недели карантина будет рада видеть в гостинице или в нашей квартире? Подумай еще раз. Или мне подумать за тебя, как за себя?»

«Кажется, вариант с Израилем на это лето отпал», – решил папа. Пока я предавался размышлениям о выходе евреев из коронавируса через пустыню, пришло новое письмо.

«Привет, милый! Ça va? Да, я буду рада видеть твою дочку. Если бы мы тогда не расстались, может быть, наш ребенок мог бы быть твоим. Хорошо пошутила? Ты помнишь, что у меня после развода с Жоржем осталась огромная квартира? Спасибо тебе.

Твоя дочка может остановиться у меня. Я буду только рада. Правда, не знаю, будет ли рада она. Объясню, что у нас происходит. Музеи закрыты. Когда и как откроют, не знаю. Ей интересны музеи? Магазины открываются, но большинство бутиков воспользовались карантином и начали делать ремонт. Ей интересны магазины? Кстати, о магазинах, рестораны тоже работают, только с открытыми верандами. Остальные торгуют на вынос. Могут вынести все, если начнут грабить. Хорошо пошутила? А ей рестораны не интересны? Я ее бы сводила куда-нибудь.

Слушай, вчера была на эпиляции (ну ты меня видел по-разному, так что могу рассказать). Так эпиляцию делают только сверху. Я такая говорю: «А с другой стороны?», а мастер говорит: «Запрещено пока». А я говорю: «Не поняла. Что, коронавирус передается через пук?» Хорошо пошутила?

«Жилеты» собираются опять побросаться камнями на днях. Ты же знаешь французов – лишь бы не работать. Два месяца отсидели дома, но в августе все уйдут с работы на каникулы. Я тоже поеду в Сен-Тропе, на виллу, ту, старую, которая мне досталась от первого брака. Подожди… Или от второго? В общем, виллу обворовали. У нас этим занимаются югославы, грузины и молдаване. Но все называют их русскими. Знаешь, ты спишь себе, спишь, а в комнату просовывают шланг с газом, и вуаля – ты уже спишь, как зюмзик. Утром проснулся с головной болью, аспирин есть, а больше в доме ничего нет. Просто фургон подгоняют и досвидос. По-здешнему – au revoir. У всех моих друзей уже виллы ограбили. Моя дольше всех держалась. Может, за счет собак? Ты помнишь, у меня два йоркшира? Но я с Дусей и Сюсей (это мои собаки) была в Париже, когда домработница позвонила и сказала, что дом ограбили. Я думаю, что она и навела. Но выгнать ее не имею права – засудит. У нас тут социализм, чтоб он сгорел. Социализм и эмигранты. Вместе – атомная смесь. Тут у подруги на днях какие-то беженцы сумку вырвали. Она пошла в полицию и говорит: «Арабы какие-то Birkin с паспортом и деньгами дернули». А они ей в ответ: «Мы тебя саму сейчас привлечем. Откуда ты знаешь, что они арабы, вдруг это турки? Нетолерантно».

Так что жду дочурку в любое время. У нее же европейский паспорт вроде есть? Целую. Клара. Вообще, я должна тебе признаться, что я Лориса, но «Клара» мне больше нравится.

Забыла, гостиницы пока, кажется, закрыты. Поэтому дочку ко мне, пожалуйста. Я обожаю малышню. Ей сколько: пять или шесть? Хорошо пошутила?»

Нет, отправлять Адриану во Францию мне расхотелось. Тем более к Лорисе, в смысле к Кларе. «Желтые жилеты», обворованные виллы, украденные Биркины и социализм как-то нам в семье ни к чему. Кроме Дуси и Сюси, разумеется.

До позднего вечера никаких ответов не было. Около двенадцати ночи что-то заговорщически тикнуло.

«Ты сошел с ума писать мне такую ерунду? Естественно, если Адри приедет, я все сделаю, что ты хочешь: я ее знаю и люблю со дня рождения. Но зачем сюда ехать, когда я хочу сам отсюда смыться в Европу или еще куда на полгода. Здесь уже несколько месяцев просто какая-то напасть.

