Рекс Стаут

Прочитавшему – смерть

Rex Stout

MURDER BY THE BOOK

Copyright © 1951 by Rex Stout

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK

and The Van Lear Agency

All rights reserved

Серия «Иностранная литература. Классика детектива»

Перевод с английского Александра Санина, Нины Емельянниковой

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Ильи Кучмы

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. В. Санин, перевод, 1991

© Н. Л. Емельянникова (наследник), перевод, 1991

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство Иностранка®

* * *

Глава 1

В тот зябкий январский вторник случилось нечто из ряда вон выходящее. Инспектор Кремер, не договорившись о встрече, нагрянул около полудня в старый, из бурого песчаника, особняк Ниро Вулфа на Западной Тридцать пятой улице и, пройдя вслед за мной в кабинет, обменялся приветствиями с Вулфом, уселся в красное кожаное кресло и без обиняков выпалил:

– Я заскочил попросить о маленьком одолжении.

Самое поразительное, что он сам это признал. Я исторг сдавленный стон и едва не свалился со стула. Кремер ожег меня пронизывающим взглядом и спросил, не заболел ли я.

– Нет, сэр, – учтиво ответил я. – Я здоров как бык. Но вы только что ошарашили меня. Вы столько раз, приходя за одолжением, пытались взять его силой или выколотить, что теперь я просто потрясен. Ну да ладно, – великодушно отмахнулся я, – кто старое помянет…

Лицо инспектора, и без того красное, побагровело еще больше. Широкие плечи напряглись, а серо-голубые глаза прищурились, отчего резче обозначились разбегавшиеся паутинкой морщинки. Но, видно, решив, что я валяю дурака, он сдержался.

– Знаете, кого бы я не прочь порасспросить на ваш счет? – поинтересовался он. – Дарвина. Чем вы занимались, пока обезьяна превращалась в человека?

– Хватит ссориться, – пробормотал из-за своего стола Вулф.

В его голосе угадывалось раздражение. Вулф готов был спокойно созерцать, как мы с Кремером вцепимся друг другу в физиономии, но совершенно не выносил, когда его отрывали от разгадывания кроссворда в лондонской «Таймс».

– О каком одолжении, сэр? – нахмурившись, спросил он.

– Сущий пустяк. – Кремер мигом успокоился. – Кое-что в связи с одним убийством. Неделю назад из Ист-Ривер возле Девяностой улицы выловили труп утопленника. Его звали…

– Леонард Дайкс, – бесцеремонно перебил инспектора Вулф, пытаясь побыстрее покончить с этим делом, чтобы успеть разгадать кроссворд до ланча. – Доверенный делопроизводитель в юридической конторе, лет сорока, пробыл в воде около двух дней. Имеются признаки сильного удара по голове, но смерть наступила от попадания воды в легкие. До вчерашнего вечера обвинения еще никому не предъявили. Я читаю все новости об убийствах.

– Еще бы! – по привычке буркнул Кремер, но тут же спохватился, что поступил нетактично, и поспешил исправиться, широко улыбнувшись; он умел улыбаться, когда хотел. – Мало того что преступник не найден, нам даже уцепиться не за что. Мы сделали все, как положено, сами знаете, и зашли в тупик. Жил он один в крохотной квартирке в доме без лифта на Салливан-стрит. Квартиру успели обыскать до нас. Не перевернули все вверх дном, но прочесали как следует. Ничего важного мы не нашли, но вот одна вещица, возможно, могла бы помочь, сумей мы разгадать ее смысл. – Он выудил из внутреннего кармана пиджака какие-то бумаги, выбрал из них конверт и достал из него сложенный пополам листок. – Мы нашли его в книге, в романе. Могу сказать, как называется роман и между какими страницами был заложен листок, но вряд ли это важно. – Кремер встал и передал листок Вулфу. – Взгляните.

Вулф пробежал листок глазами, а поскольку мне полагалось быть в курсе всех дел, чтобы Вулф в случае чего мог свалить вину на меня, я поднялся и протянул руку. Он отдал листок мне.

– Почерк Дайкса, – добавил Кремер. – Листок вырван из блокнота, найденного на письменном столе. Такие же блокноты лежат в ящике стола.

Я кинул взгляд на листок. Обычная белая бумага, шесть дюймов на девять, наверху аккуратным, почти прямым почерком написано и подчеркнуто слово «варианты». Далее следовал список имен:

Синклер Мид

Синклер Сэмпсон

Барри Боуэн

Дэвид Йеркс

Эрнест Винсон

Дориан Вик

Бэйрд Арчер

Оскар Шифф

Оскар Коудли

Лоренс Маккью

Марк Маккью

Марк Флик

Мак Флик

Луи Гилл

Льюис Гилл

Я вернул листок Кремеру и уселся на свой стул.

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Вулф.

– Мне было по пути, и я решил: заскочу к вам и покажу его. – Кремер сложил листок и спрятал его в конверт. – Не то чтобы я очень рассчитывал на вашу помощь – возможно, перечень имен не имеет к убийству никакого отношения, – но что-то задело меня за живое, и я решил заглянуть, спросить ваше мнение. Дайкс написал пятнадцать имен, но ни одно из них не числится в нью-йоркских телефонных справочниках! Или каких-либо иных. Нигде не зарегистрирован человек под таким именем. Никто из друзей или коллег Дайкса, по их словам, не слышал о людях с такими именами. Я имею в виду имена вместе с фамилиями, как в списке. Конечно, по всей стране мы не искали, но Дайкс был урожденным и потомственным ньюйоркцем и, насколько нам известно, здесь и жил. Где он откопал эти имена, черт побери?!

– Он их выдумал, – буркнул Вулф. – Выбирал псевдоним для себя или кого-то еще.

– Об этом мы, естественно, подумали. Но сколько ни искали, нигде ничего подобного не встретили.

– Продолжайте искать, если надеетесь, что овчинка выделки стоит.

– Да, конечно. Но мы всего лишь простые смертные, и я прикинул: дай-ка покажу список гению и посмотрю, что из этого выйдет. Гении ведь непредсказуемы.

– Очень жаль, – пожал плечами Вулф. – Ничего не вышло.

– Что ж, прошу прощения… – Кремер встал; он явно был раздосадован, но его нельзя было в этом винить, – что отнял у вас столько времени, да еще и задаром. Не беспокойтесь, Гудвин, я найду дверь сам. – Он повернулся и вышел из кабинета.

Вулф склонился над кроссвордом, нахмурил брови и взял со стола карандаш.

Глава 2

Кремер не зря съехидничал. Вулф терпеть не мог тратить свое драгоценное серое вещество на то, что именовал работой, и за все годы, что я состоял у него на жалованье, как правило, лишь щедрый задаток заставлял его впрячься в работу. Но Вулф отнюдь не бездельник. Да и может ли он бить баклуши, когда на свой доход частного детектива ему приходится содержать наш старый особняк с оранжереей под крышей, где под присмотром Теодора Хорстмана выращиваются орхидеи, и Фрица Бреннера, который готовит лучшие блюда во всем Нью-Йорке, и меня, Арчи Гудвина, который выпрашивает прибавку к жалованью всякий раз, когда приобретает новый костюм, и время от времени добивается своего. Как ни крути, но в месяц выходит тысяч десять, а то и больше.

Весь январь и первую половину февраля дела шли не так уж успешно, если не считать нескольких мелких случаев, когда наши с Вулфом роли сводились к инструктированию Сола Пензера, Фреда Даркина и Орри Кэтера, да еще одной заварушки с участием банды похитителей мехов, когда в нас с Фредом стреляли. Потом, когда с того дня, как Кремер заскочил показать список гению и ушел ни с чем, прошло почти полтора месяца, утром в понедельник позвонил некий Джон Р. Уэллман с просьбой принять его, и я назначил ему на шесть вечера. Он явился на несколько минут раньше. Я провел его в кабинет, усадил в красное кожаное кресло дожидаться, пока Вулф не спустится из оранжереи, придвинул ему под правую руку маленький столик для удобства, а вдруг посетитель захочет черкануть пару строк, скажем, в чековой книжке. Джон Р. Уэллман был приземист, лысоват, с брюшком и носом пуговкой, на котором с трудом удерживались очки без оправы. Простой серый костюм и скромная рубашка с галстуком придавали гостю не слишком респектабельный вид, но он сообщил по телефону, что занимается оптовой торговлей бакалейными товарами в Пеории, штат Иллинойс, и я успел выяснить состояние его дел в банке. Мы бы не отказались принять от него чек, если до этого дойдет, конечно.

При появлении Вулфа Уэллман встал и протянул руку. Порой Вулф заставляет себя скрыть свою неприязнь к обмену рукопожатиями с незнакомцами, а иногда и не скрывает ее. На этот раз он свершил над собой насилие, после чего обогнул угол стола и поместил свою тушу весом одну седьмую тонны в единственное подходящее для нее кресло на всем белом свете. Он положил руки на подлокотники, откинулся на спинку кресла и посмотрел на посетителя:

– Слушаю, мистер Уэллман.

– Я хочу нанять вас, – сказал Уэллман.

– Для чего?

– Я хочу, чтобы вы нашли… – Голос его прервался, а подбородок мелко-мелко задрожал; Уэллман потряс головой, словно отгонял мух, снял очки, вытер кончиками пальцев уголки глаз и снова нацепил очки, с трудом приладив их на место. – Боюсь, я не очень владею собой, – извинился он. – Я сильно недосыпаю в последнее время и устал. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу моей дочери.

Вулф метнул на меня быстрый взгляд, и я извлек блокнот и ручку. Уэллман не сводил с Вулфа глаз, а я его не интересовал.

– Когда, где и как она умерла? – спросил его Вулф.

– Она погибла под колесами машины в Ван-Кортланд-парке семнадцать дней назад. В пятницу вечером, второго февраля. – Уэллман взял себя в руки. – Я хотел бы рассказать вам о ней.

– Я слушаю.

– Мы с женой живем в Пеории, штат Иллинойс. Я открыл там дело больше двадцати лет назад. У нас был единственный ребенок, наша дочь Джоан. Мы очень… – Он вновь замолчал и какое-то время сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. – Мы очень гордились ею, – продолжил он. – Четыре года назад она окончила с отличием колледж Смит и устроилась на работу в редакционный отдел издательства «Шолл энд Ханна». Ею были довольны. Об этом мне сказал сам Шолл. В ноябре ей исполнилось двадцать шесть. – Он бессильно всплеснул руками. – Глядя на меня, не подумаешь, что моя дочь может быть красавицей, но это так. Она была прелестна, моя дочурка, все говорили, и голова у нее была светлая. – Из бокового кармана он вынул пухлый конверт. – Сейчас я вам покажу. – Он встал и передал конверт Вулфу. – Здесь с десяток самых лучших ее фотографий. Я приготовил их для полиции, но им они не потребовались, а вам, быть может, пригодятся. Взгляните сами.

Вулф протянул мне один из снимков, я встал и взял его. Красавицей в истинном смысле слова я бы ее не назвал, но если фото и впрямь походило на оригинал, то Джоан Уэллман была довольно интересной девицей. Подбородок, на мой вкус, великоват, но глаза и лоб и впрямь что надо.

– Она была красавицей, – повторил Уэллман и снова замолчал.

Вулф совершенно не выносил, когда люди преувеличивают.

– Я просил бы вас избегать таких слов, как «красавица» и «гордились», – проворчал он. – Нам нужны только бесстрастные факты. Вы хотите нанять меня, чтобы выяснить, кто сидел за рулем той машины?

– Я просто глупец, – вдруг произнес Уэллман.

– Тогда не нанимайте меня.

– Я не то имел в виду. Просто я несу всякий вздор, вместо того чтобы изложить вам суть дела. Сейчас. – Губы у него снова дрогнули, но он овладел собой. – Вот как было дело. Две недели назад, в субботу, мы получили телеграмму с извещением о смерти Джоан. Мы доехали на машине до Чикаго и оттуда вылетели в Нью-Йорк. Мы видели ее тело. Автомобиль переехал прямо через нее, а на голове, над правым ухом, была большая ссадина. Я говорил и с полицейскими, и с врачом, который освидетельствовал тело. – Уэллман уже полностью взял себя в руки. – Я не верю, что Джоан могла гулять в столь уединенном районе парка, в стороне от главной дороги, в такой холодный зимний вечер, и моя жена тоже не верит. И откуда у нее на голове эта ссадина? Не машина же ее ударила. Врач предполагает, что она ударилась при падении, но это очень сомнительно. По-моему, он и сам настроен скептически. В полиции меня уверяют, что занимаются нашим делом, но я им не верю. Думаю, они считают это обычным случайным наездом и все усилия сосредоточили на поисках машины. Я же убежден: мою дочь убили. Я даже могу назвать имя убийцы.

– Вот как? – Вулф слегка вскинул брови. – Вы сказали об этом в полиции?

– Конечно. Но они только кивали и заверяли, что занимаются этим. Они ни на шаг не продвинулись, да и не продвинутся. Вот я и решил прийти к вам…

– У вас есть доказательства?

– Я считаю, что да, а полицейские, видно, нет. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака конверт. – Джоан писала домой практически каждую неделю. – Он достал из конверта листок бумаги и развернул его. – Это копия, которую я напечатал, оригинал остался в полиции. Письмо датировано первым февраля. Я зачитаю только выдержку: «Еще хочу вам сказать, что завтра у меня необычное свидание. Поскольку теперь по решению мистера Ханны мы несем личную ответственность за отклонение рукописей, кроме разве что откровенной халтуры, а большинство рукописей таковой и являются, я возвращаю многие произведения авторам вместе с отпечатанной запиской, на которой стоит моя подпись, так уж у нас заведено. Осенью я возвратила рукопись романа некоему Бэйрду Арчеру и позабыла даже думать о ней, как вдруг вчера мне позвонил в издательство человек, назвался Бэйрдом Арчером и спросил, помню ли я свое сопроводительное послание, и я ответила, что помню. Он спросил, читал ли еще кто-нибудь его рукопись, я ответила, что нет, и тогда он сделал мне потрясающее предложение! Он сказал, что готов платить двадцать долларов в час, если я соглашусь обсудить с ним роман и внести в рукопись поправки! Как вы на это смотрите? Даже если работа займет всего пять часов, я заработаю лишнюю сотню, хотя она у меня долго не залежится, ведь вы знаете свою дочь, мои обожаемые и любящие родители. Встреча назначена на завтрашний вечер, сразу после работы». – Уэллман зашуршал письмом. – Письмо написано…

– Могу я взглянуть? – Глаза Вулфа странно блестели.

Видно, что-то в письме Джоан Уэллман его вдохновило, но, получив листок из рук Уэллмана, он лишь мельком взглянул на него и передал мне. Я внимательно прочитал письмо, стараясь в то же время не упустить ничего важного из разговора.

– Письмо написано, – продолжил Уэллман, – в четверг, первого февраля. Свидание с этим мужчиной было назначено на следующий вечер, в пятницу, после работы. А ранним утром в субботу ее тело нашли на безлюдной аллее в Ван-Кортланд-парке. Разве есть сомнения в том, кто убийца?

Вулф откинулся на спинку кресла:

– Ничто не указывало на возможность изнасилования? Свидетельств насилия не обнаружили?

– Нет. – Уэллман закрыл глаза и сжал ладони в кулаки; совладав с чувствами, он открыл глаза. – Ничего подобного не было. Никаких следов насилия.

– А что говорят в полиции?

– Они пытаются разыскать этого Арчера, но не могут. Он как в воду канул. Они говорят, им не за что ухватиться. Я думаю…

– Вздор! Конечно им есть за что ухватиться. В издательствах имеются архивы. Он прислал рукопись осенью и получил назад вместе с запиской от вашей дочери. А вот как получил и по какому адресу?

– Рукопись отправили по почте на тот адрес, что он оставил: почтовое отделение Клинтон-Стейшн, до востребования. Это на Западной Десятой улице. – Уэллман разжал кулаки. – Я не хочу сказать, будто полицейские умыли руки. Быть может, они делают все, что в их силах, но за семнадцать дней они не продвинулись ни на шаг, и мне не понравилось, как они разговаривали вчера и сегодня утром. Похоже, они не хотят получить еще одно нераскрытое убийство и предпочитают называть его непредумышленным убийством, то есть надеются свести все к случайному наезду. Я мало знаком с методами нью-йоркской полиции, но, как по-вашему, от них ведь можно такого ожидать?

– Вполне возможно, – проворчал Вулф. – Так вы хотите, чтобы я доказал, что вашу дочь убили, и нашел убийцу?

– Да. – Уэллман вдруг смешался, открыл было рот и закрыл его, потом взглянул на меня, затем перевел взгляд на Вулфа. – Мистер Вулф, я признаю, что мной движет желание свести счеты. Я понимаю: это грешно и безнравственно. Моя жена и пастор нашего прихода так говорят. На прошлой неделе я был дома, и они мне это сказали. Грешно замысливать мщение, но вот я здесь и ничего не могу с собой поделать. Пусть даже это случайный наезд, но полиция все равно не найдет убийцу, а потому я твердо решил, что не вернусь в Пеорию и не возьмусь за дела до тех пор, пока убийца не будет разоблачен и не получит свое. У меня довольно прибыльное дело и собственность кое-какая имеется, но я согласен разориться и умереть нищим, лишь бы найти подлого негодяя, который убил мою дочь. Быть может, не стоит так говорить. Все же я вас не слишком хорошо знаю, разве что по репутации. Вы можете и отказаться работать на человека с такими греховными помыслами, но я не хотел кривить душой.

Уэллман снял очки и принялся протирать их носовым платком. Это меня тронуло. Он не хотел смущать Вулфа и смотреть ему в глаза, пока Вулф принимает решение, браться ли за дело, которое предлагает такой закоренелый негодяй, как Джон Р. Уэллман из Пеории, штат Иллинойс.

– Я тоже буду откровенен, – сухо сказал Вулф. – Мотив мести как таковой не имеет значения, когда я решаю, браться за дело или отказать. Но своим признанием вы допустили ошибку. И если я намеревался просить у вас задаток в две тысячи долларов, то теперь повышаю сумму до пяти тысяч. Но не просто для того, чтобы это послужило вам уроком. Поскольку полиция за целых семнадцать дней ничего не нашла, нам придется потратить немало средств и усилий. Еще несколько вопросов, и я готов буду приступить.

– Я не хотел кривить душой, – повторил Уэллман.

Когда полчаса спустя он ушел, его чек остался на моем столе под пресс-папье вместе с копией последнего письма Джоан Уэллман, а мой блокнот обогатился новыми сведениями, которых вполне хватало, чтобы Вулф мог, как он выразился, приступить к делу. Провожая Уэллмана, я вышел с ним в прихожую и помог надеть пальто. Когда я приоткрыл дверь, чтобы его выпустить, он протянул мне руку, и я охотно пожал ее.

– Ничего, если время от времени я буду позванивать вам? – робко спросил Уэллман. – Просто узнавать, нет ли чего нового? Я постараюсь не слишком надоедать, но вы уж извините, я очень настырный.

– В любое время, – заверил его я. – Я всегда готов сказать: «Ничего нового».

– Он ведь и в самом деле хороший сыщик, да? Я спрашиваю про мистера Вулфа.

– Лучше не бывает. – Я постарался вложить в голос максимум убежденности.

– Ну что ж… Тогда будем надеяться… – Уэллман вышел на крыльцо, продуваемое леденящим западным ветром, и я подождал, пока он не спустится на тротуар. В подобном состоянии ему ничего не стоило загреметь вниз по всем семи ступенькам.

Вернувшись в прихожую, я задержался на миг перед дверью в кабинет и принюхался. Я знал, что Фриц готовит свиные ребрышки под соусом, который они придумали вдвоем с Вулфом, и, хотя дверь на кухню была закрыта, мой нос все же учуял волшебный аромат. Войдя в кабинет, я увидел, что Вулф сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла. Я взял чек Уэллмана, полюбовался на него и запер в сейф, потом подошел к столу Вулфа, чтобы еще разок взглянуть на фотографии Джоан Уэллман. Да, судя по снимкам, с ней было бы приятно познакомиться.

– Если вы работаете, – произнес я, – то пора завязывать. Через десять минут обед. – (Глаза Вулфа приоткрылись.) – Ну так что у нас: убийство или нет? – поинтересовался я.

– Конечно убийство. – В голосе Вулфа прозвучала спесь.

– Ага. Нам везет. А почему? Из-за того, что она не могла разгуливать по этому парку в феврале?

– Нет! – презрительно хмыкнул он. – Уж тебе-то следовало бы знать почему.

– Мне? Благодарю покорно. А почему мне?

– Эх, Арчи, Арчи! Столько лет я учу тебя быть наблюдательным. Ты распустился. Недавно мистер Кремер показывал нам список имен на листке бумаги. Седьмым по счету шел Бэйрд Арчер. В тот вечер, когда ее убили, мисс Уэллман должна была встретиться с человеком по имени Бэйрд Арчер. Леонарда Дайкса, который составил этот список, тоже убили. Было бы очень глупо не предположить, что мисс Уэллман пала от рук убийцы.

Я круто повернулся, шагнул к своему вращающемуся креслу и уселся лицом к Вулфу.

– Ах, вот вы о чем, – небрежно бросил я. – Я решил, что это просто совпадение.

– Пф! Ты просто прошляпил. Ты распустился.

– Хорошо, я распустился. Я не электроническая машина.

– Нет такого слова.

– Теперь есть. Я ввел его. – Я кипел от негодования. – Я же не робот. С тех пор прошло полтора месяца, а я и взглянул-то на этот список одним глазком. Вы, правда, тоже, но ведь вы – это вы. А будь наоборот? Вдруг бы я вспомнил это имя, а вы нет? Тогда я владел бы этим особняком и банковским счетом, а вы были бы у меня на побегушках. Как бы вам это понравилось? Или предпочитаете все как есть? Выбирайте.

Он фыркнул:

– Соедини меня с мистером Кремером.

– Слушаюсь. – Я развернулся к телефону и набрал номер.

Глава 3

Говоря по-простому, я отрыгнул. Если вас такое выражение шокирует, то у меня началась дисфагия. Как бы то ни было, но я решил, что Вулфу и инспектору Кремеру придется с этим примириться, – так уж реагирует мой желудок на кислую капусту. Поймите меня правильно: я вовсе не собираюсь этим гордиться, но и наступать себе на горло не позволю. Хочу, чтобы меня принимали таким, какой я есть.

Если Кремер или Вулф и заметили, что случилось, то виду никто не подал. Сидя на своем обычном месте во время вечерних заседаний в кабинете, я находился в стороне от Вулфа, высившегося над столом, и Кремера, развалившегося в красном кожаном кресле. А начался разговор с того, что Вулф любезно предложил выпить. Кремер выбрал виски с содовой, и Фриц доставил напитки в кабинет. Кремер отхлебнул и похвалил виски, явно не покривив душой.

– Так вы сказали по телефону, – обратился Кремер к Вулфу, – что можете сообщить мне кое-что интересное.

Вулф отставил стакан с пивом и кивнул:

– Да, сэр. Если, конечно, вам это до сих пор нужно. В последнее время газеты перестали упоминать о Леонарде Дайксе – утопленнике, которого выловили из реки около двух месяцев назад. Вы еще занимаетесь этим делом?

– Нет.

– А что-нибудь прояснилось по нему?

– Нет, ничего.