Сначала все писали, что Россия опрокинула цены на нефть, и нам сказали, что скоро отберут из дома кастрюли, потому что стране не хватает резервуаров. Почему в Америке каждый раз из-за какой-то фигни начинается паника?! Кастрюли и ванны в домах мы вроде бы отстояли. Они там обошлись своими резервуарами. Потом начался этот ужас с пандемией COVID-19. Ну в США все ярко, а в Нью-Йорке все выпукло. Ты столько лет здесь прожил, ты все знаешь. Я даже описывать не буду этот ужас. Я просто не понимаю, как это произошло. Просто не понимаю! Вокруг меня заболели все, кроме тещи. Эту ведьму даже эпидемия не взяла. Ты можешь себе представить? Как такое могло произойти? Как? Не ожидал такого от китайцев. Они должны доработать более точечные удары. Можешь там с кем-нибудь поговорить? Им же нужны подопытные кролики-волонтеры?

Так вот, только все более-менее начало стихать, придушили этого парня из золотого гроба. И тут началось! У одних по горло оружия, и они за президента, у других наглость и криминал, и они за что-то, что пока не ясно, хотя понятно. Когда начались погромы и грабежи, я решил, что настал тот самый момент, и сказал старой ведьме: «Не хотите ли, Татьяна Владимировна, примкнуть к повстанцам? Там можно чем-то поживиться на халяву, как вы привыкли». Уверен был, что старой кляче в толпе по чану дадут. Так что ты думаешь? Она принесла две сумки Louis Vuitton! Одну только в рваной коробке: говорит, с боем вырывала. Как в старое доброе время в Советском Союзе в период дефицита. Когда дрались в ГУМе за трусы. Посидела, вздохнула, выпила чашку кофе и снова пошла в бой. Часов через шесть вернулась с кроссовками Nike 46 размера и со здоровым афробугаём впридачу. Сказала, что он протестующий и пока поживет в ее комнате. Я такого никогда не видел. Этот тип разделся догола и поперся к нам в ванную. В ванной стало тесно… Ночью протестующий почему-то все время орал слоган все того же Nike: Just Do It! Теща лишь мычала в ответ. Утром он, слава богу, ушел. Вроде полегчало, но пока не могу найти свои часы.

Зачем-то снесли памятники Колумбу, и чуть-чуть Линкольну досталось. Голову Колумба предложили в интернете за штуку баксов. Тебе нужно? Если постою на колене, как все, может, скинут двести. На тещу поменять пока что не удалось. Дураки. Живая голова лучше же, чем бронзовая. Говорят, не равноценный по стоимости обмен.

В августе здесь еще заваруха ожидается: какой-то марш-бросок в память о Кинге. Думаю, что добьют оставшиеся витрины и перейдут на банки. Ну а осенью – выборы. Тогда уже пойдут грабить дома и квартиры. Хорошая была страна, когда мы тут с тобой познакомились в восьмидесятом. Поэтому я на твоем месте Адриану бы отговорил. А так – пиши, звони. Все сделаю.

Обнимаю. Вадим».

Нью-Йорк, таким образом, отпал по определению.

Из Италии пришло письмо, что ждут дочь в любое время вместе с новой волной коронавируса и беженцев из Африки. Те бегут, не важно – вирус, не вирус.

Из Испании написали, что у них все наоборот. Они вначале ждут беженцев, потом вторую волну COVID-19, а уже потом мою дочь.

Юрмала сказала, что у них все тихо, причем так, что не слышно даже тишины. Тихое раздвоение личности. Государство не любит приезжих из России, местные любят и приезжих, и их деньги. Но для молодой девушки из развлечений там только море, в котором обычно надо купаться в шубе. А так – ждут.

Я распечатал все ответы и молча отдал их обожаемому ребенку.

Через час дочка сказала, что решила, куда поедет и начала собирать вещи. А еще часа через три мы приехали на нашу дачу. На наш маленький островок свободы и счастья. Мир сузился, стал небольшим, но очень уютным. И безумно любимым.

Святые угодники

Самое смешное, что ее звали Барби, а его – Кен. Точно как американские игрушки, которыми когда-то была завалена наша детская.

Сначала я думал, что это прикол, но потом все нерусское население гольф-клуба в виде американцев и сочувствующих им экспатов подтвердило мне, что это не шутка. Они оба были из Бостона и с гордостью рассказывали окружающим (когда таких находили), что это именно их предки выгнали англичан из Америки почти двести пятьдесят лет назад. Между строк надо было читать, что Барби и Кен – аристократы. Американский аристократизм капал на мозг всем вокруг, но, когда пара вылавливала меня для прогревания ушей про Бостонское чаепитие, я обычно быстро дистанцировался от жалкого восемнадцатого века, переходя на исход евреев из Египта пятитысячелетней давности во главе с товарищем Моисеем и его правой рукой – торговцем качественным бухлом Абрамом Семеновичем, в дальнейшем за заслуги перед еврейским отечеством получившим фамилию Добровинский. Опустошенные ударом по беспределу, Барби и Кен спорить не решались.

Жизнь в элитном клубе текла своим чередом: время от времени отечественные ребята разводились, садились и судились, отражая нормальную российскую действительность и, естественно, обращаясь с челобитной за помощью к действующему президенту. В тот период как раз я и был всенародно избранным гарантом гольф-конституции отдельно взятого клуба по совместительству с адвокатской деятельностью. Что интересно: обращались более или менее все, кроме иностранцев. Гест арбайтены держали марку и благополучно работали с пришлыми коллегами. В Москве орудовали уже несколько американских, английских и прочих колониальных юридических контор.

Работа работой, а детей надо вывозить на море. В ту пору одной малявке было три года, другой – семь, и на майские праздники мы с любимой, разумеется, уехали отдыхать.

Солнечным утром первого мая я проткнул клюшкой воздух тридцатиградусной жары, и тут около седалищного нерва завибрировал телефон.

– Хай, Саша! Это Кен, муж Барби. Ты моя последняя надежда. Я уже позвонил вчера всем нашим американским адвокатам в Москве. Вчера и сегодня. Ты последний, кому я звоню. Но я не уверен, что ты сможешь мне помочь.

Как это тонко, как это по-босто´нски…

– Все наши отказались со мной работать. Вчера они уже закрывались, а сегодня они не работают, так как праздничные дни. Мне нужна буквально помощь на два-три дня. Потом откроется наше посольство на Садовом кольце и все будет хорошо. Сможешь? Я тебе расскажу, что случилось?

Это была гениальная американская история. Драйзер двадцать первого века.

В середине апреля в гости к брату Кену приехала в Москву сестра Джуди. Из того же города-героя Бостона. В солнечное апрельское воскресенье брат отправил сестру в Измайлово на блошиный рынок посмотреть сувениры. Хохлома, ложки-матрешки.

Прогуливаясь на пленэре, Джуди притормозила американское поступательное продвижение около христопродавцев. На внушительном лотке громоздились иконы шестнадцатого – девятнадцатого веков. От рублевской школы до палехских праздников. Ковчежные, в окладах и без.

Автор, которому, судя по временному отрезку созданных им шедевров, было лет пятьсот-шестьсот, нажравшись теплой водки, дрых на соседней скамейке.

За прилавком работал его партнер – маркетолог.

– Мисс! Мы, как серьезные антик-дилеры, отказываемся работать с музеями. Тут Третьяковка постоянно стонет и хочет все купить. Но они же платят по безналу и долго. А нам нужен наличный респект. Мы с братом очень много занимаемся благотворительностью. Видите, он в тенечек прилег? Всю ночь занимался прекрасными деяниями. У нас есть фонд. Как называется? Действительно… как называется? А, да, называется «Хелп ближнему!». Мощнейший фонд, надо сказать. Так что все ваши деньги, если вы что-то у нас купите, пойдут на очень благое дело. Я вижу, что вы очень хороший и отзывчивый человек. Придется вам что-то продать. Мы плохим людям ничего не продаем. Вообще ничего! Возьмите Рублева. «Троица». Шедевр. Только что из Суздаля привез. Кто такой Рублев? Наш художник. Отличный парень. Типа вашего Пикассо. Но немного пораньше. Про режиссера Тарковского слышали? Они дружили. Две тысячи долларов. Только для вас. Конечно, можно вывозить! Чтобы наши старые иконы нельзя было вывозить из страны?! Вообще без проблем! Я вам выдам сертификат на провоз через таможню. Они меня все знают. Никаких проблем не будет. Мы серьезные дилеры. Коллекционера Щукина знаете? Мой дед.

Джуди была девушкой ушлой. От слова «уши». Поторговавшись, американка купила за две с половиной тысячи долларов три шедевра (!) русской иконописной школы: Рублева (или все-таки его учеников?), подписную Феофана Грека и строгое северное письмо первой половины шестнадцатого века «Усекновение главы Иоанна Предтечи». Блеск.

Сертификат действительно был выдан. На грязноватом листе А4 корявым почерком было написано: «К вывозу разрешаю. Препятствий не чинить. Эдик Щукин».