– Тогда мне хотелось бы сначала посоветоваться с вами, поскольку дело довольно щекотливое. – Вулф откинулся на спинку кресла и устроился поудобнее. – Я стою перед выбором. Семнадцать дней назад в Ван-Кортланд-парке на безлюдной аллее нашли тело молодой женщины Джоан Уэллман, которую сбила машина. Ее отец из Пеории, штат Иллинойс, не удовлетворен тем, как полиция ведет расследование, и нанял меня. Мы беседовали с ним здесь сегодня вечером. Два часа назад он ушел, и я немедленно позвонил вам. У меня есть основания полагать, что смерть мисс Уэллман не была случайной и что ее убийство связано с убийством Дайкса.

– Любопытно, – признал Кремер. – Вы это поняли, поговорив с клиентом?

– Да. И теперь я стою перед выбором. Я могу предложить сделку вашему коллеге из Бронкса и готов раскрыть связь между обоими убийствами. Это ему, безусловно, поможет в расследовании, при условии что он согласится со мной сотрудничать, с тем чтобы заверить моего клиента, когда дело раскроют, конечно, что я заслужил свой гонорар. Или могу сделать такое же предложение вам. Поскольку дочь моего клиента убили в Бронксе, то есть на территории вашего коллеги, то, возможно, следовало связаться с ним, но, с другой стороны, Дайкса-то убили на Манхэттене. Что скажете?

– Что я скажу? – проворчал Кремер. – Нечто подобное я ожидал и не обманулся. Вы хотите, чтобы в обмен на вашу информацию об убийстве я посулил вам помочь заработать гонорар, а если я не соглашусь, то грозите продать информацию полиции Бронкса. А если и там ваш номер не пройдет, то вы ее просто утаите? Так?

– Мне нечего утаивать.

– Черт побери, вы сами сказали…

– Я сказал, у меня есть основания полагать, что существует связь между обоими убийствами. Конечно, в своих предположениях я исхожу из определенной информации, но полиции известно все то, что известно и мне. Полицейское управление – могущественная организация. Если вы войдете в контакт с уголовной полицией Бронкса, то весьма вероятно, что рано или поздно вы придете к тем же выводам, что и я. Я хотел только сэкономить вам время и усилия. Нельзя обвинить меня в утаивании информации, когда полиции двух районов известны те же факты, что и мне.

Кремер хрюкнул от возмущения.

– Ничего, когда-нибудь… – неясно пригрозил он и снова хрюкнул.

– Я делаю это предложение, – продолжал Вулф, – чтобы помочь вам, а также потому, что дело довольно запутанное и потребует значительных усилий, а мои возможности ограниченны. А условие я ставлю потому, что, случись вам с моей помощью быстро покончить с этим делом, не прибегая больше к моим услугам, не хочу, чтобы мой клиент отказался платить по счету. Я предлагаю следующее: если по завершении расследования вы придете к выводу, что убийство мисс Уэллман осталось бы нераскрытым, не обратись ко мне мистер Уэллман, то вы так ему и скажете, только ему, не журналистам.

Вулф потянулся к своему стакану и отхлебнул пива.

– Ну это меня устраивает, – заявил Кремер. – Выкладывайте.

Вулф вытер губы носовым платком.

– И еще: мистер Гудвин должен получить допуск к обоим делам – Дайкса и мисс Уэллман.

– У нас нет дела Уэллман.

– Когда я объясню вам, как связаны оба убийства, вы его затребуете.

– Это противоречит инструкциям управления.

– В самом деле? Тогда прошу прощения. Было бы обоюдовыгодно обменяться информацией, и жаль, конечно, что придется затратить много времени и денег моего клиента, чтобы раздобыть сведения, которыми вы уже располагаете, но нарушать инструкции – нет, об этом не может быть и речи.

Кремер свирепо посмотрел на него:

– Знаете, Вулф, одна из многих причин, почему вы совершенно невыносимы, состоит в том, что вы ухитряетесь так ловко ехидничать, что это не воспринимается как ехидство. И это лишь один из арсенала ваших оскорбительных приемов. Будь по-вашему, я прослежу, чтобы вы получили все сведения. Что у вас там насчет связи?

– Вы принимаете мои условия?

– Да, черт побери! Не могу же я допустить, чтобы вы умерли от голода.

Вулф повернулся ко мне:

– Письмо, Арчи.

Я достал письмо из-под пресс-папье и передал ему.

– Вот, – обратился Вулф к Кремеру, – копия письма, которое мисс Уэллман написала родителям в четверг, первого февраля. На следующий вечер, в пятницу, ее убили. – Он протянул руку, и Кремер привстал, чтобы взять письмо. – Можете прочитать его целиком, но интересующие вас сведения – в отчеркнутом абзаце.

Кремер так и впился в письмо. Читал он долго и, покончив с чтением, нахмурился. Все еще не переставая хмуриться, он взглянул на Вулфа:

– Где-то мне попадалось это имя. Бэйрд Арчер. Вам не кажется?

Вулф кивнул:

– Хотите, проверим, сколько времени у вас уйдет на то, чтобы вспомнить?

– Нет. Где же?

– В списке имен, составленном Леонардом Дайксом, который вы приносили полтора месяца назад. Оно шло седьмым по счету, а может, восьмым. Но не шестым.

– Когда вы впервые увидели это письмо?

– Сегодня вечером. Я получил его из рук клиента.

– Провалиться мне на этом месте! – Кремер вытаращился на Вулфа, потом – на подчеркнутый абзац. Затем аккуратно и не спеша сложил письмо и сунул в карман.

– Оригинал находится у вашего коллеги из Бронкса, – пояснил Вулф. – А это моя копия.

– Угу. Я одолжу ее. – Кремер поднял стакан, отпил изрядный глоток и уставился на угол стола Вулфа, потом отхлебнул еще и вновь вернулся к изучению стола; так, чередуя глотки с разглядыванием стола, он осушил стакан и поставил его на маленький столик. – Что еще у вас есть?

– Ничего.

– Что вы успели предпринять?

– Ничего. Отпустив клиента, я сел обедать.

– Это уж точно. – Кремер пружинисто, словно молодой, взлетел из кресла. – Ну, я пошел. Черт побери, а ведь я уже домой топал!

Он зашагал в прихожую. Я двинулся следом за ним.

Когда я вернулся в кабинет, проводив блюстителя закона, Вулф безмятежно откупоривал очередную бутылку пива.

– Как вы отнесетесь к тому, – предложил я, – что я вызову по телефону Сола, Фреда и Орри. Вы нас надоумите, как действовать, и мы назначим срок, допустим завтра на рассвете, для раскрытия обоих преступлений. То-то мы утрем нос Кремеру.

– Не заносись, Арчи! – сердито зыркнул на меня Вулф. – Все далеко не так просто. Люди мистера Кремера пусть и не очень рьяно, но разыскивали Бэйрда Арчера целых семь недель. Полицейские из Бронкса занимались расследованием семнадцать дней. Теперь они примутся за поиски по-настоящему. А вдруг Бэйрд Арчер вообще не существует?

– Но мы-то знаем, что он существовал достаточно для того, чтобы назначить свидание Джоан Уэллман на второе февраля.

– Нет. Мы знаем только, что она написала родителям про незнакомца, который представился по телефону Бэйрдом Арчером и рассказал про свою рукопись, направленную в издательство, прочитанную мисс Уэллман и возвращенную по почте Бэйрду Арчеру, до востребования. – Вулф покачал головой. – Нет, Арчи, быстрой победы здесь ожидать не приходится. Боюсь, пока мы доберемся до конца, мистер Уэллман и впрямь пойдет по миру, если, конечно, не откажется от помыслов о мести. Пусть полиция сделает все, что в ее силах.

Я слишком хорошо знал его, поэтому мне такое объяснение не понравилось.

– Опять вы будете сидеть и ждать? – упрекнул его я.

– Нет. Я только сказал: пусть полиция сделает все, что в ее силах. Это очень серьезная работа. Мы будем исходить из предположения, вполне оправданного на мой взгляд, что мисс Уэллман в письме родителям не погрешила против истины. Если так, тогда в этом письме есть еще кое-что полезное для нас помимо имени Бэйрда Арчера. Он спросил ее, читал ли еще кто-нибудь рукопись, и мисс Уэллман ответила, что нет. Возможно, вопрос был вполне невинный, но в свете случившегося он наводит на размышления. Погибла ли она из-за того, что прочитала рукопись? Это отнюдь не праздное предположение. Как думаешь, сколько в Нью-Йорке стенографисток? Или, например, на Манхэттене?

– Не знаю. Пятьсот. А может, пять тысяч.

– Только не тысяч. А людей, которые делают качественные копии документов или рукописей с черновиков?

– Так это же машинописные бюро, а не стенографистки.

– Очень хорошо. – Вулф отпил пива и уселся поудобнее. – Сначала я думал предложить это мистеру Кремеру, но коль скоро нам все равно предстоит потратить часть денег мистера Уэллмана, то можем начать и отсюда. Мне хотелось бы знать содержание романа. Бэйрд Арчер мог напечатать рукопись сам, а возможно, и нет. Сол, Фред и Орри возьмут на себя машинописные бюро. Собери их завтра в восемь утра, и я их проинструктирую. Так мы сумеем не только выяснить содержание романа, но и заполучить словесный портрет Бэйрда Арчера.

– Ясно! – Теперь все становилось на свои места. – Я бы тоже не прочь поразмяться.

– Дойдет и до тебя. Есть надежда, хотя и небольшая, что Бэйрд Арчер пытался пристроить роман в другое издательство. Во всяком случае, попытаем счастья. Начнешь с более известных фирм, класса «Шолл энд Ханна». Только не с завтрашнего дня. Завтра выбери все, что только можно, из дел мисс Уэллман и Дайкса в полиции. Например, была ли пишущая машинка в квартире Дайкса?

Я поднял бровь:

– Вы считаете, что Дайкс был Бэйрдом Арчером?

– Не знаю. Он составил список этих имен, причем, безусловно, вымышленных. Второго февраля он, конечно, не мог быть Бэйрдом Арчером, поскольку был убит за пять недель до этого. Загляни и в «Шолл энд Ханна». Несмотря на сведения, которые сообщила мисс Уэллман в письме родителям, я допускаю, что кто-то еще мог прочитать рукопись или хотя бы видел ее. Или мисс Уэллман могла поделиться своими впечатлениями о ней с кем-то из коллег. Или, наконец, что маловероятно, Бэйрд Арчер мог принести рукопись в издательство собственноручно, и тогда кто-нибудь его припомнит… хотя, конечно, с осени уже много воды утекло… – Вулф тяжело вздохнул и потянулся за стаканом. – Пожалуй, тебе следует продлить срок – к завтрашнему рассвету нам не успеть.

– Бога ради, – великодушно согласился я. – Продлеваю до пятницы.

Хорошо еще, что я не сказал, до какой пятницы.

Глава 4

Во вторник с утра я натравливал Сола, Фреда и Орри на машинописные бюро, просматривал утреннюю почту и депонировал в банке чек Уэллмана, а потому добрался до офиса Кремера на Двадцатой улице уже в одиннадцатом часу. Самого Кремера на месте не оказалось, но он проинструктировал на мой счет сержанта Пэрли Стеббинса. Я один из немногих знакомых Пэрли, о которых у него не сложилось четкого мнения. Поскольку я частный детектив, то чем быстрее я отброшу копыта или хотя бы перестану мозолить порядочным людям глаза, тем, естественно, лучше – это главное, но где-то в глубине души Пэрли точит червь сомнения: а вдруг я стал бы неплохим полицейским, если бы меня вовремя наставили на путь истинный?

Мне удалось не только ознакомиться с делами, но и переговорить с полицейскими, занимавшимися ими: с двумя по делу Дайкса и с одним из Бронкса по делу Джоан Уэллман. Ушел я почти в три, унося много ценной информации в блокноте и еще больше – в голове.

Вот вкратце, что я разузнал. Леонард Дайкс, сорока одного года, тело которого, зацепившееся за сваю, выловили из Ист-Ривер в первый день нового года, в течение восьми лет работал доверенным делопроизводителем, а не адвокатом в юридической конторе «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс». Еще около года назад контора именовалась «О’Мэлли, Корриган и Фелпс», но О’Мэлли лишили практики, произошла реорганизация. Дайкс был холост, отличался здравым умом, преданностью и хорошо разбирался в делах. Каждый вторник вечером играл по мелочи в карты с друзьями. Имел двенадцать тысяч долларов в ценных бумагах, банковский счет, а также тридцать акций «Юнайтед стейтс стил», которые отошли по наследству его замужней сестре, живущей в Калифорнии, единственной близкой родственнице. Врагов и завистников не было. «Знакомств женского пола не имел» – гласила фраза в одном из донесений. К делу были приложены один снимок, малопривлекательный, сделанный, когда труп выловили из реки, и фотография живого Дайкса в его квартире. Объективности ради замечу: до того как утонуть, Дайкс выглядел симпатичнее. Немного, правда, пучеглазый, да и скошенный подбородок не слишком его красил.

В деле набралась бы еще добрая тысяча фактов, имевших к убийству такое же отношение, как и те, что я привел в качестве образца.

Что касается Джоан Уэллман, то в уголовном отделе полиции Бронкса версия о случайном наезде пользовалась отнюдь не такой популярностью, как считал Уэллман, к счастью не имевший доступа к делу об убийстве дочери. Не доверяли полицейские и версии о свидании в пятницу, изложенной в письме Джоан родителям, тем более что среди сотрудников Джоан не нашлось никого, кто бы об этом слышал. Последнее я поставил бы полиции в упрек, зная, как кишат мелкими сплетниками подобные конторы, и, наоборот, готов отдать должное дочери нашего клиента: она умела держать язык за зубами и о личных делах не распространялась. Оставив тщетные попытки разыскать машину, которая переехала мисс Уэллман, полиция Бронкса сосредоточила все усилия на поклонниках девушки. Если хотите занять среднего полицейского сыщика любимым делом, усадите его с мужчиной, которого встречали с хорошенькой девушкой, только что злодейски убитой. Теперь представьте себе, какие вопросы он станет задавать. Как он будет смаковать интимные подробности и вторгаться в личную жизнь незадачливого воздыхателя, кем бы тот ни был, ничуть не рискуя нарваться на отпор.

Полиция Бронкса буквально вывернула ухажеров Джоан Уэллман наизнанку. Особенно досталось некоему сочинителю рекламы Атчисону, скорее всего, потому, что его фамилия начиналась на «А», а в середине имелось «Ч», как и у Арчера, что, видимо, углядел чей-то зоркий глаз. К счастью для Атчисона, в пятницу днем, второго февраля, он сел в шестнадцать тридцать на поезд, чтобы провести уик-энд с друзьями в Уэстпорте. Двое агентов трудились как каторжные, стараясь развенчать его алиби, но тщетно.

Судя по полицейским протоколам, Джоан отличалась не только миловидной внешностью и умом, но и воистину викторианской добродетелью. В этом все трое допрошенных поклонников были единодушны. Они и восхищались девушкой, и уважали ее. Один из них целый год домогался ее руки и льстил себя некоторой надеждой. Если кто-либо из троицы и носил против Джоан камень за пазухой, то полиция Бронкса подтверждений тому не нашла.

Я вернулся домой, напечатал для Вулфа подробный отчет и принял по телефону донесения от Сола, Фреда и Орри.

Бо́льшую часть среды я провел в издательстве «Шолл энд Ханна» на Сорок пятой улице. В результате я вынес впечатление, что издательский бизнес – замечательный способ зашибать бабки. Само издательство размещалось на двух этажах, утопавших в коврах и обставленных роскошной мебелью. Как мне объяснили, Шолл отбыл во Флориду, а Ханна не приходит раньше половины одиннадцатого. Из приемной меня проводили в кабинет одного из мелких начальников, срочно нуждавшегося в стрижке и жевавшего резинку. Когда я предъявил записку от нашего клиента, начальник проблеял, что они с радостью пойдут навстречу повергнутому в горе отцу покойной мисс Уэллман и я могу задавать вопросы всему персоналу, начиная с него самого, если захочу. Только не смогу ли я сначала рассказать, есть ли хоть какие-то сдвиги в расследовании? Не далее как вчера сюда снова нагрянули детективы из городской полиции и провели здесь чуть ли не целый день, а тут вот Арчи Гудвин от самого Ниро Вулфа пожаловал. Наклевывается что-нибудь важное? Я соврал что-то безобидное и взялся за него.

То обстоятельство, что Вулф никогда не покидает дом по делам, если только побудительный мотив важнее перспективы получения гонорара, как, например, спасение собственной шкуры, во многом определяет мой стиль работы. Если я иду по следу и мне удается раздобыть ценные сведения, то я люблю их как следует обмозговать, прежде чем передоверить Вулфу, но, выйдя из «Шолл энд Ханна», я ощущал себя как слепой котенок в потемках. Можно ли поверить, что я провел почти пять часов в издательстве, где работала Джоан Уэллман, опросив всех – от посыльного до самого Ханны, – и не выведал ни одного мало-мальски значимого факта? К сожалению, все выглядело именно так. Лишь одна запись в толстой конторской книге, которую мне показали, имела отношение к интересующему меня делу. Привожу ее полностью.

НОМЕР: 16237

ДАТА: 2 окт.

ИМЯ И АДРЕС: Бэйрд Арчер, Нью-Йорк, почтовое отделение Клинтон-Стейшн, до востребования

НАЗВАНИЕ: «Не надейтесь…»

ЖАНР: Роман, 246 стр.

ПОЧТОВЫЕ РАСХОДЫ: 63 цента, расписка прилагается

ПРОЧИТАЛ(А): Джоан Уэллман

РЕШЕНИЕ: Отклонить. Отпр. почтой 25 окт.

Вот и вся моя добыча. Рукопись доставили по почте. Никто не слышал о Бэйрде Арчере. Никто больше не видел рукопись и ничего про нее не знает. Если Джоан и говорила кому-то про рукопись, то никто об этом не помнит. Она никому не рассказывала ни о телефонном звонке Бэйрда Арчера, ни о предстоящем свидании. Подобные «никто не…» я могу перечислять еще хоть целую страницу.

Вечером я доложил Вулфу следующее:

– Похоже, дело в шляпе. Двести сорок шесть страниц напечатанного текста весят куда больше, чем двадцать одна унция. Или он печатал на обеих сторонах, или использовал папиросную бумагу, или же поскупился на почтовые марки для пересылки. Нам остается только выбрать одно из трех, и он в наших руках.

– Шут гороховый! – прорычал Вулф.

– Можете предложить что-нибудь получше? Из того мусора, который я раскопал?

– Нет.

– Но хоть что-то я раздобыл?

– Нет.

– Ладно. Тогда мои два дня – ноль. Два дня беготни наших парней по машинисткам – опять ноль. Считая по две сотни на круг за день, четыреста долларов из мошны Уэллмана уже вылетели в трубу. Сыскному агентству или полиции это сошло бы с рук – таков их стиль, но на вас это не похоже. Ставлю на карту недельный заработок, что за последние сорок восемь часов вы даже не пытались пораскинуть мозгами!

– О чем? – осведомился Вулф. – Я не могу фехтовать с тенью. Дай мне хоть какую-нибудь зацепку: жест, запах, слово, звук, на худой конец. Любую мелочь.

Я согласился, хотя ни за что не признался бы ему, что он прав. Да, верно, целая армия специально натасканных ищеек Кремера рыскала в поисках Бэйрда Арчера, но это ничего не значит. Никто даже понятия не имел, как он выглядит. Они не встретили никого, кто бы когда-либо знал или просто встречал человека под таким именем. Кроме имени, никаких доказательств, что Бэйрд Арчер – реальное лицо, а не фантом, не существовало. То же самое, если бы, допустим, придумали человека под именем Фритэм Чоад, а потом пустились на его розыски. Ну посмо́трите вы в телефонный справочник, а потом что?

Остаток недели я провел за сбором весьма любопытных сведений о вкусах и убранстве офисов различных издательств. Я выяснил, что «Саймон энд Шустер» в Рокфеллеровском центре сходят с ума по модерну и скупают все подряд, невзирая на цену; что «Харпер энд бразерс» обожают старую мебель и не жалуют пепельницы; что «Викинг пресс» при приеме на работу женщин отдает предпочтение внешности и изяществу форм; что помещения «Макмиллан компани» обставлены мягкими диванами, как пульмановские вагоны, и так далее. Короче говоря, я охватил практически всю отрасль, но вознаградил себя за терпение, лишь договорившись поужинать с молоденькой сотрудницей «Скрибнерс», которая, как подсказывало мне чутье, могла знать кое-что стоящее. Что же касается Бэйрда Арчера, то о нем никто и слыхом не слыхивал. Если он и передавал свою рукопись в другое издательство, то никаких следов не сохранилось.

За уик-энд я раза два пообщался с Пэрли Стеббинсом. Если мы сели на мель, то и полиции похвастать было нечем. Правда, они откопали одного Бэйрда Арчера в глухой глубинке штата Виргиния, но ему было за восемьдесят, и о том, что изобретен алфавит, он знал лишь понаслышке. Кремера обуревала надежда отыскать связь между Леонардом Дайксом и Джоан Уэллман, и трое его лучших людей трудились над заданием шефа не покладая рук. Когда я воскресным вечером доложил обо всем этом Вулфу, он фыркнул:

– Ослы! Я ведь принес им эту связь на блюдечке и разжевал.

– Да, сэр, – посочувствовал я. – Это вас и изнурило.

– Я вовсе не изнурен. Я даже не устал.

– Значит, я солгал нашему клиенту. Когда он сегодня позвонил нам снова, я сказал, что вы совершенно изнемогли, ломая голову над его делом. У меня не было выхода. Он уже теряет терпение. Чем вам не угодило пиво? Слишком холодное?

– Нет. Я думаю о тебе. Большинство машинописных работ выполняют женщины, так ведь?

– Не большинство. А все.

– Тогда с завтрашнего дня начнешь заниматься машинистками. Возможно, тебе повезет больше, чем Солу, Фреду и Орри, хотя и они будут заниматься тем же поиском. Прежде чем браться за что-то другое, мы закончим с этим. Среди машинисток наверняка найдутся молодые и привлекательные. Не переусердствуй.

– Слушаюсь! – Я одарил его восхищенным взглядом. – Ваши вспышки озарения вгоняют меня в священный трепет. Гениальная идея!

– А что я могу сделать, черт побери?! – взорвался Вулф. – Достань хоть что-нибудь! Достанешь?

– Безусловно, – заверил я. – Допивайте пиво.

Вот так случилось, что на следующий день, в понедельник, покончив со своими утренними обязанностями, я отправился обследовать доставшийся мне сектор города в соответствии с планом, который мы разработали вместе с Солом. Наша славная троица уже поработала на Манхэттене до Четырнадцатой улицы, в районе вокзала Гранд-Сентрал и в Вест-Сайде – от Четырнадцатой до Сорок второй улицы. Сегодня Фреду достался Бруклин, Орри выпал Бронкс, Сол выбрал Ист-Сайд, а я занялся Вест-Сайдом, начиная с Сорок второй улицы.

В половине одиннадцатого я вошел в дверь с табличкой «Стенографическая служба Бродвея» и сразу попал в преисподнюю. В комнату, достаточно просторную, чтобы вместить пять столов и столько же машинисток, набили их с добрый десяток, и два десятка рук порхали над клавишами со скоростью, раза в два превышающей мою. Пытаясь перекрыть барабанную дробь, я крикнул ближайшей дамочке, на бюсте которой без труда разместилась бы книжная полка:

– У такой женщины, как вы, должен быть отдельный кабинет!