А еще через пару дней, а именно тридцатого апреля, Джуди, остановленная отечественными таможенниками в аэропорту Шереметьево, торжественно предъявила полученный щукинский сертификат-разрешение на вывоз. Ребята в зеленой форме внимательно посмотрели на документ идиотки в красной бейсболке и интеллигентно попросили отойти даму в сторону. Чтобы не устраивать публичного скандала, таможенники негромко начали рассказывать о необходимости разрешения из Министерства культуры на вывоз любых предметов, могущих представлять художественную ценность. Сами ребята в искусстве не разбираются, да и не должны, вот, собственно, почему им необходима бумага из Министерства с фотографией вывозимого предмета.

Объяснение было тихим, но, в силу обстоятельств, Джуди поняла все по-своему. Она много раз слышала, что в России главенствующим законом является взятка! С сожалением вздохнув, что это не родные Штаты, сестра Кена достала из сумки… пачку «Мальборо» и проникновенно прошептала: «This is for you». Правда, пачка была почти полная. Не хватало, может быть, одной-двух сигарет. Поэтому взятка, согласно туристической ментальности, для колониального режима третьего мира была просто королевской.

Это был удар ниже таможенного пояса, но и Джуди была не робкого десятка. Видя смущения на лицах служащих в зеленой форме, дама расстегнула портмоне и, достав купюру в десять долларов, слегка задев ширинку капитана, тихонько сунула ее в карман казенных брюк. А еще через два часа самолет все-таки благополучно поехал на взлетную полосу, а гражданка Соединенных Штатов Америки Джуди Сьюзан Робинсон – в следственный изолятор. Пути самолета и Джуди практически разошлись навсегда.

В задаче требовалось найти сестру Кена, немедленно освободить и заставить российские власти принести искренние и глубокие сожаления. Лучше деньгами. Все это первого мая. Из Таиланда. С гольф-поля. До обеда.

«Шит вопрос», – как сказали бы в Бостоне.

Я сделал пару звонков в Москву и продолжил прерванную игру. Светило солнце. Шарик летел и закатывался. И только на меня порой наезжал приступ хохота. В воздухе парило лицо таможенника из аэропорта Шереметьево, который при виде иконного контрабаса уже представил себя богаче как минимум на пять тысяч гринов, но неожиданно получает взятку в размере пачки «Мальборо» и нищенской подачки в десять баксов. Даже моя собака Джессика отправила бы эту дуру в обезьянник на два года за такое унижение!

Через три часа с Кеном встретился мой помощник.

– Ваша сестра находится в довольно большой камере. Там восемьдесят девочек. На тридцать семь мест. Спят по очереди. Душновато. Кондиционер? Да, есть. Только не японский, отечественный. Называется «fortochka». Публика в основном сидит за наркоту. Есть еще пара воровок и несколько проституток-клофелинщиц. Но девчонки все вроде милые. При желании вашу сестру можно перевести в камеру на четырех человек. Там приличные интеллигентные дамы. Одна воровка на доверии и две мошенницы. Все здоровенькие. А то в большой камере, похоже, туберкулезных прорва. И у проституток вдобавок по букету будет. За тысячу долларов четырехместный номер – это просто подарок. Делают только из уважения к Александру Андреевичу. Суд по изменению меры пресечения завтра. Сегодня День трудящихся. Международный, между прочим. Вас можно поздравить?

Особой страсти и восторга от услышанного Кен не высказал и не проявил. Он лишь возмутился по поводу тысячи долларов. Коллега пояснил, что номер в гостинице «Риц» стоит штуку баксов в день, а тут за два месяца! «Мозг включите, сэр».

Кен возражал, ссылаясь на то, что через пару дней сестру освободят подчистую, так как он лично идет в посольство. И тогда все встанут навытяжку по стойке смирно! Короче, нет.

Вечером этого же дня в большой камере произошла бартерная сделка. С Джуди сняли костюм «Шанель», в котором она была задержана, и заменили его на красивый ситцевый халат местной уборщицы, спьяну замочившей своего мужа кувалдой. Уборщице костюм тоже не достался. Вместо него ей выдали вязаную кофту. В Международный день праздника труда все должно быть общее. И «Шанель» тоже.

Даже два месяца, которые на время следствия получила Джуди, не произвели на Барби и Кена особого впечатления. Они знали, что в первый рабочий день американского посольства тяжелая машина смолотит всех, и сестра будет свободной, как сама статуя Свободы. С иконами в руке вместо факела. Честность задержанной, в общем-то, подкупала. Во время суда на вопрос из черной мантии председательствующей, с какой целью гражданка Робинсон приобрела иконы, Джуди ответила, что хотела и по-прежнему хочет их перепродать в Америке, где они стоят намного дороже.