– У меня есть, – надменно откликнулась она и провела меня в крохотную клетушку за перегородкой. Поскольку перегородка была высотой всего футов шесть, грохот все равно стоял одуряющий. Минуты две спустя хозяйка клетушки объяснила: – Мы не даем информации о наших клиентах. У нас строго конфиденциальные услуги.

– У нас тоже! – крикнул я, протягивая ей визитную карточку. – Все очень просто. Наш клиент – вполне уважаемое издательство. Им передали рукопись романа, от которого они пришли в восторг и собираются его опубликовать, но вот незадача: страничка с фамилией и адресом автора куда-то запропастилась и ее не могут найти. Имя автора они запомнили – Бэйрд Арчер, но вот адреса нет, и с автором нельзя связаться. Ничего, казалось бы, страшного, не гори они так желанием опубликовать роман. В телефонной книге Бэйрда Арчера нет. Рукопись пришла по почте. Издательство помещало объявления, но безрезультатно. Я хочу знать только, не перепечатывали ли у вас рукопись романа Бэйрда Арчера, возможно, в сентябре прошлого года? Или около этого? Роман называется «Не надейтесь…».

Лед еще не растаял.

– В сентябре прошлого года? Что-то долго они ждали…

– Они пытались разыскать его.

– Если печатали у нас, страничка не могла потеряться. Мы подшиваем все материалы в скоросшиватели.

Об этом ребята меня предупреждали. Я уверенно кивнул:

– Да, конечно, только редакторы не любят возиться со скоросшивателями. Они их снимают. Если вы перепечатывали эту рукопись, будьте уверены, автор очень хотел бы, чтобы вы помогли его разыскать. Дайте человеку шанс.

– Ну ладно, – скрепя сердце согласилась она. – Попробую поискать, только сперва кое-что выясню.

Она вышла.

Я прождал ее двадцать минут и еще десять, пока она рылась в картотеке. Ответ был «нет». Бэйрда Арчера они не обслуживали. Я поднялся на лифте на восемнадцатый этаж, в офис «Машинописная служба Рафаэля».

Эти два визита отняли у меня почти час, а с такой скоростью, согласитесь, трудно рассчитывать на успех. Где я только не побывал – от подлинных гигантов, разместившихся в Парамаунт-билдинг под вывеской «Метрополитен стенограферс, инкорпорейтед», до каморки с кухонькой и ванной в конце Сороковых улиц, где ютились две девушки, работавшие на дому. На ланч я отправился в итальянский ресторан «Сарди», где с удовольствием съел каннеллони за счет Джона Р. Уэллмана, а затем возобновил поиски.

Погода стояла довольно теплая для февраля, только никак не могла сделать выбор между пасмурной хмуростью и устойчивой изморосью, а потому часа в три дня, когда я сумел без потерь пробиться к нужному зданию сквозь оживленные бродвейские толпы в районе Пятидесятых улиц, я пожалел, что не надел плащ вместо коричневого пальто. С этим визитом я рассчитывал покончить в два счета, поскольку в списке адресов значилось только имя женщины Рейчел Абрамс. Дом был довольно старый и невзрачный, слева от входа размещался магазинчик женского платья «Кэролайн», а справа – кафетерий «Мидтаун итери». Войдя в вестибюль, я снял и хорошенько стряхнул пальто, затем, ознакомившись с указателем, поднялся на лифте на седьмой этаж. Лифтер подсказал, чтобы я шел в комнату 728 налево по коридору.

Прошагав немного налево, я свернул направо, сделал несколько шагов, еще раз повернул направо и вскоре очутился перед комнатой 728. Дверь была нараспашку, и я поднял голову, желая удостовериться, что на двери и впрямь номер 728, а заодно и прочитал:

РЕЙЧЕЛ АБРАМС

Стенография и машинопись

Я оказался в комнате размером футов десять на двенадцать, не больше, с рабочим столом, маленьким столиком, двумя стульями, вешалкой для одежды и старым зеленым металлическим шкафчиком для картотеки. На вешалке я заметил женское пальто, шляпку и зонтик, а на столе, позади пишущей машинки, стояла ваза с желтыми нарциссами. На полу валялись разбросанные листы бумаги. Виной, по-видимому, был сильный сквозняк из-за поднятого доверху окна.

Кроме сквозняка, с улицы через окно доносились голоса, а точнее, крики. В три шага я достиг окна, перегнулся через подоконник и свесился вниз. Прохожие останавливались под моросящим дождем, вытягивали шеи и пытались что-то разглядеть. Трое мужчин с разных сторон перебегали улицу, спеша к толпе, собравшейся перед самым домом на тротуаре. Посреди толпы двое других мужчин склонились над распростертым на асфальте телом женщины, юбка которой высоко задралась, а голова неестественно вывернулась в сторону. У меня превосходное зрение, но с высоты семи этажей, да еще под мелким дождем, картина получалась довольно размытая. Бо́льшая часть зрителей разглядывала женщину, но некоторые задирали головы и смотрели прямо на меня. Футах в ста слева к толпе трусцой приближался полицейский.

Я утверждаю: мне понадобилось не больше трех секунд, чтобы осознать, что случилось. Утверждаю я это не из хвастовства, благо доказать ничего не в состоянии, а чтобы отчитаться за свои действия. Назовите это предчувствием, интуицией или чутьем – как хотите, но ничего подобного со мной прежде не случалось. Вулф велел мне достать для него хоть что-нибудь, а я ухитрился опоздать на какие-то три минуты, а быть может, и на две. Будучи совершенно в этом уверен, дальше я действовал чисто машинально. Отпрянув от окна и выпрямившись, я метнул быстрый взгляд на стол, а потом на шкафчик. Со стола я начал только потому, что он стоял ближе.

Пожалуй, ни один обыск в истории не приносил столь быстрых результатов. С первого же взгляда я убедился, что средний ящик почти пуст. В верхнем – аккуратно разложены стопки писчей и копировальной бумаги, а также конверты. Нижний ящик был перегорожен на три отделения с массой всякой всячины, и в среднем отделении в глаза мне тут же бросилась коричневая записная книжка в обложке из искусственной кожи. На первой страничке вверху было написано слово «Приход», под которым шла первая запись, датированная 7 августа 1944 года. Я перелистал странички до начала прошлого года, остановился на июле и стал просматривать записи, пока не наткнулся на: «12 сент., Бэйрд Арчер, 60 долларов, аванс». А шестью строчками ниже: «23 сент., Бэйрд Арчер, 38,4 долл., остаток».

– Черт бы меня побрал! – с чувством выругался я и, сунув книжку в карман, двинулся к двери.

Я еще тешил себя надеждой: вдруг Рейчел Абрамс жива и успеет хоть что-нибудь рассказать. Когда я завернул второй раз за угол, открылась дверь лифта и из него вышел полицейский. Я был настолько поглощен своими мыслями, что даже не удостоил его взглядом, а это было ошибкой, так как блюстители порядка не выносят, когда на них не смотрят, особенно на месте происшествия. Полицейский остановился прямо передо мной и резко спросил:

– Вы кто такой?

– Губернатор Дьюи, – ответил я. – Как я вам нравлюсь без усов?

– А-а, остряк… А какое-нибудь удостоверение личности у вас есть?

Я вскинул брови:

– Как это я не заметил, что очутился за «железным занавесом»?

– Мне некогда с вами препираться. Как вас зовут?

– Знаете, уважаемый, – покачал я головой, – мне это уже надоедает. Доставьте меня в ближайший Кремль, и я скажу вашему сержанту. – Я шагнул в сторону и вызвал лифт.

– Чокнутый какой-то, – сплюнул он и загромыхал по коридору.

Пришел лифт, и я вошел в кабину. Лифтер объяснял пассажирам, из-за чего поднялся такой сыр-бор. В вестибюле было безлюдно. Снаружи, на тротуаре, несмотря на изморось, толпа совсем сгустилась, и мне, чтобы пробиться в первый ряд, пришлось напустить на себя важность. Возле тела дежурил полицейский, пытающийся сдерживать напиравших зевак. Я уже заготовил предложение, которое обеспечило бы мне беспрепятственный доступ, но, когда пробился поближе и увидел все своими глазами, понял: могу приберечь его на другой раз. При падении ей сильно досталось, и при взгляде на сломанную шею мои надежды, что в жертве еще теплится жизнь, улетучились, как дым. Я даже не стал уточнять ее имя, поскольку оно было у всех на устах – Рейчел Абрамс. Я протиснулся сквозь толпу назад, дошел до перекрестка, остановил такси, забрался в него и сказал водителю номер дома на Западной Тридцать пятой улице.

Когда я поднялся на крыльцо и открыл ключом дверь, часы показывали пять минут пятого, стало быть Вулф уже возится наверху с орхидеями. Повесив пальто и шляпу в прихожей, я преодолел три этажа и проник в оранжерею. Добрых тысячи раз я любовался этим пышным великолепием, и всегда у меня при виде их дух захватывало, сегодня же я не замечал ни буйно распустившихся фаленопсисов, ни радужно-крикливых каттлей.

Вулфа я нашел в помещении для пересадок, где он вместе с Теодором пересаживал молодые растения Dendrobium chrysotoxum в горшочки большего размера.

– Неужели это не терпит отлагательства? – сердито буркнул Вулф при моем приближении.

– Полагаю, что нет, – сварливо ответил я. – Она мертва. От вас мне нужно только разрешение позвонить Кремеру. Звонить придется в любом случае, поскольку меня видел не только лифтер, доставивший на ее этаж, но и полицейский. К тому же я оставил отпечатки пальцев на ее письменном столе.

– Кто мертва?

– Та женщина, которая печатала рукопись Бэйрда Арчера.

– Когда и как?

– Только что. Она погибла в тот миг, когда я поднимался на лифте в ее офис на седьмом этаже. Она спускалась быстрее, чем я поднимался, причем из окна. Смерть наступила от удара о тротуар.

– Откуда ты знаешь, что она печатала рукопись?

– Вот что я нашел в ящике ее стола. – Я вынул из кармана коричневую книжку и показал Вулфу те самые записи; руки Вулфа были перепачканы землей, и мне пришлось держать книжку у него перед глазами. – Подробности рассказать сразу?

– Да, черт побери!

Пока я излагал все, не упуская ни единой мелочи, Вулф неподвижно стоял, касаясь кончиками грязных пальцев скамьи с горшочками и повернув ко мне голову с плотно сжатыми губами и наморщенным лбом. Его желтый рабочий халат площадью добрых пол-акра по оттенку удивительно напоминал нарциссы на столе Рейчел Абрамс.

Закончив рассказ, я мрачно спросил:

– Мои комментарии выслушаете? – (Он утвердительно хмыкнул.) – Возможно, мне следовало там задержаться, но толку бы от этого не было – я был слишком взбешен, чтобы рассуждать. Приди я на каких-то три минуты раньше, то застал бы ее в живых. Или, если ее выкинули из окна, я мог застигнуть преступника врасплох. Вы же сказали, чтобы я хоть что-нибудь достал, вот я и приволок бы вам негодяя. Везучий же мерзавец! Должно быть, мы разминулись секунд на тридцать. А когда я выглянул из окна, он, наверное, вышел на улицу и зашагал прочь, не страдая болезненным любопытством.

Вулф приоткрыл и снова закрыл глаза.

– Если вы сомневаетесь, что ее выбросили, – раскипятился я, – то ставлю десять против одного. Не могу поверить, что женщина, печатавшая ту самую рукопись, выбрала именно сегодняшний день, чтобы сигануть из окна или даже нечаянно вывалиться.

– Тем не менее это не исключается.

– Я категорически против. Это было бы верхом нелепости. Ну ладно, все-таки кое-что я для вас добыл. – Я похлопал по записной книжке.

– Увы, – угрюмо вздохнул Вулф, – твоя находка лишь подтверждает, что мисс Уэллман убили из-за того, что она прочитала рукопись, а мы и руководствовались именно такой гипотезой. Сомневаюсь, удовлетворилась бы мисс Абрамс тем, что ее смерть подтвердила нашу правоту. Большинство людей считают, что заслуживают лучшей участи. Мистеру Кремеру захочется получить эту книжку.

– Угу. Возможно, я зря прихватил ее, но вы так просили, а мне не терпелось добыть для вас хоть что-нибудь. Отвезти ее Кремеру или позвонить, чтобы он прислал за ней?

– Ни то ни другое. Оставь ее на скамейке. Я вымою руки и сам ему позвоню. Ты займешься другим. Я допускаю, что мисс Абрамс могла кому-то рассказать про содержание рукописи, которую перепечатывала. Покопай здесь. Найди ее родственников и друзей. Составь их список. Сол, Фред и Орри будут звонить в половине шестого. Ты позвонишь в пять двадцать пять и скажешь мне, где ты с ними встретишься и в каком часу. Поделите список между собой.

– Господи! – запротестовал я. – Это уж совсем белыми нитками шито. Потом вы захотите еще снять отпечатки с валика ее пишущей машинки.

Вулф пропустил мой выпад мимо ушей и решительно зашагал к раковине. Я спустился этажом ниже к себе в комнату за плащом. Внизу я забежал на кухню предупредить Фрица, чтобы к обеду меня не ждали.

Глава 5

На большее не приходилось и рассчитывать. Разыскав в телефонном справочнике Бронкса домашний адрес Рейчел Абрамс, подтвердив его правильность после телефонных переговоров с какой-то женщиной и успев проскочить в метро до часа пик, я мысленно поздравил себя с удачным и быстрым почином. Не прошло и шестидесяти минут с тех пор, как Вулф велел разыскать родственников и друзей мисс Абрамс, а я уже вошел в старый многоквартирный дом на Сто семьдесят восьмой улице, в квартале от Гранд-Конкорс.

И тут же выяснил, что чересчур поторопился. Женщина, открывшая мне дверь в квартире 4Е, не прятала глаза и спросила как ни в чем не бывало:

– Это вы звонили? Что-нибудь случилось с моей Рейчел?

– Вы – мать Рейчел? – спросил я.

– Уже довольно давно, – с улыбкой кивнула она. – Во всяком случае, это никем не оспаривалось. Что случилось?

К такому повороту я не подготовился. Я считал само собой разумеющимся, что какой-нибудь полицейский или журналист поставит мать в известность о случившемся до моего прихода, и был готов к слезам и причитаниям, но отнюдь не к тому, что мне выпадет участь сообщить матери страшную весть. Конечно, правильнее было бы сказать правду, но та величавая гордость, с которой несчастная мать произнесла «моя Рейчел», расстроила мои планы и нарушила душевное равновесие. Не мог я и просто извиниться и слинять, сказав, что ошибся номером, поскольку выполнял поручение, завалив которое только потому, что оно мне не нравилось, я расписался бы в профессиональной непригодности. В итоге я из кожи вон вылез, чтобы пошире улыбнуться, но, должен признать, язык у меня словно присох к гортани.

Она продолжала спокойно и дружелюбно смотреть на меня выразительными темными глазами.

– Наверное, надо бы впустить вас внутрь, – сказала она, – только скажите сначала, что вы хотите.

– Навряд ли я отниму у вас много времени, – выдавил я. – По телефону я сказал вам, что меня зовут Арчи Гудвин. Я собираю материал для статьи о практикующих стенографистках. Ваша дочь обсуждает с вами свою работу?

Она слегка нахмурилась:

– Вы могли бы спросить ее сами. Разве вы не можете?

– Могу, конечно, если у вас имеется причина не говорить.

– С какой стати у меня была бы такая причина?

– Не знаю. Но вот, допустим, если бы она взялась печатать рассказ или статью по заказу какого-то мужчины, рассказала бы она вам о нем – о его внешности или манерах? Или о чем говорится в рассказе или статье?

– Разве это не противоречило бы каким-то правилам? – продолжала хмуриться она.

– Нет, конечно. Да дело и не в правилах, мне хотелось оживить материал, показать отношение к ее ремеслу родственников, друзей…

– Так статья будет посвящена Рейчел?

– Да. – Здесь я не солгал. Ни на йоту.

– И ее имя будет напечатано?

– Да.

– Моя дочь никогда не обсуждает свою работу ни со мной, ни с отцом, ни с сестрами, за исключением разве что финансовой стороны. Да и то лишь потому, что часть своего заработка она отдает мне – не для меня, а на семейные нужды, – одна из ее сестер учится в колледже. Но она никогда не рассказывает ни о заказчиках, ни о самой работе. Если ее имя попадет в печать, люди должны знать правду.

– Вы совершенно правы, миссис Абрамс. Вы знаете…

– Вы упомянули родственников и друзей. Отец Рейчел придет домой без двадцати семь. Сестра ее, Дебора, здесь, сидит над домашним заданием, ей всего шестнадцать… мала для вас, верно? Другой сестры, Нэнси, сегодня не будет, она у подруги, но вернется завтра, в половине пятого. Теперь – друзья… Один молодой человек, Уильям Баттерфилд, хочет жениться на Рейчел, но он… – Она замолчала, и в ее глазах блеснул огонек. – Прошу извинить, но это уже слишком личное. Быть может, дать вам его адрес?

– Будьте любезны.

Она продиктовала номер дома на Семьдесят шестой улице.

– …Еще она дружит с Хульдой Гринберг, которая живет под нами, на втором этаже, квартира 2С. Потом – Синтия Фри… Но это не настоящее ее имя. Вы, конечно, знаете Синтию.

– Нет, боюсь, не имею чести.

– Она выступает на сцене.

– Ах да, конечно же. Синтия Фри.

– Да. Она училась с Рейчел в средней школе, но потом ее бросила. Не стану говорить о ней дурного. Моя Рейчел такая верная, лучшего друга и не придумаешь. Вот я уже старею, и кто со мной останется? Мой муж, конечно, и Дебора с Нэнси, и друзья, но главное, я знаю: до самого моего конца подле меня будет Рейчел. Об этом вы должны написать. Я вам еще расскажу о ней, мистер Гудвин, только вы войдите и сядьте… Ой, телефон звонит… Простите, я сейчас.

Она повернулась и устремилась в комнату. Я не шелохнулся. Через несколько секунд до меня донесся ее голос:

– Алло… Да, миссис Абрамс у телефона… Да… Да, Рейчел – моя дочь… Что вы сказали?..

Я не сомневался, что делать дальше. Вопрос был только в том, оставить дверь распахнутой или прикрыть ее. Последнее казалось более разумным. Я тихонечко, стараясь не стучать, притворил дверь и спустился по лестнице.

Выйдя на улицу, я посмотрел на свои часы – 17:24. Я подошел к перекрестку, оглянулся, заметил в конце квартала аптеку, поспешил к ней, отыскал телефонную кабинку и набрал номер. Трубку снял Фриц и соединил меня с оранжереей.

Когда Вулф подошел, я сказал ему:

– Мне удалось поговорить с матерью Рейчел. Она сказала, что ее дочь никогда не рассказывает дома о своей работе. Мы беседовали в настоящем времени, поскольку она еще пребывала в неведении о случившемся. Ей хочется увидеть имя Рейчел в газетах, и она его увидит благодаря этому мерзавцу, с которым я разминулся на три минуты. Я ничего ей не сказал, так как только бы потерял на этом время. Завтра, когда она осознает, что выяснение подробностей о работе ее дочери может помочь найти убийцу, она, возможно, что-нибудь припомнит, хотя вряд ли. Имена нескольких друзей я узнал, но живут они в разных местах. Попросите ребят позвонить мне по этому номеру. – Я продиктовал номер телефона.

– Мистер Кремер настаивает на встрече с тобой. Я рассказал ему все, и он послал за книжечкой, но желает видеть тебя лично. Судя по голосу, он разозлился. Пожалуй, тебе стоит заехать к нему. Все же мы действуем сообща.

– Угу. И давно? Ладно-ладно, поеду. Не усердствуйте.

Я подождал в кабинке, чтобы никто не занял ее. По мере поступления звонков я перепоручил Уильяма Баттерфилда Солу, Хульду Гринберг – Фреду и Синтию Фри – Орри, добавив, что желательно разузнать имена других друзей и знакомых мисс Абрамс и пусть занимаются ими сами. Покончив с наставлениями, я прогулялся пешком до метро.

В убойном отделе на Западной Двадцатой улице я испытал на собственной шкуре, насколько разозлился Кремер. Я давно уже сбился со счету, пытаясь определить, сколько раз меня вызывали туда за последние годы. Когда у нас с Вулфом есть что-то или Кремер думает, что есть, и хотел бы наложить на это лапу, меня тут же проводят в его кабинет. Если дело пустяковое, мной занимается сержант Пэрли Стеббинс или кто-нибудь из их шайки. Если же требуется задать нахлобучку, меня бросают на растерзание лейтенанту Роуклиффу. Когда мне придется выбирать между раем и адом, я не стану ломать голову, а просто спрошу: «А где Роуклифф?» Одно время мы с ним были квиты – он надоел мне ничуть не меньше, чем я ему, – пока в один прекрасный день меня не осенило: надо начать заикаться! Дело в том, что, когда Роуклифф горячится и выходит из себя, он начинает заикаться. Вот я и решил сперва раздразнить его, а потом разок заикнуться и посмотреть, что получится. Результат превзошел все ожидания. Роуклифф ужасно взбесился, стал мычать и запинаться на каждом слове, после чего я с полным основанием подал жалобу, что он меня передразнивает. С тех пор козыри заимел я, и Роуклифф это знает.

Мы с Роуклиффом мозолили друг другу глаза уже битый час – чистейший фарс, ведь Вулф выложил им все без утайки, и добавить мне было нечего. Роуклифф упорствовал, что я преступил закон, обыскав стол и прикарманив записную книжку (сущая правда), и настаивал, что я наверняка нашел еще что-то и утаиваю это от полиции. Так мы сидели и толкли воду в ступе, пока наконец мне не дали подписать свои отпечатанные показания. Я подписал, Роуклифф прочитал и стал приставать с новыми вопросами. Я долго терпел, но потом мне наскучило.

– Послушайте, – сказал я, – вы же сами знаете, что несете полную галиматью. Чего вы добиваетесь? Пытаетесь с-с-с-с-сломить мой дух?

Роуклифф стиснул зубы, но он должен был как-то ответить.

– Я бы с удовольствием с-с-с-сломал тебе шею, – заявил он. – Убирайся отсюда к чертовой матери!

Я убрался, но не туда. Я твердо намеревался перекинуться парой слов с Кремером. Спустившись в вестибюль, я повернул налево, дошел до конца коридора и толкнул дверь, не постучав. Кремера не было, лишь Пэрли Стеббинс пыхтел над столом, заваленным бумагами.

– Заблудился? – поинтересовался он.

– Нет. Пришел сдаваться. Я только что з-з-з-зажарил и слопал Роуклиффа. Вдобавок мне кажется, кто-то здесь забыл меня поблагодарить. Если бы не я, ребята с участка почти наверняка посчитали бы это самоубийством или несчастным случаем, и никто не просмотрел бы записную книжку и не обнаружил бы этих записей.

– Верно, ты нашел книжку, – кивнул Пэрли.

– Я о том и толкую.

– И отнес ее домой Вулфу.

– А затем без промедления предоставил вам.

– Да, ты прав. Спасибо большое. Устраивает?

– Да. Только ответь на один вопрос, чтобы не дожидаться утренних газет. Как названо в заголовках падение Рейчел Абрамс из окна?

– Убийство.

– Нагадали на кофейной гуще?