Зал моментально по-отечески и нежно полюбил спекулянтку русскими сокровищами. Рассказ про покупку на блошином рынке и полученный сертификат впечатления не произвел.

Прилетев в Москву четвертого мая и в ожидании спускового крючка американской машины, я вместе с Кеном торжественно заходил в родное Кену и Барби посольство. После нескольких досмотров, которые больше напоминали шмон на пересылке, к нам наконец вышел «двадцать пятый» секретарь посольства лет сорока. Дипломат внимательно слушал Кена, делал сочувствующее лицо и сознательно кивал головой.

– Без всяких сомнений мы вам поможем. Это наша обязанность. Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Кен победоносно на меня посмотрел. Я, как патриот, молча держал удар. Сотрудник диппредставительства вышел и вернулся через несколько минут с брошюрой.

– Вот, – сказал он, протянув мне печатное издание, – это надо передать в следственный изолятор вашей клиентке.

На обложке было написано по-английски: «Как вести себя гражданину США при аресте, задержании, допросе, заключении и судебном производстве на территории Российской Федерации».

– Это все? – трясущимися губами спросил Кен.

– Это все, – ответил дипломат. – Однако хочу добавить, что если с госпожой Робинсон будут бесчеловечно обращаться: не кормить, пытать, истязать и так далее, то американская миссия направит ноту протеста в МИД РФ. Спасибо за вашу информацию. Всего хорошего. Если что, обращайтесь.

На улице Кен сказал, что подавлен. Я бы уточнил, что на тот момент он был пришиблен, но в подробности перевода вдаваться не стал.

– Ты можешь помочь? Пожалуйста. Я заплачу.

– Ты это так сказал, как будто в Америке все адвокаты работают бесплатно, а вот у нас неожиданно тебе придется платить. Кстати! До сегодняшнего дня я все делал без денег по дружбе. У вас тоже так же?

В конце концов пришлось назвать сумму и сказать, каков будет полученный мной и моими коллегами результат. Кен заплакал и опустился на стоящую рядом скамейку.

– Короче говоря, решишь помочь сестре – позвони, – сказал я и направился к машине. – У тебя всегда есть выбор поработать с американскими адвокатами в Москве по часовой оплате. Результат тебе сразу сказать или ты сам знаешь?

Через две недели мы провожали Джуди все в том же Шереметьево.

Утром этого же дня мистер и миссис Робинсон подписали долговые расписки, по которым сестра обязалась вернуть братишке Кену все потраченные на адвокатов деньги. Я представил себе аналогичную ситуацию в нашей стране между братом и сестрой и представить ее не смог.

История быстро стала во всех деталях известна в нашем гольф-клубе. Кен теперь рассказывал всем не о Бостонском чаепитие со своим прапра, о том, какие негодяи работают в посольстве США. Он писал жалобы президенту и в Сенат, демократам и республиканцам. По-моему, не ответил вообще никто. Зато в нашем адвокатском бюро появился крупный отдел по работе с пришельцами. Кто-то из коллег на папке по работе с иностранцами приписал: «Отчаявшиеся жадюги».

Общий смысл был донесен правильно.

У верблюда два горба

Такому человеку не возражают, а ответ «Не моя специализация» не работает.

– Конечно, дорогой Ребе, я все сделаю, что в моих силах, раз вы просите. Вам не трудно только повторить мне все с самого начала? Я на улице, и здесь плохо слышно.

– Безусловно. И простите, дорогой Александр, что я вас дергаю? Но меня попросил коллега из Бельгии. Очень приличный человек, знаете ли. Набожный и кошерный. Я сразу подумал о вас. А о ком еще я мог подумать в такой ситуации?

– Это большая честь для меня, что в трудную минуту вы думаете обо мне. Что же случилось?

– Я точно не знаю, но полчаса назад бельгийский раввин прислал мне имена одной пары. Похоже, они или брат и сестра, или муж и жена. Насколько я понял, их сегодня задержали где-то в Москве. Помогите, пожалуйста. Коллега сказал, что они честнейшие люди, но деньги я советую брать вперед. Раввин также дал мне телефон какой-то страховой компании, которая точно покроет все ваши издержки. Вы уже можете им звонить: они полностью владеют вопросом.

Мы разъединились. Я ничего не понял.