– Нет. Нашли следы пальцев на шее. Врач полагает, что ее душили. Стало ли это причиной смерти, покажет вскрытие.

– И я не поспел на каких-то три минуты…

– Ну да? – притворно изумился Пэрли.

Я изрыгнул сочное словцо, потом добавил:

– Хватит вам и одного Роуклиффа в отделе. – И отправился восвояси; в приемной я зашел в телефонную кабинку, набрал номер, услышал голос Вулфа и доложил: – Извините, что нарушаю обед, но мне нужны указания. Я в убойном отделе на Двадцатой улице, без наручников, провел час с Роуклиффом и пошушукался с Пэрли. Исходя из пятен на шее, официальная версия гласит, что ее задушили и выбросили из окна. Как я вам и говорил. Три имени, которые назвала миссис Абрамс, я распределил по нашим ребятам, велел им узнавать еще и действовать по своему усмотрению. Сегодня вечером или завтра нужно еще разок навестить Абрамсов, только не мне. Сол, пожалуй, сумеет вызвать миссис Абрамс на откровенность. А я жду указаний.

– Ты обедал?

– Нет.

– Возвращайся домой.

Я дошел до Десятой авеню и поймал такси. Дождь моросил не переставая.

Глава 6

Вулф не любит встречаться и обсуждать дела с клиентами. Несть числа, сколько раз он твердил мне, чтобы я не впускал к нему клиентов. Поэтому когда вечером по указанию Вулфа я позвонил Уэллману в отель и пригласил его прийти завтра в одиннадцать утра, то понял, что Вулф разделяет мою тревогу по поводу этого дела.

Восемь дней минуло с тех пор, как мы познакомились с нашим клиентом, хотя названивал он с завидным упорством то из отеля, то из Пеории. Судя по всему, восемь дней не пошли ему на пользу. Он был в том же самом сером костюме или в точной его копии, но галстук и рубашку все же сменил. Лицо приобрело землистый цвет. Вешая его пальто, я заметил, что он, кажется, похудел. Уэллман промолчал, и я подумал даже, не оглох ли он, однако потом, войдя в кабинет, обменявшись с Вулфом приветствиями и опустившись в красное кожаное кресло, он извинился:

– Прошу прощения, вы что-то сказали о моем весе?

– Да, мне показалось, вы похудели.

– Наверное, вы правы. У меня пропал аппетит, да и сон разладился. Я возвращаюсь домой, иду в офис или на склад, и все из рук валится; сажусь на поезд, качу сюда, но и здесь не слаще. – Уэллман обратился к Вулфу: – Ваш помощник сказал по телефону, что новостей у вас нет, но вы хотите поговорить со мной.

– Не хочу, но вынужден, – кивнул Вулф. – Позвольте задать вам вопрос. За восемь дней я потратил… сколько, Арчи?

– Около тысячи восьмисот.

– Почти две тысячи долларов из ваших средств. Вы заявили, что согласны на все, даже если я пущу вас по миру. Вы не должны соблюдать обязательства, принятые под давлением. Я люблю принимать от клиентов чеки, но лишь при условии, что не буду потом терзаться угрызениями совести. Как вы себя сейчас чувствуете?

Уэллман заметно смешался. Он сглотнул, потом ответил:

– Я же сказал, что у меня пропал аппетит.

– Я слышал. Вы должны есть. Человек должен есть. – Вулф показал как. – Пожалуй, стоит обрисовать вам положение. Как вам известно, я считаю доказанным, что вашу дочь убил мужчина, который, назвавшись Бэйрдом Арчером, позвонил ей и назначил свидание. Убил из-за того, что она прочитала рукопись, о которой упоминала в письме. Полиция согласна с моими выводами.

– Я знаю. – Уэллман пытался сосредоточиться. – Это уже немало. И ведь нашли все вы.

– Я нашел еще кое-что. Бо́льшую часть ваших денег мы потратили на то, чтобы попытаться разыскать кого-нибудь, кто мог бы рассказать нам про рукопись, или про Бэйрда Арчера, или про то и про другое. Мы уже держали удачу за хвост, но в самый последний миг упустили. Вчера днем убили молодую женщину по имени Рейчел Абрамс, столкнув ее с седьмого этажа. Мистер Гудвин опоздал на три минуты. А вот сведения, которыми располагает полиция, но которые не предназначены для печати. В письменном столе убитой мистер Гудвин обнаружил записную книжку, в которой было записано, что в сентябре прошлого года Бэйрд Арчер уплатил мисс Абрамс девяносто восемь долларов сорок центов за перепечатку рукописи. Это окончательно доказывает, что вашу дочь убили из-за того, что она прочла рукопись, но это лишь подтвердило мое предположение и поэтому не столь для нас важно. Мы…

– Это доказывает, что убийца – Бэйрд Арчер! – Уэллман разволновался. – Значит, он все еще в Нью-Йорке? Полиция должна найти его! – Он вскочил с кресла. – Я еду в…

– Успокойтесь, мистер Уэллман. – Вулф предостерегающе поднял руку. – Это доказывает, что убийца вчера днем был в том здании, и больше ничего. Для нас Бэйрд Арчер по-прежнему только некое имя, фантом, если хотите. Не успев на какой-то миг спасти Рейчел Абрамс, мы до сих пор не нашли живого свидетеля, который мог бы подтвердить, что он реально существует. Что же касается розысков по вчерашнему следу, то это дело полиции, с которым они справляются вполне умело. Можете быть уверены: всех, кто работает и живет в этом здании, а также прохожих, очевидцев происшествия сейчас тормошат как следует. Присядьте, сэр.

– Я еду туда. В тот дом.

– После того, как я закончу. Сядьте, прошу вас.

Уэллман хотел примоститься на самый краешек кресла и едва не полетел на пол. Обретя равновесие, он сел поглубже.

– Я хочу, чтобы вы поняли, – начал Вулф, – рассчитывать на успех почти не приходится. Трое из моих людей расспрашивали родных и друзей мисс Абрамс, пытаясь узнать, не рассказывала ли она кому-нибудь о Бэйрде Арчере или о рукописи, но безуспешно. Мистер Гудвин поговорил со всеми сотрудниками издательства «Шолл энд Ханна», которые могли быть в курсе дела, и побывал также в других издательствах. Полиция, возможности которой несравнимы с моими, целую неделю разыскивала следы Бэйрда Арчера или рукописи. Если и вначале перспективы не казались мне радужными, то теперь они почти безнадежны.

Уэллман поправил соскользнувшие с носа очки.

– Я ведь наводил о вас справки, – растерянно пробормотал он. – Я думал, вы никогда не сдаетесь.

– Я не собираюсь сдаваться.

– Простите, пожалуйста. Но мне показалось…

– Я просто обрисовал вам положение. «Почти безнадежно» – не значит, что дело проиграно. Положение стало бы и впрямь отчаянным, не будь у нас одной зацепки. Имя Бэйрда Арчера впервые всплыло на листке бумаги, исписанном рукой Леонарда Дайкса. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предположить: составляя список имен, безусловно вымышленных, Дайкс пытался выбрать псевдоним для романа, написанного им самим или кем-то еще. И уже факты, а не предположение: это имя Дайкс включил в составленный им список; человек под этим именем был клиентом мисс Абрамс; это имя стояло на титульном листе рукописи, прочитанной вашей дочерью, и, наконец, этим именем назвался мужчина, позвонивший ей и назначивший свидание. Я расписываю это столь детально, чтобы вам было все понятно.

– Спасибо, я понял.

– Очень хорошо, – вздохнул Вулф, которому эти объяснения были явно не по душе. – Я надеялся раскрыть тайну рукописи с помощью коллег вашей дочери или машинистки, печатавшей рукопись, но ничего не вышло. Я оплошал. Последняя нераспутанная ниточка, ведущая к Бэйрду Арчеру, связана с Леонардом Дайксом, который, по-видимому, придумал этот псевдоним. Конечно, все это вилами по воде писано, но тем не менее это наша последняя надежда.

– Так действуйте же!

– Именно поэтому я и хотел поговорить с вами, – кивнул Вулф. – Сегодня двадцать седьмое февраля. Тело Дайкса выловили из реки первого января. Дайкса убили. Полицию убийством не удивишь, да и юридическая контора, в которой работал Дайкс, постоянно имела дело с убийствами. Мистеру Гудвину разрешили ознакомиться с делом Дайкса. Полиция спрашивала сотрудников конторы про Бэйрда Арчера наряду с другими именами из списка Дайкса. Вне служебных обязанностей у Дайкса почти не было ни привязанностей, ни интересов. Восемь дней назад я доказал, что имя Бэйрда Арчера связывает убийство Дайкса с гибелью вашей дочери, поэтому полиция, естественно, снова взялась за юридическую контору и до сих пор ею занимается. Нет никаких сомнений, что сотрудников конторы опрашивали бесчисленное множество раз. Поэтому мне нет смысла продвигаться в том же направлении. Да меня и слушать никто не станет, тем более отвечать на вопросы.

– То есть вы отказываетесь… – напряженно вслушивался Уэллман.

– Нет. Я только хочу сказать, что действовать нужно окольными путями. В юридических конторах работают молодые женщины. Быть может, где-то и отыщется ровня мистеру Гудвину по части налаживания интимных отношений с молодыми женщинами, но я в этом сомневаюсь. Можем испробовать такой подход. Впрочем, это путь дорогой, длительный и не обязательно ведущий к успеху – для вас и для меня. Будь там только одна женщина, которая обладала бы интересующими нас сведениями, дело было бы в шляпе, но вдруг их там десяток, а то и больше? Трудно прикинуть, в какую сумму это обойдется, сколько займет времени и принесет ли удачу. Поэтому я вынужден спросить вас: согласны ли вы продолжать или хотите выйти из игры?

Уэллман отреагировал как-то странно. Он не сводил глаз с Вулфа, чтобы ничего не упустить, а теперь переключился на меня, и взгляд у него был какой-то странный. Не то что он меня изучал, но можно было подумать, будто у меня вымахал второй нос, а на голове шевелятся змеи. Я поднял брови. Уэллман повернулся к Вулфу:

– Вы имеете в виду… – Он откашлялся. – Пожалуй, хорошо, что вы меня спросили. После того что я тогда сказал, вы вправе полагать, что я согласен на все, но это уж слишком… на мои деньги… десяток молодых женщин… по очереди…

– Что вы плетете, черт побери?! – не выдержал Вулф.

Сохраняя бесстрастный вид, я вмешался. По трем причинам: нам требовался заработок, мне хотелось взглянуть на Бэйрда Арчера и не хотелось, чтобы, вернувшись в Пеорию, Джон Р. Уэллман рассказал всему городу, что нью-йоркские детективы соблазняют стенографисток оптом, по заказу.

– Вы не поняли, – сказал я Уэллману. – Благодарю за комплимент, но под «интимными отношениями» мистер Вулф подразумевал «держаться за руки». Он совершенно прав: порой я и впрямь завоевываю симпатии молодых женщин, но только потому, что я застенчивый, а женщинам такие нравятся. Я полностью согласен с вами: нехорошо тратить на подобное ваши деньги. Положитесь на меня. Если дело вдруг примет серьезный оборот, я либо вспомню, что это ваши деньги, и пойду на попятный, либо продолжу, но уже за собственный счет.

– Я вовсе не ханжа, – возразил Уэллман.

– Прекрати зубоскалить! – взорвался Вулф.

– Я не ханжа, – настойчиво повторил Уэллман, – но я не знаю, кто эти женщины. Я понимаю, это Нью-Йорк, но ведь среди них могут оказаться девственницы…

– Совершенно справедливо, – поспешил согласиться я и обратился с упреком к Вулфу: – Мы с мистером Уэллманом понимаем друг друга. После некоего предела я его деньги не трогаю, даю слово. Правильно, мистер Уэллман?

– Пожалуй, да, – признал Уэллман; встретившись со мной взглядом, он посчитал, что самое время протереть очки, и поспешил сделать это, воспользовавшись носовым платком. – Да, вы правы.

– Вы не ответили на мой вопрос, – фыркнул Вулф. – Как быть с расходами, затратами времени и слабой надеждой на успех? К тому же практически все сведется к расследованию убийства Леонарда Дайкса, а не вашей дочери. Нам придется пробираться к цели окольными путями. Что вы решили, сэр? Мы продолжаем или заканчиваем?

– Продолжаем. – Наш клиент, по-прежнему наш клиент, нацепил очки на нос. – Если только… Я хотел бы заручиться вашим словом, что наши отношения останутся совершенно конфиденциальными. Я не хочу, чтобы моя жена или наш пастор узнали о… новых обстоятельствах.

Видя, что Вулф закипает, как чайник, я поспешил вмешаться:

– От нас они ничего не узнают. И никто другой тоже.

– Вот и хорошо. Нужно ли выписать еще один чек?

Вулф сказал, что нет, пока рано. Мне казалось, повестка уже исчерпана, но Уэллман пожелал задать несколько вопросов, главным образом о Рейчел Абрамс и о доме, в котором размещался ее офис. Видно, он собрался наведаться туда и навести справки. Я, готовый на все, лишь бы выпроводить его из кабинета, прежде чем он опять забеспокоится о девственницах или переполнится чаша терпения Вулфа, который не выносит встреч и бесед с клиентами, не стал его отговаривать.

Распрощавшись с Уэллманом, я вернулся в кабинет. Вулф, с хмурым видом откинувшись на спинку кресла, вычерчивал на подлокотнике эллипсы.

Я потянулся и зевнул:

– Пойду, пожалуй, переоденусь. Бежевый костюм будет в самый раз. Девицы любят мягкий материал, который не царапается, когда приклонишь головку на плечо. А вы можете пока поразмыслить, какие будут указания.

– Никаких указаний не будет! – прорычал Вулф. – Черт побери, добудь мне наконец что-нибудь! – Он нагнулся и нажал кнопку звонка, чтобы Фриц принес пиво.

Глава 7

Не подумайте, будто я всерьез ломал голову, какой костюм надеть. Это была лишь форма протеста, и довольно беспомощная. А что делать, ведь для того, чтобы завязать отношения с персоналом конторы «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс», мне потребовалась бы более совершенная экипировка, чем бежевый костюм, даже такого нежного оттенка и приятный на ощупь, как мой. Как и сказал Вулф Уэллману, все сотрудники в конторе уже наверняка сыты по горло докучными расспросами о Леонарде Дайксе и Бэйрде Арчере, поэтому стоит мне заявиться туда и раскрыть рот, как меня тут же спустят с лестницы.

Я поднялся к себе в комнату, прежде всего чтобы уединиться и обмозговать положение подальше от Вулфа и телефона. Рассудил я просто. Чего у нас еще имеется в избытке, кроме меня, что способно привести в восторг этих девиц? Вы угадали: конечно же, орхидеи, да еще в это время года, когда все они буйно цветут и цветки сохраняются вплоть до самого увядания растений. Четверть часа спустя я возвратился в кабинет и заявил Вулфу:

– Мне понадобится уйма орхидей.

– Сколько?

– Не знаю. Для начала – десятка четыре-пять. Только я сам выберу.

– Это исключено. Послушай моего совета. Не трогай Cypripedium Lord Fisher, Dendrobium Cybele…

– Такие расфуфыренные мне ни к чему. С меня хватит каттлей, брассокаттлей и лелий.

– У тебя губа не дура.

– Еще бы. За столько лет.

Я вышел из дому, остановил такси и дал адрес убойного отдела на Двадцатой улице. Там вышла неувязка. Пэрли Стеббинс ушел на ланч. Пытаться получить то, зачем я пришел, от кого-нибудь другого было бы пустой тратой времени, поэтому я настоял на аудиенции у Кремера, и меня послали в его кабинет. Кремер сидел за столом, уминал салями с огурчиками и запивал их кефиром. Когда я доложил, что хочу взглянуть на дело Дайкса и составить список сотрудников конторы, где он работал, Кремер заявил, что занят и не может со мной препираться, но рад был меня видеть и желает мне всего доброго.

– Да, сэр, – вежливо поблагодарил я. – Мы сделали для вас все, что могли. Раздобыли связь между Дайксом и Уэллман. Разнюхали все про Абрамс, пока ее тело еще не остыло, и бескорыстно передали вам. Да, вы застряли, но и мы в тупике. Теперь мне понадобился список имен, который я мог бы запросто раздобыть в другом месте, затратив на это пару часов и двадцатку, но вы изволите быть слишком заняты. Нет, вы не виноваты, это все еда. Желудок небось дурит. Черт побери, занятная же у вас диета!

Кремер проглотил смесь салями и огурчиков, нажал кнопку внутренней связи и заговорил:

– Росси? Посылаю к тебе Гудвина. Арчи Гудвина. Покажи ему досье Леонарда Дайкса, и пусть он выпишет имена тех, кто работает в той юридической конторе. Больше ничего ему не давай. И следи за ним. Ясно?

– Да, инспектор, – проскрежетал металлический голос.

Домой на Тридцать пятую улицу я поспел к ланчу, заскочив еще по дороге в писчебумажный магазин, чтобы приобрести простые белые наклейки. Остальное, что могло мне потребоваться, было под рукой.

После ланча я приступил к делу. В моем списке числилось шестнадцать женщин. Конечно, порывшись в деле, я мог бы узнать, кто есть кто, но на это ушло бы много времени, к тому же я не хотел быть необъективным. Девица, занимающаяся архивами, могла понадобиться не меньше, чем личная секретарша старшего компаньона Джеймса А. Корригана. Для начала я ограничился только именами и напечатал каждое из них на отдельной наклейке. Кроме того, я шестнадцать раз напечатал на простой белой бумаге, чтобы не испортить впечатление копией, отпечатанной через копирку:

Эти орхидеи настолько редкие, что купить их нельзя.

Я отобрал их для Вас. Если хотите узнать почему, позвоните мне по телефону PЕ 3-1212.

Арчи Гудвин

Упрятав конверт с наклейками и записками в карман, я поднялся в оранжерею, взял корзину и нож, перешел в теплый отсек и принялся срезать орхидеи. Мне требовалось сорок восемь штук, по три на каждую женщину, но я срезал с запасом, на всякий случай, главным образом – Cattleya Dionysius, Katadin и peetersi, Brassocattleya Calipso, fournierae и Nestor, а также Laeliocattleya barbarossa, Carmencita и St. Gothard. Букет получился потрясающий! Теодор предложил свои услуги, и я не стал отбрыкиваться. Правда, он пытался отговорить меня от Brassocattleya Calipso, которые якобы не полностью расцвели, но я настоял на своем. В помещении для пересадок у нас хранятся подарочные коробочки, нарядная бумага и ленты. Теодор аккуратно укладывал цветы и прилагал записки, а я пришлепывал наклейки и ковырялся с лентами. Ох и пришлось мне с ними помучиться! Вулф-то собаку съел в этом деле, даже Теодору было далеко до него, не говоря уже обо мне, но сегодня правил бал я. Когда наконец был завязан последний бантик, а все шестнадцать коробочек тщательно упакованы в большую картонную коробку, часы показывали без двадцати четыре. Времени хватало. Я стащил коробку вниз, надел пальто и шляпу, вышел, поймал такси и дал водителю адрес на Мэдисон-авеню в районе Пятидесятых улиц.

Контора «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс» располагалась на восемнадцатом этаже одного из тех зданий, где не жалеют мрамора, чтобы пустить пыль в глаза; двустворчатая дверь в контору помещалась в самом конце широкого коридора. Дверной доводчик был ужасно тугой, должно быть, рассчитан на то, чтобы вытолкнуть лошадь, поэтому я вступил в приемную без свойственной мне грации, что отношу также на счет громоздкой картонной коробки. В просторной приемной двое клиентов дожидались, сидя на стульях, еще один слонялся взад-вперед, а в углу, за стойкой, мрачная трехцветная блондинка колдовала над коммутатором. В нескольких шагах от нее стоял небольшой столик. Я подошел, поставил коробку на пол у стойки, развязал и принялся вытаскивать одну за другой нарядные коробочки с бантами и раскладывать их на столике.

Суровая блондинка ожгла меня уничтожающим взглядом.

– День матери[1] в феврале? – устало спросила она. – А может, у вас там атомная бомба?

Я закончил раскладывать коробочки и придвинулся чуть ближе.

– На одной из этих коробочек, – сказал я, – вы найдете собственное имя. На остальных – другие имена. Доставить нужно сегодня. Быть может, у вас прибудет бодрости и оптимизма…

Я замолчал, так как говорил в пустоту. Девица выскочила из-за стойки и рысью метнулась к столику. Не знаю, на какое чудо она надеялась, но, судя по ее прыти, оно могло уместиться в столь изящной коробочке. Пока она разыскивала свое имя, я подошел к двери, ударом ноги открыл ее – и был таков.

Если нарядные банты возымеют столь магическое действие на всех женщин в этой конторе, то обрывать телефон мне начнут с минуты на минуту, а потому я намекнул таксисту, что неплохо бы прорваться к Тридцать пятой улице менее чем за час, но, увы, сами знаете, что творится на Манхэттене в это время дня.

Когда мы наконец добрались, я взбежал по ступенькам, открыл ключом дверь, промчался на кухню и спросил у Фрица:

– Мне никто не звонил?

Он ответил, что нет. При этом глаза его странно заблестели.

– Знаешь, Арчи, – сказал он, – если тебе понадобится помощь с дамами, можешь на меня рассчитывать. Забудь про мой возраст: швейцарец и в старости швейцарец.

– Спасибо. Возможно, я тебя позову. Теодор тебе насплетничал?

– Нет. Мистер Вулф рассказал.

– Экий завистник!

Мне вменялось в обязанность докладывать, когда бы я ни возвращался с задания. Поэтому я пошел в кабинет и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею, где Вулф ежедневно проводит время с четырех до шести вечера.

– Я дома, – сообщил я. – Цветы доставлены. Кстати, я поставлю их в счет Уэллману по три доллара за штуку. По дешевке.

– Нет. Я не торгую орхидеями.

– Но он же клиент. А без цветов нам не обойтись.

– Я не торгую орхидеями! – отрезал Вулф и бросил трубку.

Я достал учетную книгу, подсчитал затраченное время и расходы Сола, Фреда и Орри, которых отозвали с дела, и выписал им чеки.

Первый звонок я принял почти в шесть. Обычно я отвечаю: «Кабинет Ниро Вулфа, у телефона Арчи Гудвин», но сейчас решил, что стоит подсократить формальности, и сказал просто:

– Арчи Гудвин слушает.

– Это мистер Арчи Гудвин? – спросил суховатый, надтреснутый, но все еще женский голос.

– Да.

– Меня зовут Шарлотта Адамс. Я получила коробочку с орхидеями и вашей запиской. Большое спасибо.

– Не стоит благодарности. Симпатичные, правда?

– Просто загляденье, но только я не ношу орхидеи. Они из теплицы мистера Ниро Вулфа?

– Да, хотя он называет ее оранжереей. Но вы можете смело вдевать их в петлицу, они для того и предназначены.

– Мне сорок восемь лет, мистер Гудвин, так что у вас должны быть какие-то особые причины, чтобы послать мне орхидеи. Почему вы это сделали?

– Буду с вами откровенен, мисс Адамс. Мисс Адамс?

– Нет. Миссис Адамс.

– Все равно буду откровенен. Девушки то и дело выходят замуж и уезжают, и в моем списке номеров телефонов зазияли гигантские прорехи. Я задал себе вопрос: чему обрадуются девушки из того, что я могу им предложить? Ответ оказался такой: десятку тысяч орхидей. Цветы, правда, не мои, но у меня есть к ним доступ. Поэтому я сердечно приглашаю вас завтра вечером в шесть часов посетить дом номер девятьсот два по Западной Тридцать пятой улице, полюбоваться орхидеями, а потом мы вместе пообедаем, и я уверен, ничто не помешает нам хорошо провести время. Вы записали адрес?

– Я должна проглотить эту ахинею, мистер Гудвин?

– Ни в коем случае. Глотать будете завтра за обедом. Обещаю, угощение будет пальчики оближете. Придете?

– Сомневаюсь, – сказала она и повесила трубку.

Во время разговора вошел Вулф и устроился за столом. Он хмуро посмотрел на меня и принялся оттягивать нижнюю губу указательным и большим пальцем.

Я обратился к нему:

– Начало ни к черту. Почти пятьдесят, замужем, да еще и умничает. Она каким-то образом проверила номер и уже знала, что он ваш. Я, правда, и так собирался им открыться. У нас…

– Арчи!

– Да, сэр.

– Что за чушь ты нес насчет обеда?

– Никакой чуши. Я не успел вам сказать, что решил пригласить их отобедать с нами. Это очень поможет…

– Отобедать здесь?

– Где же еще?

– Нет! – сказал Вулф, как ножом отрезал.

Я возмутился.

– Это ребячество! – произнес я в тон Вулфу. – Вы презираете женщин и – дайте мне высказаться, – во всяком случае, не терпите их общества. Раз уж вы зашли в тупик с этим делом и перевалили всю тяжесть на меня, я хочу, чтобы мне развязали руки. К тому же я не верю, будто вы способны выгнать из дому орду голодных братьев по разуму, независимо от их пола, в часы обеда.

Вулф стиснул губы, а разжав их, изрек:

– Прекрасно. Отведешь их в ресторан «Рустерман». Я позвоню Марко, и он предоставит вам отдельный кабинет. Когда выяснишь, сколько…

Тренькнул телефон, и я поспешно развернулся, снял трубку и сказал:

– Арчи Гудвин слушает.

– Скажите что-нибудь еще, – прощебетал женский голос.

– Теперь ваш черед, – возразил я.

– Это вы приносили коробочки?

Звонила мизантропка за коммутатором.

– Угадали, – признал я. – Все дошли по адресу?

– Да, кроме одной. Одна из наших девушек прихворнула и осталась дома. Ох и заварили же вы кашу, скажу я вам! А верно, что вы тот самый Арчи Гудвин, который работает у Ниро Вулфа?

– Тот самый. И это телефон Вулфа.

– Ну и дела! В записке сказано: позвонить и спросить «почему». Так почему?

– Я затосковал и решил устроить вечеринку. Завтра в шесть. Здесь, у Ниро Вулфа. Адрес в телефонном справочнике. Если и другие последуют вашему примеру, то вам ничего не угрожает. Уйма орхидей, уйма напитков, возможность узнать меня поближе и обед, достойный «мисс Америка». Можно полюбопытствовать, как вас зовут?

– Конечно. Бланш Дьюк. Так, говорите, завтра в шесть?

– Точно.

– Вы не могли бы кое-что записать?

– Обожаю это занятие.

– Запишите: Бланш Дьюк. Потрясающее имя, правда? Так вот, два стаканчика сухого джина, один – сухого вермута, две капли гренадина и две капли «Перно». Успели?

– Угу.

– Думаю, приду, если нет, отведайте сами. Я никогда не знаю, что буду делать на следующий день.

Я проворковал, что советую ей прийти, развернулся и обратился к Вулфу:

– Эта поприветливее, чем миссис Адамс, и на том спасибо. А ведь еще часа не прошло, как они закончили работу. Теперь насчет обеда в «Рустермане»… Им, конечно, лестно будет посидеть в лучшем ресторане Нью-Йорка…

– «Рустерман» отменяется.

– Как? Вы сказали, что…

– Я передумал. Обед будет здесь. Я составлю меню с Фрицем… Пирожки с омарами и утка с вишней и виноградом. Женщинам по вкусу придется калифорнийский рислинг; хорошо, что он пригодился.

– Вы же его не любите.

– Меня здесь не будет. Я уеду без пяти шесть, пообедаю с Марко и проведу вечер с ним.

В своих рассказах о подвигах Ниро Вулфа я не раз упоминал, что он никогда не оставляет дом по рабочим делам, но этот случай придется, по-видимому, растолковать. Строго говоря, я мог бы сказать, что он собрался к Марко не по рабочим делам, а из-за них, но это просто увертка.

– Вам следовало хотя бы посмотреть на них, – попытался протестовать я. – И они так мечтают познакомиться с вами. Особенно миссис Адамс. Ей сорок восемь, в самый раз для вас, семейная жизнь у нее не ладится, иначе она не стала бы работать. К тому же…

Зазвонил телефон. Я схватил трубку и представился. Звонкое сопрано отбросило трубку от моего уха на несколько дюймов.

– Мистер Гудвин, я обязана была вам позвонить! Конечно, так не полагается, но, поскольку мы не знакомы и никогда не встретимся, считаю себя вправе не называть себя. Это самые чудесные орхидеи, которые мне приходилось видеть! Сегодня я иду к друзьям на вечеринку, там будут все свои… То-то они рты пораскрывают, когда увидят орхидеи! А знаете, что я скажу, когда они спросят, кто подарил мне цветы? Я жду не дождусь! Конечно, я могу сказать, что они от тайного воздыхателя, но я не та девушка, которая мечтает о тайных воздыхателях, и не знаю, что им отвечу, но цветы такие расчудесные, что просто нельзя удержаться…

Когда я пять минут спустя брякнул трубку, Вулф пробормотал:

– Ты забыл пригласить ее.

– Да, – подтвердил я. – Она девственница. И боюсь, останется ею навсегда.

Глава 8

Пожалуй, впервые за все время целая компания посторонних очутилась в оранжерее в отсутствие Вулфа. Страшное бремя ответственности ошарашило Теодора. Мало того что он с замиранием сердца следил, чтобы никто из гостей не опрокинул скамейку или не сорвал цветок с уникального гибрида, так я еще уставил целый стол в помещении для пересадок подозрительными напитками. Поскольку беспризорные посетительницы то и дело наведывались к столу, Теодору заранее делалось плохо от одной мысли, что кто-нибудь опрокинет стакан с крепким пойлом в горшочек, который он лелеял десять лет. Конечно, мне было жаль Теодора, но я хотел, чтобы гости чувствовали себя как дома.

Моя задумка сработала. Позвонили только семь, но, судя по всему, они как следует все обсудили в конторе, поскольку пришло их аж десять, две группы по пять человек. Еще две позвонили сегодня, в среду, пока я отсутствовал. Дело было неотложным – я ездил в Бронкс поговорить с миссис Абрамс. Она, конечно, не пришла в восторг от моего визита, но я приехал просить об одолжении и выполнил свой долг до конца. В конце концов скрепя сердце она согласилась. Мне оставалось еще завербовать Джона Р. Уэллмана, но тут мне повезло – хватило одного звонка в отель.

С моей точки зрения, эти дамочки всем гуртом смотрелись выше среднего, и мне было бы проще простого познакомиться с ними, утолить их жажду и развлекать байками про орхидеи, не будь я так занят тем, что мысленно рассортировывал их и расставлял по полочкам на будущее. Я мог бы избавить вас от необходимости выслушивать подробности того, как я это проделывал, тем более что вряд ли кто-нибудь рискнет повторить мой подвиг. Сейчас-то мне ничего не стоит выложить вам всю их подноготную, но тогда наводить справки было не у кого.

Итак, я работал как каторжный, запоминая их имена и жадно впитывая крохи информации об их положении и роде занятий. К обеду я уже имел обо всех довольно приличное представление. Сорокавосьмилетняя Шарлотта Адамс была секретаршей старшего партнера Джеймса А. Корригана. Сухопарая и хваткая, она явно пришла не для того, чтобы повеселиться. Одних лет с ней была еще лишь пухленькая и прыщеватая стенографистка, с именем, называя которое она принималась радостно хихикать: Хелен Трой[2]. Следующей по возрасту шла Бланш Дьюк, трехцветная блондинка. Я наполнил целый шейкер смесью по ее рецепту. Она уже дважды возвращалась в помещение для пересадок на дозаправку, после чего для экономии энергии прихватила шейкер с собой.

Еще одной или двум из оставшихся семи было около тридцати, а большинству едва перевалило за двадцать. Одна из них стояла особняком. Ее звали Долли Харритон, и она была членом коллегии адвокатов. Миловидная и сероглазая, она еще не входила в руководство конторы, но, видимо, рассчитывала войти. Об этом я судил по уверенности, с которой она держалась, и по умному, проницательному взгляду. Когда она передвигалась по проходам между орхидеями, то создавалось впечатление, что она накапливает сведения для перекрестного допроса цветовода, уклоняющегося от выплаты алиментов брошенной жене.

Нина Перлман, стенографистка, довольно высокая и осанистая, с большими темными, немного томными глазами. Мейбел Мур, машинистка, тщедушная, щупленькая, в очках с красной оправой. Сью Дондеро, секретарша Эммета Фелпса, с изящной головкой и без помады, – вполне в моем вкусе. Порция Лисс, делопроизводительница; ей следовало бы заняться своими зубами или хотя бы поменьше смеяться. Клэр Бэркхардт, стенографистка, либо только что окончила среднюю школу, либо так ловко прикидывалась молоденькой. И наконец, Элинор Грубер, секретарша Луиса Кастина, которую я пригласил бы и в том случае, если бы приглашал одну. При первом взгляде на нее вы могли бы подумать, что ей не мешало бы сбросить фунт-другой, но попытайся вы прикинуть, где они, эти лишние фунты, то неминуемо закончите тем, что проголосуете за статус-кво. Могло показаться, что у нее раскосые глаза, нет, просто веки были подняты к вискам.

К тому времени, когда подошла пора усаживаться за стол, мне удалось выудить некоторые полезные сведения, главным образом от Бланш Дьюк, Сью Дондеро и Элинор Грубер. Во вторник после окончания рабочего дня Корриган, старший партнер, собрал их всех в своем кабинете и объявил, что PЕ 3-1212 – это телефон Ниро Вулфа, что Арчи Гудвин – доверенный помощник Вулфа и что Вулф вполне может действовать в интересах пострадавшей стороны в одном из дел, проведенных их конторой. Он посоветовал не обращать внимания на записки, вложенные в коробочки с орхидеями, и призвал усилить бдительность. Сегодня, в среду, когда весь персонал горячо обсуждал предстоящую вечеринку (это мне поведала Бланш Дьюк после нескольких общений с шейкером), Мейбел Мур не удержалась и рассказала об этом миссис Адамс, а миссис Адамс, предположительно посоветовавшись с Корриганом, решила составить остальным компанию. На меня излили еще кое-какие бессвязные сплетни об отдельных дамочках, привязанностях и недовольствах, но этих сведений не хватило бы даже на то, чтобы оплатить расходы на выпивку.

В 19:25 я загнал всех в помещение для пересадок и сообщил, что вино к обеду уже охладилось, но если кто-нибудь предпочитает прежние напитки, то я не возражаю. Бланш Дьюк тут же воздела руку с шейкером и провозгласила, что сохранит верность своему зелью. Вокруг одобрительно зажужжали и поспешили нагрузиться бутылками, соломинками, стаканами и прочими атрибутами веселья. Я возглавил шествие. Хелен Трой угодила каблуком в щель между паркетинами, пошатнулась и, пытаясь не упасть, взмахнула рукой с бутылкой и сшибла два горшочка с Oncidium varicosum. Начались охи и ахи.

Я проявил великодушие:

– Молодчина! Какое надо иметь присутствие духа, чтобы не выпустить из рук бутылку! За мной, дамы, вперед по орхидеям!

Внизу, в столовой, нас ждал праздничный стол, накрытый белоснежной скатертью, уставленный серебряными приборами и хрусталем и украшенный орхидеями. Я попросил собравшихся оставить мне место во главе стола и рассаживаться, как душе угодно, а сам тихонько улизнул в кухню.

– Они здесь? – поинтересовался я у Фрица.

– Наверху, в Южной комнате, – кивнул он. – Там уютно и скучать не приходится.

– Прекрасно. Ты предупредил, что, быть может, понадобится немного терпения?

– Да, они согласны. А как твои успехи?

– Все идет, как задумано. Две, правда, непьющие, но в целом публика уже веселится. Все готово?

– Конечно.

– Тогда полный вперед!

Присоединившись к сборищу, я занял место во главе стола, где всегда сидел Вулф. Мне же такая честь выпала впервые. Дружно поднятые стаканы приветствовали мое возвращение после долгого отсутствия. Я растрогался и решил, что подобное проявление чувств должно быть вознаграждено. В тот самый миг, как в комнату вошел Фриц с огромной супницей, я отодвинул свой стул и поднялся на ноги. Порция Лисс продолжала трещать как сорока, но Долли Харритон, член коллегии адвокатов, цыкнула на нее.

– Оле! Оле! – выкрикнула Хелен Трой.

– Леди и – слава богу! – ни одного джентльмена! – начал я речь. – Мне так много предстоит вам сказать, что я скажу хоть что-нибудь. Благодарю вас за то, что приняли мое приглашение. Если есть на свете зрелище прекраснее орхидей, то это вы. – (Аплодисменты.) – Мистер Вулф отсутствует, но, согласно заведенному им порядку, разрешите представить вам самого ценного обитателя нашего дома – мистера Фрица Бреннера, который сейчас разливает суп по тарелкам. Фриц, поклонись, пожалуйста. – (Аплодисменты.) – Я хочу попросить вас об одном одолжении. Вчера позвонила незнакомая дама, вполне благожелательная, но она отказалась назвать свое имя. Я прошу вас помочь мне опознать ее. Сейчас я воспроизведу кое-что, не все, конечно, из того, что она сказала. Надеюсь, это наведет вас на след. Имитатор из меня неважный, но я попробую. Итак, она сказала: «Мистер Гудвин, я обязана была вам позвонить! Конечно, так не полагается, но, поскольку мы незнакомы и никогда не встретимся, считаю себя вправе не называть себя. Это самые чудесные орхидеи, которые мне приходилось видеть! Сегодня я иду к друзьям на вечеринку, там будут все свои… То-то они рты пораскрывают, когда увидят орхидеи! А знаете, что я скажу, когда они спросят, кто подарил мне цветы? Я жду не дождусь! Конечно, я могу сказать, что они от тайного воздыхателя, но…»

Продолжать смысла не было, потому что мой голос потонул в визгах и выкриках. Даже миссис Адамс оттаяла и улыбнулась уголком рта. Клэр Бэркхардт – та, что строит из себя школьницу, – подавилась булочкой. Я, торжествуя победу, сел на место и принялся за суп. Когда гам чуть-чуть поутих, я спросил:

– Как ее зовут?

В ответ загалдели, как на птичьем базаре, и мне пришлось уточнить имя у Сью Дондеро, моей соседки справа. Кора Барт. Таковая в моей картотеке не значилась.

Так как Фрицу выпала участь обслуживать сразу одиннадцать душ, я предложил взять на себя все хлопоты по части выпивки, поскольку знал, кто что пьет, и мог наполнять опустевшие стаканы и бокалы, не задавая лишних вопросов; кроме того, Сью Дондеро вызвалась помогать. Мало того что это было приятно, но мне еще и представился удобный случай, когда мы вдвоем суетились у столика с напитками, предложить ей сделать то, на что мне очень хотелось склонить кого-нибудь из компании еще наверху, в оранжерее, но не было случая. Сью согласилась, и мы уговорились, что условный сигнал я подам, почесав правое ухо.

– Я рад, что вы не изменяете вермуту с содовой, – добавил я. – Девушка с такой внешностью имеет обязательства перед обществом. Продолжайте в том же духе.

– Не перед обществом, – возразила она. – Перед правописанием. После виски или джина у меня наутро голова раскалывается и буквы скачут перед глазами. Представьте сами: вместо «темная личность» я умудрилась написать «томное личико»!

– Какой ужас! – Я всплеснул руками. – Должно быть, вы при этом смотрели на Нину Перлман.

Воздав должное супу, они в один присест расправились с пирожками по рецепту Мондора. Что касается светской беседы и развлечения гостей, то они прекрасно обходились без меня, правда пару раз пришлось ввернуть несколько словечек. Я порадовался, что Вулф удрал и избежал душевной травмы, которую неизбежно получил бы, увидев, как все, за исключением Элинор Грубер и Хелен Трой, вяло ковыряются в своих тарелках с одним из коронных блюд Фрица из утят. Бедняги уже наелись. Я понаблюдал за ними и понял: если не принять срочных мер, дело может закончиться плохо. Я возвысил голос, стараясь привлечь внимание:

– Дорогие дамы! Я хочу с вами посоветоваться. У нас…

– Речь, речь! – пропищала Клэр Бэркхардт.

– Это она и есть, дуреха! – пояснил чей-то голос.

– Оле, оле, – пролепетала Хелен Трой.

– У нас демократия, – сказал я. – Насильно запихивать в вас ничего не будут, даже приготовленный Фрицем салат. Как ваш хозяин и отнюдь не тайный воздыхатель, я хочу, чтобы вы получили удовольствие от нашего вечера и, уходя, говорили: «Арчи Гудвин – парень что надо, на него можно положиться. Мы были полностью в его власти, а он дал нам возможность сказать „да“ или „нет“».

– Да! – выкрикнула Бланш Дьюк.

– Благодарю вас. – Я учтиво наклонил голову. – Я хотел спросить, кто из вас хочет отведать салата? Если хотите, то Фриц будет счастлив обслужить вас. Если нет… Итак, да или нет?

Я насчитал шесть или семь «нет».

– Вы по-прежнему согласны, мисс Дьюк?

– Что вы, конечно нет. Я не знала, что вы имеете в виду салат.

– Что ж, значит, салату не повезло. А вот по поводу миндального парфе мы голосовать не будем. Вы хотя бы попробуйте. – Я повернулся к Фрицу, стоявшему чуть сзади. – Извини, старина, так уж вышло.

– Да, сэр.

Он принялся собирать тарелки с нетронутыми утятами. Я не стал выражать ему сочувствия, поскольку предупреждал его. У меня было куда больше возможностей, чем у него, познакомиться с гастрономическими вкусами американок. Вот в обществе гурманов это блюдо, бесспорно, стало бы сенсацией.

Горечь пилюли Фрицу чуть-чуть подсластила реакция наших перекормленных дам на миндальное парфе. Хмель возымел свое действие, и некоторые из них пренебрегали правилами хорошего тона, принявшись за парфе, пока Фриц еще не обслужил остальных. Порция Лисс воскликнула:

– Боже мой! Просто божественно! А как вам, миссис Адамс?

– Не знаю, Порция. Мне еще не положили.

Но несколько минут спустя она все же признала, хотя и довольно сдержанно:

– И впрямь вкусно. Просто замечательно.

Остальные не скупились на похвалы. Хелен Трой первая покончила с парфе. Она встала, отодвинула стул и оперлась обеими ладонями на стол:

– Оле! Оле! – Язык у нее уже заметно заплетался.

– Кто там держит речь? – выкрикнул чей-то голос.

– Я. Это девичья речь.

Кто-то прыснул.

– Да, девичья, – настаивала она, – в моем-то возрасте. Я все сидела и думала, что мы можем сделать для мистера Гудвина, и теперь хочу провести голосование. Давайте проголосуем за то, чтобы одна из нас подошла к мистеру Гудвину, обняла его, поцеловала и назвала Арчи.

– А кто именно? – поинтересовалась Мейбел Мур.

– Сейчас проголосуем. Я выдвигаю себя. Я уже встала.

Раздались протестующие возгласы. Клэр Бэркхардт, сидевшая слева от Хелен Трой, схватила ее за локоть и усадила на место. Выдвинули первых кандидатов. Кто-то предложил бросить жребий. Каких-нибудь полчаса назад я не стал бы вмешиваться, надеясь на то, что повезет Сью или Элинор, но на этой стадии я уже не мог рисковать. Они так разошлись, что остановить их было бы трудно.

– Вам не кажется, что следовало бы посоветоваться со мной? – спросил я.

– Не встревайте, – отмахнулась Бланш Дьюк.

– Прошу прощения, но я вынужден. Риск слишком велик. Если одна из вас сейчас подойдет, обнимет и поцелует меня, то я, быть может, и вспомню, что я хозяин, а быть может, и нет. С другой стороны…

– О ком идет речь? – хором спросили они.

– С другой стороны, – не ответив на вопрос, продолжал я, – если все это проделает другая, я не смогу скрыть разочарования. Не рассчитывайте, что я назову ее имя. Давайте оставим эту затею. Тем более что предложение Хелен никто не поддержал, поэтому ваши намерения противозаконны. – Я подергал себя за правое ухо. – Да и сама идея поставлена с ног на голову. Ведь если выйдет по-вашему, то кому это понравится? Только не мне. Я куда больше люблю целовать сам, чем быть расцелованным. Но прошу понять меня правильно: вы мои гости, и я разобьюсь в лепешку, чтобы угодить вам. Я все для этого сделаю. У вас есть предложение?

– Целых два. – Сью Дондеро не подкачала.

– Отлично. Выкладывайте по одному.

– Во-первых, я предлагаю, чтобы мы все звали вас Арчи.

– Это запросто. Если, конечно, я могу называть вас Шарлоттой, Бланш, Долли, Мейбел, Порцией, Элинор, Клэр, Ниной, Хелен и Сью?

– Ради бога. И второе: вы сыщик. Расскажите нам про вашу профессию что-нибудь захватывающее.

– Что ж… – Я с видимым замешательством осмотрелся по сторонам. – А может, поставим на голосование, как салат… Да или нет?

Не уверен, все ли, но большинство явно сказали «да». Фриц уже расставил чашечки и разливал кофе. Я слегка отодвинулся от стола, закинул ногу на ногу и в задумчивости пожевал губами.

– Я скажу вам, что я сделаю, – наконец произнес я. – Я мог бы порассказать вам о старых, давно раскрытых преступлениях, но думаю, вас больше увлечет случай, которым мы занимаемся сейчас. Кое-какие лишние подробности я, быть может, попридержу, если позволите. Согласны?

Они хором ответили «да». За исключением миссис Адамс, которая вдруг резко поджала губы, и Долли Харритон, в умных серых глазах которой отразилось неодобрение.

– Я буду касаться только главного, – небрежно заговорил я, – иначе это затянется на всю ночь. Речь пойдет об убийствах. Убиты были трое: мужчина по имени Леонард Дайкс, который работал в вашей конторе, девушка по имени Джоан Уэллман, редактор издательства, и девушка, которую звали Рейчел Абрамс, стенографистка и машинистка.

Послышался шепот, и мои гостьи переглянулись. Нина Перлман с многозначительным видом сказала тихим бархатистым голосом, не изменившимся после шести коктейлей:

– Я их не убивала.

– Все три убийства совершил один человек? – спросила Элинор Грубер.

– Не опережайте события. Мы впервые столкнулись с этим делом по чистой случайности, когда к нам зашел полицейский и показал список из пятнадцати мужских имен, составленный Леонардом Дайксом. Полиция нашла этот список между страницами одной из книг у Дайкса дома. Мы с мистером Вулфом мельком просмотрели список, поскольку ничего интересного в нем не было. Потом…

– А почему полицейский показал вам список? – уточнила Долли Харритон.