Какая страховка? И если они такие честные, то почему деньги надо брать вперед? Не говоря уже о том, что интурист действительно должен был что-то натворить, так как их взяли вдвоем. Шпионы? Нееееет! Зачем я согласился? А как я мог отказаться? Они хотели отомстить нашим за «Новичок»? Но при чем тут раввин? Что это еще за «Скрипаль на крыше»? В раздумьях я нехотя набрал телефон страховки. Код номера телефона действительно соответствовал Бельгии. Однако поздороваться я не успел.

– О, Александр! Мы уже два часа ждем вашего звонка! Нет, если это дело вам не интересно, если вам не нужен королевский гонорар за пустяковую работу, не делайте из вашего рассказа секрета. Арестованы честнейшие люди. Практически. Ни За Что! Что вы молчите? Вам плохо? Вы уснули? Вы испанец, и у вас сиеста? Нам вас посоветовал главный раввин России. Он что, ошибся?

Национальность страховщика вырисовывалась довольно четко, однако моя генетика и школа жизни тоже была не из Сенегала.

– Послушайте, мистер Икс, я вот уже неделю думаю, кому бы позвонить от нечего делать из-за двух недоделанных примудков. Решил позвонить вам и сказать, чтобы вы на меня не рассчитывали за такие деньги… Вы слышали о писателе Тургеневе? Нет? У него есть история про Муму? Вам понравится.

Как странно устроен наш мир. Человек на том конце эфира быстро понял, что в этом театре буфет не работает, и разговор незамедлительно приобрел деловой характер.

Итак, Месье и мадам Санжер (по-нашему – Зингер) были сегодня утром задержаны в аэропорту Шереметьево. У них кое-что нашли (интересно, что?) – сущий пустяк (это значит, выше крыши), и их надо немедленно освободить и спровадить в родную Бельгию. Счет за мои услуги будет очень быстро оплачен, если, конечно, он не разорит страховую компанию, которую человек представляет, с учетом того, что она не совсем страховая компания (это, интересно, как?). Гонорар моментально привезут в офис (вот так сюрприз…), если я, естественно, дам адрес. Шаббат шалом (хорошо, что я знаю французский).

У меня было немного свободного времени и кое-какие связи по всей стране, включая Владимирский централ и аэропорт Шереметьево. До прихода гонорароносителя я уже знал, что сегодня утром в нашей главной воздушной гавани были задержаны два подданных королевства Бельгии – Исаак и Рашель Санжер. Вменяемая статья: нелегальная перевозка драгоценных камней (кто бы сомневался: Антверпен – мировой центр торговли бриллиантами).

Еще минут через двадцать в переговорную зашла унылого вида черная шляпа с пейсами и молча достала из портфеля десять тысяч долларов. Затем шляпа, шмурыгнув носом (мол, жалко отдавать такие деньги за просто так), достала из засвеченной мне через стол пачки баксов одну (!) бумажку в сто долларов и с гордым видом сообщила:

– Меня зовут Янкель, и меня просили передать вам аванс за вашу работу по освобождению несчастных людей. Если вы хорошо и быстро отработаете, то страховка наверняка заплатит вам еще столько же, а может, и больше!

– Так вот, Хренанкель, сверните вашу бумажку в трубочку и сделайте так, чтоб вас искали близкие родственники. И чтоб они опередили тех двух с носилками и парня с топором, потому что через пять минут эти три гаврика зайдут в переговорную.

– Я извиняюсь, вы тоже с Одессы? Что же вы молчали, как Тутанхамон в НКВД на допросе?

В результате часовой беседы мы обо всем договорились. Страховая компания на самом деле оказалась кассой взаимопомощи, организованной в свое время «диамантерами» (торговцами драгоценными камнями) именно для кормления адвокатов в разных странах в случае беды. А гонорароносец Янкель оказался милым и смышленым парнем и, оставив, в конце концов, содержимое портфеля на столе, ушел из моей жизни. Надеюсь, надолго.

Я поехал на Петровку, 38, в местный Отель, где в полулюксе уже отдыхала сладкая парочка.

Ladies first. Начать я решил с дамы. Разрешение на свидание с двумя участниками мне в общем-то дали практически без блата. Каким-то образом пока было возбуждено не одно уголовное дело, а два. В противном случае один адвокат на двоих не допускается. Может быть конфликт интересов. На вид ей было довольно много лет, но по документам на два года меньше. Рассказ дамы был нервным, но более-менее логичным. Зингеры – профессиональные верблюды (перевозчики контрабанды) работают в этом направлении уже сорок лет. Их арестовывали в Южной Африке, Бирме, Индии и даже в Чили. Специализация супругов – необработанные алмазы. Это их седьмой или восьмой прилет в Москву.