– Потому что полиции не удалось найти никого с подобными именами, и они решили на всякий случай закинуть удочку, вдруг на кого-нибудь из нас снизойдет озарение. Увы, не снизошло. Потом, шесть недель спустя, к нам пришел некий Джон Р. Уэллман и попросил расследовать причину гибели его дочери, тело которой со следами от наезда нашли в Ван-Кортланд-парке. Мистер Уэллман считал, что это убийство, а не несчастный случай. Он рассказал нам все, что знал, и познакомил с копией письма, которое Джоан, его дочь, прислала домой. В письме сообщалось, что ей позвонил по телефону мужчина, назвавшийся Бэйрдом Арчером, автором романа, который он присылал в издательство, где служила Джоан, несколько месяцев назад.

– О господи! – мрачно пробормотала Бланш Дьюк. – Опять этот Бэйрд Арчер.

– Если вам неинтересно, я могу замолчать, – предложил я.

Почти все они стали наперебой возражать.

– Хорошо. Джоан прочитала роман Арчера и отклонила его, приложив записку с мотивировкой отказа и собственноручной подписью. Арчер по телефону предложил заплатить двадцать долларов в час за то, что она согласится обсудить с ним роман и внести соответствующие поправки, и они уговорились встретиться на следующий день после работы. Так она написала в письме. На следующий вечер ее убили. – Я потянулся к своей чашечке, отхлебнул кофе и снова откинулся на спинку стула. – Теперь прошу внимания. С тех пор, как полицейский показал нам список, который мы едва удостоили взглядом, прошло шесть недель. Но стоило нам с мистером Вулфом увидеть в письме Джоан имя Бэйрда Арчера, как мы в тот же миг заметили, что это одно из имен, которые были в списке Дайкса. Следовательно, Леонард Дайкс как-то связан с Джоан Уэллман. Поскольку они погибли внезапно и насильственной смертью, а Джоан в день своей гибели должна была встретиться с Арчером, логично предположить, что оба убийства связаны между собой и ниточка ведет к Бэйрду Арчеру. Когда вы попросили рассказать что-нибудь захватывающее из жизни сыщиков, вы, должно быть, имели в виду погоню со стрельбой за убийцей в Центральном парке… Ну, в этом есть своя прелесть, однако я куда больше горжусь тем, как ловко мы опознали имя Бэйрда Арчера. Если бы не мы, то в лучшем случае один полицейский занимался бы на досуге делом Дайкса, а его коллега в Бронксе – делом Джоан Уэллман, а теперь целая армия идет по следу. Да вы и сами знаете. Вот это и есть самое захватывающее, в моем понимании.

Я не посчитал нужным уточнять обстоятельства опознания имени Бэйрда Арчера. Окажись на моем месте Вулф, он бы изложил дело по-своему, не упустив случая выпятить свою роль, но Вулфа не было, а я был. Я оглянулся по сторонам, убедился, что Фриц не забывает подливать кофе в пустеющие чашечки и что все обеспечены сигаретами со спичками, и продолжил:

– Теперь выдам вам секрет. Если это просочится в прессу, полиция разнервничается, а я попаду в опалу, хотя меня и сейчас-то не больно жалуют. Так вот, девушка по имени Рейчел Абрамс работала стенографисткой и машинисткой в маленьком однокомнатном офисе на седьмом этаже здания на Бродвее. Позавчера она выпала из окна на тротуар и разбилась насмерть. Тоже захватывает, не так ли? Не случись мне зайти в ее контору две-три минуты спустя, смерть мисс Абрамс посчитали бы самоубийством или несчастным случаем. В ящике ее письменного стола я наткнулся на коричневую записную книжку, в которой она вела учет приходов и расходов. В колонке приходов я нашел две записи, свидетельствующие о том, что в сентябре прошлого года Бэйрд Арчер заплатил ей девяносто восемь долларов сорок центов.

Долли Харритон ахнула. Послышались и другие возгласы.

– Мне теперь сниться будет этот Бэйрд Арчер, – пробубнила Нина Перлман.

– Мне уже снится, – заверил я. – Сами видите, для сыщика здесь полное раздолье. Я не стану рассказывать, что предпринимает полиция, поскольку вы наверняка с ними достаточно пообщались в последние два дня, но вот какова наша точка зрения, которой мы и будем придерживаться, если не случится что-нибудь, доказывающее, что мы не правы. Мы уверены: Джоан Уэллман убили из-за того, что она прочитала рукопись романа. Мы также уверены: Рейчел Абрамс убили из-за того, что она перепечатала рукопись. Естественно, мы хотим добраться до Бэйрда Арчера и хотим разыскать рукопись. Если не найдем ни Арчера, ни рукописи, то нам крышка. Есть предложения?

– О господи! – вздохнула Сью Дондеро.

– А вы найдите копию романа, – предложила Порция Лисс.

Кругом захихикали.

– Послушайте, – словно повинуясь внезапному порыву, сказал я, – с вашего позволения, я хочу кое-что сделать. Сейчас наверху мистера Вулфа дожидаются двое, которые имеют отношение к этому делу. Мне кажется, стоит попросить их спуститься и рассказать вам, что они знают. – Я нажал ногой кнопку на полу. – Если вы не переутомились, конечно.

– Кто они такие? – пожелала узнать миссис Адамс.

– Отец Джоан Уэллман и мать Рейчел Абрамс.

– Не самая веселая пара, – заметила Долли Харритон.

– Вы правы. К помощи сыщиков обычно прибегают те, кому не до смеха.

– Я хочу посмотреть на них, – громко провозгласила Хелен Трой. – Такова уж человеческая сущность.

Вошел Фриц, и я обратился к нему:

– Фриц, где миссис Абрамс и мистер Уэллман? В Южной комнате?

– Да, сэр.

– Будь добр, попроси их оказать нам любезность и спуститься сюда.

– Хорошо, сэр.

Он удалился. Я поинтересовался, не пересохло ли у кого в горле, и получил три заказа.

Глава 9

Бланш Дьюк едва не испортила всю обедню.

Десять пар глаз так и впились в Уэллмана и миссис Абрамс, когда они в сопровождении Фрица вошли в столовую. Правда, в двух или трех случаях изображение, должно быть, вышло недостаточно четким. Я встал, представил всех и провел вновь пришедших к приготовленным для них стульям, которые поставил с обеих сторон от себя. Миссис Абрамс, в платье из черного шелка, возможно искусственного, казалась испуганной и напряженной, но держалась с достоинством. Уэллман, все в том же сером костюме либо в его двойнике, безуспешно пытался смотреть сразу на всех. Сидел он прямо, словно аршин проглотил, на краешке стула. Я открыл было рот, чтобы заговорить, но Бланш опередила меня:

– Вам надо выпить, друзья. Что вам налить?

– Нет, благодарю, – вежливо отказался Уэллман, а миссис Абрамс просто помотала головой.

– Но, послушайте, – не унималась Бланш, – ведь у вас несчастье. Поверьте моему опыту, меня всю жизнь преследуют несчастья. Выпейте коктейль. Два стаканчика джина, один – сухого вермута…

– Заткнитесь, Бланш! – приказала миссис Адамс.

– Сами заткнитесь! – огрызнулась Бланш. – Это дружеская вечеринка. Вам не удастся заставить Корригана уволить меня, старая ябеда!

Я бы с радостью вышвырнул ее из окна. Пришлось вмешаться:

– Бланш, я правильно смешал вам этот коктейль?

– Конечно.

– Зовите меня Арчи.

– Конечно, Арчи.

– Хорошо, и сейчас я тоже поступаю правильно. Я всегда все делаю правильно. Как по-вашему, я оставил бы миссис Абрамс и мистера Уэллмана вопреки их желанию без выпивки?

– Нет, конечно.

– Значит, договорились. – Я повернулся направо, поскольку раньше пообещал миссис Абрамс, что Уэллман будет первым. – Мистер Уэллман, я рассказал этим дамам про дело, которое мы расследуем с мистером Вулфом, и они заинтересовались им, поскольку работают в той самой конторе, где работал Леонард Дайкс. Я сказал, что вы с миссис Абрамс поджидаете мистера Вулфа, и подумал: быть может, вы согласитесь рассказать нашим гостьям о вашей дочери Джоан. Надеюсь, вы не против?

– Нет, нисколько.

– Сколько лет было Джоан?

– Двадцать шесть. Двадцать девятого ноября был ее день рождения.

– Она ваш единственный ребенок?

– Да, единственный.

– Она была хорошей дочерью?

– Лучше ее не было на всем белом свете.

Неожиданно, по крайней мере для меня, нас прервали. Миссис Абрамс негромко, но ясно отчеканила:

– Она была нисколько не лучше моей Рейчел.

Уэллман улыбнулся. Мне прежде не приходилось видеть, как он улыбается.

– Мы с миссис Абрамс уже обменялись впечатлениями. Мы сравнивали наших дочерей. Я согласен, не будем спорить. Ее Рейчел ничем не уступала моей дочери.

– Тут и спорить не о чем. А какие планы строила Джоан: выйти замуж, продолжать карьеру или еще что?

– Боюсь, точно не знаю, – помолчав, ответил мистер Уэллман. – Я ведь говорил вам, что она окончила колледж Смит с отличием?

– Да.

– Одно время она дружила с симпатичным молодым человеком из Дартмута, и мы даже думали, что они обвенчаются, но у нее тогда еще молоко на губах не обсохло и, слава богу, хватило ума это осознать. А здесь, в Нью-Йорке, она служила в этом издательстве почти четыре года, она нам писала в Пеорию о разных…

– А где эта Пеория? – спросила Бланш Дьюк.

Уэллман хмуро посмотрел на нее:

– Пеория? Это город в штате Иллинойс. Она писала нам о разных молодых людях, с которыми знакомилась, но нам казалось, что она не готовится к семейной жизни. Мы-то считали, что уже пора, во всяком случае ее мать так думала, но Джоан, по-видимому, полагала, что ее ждет карьера в издательстве. Она получала восемьдесят долларов в неделю, вполне прилично для двадцатишестилетней девушки, и в августе прошлого года, когда я приезжал в Нью-Йорк, Шолл сказал мне, что они очень надеются на нее. Как раз вчера я вспоминал об этом. Мы с ее матерью тоже надеялись на нее… – Он нагнулся вперед, посмотрел на миссис Абрамс, потом снова на меня. – Мы обсуждали это наверху с миссис Абрамс. Она чувствует то же самое, только у нее прошло всего два дня и она еще всего не осознала. Я сказал ей: если вы дадите мне блокнот и карандаш и попросите записать все, что я помню о Джоан, готов держать пари, что припомню тысяч десять, а может, и больше, ее поступков и слов, замыслов и настроений. Вы не представляете себе, что значит иметь дочь.

– Да, вы правы. Вам есть что вспомнить.

– Верно. Я все время думал о Джоан и уже начал себя спрашивать: а вдруг это наказание свыше за то, что слишком гордился ею? Но это не так. Я вовсе не считал ее ангелом. Грехов за ней водилось с лихвой… И ребенком ей случалось лгать и изворачиваться, да и когда выросла, она далеко не всегда поступала так, как мне хотелось, но я задал себе вопрос: могу ли я, положа руку на сердце, попрекнуть ее хотя бы одним неблаговидным поступком? И понял: нет, не могу. – Он замолчал и начал обводить взглядом моих гостей, не спеша, словно искал в каждом лице понимания. – Нет, не могу, – твердо повторил он.

– Значит, она была само совершенство, – заметила Клэр Бэркхардт.

Думаю, она не хотела съязвить, но Бланш Дьюк пришла от ее реплики в ярость.

– Заткни свою глотку, ты, вундеркинд из вечерней школы! – обрушилась она на Клэр. – У человека горе! Он потерял дочь! Или ты тоже окончила колледж с отличием?

– Я никогда не училась в вечерней школе! – негодующе возразила Клэр. – Я окончила Олифантскую частную школу бизнеса!

– Я вовсе не говорил, что она была совершенством, – сказал Уэллман. – Нередко мне казалось, что она ведет себя неправильно. Впрочем, что бы я вам ни рассказывал, ее уже нет в живых, и теперь все изменилось. Но в ней, будь это в моей власти, я не стал бы менять ничего, ни единой черточки. Вот посмотрите на себя… Сколько вы выпили… Будь здесь ваши отцы, вряд ли они порадовались бы. А теперь представьте: сегодня вечером вас убили и родители отвезли вас домой и похоронили, поубивались… И неужели после этого вы можете подумать, будто они упрекнули бы вас в пристрастии к хмельным напиткам? Конечно нет! Они будут помнить о вас только самое лучшее, только то, чем могли бы гордиться. – Он вытянул шею. – Не так ли, миссис Абрамс? Ведь именно так вы относитесь к вашей Рейчел?

Миссис Абрамс подняла голову и обратилась даже не к Уэллману, а скорее ко всем присутствующим:

– Как я отношусь к моей Рейчел? – Она покачала головой. – Прошло всего два дня. Буду с вами искренна. Пока говорил мистер Уэллман, я сидела и думала. Моя Рейчел спиртного и в рот не брала. Если бы я хоть раз увидела, что она выпивает, то не пожалела бы крепких слов, чтобы отругать ее как следует. Даже страшно представить, как бы я вышла из себя. Но вот сейчас, сиди она здесь с вами за столом и выпей столько, что не узнала бы собственную мать, я бы сказала ей: «Пей, доченька! Пей на здоровье!» – Она судорожно сжала руки. – Не хочу кривить душой, но, быть может, я путано говорю. Вдруг вы не поняли, что я хочу сказать…

– Мы поняли, – еле слышно прошелестела Элинор Грубер.

– Я хочу только вернуть Рейчел. Мне повезло больше, чем мистеру Уэллману, у меня есть еще две дочери. Деборе шестнадцать, она у меня толковая, заканчивает школу. А Нэнси двадцать, и она учится в колледже, как Джоан, дочь мистера Уэллмана. Они поумнее Рейчел, да и более шустрые. Рейчел, конечно, не получала восемьдесят долларов в неделю, как Джоан, ведь ей приходилось платить за аренду конторы и прочее, но все же зарабатывала она неплохо, однажды вышло даже сто двадцать долларов за неделю, правда ей пришлось засиживаться допоздна. Вы только не думайте, что я заставляла ее трудиться до изнеможения. Некоторые наши друзья так считают, но они ошибаются. Рейчел радовалась, что ее сестренки такие головастые, и она сама уговорила Нэнси поступить в колледж. Когда у нее случался дополнительный заработок, я твердила: «Купи себе новое платье или прокатись куда-нибудь», а она только смеялась и отвечала: «Что ты, мамуля, я труженица». Она звала меня мамулей, а Нэнси и Дебора зовут меня мамой – вот и вся разница. – Она снова стиснула руки. – Вы знаете, что прошло всего два дня с тех пор, как ее не стало? – Вопрос показался мне праздным, но она повторила: – Знаете?

– Да, знаем, – донеслось с разных сторон.

– Поэтому я еще не представляю, что будет, когда пройдет больше времени, как у мистера Уэллмана. Он долго размышлял и теперь вот заплатил деньги, чтобы мистер Вулф отыскал убийцу Джоан. Если бы у меня тоже водились деньги, возможно, я поступила бы так же… Не знаю… Пока я могу думать только о Рейчел. Я пытаюсь понять, почему так случилось. Рейчел была простой труженицей. Исправно трудилась и получала честно заработанное вознаграждение. Она никому не причиняла зла. Не делала ничего дурного. И вот мистер Гудвин рассказал, что к ней обратился мужчина, Рейчел отпечатала ему рукопись, он расплатился, и вдруг какое-то время спустя он возвращается и убивает мою дочь. Я пытаюсь осознать, почему так случилось, и не могу. Сколько бы мне ни объясняли, я никогда не смогу понять, почему кому-то понадобилось убивать мою Рейчел. Нет в мире человека, который мог бы сказать: «Рейчел Абрамс меня обидела». Вы женщины и знаете, как трудно быть такой, чтобы о вас никто дурного слова не сказал. Я вот совсем не такая. – Миссис Абрамс замолчала, потом стиснула губы, словно собираясь с духом, и заговорила: – Однажды я плохо обошлась со своей Рейчел… – Подбородок ее мелко задрожал. – Извините меня, ради бога… – Она запнулась, всхлипнула, встала со стула и быстро зашагала к двери.

Джон Р. Уэллман не стал соблюдать правила хорошего тона. Ни слова не говоря, он вскочил на ноги, прошел за моей спиной и последовал за миссис Абрамс. Из-за двери донесся его голос, потом все стихло.

Гости сидели, словно пришибленные.

– Есть еще кофе, – сообщил я. – Кому-нибудь подлить?

Желающих не оказалось.

– Миссис Абрамс допустила одну неточность, – начал я. – По ее словам, я сказал, будто мужчина, который расплатился с Рейчел за перепечатку рукописи, потом вернулся и совершил убийство. На самом деле я сказал ей, что Рейчел убили из-за того, что она печатала рукопись, не имея в виду, что убийца – непременно ее клиент.

Слушали меня не все. Три из них утирали глаза платочками. Еще две не скрывали слез.

– Вы можете это доказать? – вызывающе спросила Долли Харритон.

– Доказательств у нас нет. Но идея нравится.

– Вы просто спятили! – заявила вдруг Хелен Трой.

– Вот как? Почему?

– Вы сказали, что смерть Леонарда Дайкса связана с этими двумя убийствами. Вы хотели сказать, что все трое погибли от руки одного убийцы?

– Я этого не говорил, но уверен, что так и есть. У меня особый нюх.

– Значит, вы и впрямь ненормальный. С какой стати Кону О’Мэлли вздумалось бы убивать этих девчонок? Он не…

– Замолчите, Хелен! – рявкнула миссис Адамс.

Девушка пропустила окрик мимо ушей и продолжила как ни в чем не бывало:

– Он не убивал…

– Замолчите! Вы пьяны.

– Ничего подобного! Я была чуть-чуть пьяна, а теперь трезва как стеклышко. Кто угодно протрезвел бы, послушав эту пару. – Она уставилась на меня в упор. – Кон О’Мэлли вовсе не убивал Леонарда Дайкса из-за какой-то рукописи. Просто по вине Дайкса О’Мэлли вылетел из фирмы, вот он и отомстил. Все это знают…

Голос ее потонул в хоре возгласов. Кто-то из них пытался урезонить Хелен, остальные старались перекричать друг дружку. Я подумал, быть может, таким образом они снимают напряжение после трагического рассказа Уэллмана и миссис Абрамс, но, как выяснилось, был прав лишь наполовину. Миссис Адамс и Долли Харритон пытались унять самых разгоряченных коллег, но тщетно. Судя по их поведению и по обрывкам фраз, доносившихся до моих ушей, давно тлеющая вражда разгорелась и переросла в битву. Насколько я разобрался, по одну сторону баррикады сплотились Хелен Трой, Нина Перлман и Бланш Дьюк, а по другую оказались Порция Лисс, Элинор Грубер и Мейбел Мур. Сью Дондеро лишь подливала масла в огонь, а Клэр Бэркхардт, вундеркинд из вечерней школы, еще не доросла до рукопашной. Миссис Адамс и Долли Харритон были сторонними наблюдателями.

Во время сравнительного затишья, без которого не обходится ни одно крупное сражение, Бланш Дьюк вдруг пустила в ход тяжелую артиллерию против Элинор Грубер:

– А в чем ты была, когда О’Мэлли сказал это? В пижаме?

Все ошарашенно прикусили языки, чем поспешила воспользоваться миссис Адамс.

– Просто возмутительно! – воскликнула она. – Как вам не стыдно! Бланш, сейчас же извинитесь перед Элинор!

– С какой стати?! – окрысилась Бланш.

– Бесполезно, – отмахнулась Элинор и повернулась ко мне; я увидел, как она побледнела. – Мистер Гудвин, мы все должны извиниться перед вами.

– А я так не считаю, – сухо сказала Долли Харритон. – Поскольку мистер Гудвин подстроил этот спектакль, причем отдадим ему должное – режиссер он ловкий и умелый, не стоит перед ним извиняться. Поздравляю, мистер Гудвин, чисто сработано!

– Я не согласен, мисс Харритон. Поздравлений я не заслужил.

– Я ничего не знаю и знать не хочу! – отрезала Элинор, глядя на меня. – Я хочу спросить: после того, что наговорила тут Бланш, и всего прочего, что вы, должно быть, слышали, знаете ли вы, кто такой Конрой О’Мэлли?

– Конечно. Полиция допустила меня к делу Леонарда Дайкса. Бывший партнер конторы, которого лишили практики примерно год назад.

– Он был старшим партнером, – кивнула Элинор. – Контора называлась тогда «О’Мэлли, Корриган и Фелпс». Я была его секретаршей. Теперь я секретарша Луиса Кастина. Нужно ли объяснять, что выпад Бланш… ее намеки на наши отношения с мистером О’Мэлли – это всего лишь злопыхательство?

– Разумеется, мисс Грубер. Можете говорить или выбросьте это из головы.

– Ладно. Жаль, конечно, поскольку на самом деле мне нравится Бланш, а я – ей. Просто дело это уже начало затихать, а тут опять появились полицейские и все разбередили. А теперь оказывается, это из-за вас, точнее, из-за того, что вы рассказали в полиции про убитых девушек. Я вас не виню, жаль только… Словом, вы ведь сами видели, что тут творилось. Вы слышали, о чем мы говорили?

– Частично.

– В любом случае вы слышали слова Хелен о том, что Конрой О’Мэлли убил Дайкса, поскольку по вине Дайкса его лишили практики. Это неправда. О’Мэлли исключили за подкуп старшего присяжного при разборе гражданского иска. Не знаю, кто донес об этом в суд, его имя так и не выплыло наружу, но это мог быть только кто-то с противной стороны. Конечно, наша контора вся кипела, какие только бредовые версии не обсуждались! Например, что донос написал Луис Кастин, так как О’Мэлли недолюбливал его и не принимал в руководство конторой, или…

– Вы считаете свою выходку разумной, Элинор? – сухо спросила Долли Харритон.

– Да, – не моргнув глазом, ответила Элинор. – Он должен понять. – Она вновь обратилась ко мне: – Доносчиками могли быть и другие, например мистер Корриган или мистер Бриггс, по тем же причинам… Леонард Дайкс тоже мог донести, потому что О’Мэлли собирался его уволить. Нисколько не удивилась бы, узнав, что и меня называли в числе возможных доносчиков из-за того, что О’Мэлли отказывался подарить мне новую пижаму. Со временем сплетни почти прекратились, но вот убили Леонарда Дайкса, и все началось по-новому. Кто-то распустил слух, будто Дайкса убил О’Мэлли, когда узнал, что донос написал Дайкс… Вот тогда-то мы и хлебнули горя. Контора гудела, как потревоженный улей. Причем никто ничего не знал. Вот вы слышали, как Бланш спросила меня, не была ли я в пижаме, когда О’Мэлли мне кое-что сказал.

По-видимому, она решила, что задала мне вопрос, поэтому я пробормотал что-то вроде «да, слышал».

– На самом деле несколько недель назад он сказал мне, что, по слухам, анонимное письмо о подкупе отправила судье жена старшего присяжного. Вряд ли я была при этом в пижаме. Для конторы я предпочитаю другой наряд, а дело происходило в конторе… Теперь-то он больше не работает у нас, но время от времени наведывается. Все слухи о том, что Дайкса убил О’Мэлли, – это досужий вымысел.