Утром, после того как они прошли паспортный контроль и таможню, уже практически заходя в самолет, к ним подошли вежливые молодые люди и попросили пройти в комнату спецдосмотра. Недолго думая, работники таможни потребовали выложить на стол по контрабасу. Обоим влюбленным пришлось срочно там же на месте сесть на горшок, но вместо обычных, привычных для любого нормального верблюда какашек, Зингеры порадовали работников аэропорта Шереметьево двумя здоровенными контейнерами в маслянистой обертке. Понимая, что на них настучали конкуренты, Рашель достала из укромного седого уголка еще один нехилый пакетик. По техническим причинам муж на такое способен не был. В общей сложности дама везла товара на шестьсот карат, супруг – на четыреста.

– Что теперь со мной будет? – спросила тетя в аккомпанемент легкой нервной трясучки.

– Сначала суд, быстрый и беспощадный. После суда вы будете сидеть в тюрьме официально, потому что сейчас вы сидите понарошку (не заморачивайтесь – это процессуальные изыски). А потом вас перевезут в женскую тюрьму. Думаю, что в Текстильщики. Это милый спальный район Москвы. Чем-то напоминает район Сен-Жермен-де-Пре в Париже, но издалека. Дальше будет следствие. Наверняка назначат экспертизу для оценки товаров прямой кишки, а также из других мест. Потом уже будет другая стадия. Я могу идти? У вас есть пожелания?

– Меня в женской тюрьме сразу изнасилуют?! И можно ли обеспечить мне после этого кошерную еду из какого-нибудь ресторана?

Поклявшись madame, что об изнасиловании не стоит и мечтать, а о кошерной баланде не нужно вообще беспокоиться, так как там мяса не было никогда, я направился к ее суженому.

Суженый оказался довольно расширенным (килограммов на сто двадцать) и подтвердил предрасположение к стаду профессиональных верблюдов. Когда затворник Петровки показал мне руками объем контейнера, который он нес в себе, мне стало нехорошо. Во-первых, я не мог и не хотел представлять, как это вообще возможно, во-вторых, в связи с таким product placement я был уверен, что Исаака на пересылке наши пацаны не поймут…

Короткая беседа привела меня к мысли, что верблюд еще к тому же просто полный придурок. На мой вопрос, какую в этой ситуации мы должны занять позицию, давая показания (все-таки взяли с поличным), мне выдвинули версию, от которой я просто ошалел.

– Мэтр, – сказал верблюд, – давайте попробуем преподнести следователю следующую историю: в вашей стране алмазы метят изотопами. Я недавно об этом узнал. Скажем, что таким методом лечат геморрой. По крайней мере, я думал, что так лечат.

– А ваша жена что лечила в этот момент? – Ехидно поинтересовался мэтр.

– Ну придумайте что-нибудь, пожалуйста! – Грустно попросило меня животное с пачки сигарет Camel.

Я обещал подумать и уже готов был ретироваться, как вдруг клиент неожиданно заговорил со мной свиристящим шепотом.

– Подождите. Я должен вам кое в чем признаться… Я обманул таможенников.

«Мне стало дурно», – сказали бы в салоне Анны Павловны Шерер. Но я не был персонажем бессмертного творения графа Толстого и просто офигел на месте. Между тем клиент продолжал свой coming out:

– Когда нас задержали, я выдал им большой контейнер. Но у меня их было два. Второй я был не в силах долго носить, и перед вашим приходом мне пришлось его достать. Вот он. Видите, он порвался уже. Вы не могли бы его забрать? В противном случае мне придется сказать, что я оставил его себе, чтобы давать в тюрьме чаевые…

У меня не было слов. Я был нем как фаршированная рыба. В каждом народе есть процент идиотов. Хорошо, согласен, у нас их меньше. Но зато КАКИЕ!

– Когда вас завтра повезут в суд или в другое заведение, аналогичное этой гостинице, вас будут обыскивать. И все найдут. А меня сейчас на выходе будут осматривать. Давайте лучше я вызову следователя, и мы оформим явку из вашего зада с повинной. С такой находкой я попробую уговорить МВД на кошер из ресторана и, может быть, даже с вином из Израиля.

На следующий день я сидел напротив на редкость симпатичного полковника, в руках которого находилось алмазное дело.