– А почему ты не выскажешь своего мнения? – спросила Хелен Трой. – Ведь ты думаешь, что Дайкса убил дядя Фред. Вот и скажи.

– Хелен, я никогда не говорила этого вслух.

– Но ведь ты так думаешь, не правда ли?

– И я тоже! – запальчиво выкрикнула Бланш Дьюк.

– А кто такой дядя Фред? – поинтересовался я.

– Это мой дядя, Фредерик Бриггс, – ответила Хелен. – Они не любят его. Думают, он донес на О’Мэлли, поскольку тот не брал его в партнеры, а Дайкс узнал об этом и угрожал сказать О’Мэлли, поэтому дяде Фреду и пришлось убить Дайкса, чтобы обезопасить себя. Ты ведь так думаешь, Элинор? Признайся.

– Я так думаю, – не унималась Бланш.

– Послушайте, девушки, – серьезным тоном начала Долли Харритон, – вы работаете в юридической конторе и должны сознавать: одно дело чесать языком в дамской комнате и совсем другое – разговаривать с мистером Гудвином. И разве вам не приходилось слышать, что такое клевета?

– А я ни на кого не клевещу, – отозвалась Элинор – это было сущей правдой – и посмотрела на меня. – Я все это говорила лишь потому, что, по-моему, вы зря потратили такую уйму орхидей, вкусной еды и напитков. Ваш клиент – мистер Уэллман, вы расследуете смерть его дочери и пошли на эту авантюру и на эти расходы, так как уверены в существовании связи между ее гибелью и Леонардом Дайксом. А относительно того списка имен, который нашли у него дома, – какой-нибудь знакомый Дайкса мог пожаловаться, что никак не выберет себе псевдоним, и они с Дайксом могли придумать десяток имен, и Дайкс записал их на бумаге… Да мало ли объяснений можно тут напридумывать? А из ваших слов следует, что, кроме имени Бэйрда Арчера, ничто больше не связывает Дайкса с Джоан Уэллман и Рейчел Абрамс.

– Нет, – возразил я. – Есть еще кое-что. Всех их убили.

– В Нью-Йорке каждый год убивают триста человек, – покачала головой Элинор. – Поймите, я только хочу открыть вам глаза. Вы нас спровоцировали или, может быть, не вы, а миссис Абрамс с мистером Уэллманом, и из той перепалки, которую мы затеяли, вы могли сделать неверные выводы. Я хочу, чтобы вы это поняли. Мы все надеемся, что вы отыщете убийцу, но только действовать вам следует иначе.

– Послушайте, – начала Нина Перлман, – у меня есть предложение. Давайте все скинемся и наймем его, чтобы он нашел, кто донес на О’Мэлли и кто убил Дайкса. И все будет ясно.

– Какая чушь! – возмутилась миссис Адамс.

– А я бы лучше наняла его, – возразила Порция Лисс, – чтобы он поймал негодяя, который убил девушек.

– Это ни к чему, – заявила Бланш. – Уэллман нанял его как раз для этого.

– А сколько вы берете? – полюбопытствовала Нина.

Ответа не последовало. Не потому, что я решил обидеться, а потому, что был занят. Встав со стула, я подошел к столику-консоли, на котором стояла большая чаша из китайского фарфора, вынул из кармана записную книжку, выдрал из нее пару листков, порвал их на равные части и принялся писать. Бланш спросила, что я там затеял, но тоже не удостоилась ответа, пока я наконец не закончил, сложил листочки в чашу и, прихватив ее с собой, вернулся к столу и встал за спиной миссис Адамс.

– Речь, – возвестил я.

На сей раз Хелен Трой воздержалась от своего фирменного «оле».

– Признаю, – начал я, – что вечер оказался испорченным по моей вине, и приношу свои извинения. Если вам кажется, что я столь невежливо выпроваживаю вас, мне весьма жаль, но, увы, у меня больше нет иллюзий, что нам удастся достичь прежнего веселья. С позволения мистера Вулфа, я могу попытаться хоть немного утешить вас. В течение одного года, начиная с сегодняшнего дня, всем вам будут доставлять каждый месяц по три орхидеи. По три сразу или по одной, как пожелаете. По возможности будем стараться учитывать ваши пожелания и подбирать соответствующую окраску.

Со всех сторон посыпались выражения восторга и благодарности. Клэр Бэркхардт поинтересовалась:

– А можем мы сами приходить и выбирать цветы?

Я сказал, что это можно устроить, если договориться заранее.

– Немного раньше, – продолжил я, – возникла идея, что одна из вас, по вашему выбору, выразит мне от вашего имени благодарность за этот вечер. Быть может, вам уже расхотелось благодарить меня, но если нет, то у меня есть предложение. В этой чаше десять клочков бумаги, на каждом из них я написал имя одной из вас. Я попрошу миссис Адамс достать одну бумажку из чаши, и та из вас, чье имя там будет написано, окажет мне честь, если согласится, не теряя времени, поехать со мной в «Боболинк», где мы будем танцевать и прожигать жизнь, пока один из нас не запросит пощады. Должен предупредить, я довольно вынослив.

– Если вы написали и мое имя, то прошу меня исключить, – потребовала миссис Адамс.

– Если вытянете бумажку со своим именем, мы вам позволим тянуть еще, – великодушно разрешил я. – Есть еще самоотводы?

– Я обещала к полуночи вернуться домой, – сказала Порция Лисс.

– Ерунда! Запросите пощады в половине двенадцатого.

Я держал чашу примерно на уровне глаз миссис Адамс:

– Достаньте одну бумажку, пожалуйста.

Затея была ей явно не по вкусу, но другого быстрого и легкого пути покончить с неудавшейся вечеринкой не было, и после секундного колебания она запустила руку в чашу, выудила клочок бумаги и положила его на стол.

Мейбел Мур, сидевшая слева от миссис Адамс, завопила:

– Сью!

Я сгреб остальные бумажки и сунул их в карман.

Сью Дондеро запротестовала:

– Господи, не могу же я идти в «Боболинк» в таком наряде!

– В конце концов, мы можем выбрать и другое место, – успокоил ее я. – Сопротивление бесполезно, если, конечно, вы не желаете заново бросить жребий.

– А что толку? – фыркнула Бланш. – Вы готовы поклясться, что не на всех бумажках стоит имя Сью?

Я не стал ронять свою честь голословным отрицанием. Я просто с гордым видом вынул из правого кармана руку и бросил все девять бумажек на стол. Думаю, позже вечером мне представится возможность показать Сью девять бумажек из моего левого кармана, те самые, что я выгреб из чаши.

Глава 10

Обычно Фриц относит поднос с завтраком наверх в спальню Вулфа в восемь утра, но в этот четверг Вулф позвонил мне и сказал, что хочет поговорить со мной, прежде чем поднимется в девять в оранжерею, и я решил заодно избавить Фрица от необходимости подниматься наверх. Итак, в 8:05, подав Вулфу завтрак, я придвинул себе стул и уселся. Иногда Вулф завтракает в постели, а иногда за столом у окна. Утро выдалось на редкость солнечное, и он предпочел сесть у окна. Взглянув на необъятных размеров желтую пижаму, зазолотившуюся в веселых солнечных бликах, я невольно заморгал. Вулф старается никогда не начинать разговор, пока не опустошит неизменный стакан апельсинового сока, который выпивает отнюдь не залпом, поэтому я напустил на себя кроткий вид и смиренно ждал. Наконец он отставил пустой стакан, трубно прокашлялся и принялся намазывать полурастаявшее масло на лепешку.

Теперь он позволил себе заговорить:

– В котором часу ты вернулся домой?

– В два двадцать четыре.

– Где ты был?

– Водил девушку в ночной клуб. Она та единственная, которую я искал всю жизнь. Свадьба назначена на воскресенье. Все ее родственники живут в Бразилии, и выдавать ее замуж некому, а потому не взыщите, но быть вам посаженым отцом.

– Пф! – Он откусил намазанный маслом кусок лепешки с ветчиной. – Что случилось?

– В общих чертах или дословно?

– В общих. Подробности потом.

– Пришли десять человек, в том числе молодая и смазливая, но деловая адвокатша и старая боевая лошадь. Они выпивали наверху, но сокрушили всего пару онцидиумов. К тому…

– Форбези?

– Нет, варикозум. К тому времени, когда мы спустились, они уже развеселились вовсю. Я сидел на вашем месте. Я предупреждал Фрица, что их хватит только на суп и пирожки, а на утку места не останется, и, конечно, оказался прав. Я выступал, они слушали, но про убийства я молчал вплоть до кофе, когда меня попросили рассказать о работе сыщика, как было условлено, и я согласился. В нужный момент я послал за нашим клиентом и миссис Абрамс, и началось такое, что даже ваше сердце смягчилось бы, хотя, конечно, вы никогда бы в этом не признались. А они признались, утирая слезы. Причем Уэллман имел наглость заподозрить, будто я слишком много себе позволяю. Во всяком случае, он ушел провожать миссис Абрамс, хотя до вчерашнего вечера не был знаком с ней. Да, кстати, я сказал им, что нашел имя Бэйрда Арчера в записной книжке Рейчел Абрамс, поскольку мне надо было подготовить почву для того, чтобы позвать миссис Абрамс. Если это просочится в прессу, Кремер станет рвать и метать, но книжку-то нашел я, а Кремер сам говорит, что я не умею держать язык за зубами.

– Полностью с ним согласен. – Вулф чуть отхлебнул дымящегося черного кофе. – Так, значит, они расчувствовались?

– Да. Шлюзы у них открылись, и они принялись митинговать насчет того, кто донес на О’Мэлли, бывшего старшего партнера, которого лишили практики за подкуп присяжного, и кто убил Дайкса. Теорий у них хоть отбавляй, но если есть хоть мало-мальские ценные сведения, то они их тщательно скрывают. Одна из них – ее зовут Элинор Грубер, весьма недурна собой, но слишком умничает, – раньше была секретаршей О’Мэлли, а теперь – Луиса Кастина… Так вот, она попыталась наставить меня на путь истинный, утверждая, что, видите ли, ей противно смотреть, как мы теряем время, пытаясь найти связь между Дайксом и Джоан с Рейчел, поскольку таковой не существует. Никто не возразил. Я решил взять тайм-аут и испробовать индивидуальный подход, выбрав для начала Сью Дондеро, секретаршу Эммета Фелпса. Я повел ее в ночной клуб, где истратил тридцать четыре доллара из денег нашего клиента. Задача-минимум состояла в том, чтобы завязать дружественные отношения, но мне удалось удачно ввернуть угрозу, что, если понадобится, мы разнесем контору «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс» на столь мелкие клочки, что санитарная служба города предъявит нам иск за загрязнение улиц. Как я уже упоминал, бракосочетание состоится в воскресенье. Надеюсь, она вам понравится. – Я поднял руку. – Посмотрим, что выгорит. Если у кого-нибудь из партнеров или служащих этой конторы рыльце и в самом деле в пушку, то, думается, кое-чего я все же добился. Если же нет, значит мисс Грубер не только красотка, но и умница, поэтому я, быть может, поменяю Сью на нее. Время покажет, если, конечно, у вас нет желания высказаться сейчас.

Вулф расправился с яичницей с ветчиной, приготовленной на черном масле с хересом, и приступил к десерту – к лепешкам, щедро политым тимьяновым медом. В кабинете он уже давно насупился бы и глядел бы исподлобья, однако во время трапезы не позволял себе хмуриться.

– Терпеть не могу обсуждать дела за завтраком, – изрек он.

– Я знаю.

– Подробности расскажешь потом. Разыщи Сола и поручи ему выяснить, почему О’Мэлли лишили практики.

– В деле Дайкса в полиции все эти сведения есть. Я же вам говорил.

– Тем не менее пусть Сол этим займется. А Фреда и Орри попроси поинтересоваться связями Дайкса вне конторы.

– Да не было у него никаких связей.

– Ничего, пусть поработают. Мы выдвинули гипотезу и либо докажем ее, либо опровергнем. Продолжай свое знакомство с женщинами. Пригласи кого-нибудь из них на ланч.

– Это не очень удобно. У них перерыв…

– Мне некогда с тобой препираться. Я хочу почитать газету. Ты уже завтракал?

– Нет. Я поздно встал.

– Иди поешь.

– С удовольствием.

Но прежде я позвонил Солу, Фреду и Орри и пригласил их на инструктаж. После завтрака мне предстояло, кроме инструктажа, привести в порядок еще кое-какие дела, которые я успел подзапустить. Вскоре позвонил Пэрли Стеббинс и поинтересовался, как прошел званый вечер, а я спросил, за кем из моих гостей он установил слежку, либо, наоборот, кто из них нашептал ему про обед, но Пэрли не пожелал откровенничать. С приглашением на ланч я решил повременить. Сью столь бурное развитие отношений могло отпугнуть, а мысль о том, что придется потратить пятьдесят минут драгоценного дневного времени на другую, меня не вдохновляла. К тому же я не выспался и не успел побриться.

Спустившись в одиннадцать часов в кабинет, Вулф просмотрел утреннюю почту, продиктовал два письма, полистал каталог и наконец затребовал подробный отчет. Под «подробным» он подразумевает каждый жест, слово или интонацию, и я настолько поднаторел в выполнении этого требования, что не только Вулф оставался удовлетворен, но и я сам получал удовольствие. Отчет занял у меня больше часа. Когда я закончил, Вулф задал несколько вопросов, а потом приказал:

– Позвони мисс Трой и пригласи ее на ланч.

Я и ухом не повел.

– Понимаю и сочувствую, – сказал я, – но выполнить не могу, не обессудьте. Вы отчаялись, а потому мечетесь. Я мог бы представить целый ворох убедительных возражений, но выскажу всего два: во-первых, уже почти час, следовательно я никак не успею, а во-вторых, мне просто не хочется. Понимаете, в некоторых делах я смыслю больше вашего, особенно в том, как вытягивать нужные нам сведения из женщин. Поверьте, трудно придумать бо́льшую нелепость, чем заставить меня пригласить перезрелую, с прыщеватой физиономией племянницу адвоката перехватить на ходу кусок в переполненной забегаловке в центре Манхэттена, тем более что сейчас она наверняка уже сидит в баре у фонтана и уписывает мороженое с кленовым сиропом и орешками… – (Вулфа передернуло.) – Прошу прощения, если огорчил вас, но мороженое с кленовым сиропом и орешками…

– Заткнись! – прорычал Вулф.

Тем не менее я отдавал себе отчет, что все нити в моих руках. Верно, Сол, Фред и Орри уже собирали сведения, но от Джоан Уэллман они были еще дальше, чем я. Если хотя бы у одной из тех десяти, с кем я познакомился, или из тех шести, кого я еще не имел чести лицезреть, имелся в заначке один-единственный, даже самый пустячный факт, благодаря которому Ниро Вулф принялся бы выпячивать и втягивать губы, то выудить эту информацию предстояло только мне, и если я не хотел проковыряться до Рождества, а до него оставалось всего десять месяцев, то следовало поторапливаться.

Вернувшись после ланча в кабинет, Вулф устроился в своем кресле за столом и погрузился в томик поэзии Оскара Хаммерстайна, выкинув из головы все мысли об убийстве, а я бесцельно слонялся взад-вперед, пытаясь придумать, что бы предпринять, когда зазвонил телефон, и я поспешил снять трубку.

Женский голос сообщил:

– Мистер Корриган желает переговорить с мистером Вулфом. Соедините меня с мистером Вулфом, пожалуйста.

Я скорчил гримасу:

– Как вы добрались домой, миссис Адамс? Без приключений?

– Да.

– Замечательно. Мистер Вулф сейчас занят, читает томик стихов. Соедините меня с Корриганом.

– Право, мистер Гудвин…

– Вам меня не переубедить, и к тому же позвонили вы, а не я. Соедините меня с ним. – Я прикрыл трубку ладонью и шепнул Вулфу: – Мистер Джеймс А. Корриган, старший партнер.

Вулф отложил книжку в сторону и потянулся к телефону, стоявшему у него на столе. Я оставался на проводе, как было всегда, кроме тех случаев, когда Вулф жестом указывал, чтобы я положил трубку.

– Ниро Вулф слушает.

– Это Джим Корриган. Я хотел бы поговорить с вами.

– Пожалуйста.

– Не по телефону, мистер Вулф. Лучше бы нам встретиться, да и кое-кто из моих коллег хотел бы присутствовать. Вы не могли бы приехать к нам в контору, скажем, в половине шестого? Один из моих коллег сейчас в суде.

– Я никогда не езжу по конторам, мистер Корриган. Я принимаю людей в своем кабинете. В половине шестого я буду занят, но в шесть могу вас принять, если желаете.

– Хорошо, в шесть, но все же лучше бы встретиться у нас. Нас будет четверо или даже пятеро. В шесть, в нашей конторе?

– Нет, сэр. Если встреча состоится, то только здесь.

– Подождите минутку.

Прошло больше трех минут. Наконец трубка снова ожила.

– Извините, что заставил вас ждать. Все в порядке, мы будем у вас к шести или чуть позже.

Вулф повесил трубку, и я последовал его примеру.

– Ну, – заметил я, – по крайней мере мы потревожили пчелиный улей. Впервые за десять дней хоть кто-то затрепыхался.

Вулф взялся за книгу.

Глава 11

Никогда прежде в нашей конторе не собирались столь мощные юридические силы. Сразу четверо практикующих адвокатов и один лишенный практики.

Джеймс А. Корриган (секретарша – Шарлотта Адамс) был примерно одних лет со своей секретаршей, а то и чуть моложе. У него была нижняя челюсть боксера-профессионала, сложение, как у ушедшего на пенсию жокея, а в глазах такой голодный блеск, какой мне доводилось видеть не у бродячего пса, которого дразнят костью, а скорее у кошки при виде канарейки.

Эммет Фелпс (секретарша – Сью Дондеро) оказался для меня полной неожиданностью. По словам Сью, в конторе он считался ходячей энциклопедией и мог наизусть процитировать любой прецедент или подробности забытого судебного процесса, не заглядывая в справочники. На вид ему было немного за пятьдесят, ростом за шесть футов, широкоплечий, с длинными руками, он выглядел бы очень браво в генеральском или адмиральском мундире.

Луис Кастин (секретарша – Элинор Грубер) был самым молодым в этой компании, примерно моих лет. Тут уж никакого голодного блеска, напротив, в его темных глазах застыло сонное выражение, должно быть маска, благо Сью рассказала мне, что именно он выступает в суде, где за ним утвердилась репутация бойца, и именно ему контора доверяет самые трудные дела с тех пор, как О’Мэлли отлучили от практики. Он не следил за осанкой и потому казался ниже, чем был на самом деле.

Фредерик Бриггс, он же дядя Фред Хелен Трой, был седой как лунь, с удлиненным костлявым лицом. Если у него и была секретарша, то я не знаю ее. Привычка дяди Фреда придурковато моргать, глядя на собеседника, вызвала у меня недоумение по поводу того, что на седьмом (а может, на восьмом) десятке лет его сделали партнером, с другой стороны, кто их знает в юридических фирмах, может, у них так заведено. Лично я не доверил бы ему даже менять промокательную бумагу на пресс-папье.

Конрой О’Мэлли, который был старшим партнером и чудодеем защиты в суде, пока его не вышибли из адвокатуры за подкуп присяжного, выглядел, как и следовало ожидать, словно в воду опущенным, а горькая складка у рта, казалось, так и останется у него на всю жизнь. А вот если убрать эту складку и подтянуть отвислые щеки да добавить блеска в глазах, то совсем нетрудно представить, что он способен покорить судебный зал; но в нынешнем его состоянии он, пожалуй, не покорил бы и самого себя в телефонной будке.

Красное кожаное кресло я предоставил Корригану, старшему партнеру, а остальных рассадил полукругом лицом к Вулфу. Как правило, когда у нас посетители, я достаю ручку и блокнот только по сигналу Вулфа, однако сегодня я приготовился заранее, поскольку закон не запрещал экспериментировать, поэтому стоило Корригану раскрыть рот, как я тут же начал стенографировать. Реакция последовала мгновенная и единодушная. Все они хором затявкали, преисполненные негодования и возмущения. Я прикинулся удивленным.

Вулф, который знает мои выходки, хотел было сделать мне замечание, но, не удержавшись, усмехнулся. Видно, идея одним махом заставить заблеять четверых адвокатов и одного экс-адвоката пришлась ему по душе.

– Не думаю, что нам потребуется вести запись, – спокойно произнес Вулф.

Я отложил блокнот, но так, чтобы до него было легко дотянуться. Юристской братии это нисколько не понравилось. В течение всей нашей беседы они поочередно метали на меня взгляды, желая убедиться, что я не пытаюсь украдкой что-либо записать.

– Это конфиденциальная частная беседа, – заявил Корриган.

– Да, сэр, – согласился Вулф. – Но все сказанное может подлежать огласке, поскольку я не являюсь вашим клиентом.

– Совершенно верно. – Корриган улыбнулся, но голодный блеск в глазах не исчез. – Мы не стали бы возражать против такого клиента. Наша контора не гоняется за клиентами, мистер Вулф, но, думается, нет смысла говорить, если вам когда-нибудь понадобятся наши услуги, то вы окажете нам честь и любезность.

Вулф наклонил голову на одну восьмую дюйма. Я приподнял бровь на такое же расстояние. Итак, адвокаты пытаются нас умаслить.

– Перейду сразу к делу, – сказал Корриган. – Вчера вечером вы заманили сюда бо́льшую часть наших сотрудниц и пытались их соблазнить.

– Соблазнить в юридически наказуемом смысле слова, мистер Корриган?

– Нет… Нет, конечно. Все ваши орхидеи, крепкие напитки, экзотические блюда… Вы подвергли испытанию не их целомудрие, а осмотрительность. Ответственность за это полностью несет мистер Гудвин.

– За все поступки мистера Гудвина, как моего помощника, здесь отвечаю я. Вы обвиняете меня в злом умысле?

– Нет, нисколько. Пожалуй, я скверно начал. Сейчас я попытаюсь изложить вам ситуацию с нашей точки зрения, а вы поправите меня, если я заблуждаюсь. Итак, человек по фамилии Уэллман нанял вас расследовать смерть его дочери. Вы решили, что существует связь между ее смертью и двумя другими, а именно: Леонарда Дайкса и Рейчел Абрамс. И…

– Не решили, а предположили. Это рабочая гипотеза.

– Хорошо. И вы действуете в этом направлении. Гипотезу свою вы выдвинули, исходя из двух фактов: появления имени Бэйрда Арчера во всех трех случаях и насильственной гибели всех троих. Второе – это чистое совпадение и не имело бы никакого значения без первого. Если рассуждать объективно, ваши предпосылки не выглядят убедительными. Поэтому мы подозреваем, что вы разрабатываете свою гипотезу лишь потому, что не нашли ничего лучше, но, конечно, мы можем и ошибаться.

– Нет. Вы совершенно правы.

Адвокаты обменялись многозначительными взглядами. Фелпс – ходячая энциклопедия шести с лишним футов ростом – что-то пробормотал, но я не разобрал слов. О’Мэлли – тот самый экс – был единственным, кто даже глазом не моргнул. Чересчур поглощен своей тоской.

– Конечно, мы не вправе ожидать, что вы выложите карты на стол, – трезво рассудил Корриган. – Мы пришли сюда не расспрашивать вас, а ответить на ваши вопросы.

– О чем?