– Александр Андреевич, вы же умный и известный человек. Вот скажите, где положено дамам носить бриллианты? Правильно! На тоненьких пальчиках с красивым маникюром. Но не в жопе же?! Просто какое-то кощунство, не правда ли?

Мне нечего было возразить. Действительно, бриллиантам в жопе не место.

– Ваши клиенты прилетали к нам уже восемь раз. И каждый раз на один вечер. Они что, прилетали на каток сходить? А история со вторым контейнером? Ну это вообще ни в какие ворота. Кстати, пишу рапорт на оперативников из-за вашего задовоза. Ребята побрезговали им клизму в Шереметьево вставлять и сейчас за это сами клизму получат. А что я мог сделать, когда явку с повинной, как вы просили, мы оформили? Ох они уж на ваших верблюдов злыыыые! Восьмерочку эти Зингеры сраные точно отсидят, и даже вы ничего сделать не сможете. Хоть в Tatler пишите.

Мы посмеялись над удачной шуткой, и я собрался уже уходить, когда полковник попросил зачем-то разрешения меня проводить. Я понял, что сейчас начнутся расспросы про Киркорова и Кержакова, но с представителем уголовного розыска надо было подружиться. Однако я ошибся. Филипп Бедросович полковника не интересовал.

Через пятнадцать минут мы сидели в кафе за углом. Отобрав у меня телефон, полковник писал в моих заметках, давал почитать, а потом тут же стирал.

«Как вы понимаете, мы должны провести экспертизу. Там со вторым контейнером в общей сложности тысяча двести карат. Где-то так. В любом случае все пойдет в пользу государства. А ваши швейные машинки Зингеры пойдут надолго в лагерь. А они у вас не молодые, но кошерные. Кроме этого, старичку в лагере будет не так чтобы очень в кайф. И вот что я предлагаю. Экспертиза покажет, что эти два придурка везли подделку, – я договорюсь. Все поймут, что их обманули. Тогда совершенно другая статья Вырисовывается, вы ж все понимаете. Ну если нравится бельгийцам стекло в жопе возить, то почему нет? Может, у них так принято? А за это я еще и подарок сделаю: скажу, какие конкуренты настучали. Вот с них издержки кто-то и получит. Я уверен. Главное, чтобы верблюды не блеяли, а молчали. Нам на пенсию, а им тоже хорошо. Пойдет? А?»

Сначала страховка была в ярости: «Это безобразие! Это коррупция и не по закону! Мы будем жаловаться! Это огромные потери. Они что там, ваши полицейские, обнаглели? Пусть они сидят сто лет, но чужие камни надо отдать!»

Однако тут в телефонный разговор вмешался умный и рассудительный Янкель: «Если мы не выручим этих идиотов, то у нас разбегутся по миру все верблюды». Он был в чем-то прав. Я, несомненно, не гималайский, но веру в такой страховой случай потерял бы сразу.

…Через полгода мы с коллегами провожали чету Зингеров все в том же Шереметьево.

– Нет, мэтр, все-таки это дорого. Они могли признать хотя бы половину и отдать их нам обратно.

Мне уже хотелось побыстрей спровадить их на рейс, и я не стал комментировать очередную верблюжиную глупость.

А еще через месяц на пальчике у любимой блистал изумительной красоты и чистоты двенадцатикаратный квадратный булыжник. Это был гонорар успеха, выплаченный страховкой в натуре. Им так было дешевле.

Кольцо было потрясающим. Каким образом алмаз попал в Бельгию, меня уже не интересовало. Бриллианты же – лучшие друзья девушек. После адвокатов. Простых московских адвокатов. Ну, например, как я.

Content

Александр Добровинский
Вы. Мы. Они: истории из обычной необычной жизни

Плодово-выгодное

Поймать на мормышку

Поселок старых большевиков

Посмотри на эти звезды

Поцоватый заяц

Прекрасная Мери не знает стыда

Шагал не дошагал

Женская логика

История одного назначения

Тормозной цилиндр

Тайны товарища Аспирина

В-морду-дам-де-Пари

Новогодний сюрприз

Дома спали все

Дорогая, это Лена

Дьявол – это женщина

Первая невеста

Пишите письма

Красная дорожка

Красные фонари

Любовь и Ленин

На страх агрессору

Дорогой подарок

Мы с приятелем вдвоем работаем на дизеле

Рожки да ножки

Спутница и погром

Эпистолярный жанр

Сказал как обрезал

Дневник карантинника

Тутси – отдельно Котлеты – отдельно

Галопом????

Святые угодники

У верблюда два горба