– Обо всем, что имеет отношение к делу. Мы готовы раскрыть перед вами все карты, мистер Вулф. Собственно говоря, нам ничего другого не остается. Буду откровенен: наша контора оказалась в очень уязвимом положении. Еще одного крупного скандала мы не выдержим. Чуть больше года прошло с тех пор, как наш старший партнер был лишен практики, едва избежал суда за уголовное преступление. Это был страшный удар для нашей конторы. Мы реорганизовались, прошло несколько месяцев, и мы стали постепенно отвоевывать утраченные позиции, когда убили нашего доверенного делопроизводителя Леонарда Дайкса, и старые грехи опять всплыли. Ничто не связывало исключение О’Мэлли из адвокатуры со смертью Дайкса, но у нас любят устраивать шум из ничего. Второй удар причинил нам еще больший ущерб, чем первый, но время шло, убийство Дайкса оставалось нераскрытым, и слухи стали было затихать, как вдруг вспыхнули с новой силой из-за убийства совершенно неизвестной нам молодой женщины по имени Джоан Уэллман. Правда, на сей раз урон был не столь велик. Полиция пыталась с нашей помощью или с помощью сотрудников конторы напасть на след человека, которого звали Бэйрд Арчер или который называл себя так, но ничего не вышло. Через неделю бесплодных усилий полиция оставила нас в покое, но с недавних пор они снова зачастили к нам. Причин мы не знали, но теперь выяснили. Оказывается, это связано со смертью еще одной незнакомой нам молодой женщины по имени Рейчел Абрамс. И вот тогда, как по-вашему, разве не имели мы права считать, что нас преследуют?

– Думаю, мое мнение не играет роли, – пожал плечами Вулф. – Вы и впрямь имели право считать, что вас преследуют.

– Да, конечно. От нас и теперь не отстают. Но больше так продолжаться не может. Как вы знаете, эта Абрамс погибла три дня назад. И полиция снова пытается выйти на след Бэйрда Арчера, хотя совершенно очевидно, что если бы в нашей конторе хоть одной живой душе было что-нибудь известно об этом имени или о самом Бэйрде Арчере, то полиция давно бы об этом узнала. Тем не менее сейчас нам ничего не остается, как сидеть сложа руки, ждать, пока они не найдут этого проклятого Бэйрда Арчера, и надеяться, что со временем все уляжется. Так нам казалось еще вчера. А знаете, что произошло в суде сегодня днем? Луис Кастин выступал защитником по важному для нас делу, а в перерыве к нему подошел представитель обвинения и сказал… Что он сказал, Луис?

– Он спросил, – заерзал на стуле Кастин, – не подыскиваю ли я себе новое место, чтобы не остаться без работы, когда лопнет наша фирма. – Голос его звучал довольно резко и никак не соответствовал сонному виду. – Он пытался вывести меня из себя, чтобы склонить процесс в свою пользу. Но у него ничего не вышло.

– Вот видите? – обратился Корриган к Вулфу. – Еще вчера все было иначе. Пока не принесли коробочки с орхидеями и записками от вашего Гудвина. А сегодня мы узнали, что произошло вчера вечером. Узнали о том, что происходило здесь и что Гудвин сказал одной из наших сотрудниц, будто вы считаете, что ниточка к убийце Джоан Уэллман тянется в нашу контору, и так уверены в этом, что ни вы, ни ваш клиент ни за что от нее не отступитесь. А мы достаточно наслышаны о вас и ваших методах, чтобы понять, чем это нам грозит. Пока вы одержимы идеей, вы ни перед чем не останавливаетесь. Полиция может от нас отстать, и слухи стихнут и даже сойдут на нет, но вы от нас не отстанете, и мне даже страшно подумать, как это скажется на персонале конторы. Они и так вчера чуть не передрались по вашей милости.

– Чепуха! – вмешался я. – Они давно грызутся.

– Они уже поостыли. А вы их завели да еще пригласили потерявших дочерей отца и мать, чтобы наши сотрудницы совсем утратили самообладание. Одному Богу известно, на что вы еще способны. – Корриган вновь обратился к Вулфу: – Итак, мы решили с вами встретиться. Спрашивайте нас о чем хотите. Вы говорите, для вас это рабочая гипотеза, в таком случае проверяйте ее. Вы расследуете убийство Джоан Уэллман и полагаете, будто один из нас или, возможно, все мы обладаем необходимой вам информацией. Мы к вашим услугам. Пора кончать с этим делом. – Корриган посмотрел на меня и вежливо попросил: – Вы не дадите мне немного воды?

Я посчитал само собой разумеющимся, что он имел в виду не только воду, и уточнил, что именно, одновременно нажимая кнопку – сигнал для Фрица, – поскольку мне не полагалось отлучаться во время совещания. Заодно я поинтересовался, не найдутся ли еще охотники промочить горло. В итоге двое из них предпочли бурбон, двое – скотч, а один заказал водку. Они переговаривались вполголоса. Бриггс, придурковатый моргун, встал со стула, желая чуть-чуть размяться, и пересек комнату, чтобы посмотреть на наш огромный глобус и, возможно, заодно попытаться определить свое местоположение. Я заметил, что Вулф не велел принести себе пива, а это, на мой взгляд, не лезло ни в какие ворота. Я не имею ничего против его привычки избегать совместной выпивки с возможным убийцей, но нынешних гостей он видел впервые и не имел против них никаких улик. Типично ослиное упрямство, только и всего.

Корриган отставил в сторону наполовину опустевший стакан и сказал:

– Начинайте.

– Насколько я вас понял, сэр, – пробурчал Вулф, – вы хотите, чтобы я расспросил вас и убедился, что моя гипотеза безосновательна. Это может растянуться на весь вечер. К сожалению, мой обед ждать не будет.

– Мы можем уйти и возвратиться позднее.

– И я не могу поручиться, что мне хватит одного часа или даже дня, чтобы прийти к определенному выводу.

– Мы согласны. Главное, чтобы вы от нас отстали как можно быстрее и не причинили конторе и ее репутации еще большего вреда.

– Очень хорошо. Тогда вопрос. Кто из вас первым предложил встретиться со мной?

– А какое это имеет значение?

– Мистер Корриган, вопросы задаю я.

– Да, да. Это предложение внес… – Старший партнер запнулся. – Да, верно, Фелпс.

– Ничего подобного! – возразил Фелпс. – Вы зашли ко мне и спросили, что я об этом думаю.

– Тогда, значит, вы, Фред?

– Не знаю, право, Джим, – заморгал Бриггс. – Я вечно что-нибудь предлагаю, быть может, и на сей раз… Помню только, Луис позвонил мне, когда у него был перерыв на ланч, уточнить кое-какие цифры, и мы с ним обсуждали встречу с мистером Вулфом.

– Верно, – согласился Кастин. – И вы сказали, что обдумываете этот вопрос.

– Черт возьми, сколько же вы будете мусолить ответ на элементарный вопрос?! – послышался язвительный возглас; это не выдержал Конрой О’Мэлли, экс-адвокат и экс-партнер. – Предложение исходило от меня. Я позвонил вам около одиннадцати. Джим, вы рассказали про вмешательство Ниро Вулфа, и я сказал, что единственный выход для нас – встретиться и поговорить с ним.

Корриган поджал губы:

– Верно. А потом я пошел посоветоваться с Эмметом.

Вулф обратился к О’Мэлли:

– Вы позвонили мистеру Корригану сегодня утром около одиннадцати?

– Да.

– С какой целью?

– Узнать, что нового. Я уезжал из Нью-Йорка на неделю и не успел вернуться, как на меня насела полиция – все с тем же Бэйрдом Арчером. Я и хотел выяснить, что случилось.

– Куда вы ездили?

– Я был в Атланте, штат Джорджия, собирал сведения о поставках стали для строительства моста.

– Для кого?

– Для этой конторы. – Рот О’Мэлли скривился еще больше, словно перечеркивая лицо наискосок. – Вы же не думаете, что мои старые коллеги позволят мне умереть с голоду, не так ли? Они и не позволяют. Я принимаю пищу каждый день. При увольнении мне не только выдали часть дохода от незавершенных дел, но и позволили вести кое-какие операции вне стен конторы. Знаете, какая главная отличительная черта у моих бывших партнеров? Любовь к ближнему. – Он ткнул указательным пальцем себе в грудь. – А я как раз и есть их ближний.

– Черт возьми, Кон! – взорвался Фелпс. – К чему этот балаган? Чего вы добиваетесь? И на что рассчитываете?

Огонек вспыхнул было и снова потух в сонных глазах Кастина во время тирады О’Мэлли.

– Мы пришли сюда для того, чтобы ответить на вопросы Вулфа, – сухо проронил он. – Давайте отвечать конкретно.

– Нет, – возразил Вулф, – это не судебное разбирательство. Порой уклончивый ответ бывает столь же красноречивым, как и ложь. Но я надеюсь, вы постараетесь как можно реже прибегать ко лжи, поскольку я извлеку из этого пользу лишь после того, как уличу вас во лжи, а для этого хлопот не оберешься. Например, я собираюсь каждому из вас задать вопрос: не пытались ли вы писать художественные произведения, не испытывали ли творческого зуда, который сдерживали? Если вы все станете отрицать, а позже из разговоров с вашими друзьями и знакомыми выяснится, что один из вас солгал, мне это скажет о многом, так что вам лучше сразу говорить правду, чтобы не попасть потом в дурацкое положение. Мистер О’Мэлли, вы когда-нибудь пробовали свои силы в беллетристике? Или испытывали тягу к этому?

– Нет.

– А вы, мистер Бриггс?

– Нет.

Всего оказалось пять «нет».

Вулф откинулся на спинку кресла и посмотрел на адвокатов:

– Конечно, для подтверждения моей гипотезы нужно, чтобы Леонард Дайкс или один из его знакомых написал художественное произведение, достаточно большое, чтобы называться романом… Лучше, чтобы автором оказался Дайкс, поскольку убили именно его. Полиция, конечно, расспрашивала вас на этот счет, и вы в один голос твердили, что не слышали о литературной деятельности Дайкса, но я предпочитаю получать сведения из первых рук. Мистер Корриган, вы знали или, может, слышали от кого-либо о том, что Дайкс написал, писал или намеревался написать художественное произведение?

– Нет.

– Мистер Фелпс?

Вновь пять «нет».

– Теперь вы понимаете, – кивнул Вулф, – почему я, даже если мы проведем вместе с вами целую неделю, все равно буду вынужден обратиться к вашему персоналу? Здесь уж мистеру Гудвину и карты в руки. И я не стал бы на вашем месте отговаривать этих молодых женщин от встречи с мистером Гудвином. Если они ослушаются и вы их уволите, то они лишь с большей готовностью откликнутся на его предложения. Если же вы конкретно предупредите их о том, что они должны умалчивать о литературных увлечениях или амбициях Дайкса, о которых знают или слышали, то рано или поздно это дойдет до ушей мистера Гудвина, и я спрошу вас, почему вы пытались скрыть от меня эти факты. Если же кто-нибудь из женщин располагает подобными сведениями, быть может случайно услышав оброненную кем-то фразу, то мы об этом узнаем.

Никто из них и ухом не повел.

– Мы не школьники, Вулф, – со скучающей улыбкой начал Луис Кастин, – и давно уже отучились. Что касается меня, я готов предоставить вам любые сведения, которыми располагаю и которые могут иметь отношение к вашему делу. Хотя мне кажется, что я ничего такого не знаю. Но я пришел сюда, как и все остальные, чтобы вы сами в этом убедились.

– Тогда, мистер Кастин, ответьте на такой вопрос, – безмятежно произнес Вулф. – Как я понял, лишение мистера О’Мэлли практики подорвало репутацию вашей конторы, но лично вы от этого выиграли, став партнером и представителем конторы в суде вместо О’Мэлли. Правильно?

Глаза Кастина утратили сонное выражение. Они засверкали.

– Я категорически отрицаю, что это имеет отношение к вашему делу.

– Мы должны обсудить мое предположение. Вы, конечно, вправе не отвечать, но тогда зачем вы здесь?

– Ответьте ему, Луис. – О’Мэлли язвительно усмехнулся. – Скажите «да», и дело с концом.

Они уставились друг на друга. Сомневаюсь, чтобы любой из них когда-нибудь мерил столь ненавидящим взглядом обвинителя на судебном процессе.

– Да, – наконец сказал Кастин, глядя на Вулфа отнюдь не сонным взглядом.

– И естественно, ваша доля в прибылях конторы возросла?

– Да.

– Существенно?

– Да.

Вулф переместил взгляд налево:

– Мистер Корриган, вы ведь тоже выиграли? Вы сделались старшим партнером, и ваша доля тоже увеличилась?

Нижняя челюсть Корригана еще больше выдалась вперед.

– Я сделался старшим партнером конторы, которая оказалась на самом краю пропасти. Да, моя доля выросла, но доходы наши резко упали. Я бы больше выгадал, если бы ушел из конторы.

– Что же вам помешало? – съязвил О’Мэлли.

Судя по его тону, Корригана он ненавидел на четыре пятых меньше, чем Кастина.

– Обязательства перед партнерами, Кон. Мое имя было на дверной табличке рядом с их именами. Я не мог бросить их в беде. Я слишком предан нашему делу.

Внезапно О’Мэлли вскочил на ноги. Думаю, в судебном зале он проделывал это тысячу раз, чтобы высказать возражение или драматизировать предложение считать своего подзащитного невиновным, но остальные, похоже, испугались не меньше моего. А он вскинул вверх руку и звенящим голосом провозгласил:

– Предан! – Потом плюхнулся на стул, взял стакан, поднял его, изрек: – За преданность! – и выпил.

Четверо партнеров переглянулись. Я изменил свое мнение о неспособности О’Мэлли справиться с телефонной будкой.

– А вы, мистер Бриггс? – продолжил Вулф. – Вы ведь тоже продвинулись после ухода мистера О’Мэлли?

Бриггс усердно заморгал:

– Вы меня возмущаете. И вообще, я возражаю против вашей затеи. Я много о вас знаю, мистер Вулф, и считаю ваши методы неэтичными и достойными осуждения. Я был против того, чтобы обращаться к вам.

– Фредерику быть бы судьей, – мрачно сказал О’Мэлли. – Его следовало назначить судьей сразу по окончании юридического факультета. Идеальный получился бы судья. У него дерзкий склад ума, который упивается принятым решением, даже не попытавшись разобраться в сути дела.

Фелпс – ходячая энциклопедия – запротестовал:

– Хватит язвить, Кон! Не все же такие умные, как вы. Может, это даже и к лучшему.

– Вы совершенно правы, Эммет, – согласно кивнул О’Мэлли. – Беда в том, что вы всегда правы. И знаете, меня это никогда не возмущало… то, что вы вечно правы… сам не знаю почему. Но не потому, что вы единственный, кто не выгадал после моего падения; это меня ничуть не возмутило.

– Но я тем не менее выгадал. Я продвинулся на одну ступеньку, и моя доля тоже выросла. – Фелпс посмотрел на Вулфа. – Все мы что-то выиграли на несчастье нашего партнера, точнее, выиграем, если не обанкротимся из-за этой истории. Даже я. Строго говоря, я не адвокат, я ученый. Для адвоката самое интересное дело – то, которым он сейчас занимается. А для меня самое интересное – то, что рассматривалось венским судом в тысяча пятьсот шестьдесят восьмом году. Я упомянул это лишь для того, чтобы объяснить, почему ваше дело для меня невыносимо скучно. Если бы я сам убил Дайкса и обеих женщин, то, наверное, не скучал бы, да и то сомневаюсь. Так что не взыщите, слушать я, конечно, буду внимательно, но без всякого интереса. Надеюсь, вы меня простите.

«А вот это, – подумал я, – пригодится мне при дальнейшем общении со Сью Дондеро, секретаршей Фелпса». Из ее скудных реплик о боссе я не вынес впечатления, что он такой циник, а Сью не помешает узнать кое-что новое о его характере, если она, конечно, этого не знает. Вообще-то, девушки считают, что обязаны знать все о своих боссах.

Вулф выслушивал излияния ходячей энциклопедии, склонив голову.

– Значит, убийства утомляют вас, мистер Фелпс? – спросил он.

– Я этого не говорил. «Утомлять» – активный глагол. Я попросту безразличен к ним.

– Но ведь в данном случае под угрозой ваши средства к существованию.

– Да. Поэтому я здесь. Я пришел, и я согласен отвечать, но не рассчитывайте, что вам удастся расшевелить меня.

– Тогда я и пытаться не буду. – Вулф перевел взгляд на О’Мэлли. – Кстати, мистер О’Мэлли, а вы почему пришли?

– Преданность. – Я успел снова наполнить его стакан, и О’Мэлли поднял его. – За преданность!

– Кому? Вашим бывшим коллегам? У меня создалось впечатление, что вы к ним не слишком расположены.

– Это лишний раз подтверждает, – О’Мэлли поставил стакан, – что внешность обманчива. К моим-то закадычным друзьям – Джиму, и Эммету, и Луису, и Фреду? Да я за них хоть в огонь… Кстати, так и получилось. Это достаточно веская причина для моего прихода?

– Я бы предпочел менее дискуссионную.

– Тогда как вам понравится такая? Я был на редкость способным и честолюбивым человеком. Но мой талант и мои способности развивались в одном направлении: войти с портфелем в руке в зал судебного заседания, выступить перед судьей и присяжными и так воздействовать на их мысли и чувства, чтобы они вынесли оправдательный вердикт. За четыре года я не проиграл ни одного процесса, пока в один прекрасный день не столкнулся с почти неизбежно грядущим поражением; никаких сомнений в том не было. Под гнетом этого я совершил страшную ошибку: впервые в жизни пошел на подкуп присяжного. В итоге присяжные не пришли к единому мнению, суд через несколько недель вынес компромиссное решение, и я уже радовался, что вышел сухим из воды, как вдруг разразился скандал. Кто-то донес на меня в суд, присяжного взяли в оборот, он раскололся, и я влип по самые уши. За недостаточностью улик меня не осудили – голоса присяжных разделились поровну, но практики лишили.

– Кто написал донос?

– Тогда я не знал. Теперь у меня есть основания полагать, что это была жена подкупленного присяжного.

– Кто-нибудь из ваших коллег был посвящен в ваш замысел?

– Нет. Они бы не согласились на это. Они были возмущены до предела… возмущением праведников. «Праведники» – это те, которые не попались с поличным. Да, они не отвернулись от меня, помогли в беде, но я был обречен. И вот он я – человек необычайного таланта, который нельзя использовать. Туда, где сверкал бы мой талант, меня не допускают. Более того, я заклеймен. Теперь даже те, кому мои услуги пригодились бы в частном порядке, шарахаются от меня, как от чумного. Я разорен. Нет никакого смысла влачить столь жалкое существование, и если я продолжаю жить, то лишь из какого-то извращенного упрямства. Все средства к существованию я получаю от этой конторы – выплаты по делам, которые остались незавершенными после моего ухода, гонорары за разовые поручения. Так что я очень заинтересован, чтобы контора процветала. Предлагаю это вам в качестве причины моего появления у вас. Если не нравится, то у меня есть еще альтернативный вариант. Желаете выслушать?

– Если он не слишком фантастичен.

– Совсем не фантастичен. Я озлоблен против моих бывших коллег, так как они бросили меня на произвол судьбы. Считаю вполне возможным, что один из них прикончил Дайкса и обеих женщин, хотя повода не знаю, но вы от них не отвяжетесь, пока не найдете этот повод, и я хочу при этом присутствовать. Это лучше?

– Кое-что привлекательное здесь есть.

– Вот вам еще. Я сам убил Дайкса и женщин, хотя снова не знаю по какой причине, но считаю, что вы более опасны для меня, чем полиция, поэтому нельзя упускать вас из виду. – О’Мэлли взял в руку стакан. – Уже четыре… Пожалуй, хватит.

– Пока хватит, – согласился Вулф. – Хотя версии взаимоисключающие. По одной из них коллеги помогли вам в беде, по другой – бросили на произвол судьбы. А как на самом деле?

– Они бились как львы, чтобы выручить меня.

– Черт бы вас побрал, Кон! – вскипел Фелпс. – Ведь именно так и было! Мы бросили все дела! Просто из кожи вон лезли!

О’Мэлли и бровью не повел.

– Значит, принимаем этот вариант, – сказал он Вулфу. – Номер два. Свидетели нашлись, а это уже кое-что.

– В любом случае я предпочитаю этот вариант. – Вулф посмотрел на настенные часы. – Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что вам известно про Дайкса, джентльмены, но настало время обеда. Еще раз приношу свои извинения, что мы не готовы принять гостей.

Все встали. Корриган спросил:

– В котором часу нам вернуться?

Вулф поморщился. Перспектива работать, пока шел процесс пищеварения, его не прельщала.

– В девять? – предложил он. – Это удобно?

Да, заверили они.

Глава 12

Когда в час ночи Вулф посчитал, что пора ставить точку, и отпустил их, создалось впечатление, что мне придется всерьез взяться за девушек. Не могу сказать, чтобы адвокаты уклонялись от прямых ответов. Мы выудили из них добрых четыре тысячи фактов, по тысяче в час, но предложи мне кто-нибудь сдать их оптом за десять центов, я посчитал бы, что остался с барышом. Мы разбухли от информации, но не услышали ничего, имеющего хотя бы самое отдаленное отношение к Бэйрду Арчеру или упражнениям в жанре беллетристики. Вулф даже до того опустился, что спросил каждого из них, где и как они провели вечер второго февраля и день двадцать шестого февраля, хотя полиция, безусловно, неоднократно проверяла и перепроверяла их показания.

Про Леонарда Дайкса мы знали уже столько, что могли запросто написать его автобиографию – документальную или в виде романа. Начал он как конторский рассыльный, но благодаря усердию, прилежанию, преданности и известной смекалке дорос до управляющего делами конторы и доверенного делопроизводителя. Убежденный холостяк. Курил трубку, а однажды во время застолья в конторе совершенно упился после двух стаканов пунша, из чего следовало, что закладывать за галстук он не привык. Вне работы почти ничем не увлекался, хотя летом ходил на бейсбол, а зимой – на профессиональный хоккей. Никто из пятерых даже предположить не мог, кто и за что поднял руку на Дайкса.

По малейшему поводу между ними вспыхивала перебранка. Например, когда Вулф поинтересовался, как отнесся Дайкс к изгнанию О’Мэлли, Корриган ответил, что Дайкс вскоре после этого подал ему письмо с прошением об увольнении, и Вулф пожелал узнать, когда именно. Летом, ответил Корриган, кажется, в июле, точно он не помнит. Вулф спросил о содержании письма.

– Боюсь, точно не припомню, как оно было сформулировано, – начал Корриган, – но личная порядочность, утверждал он, заставила его написать это прошение. В письме говорилось, что до него дошли слухи о том, что в конторе его обвиняют в несчастье, случившемся с О’Мэлли, и, хотя слухи эти совершенно беспочвенны, мы, возможно, посчитаем, что это может повредить конторе. Кроме того, управляющим делами конторы его сделал О’Мэлли, а новое руководство, возможно, захочет внести изменения, а потому он просит дать ему расчет.

– И вы его уволили? – буркнул Вулф.

– Нет, конечно. Я вызвал его, сказал, что у нас нет к нему ни малейших претензий, а ему не следует обращать внимание на сплетни.

– Я хотел бы взглянуть на письмо. Оно у вас есть?

– Думаю, оно в архиве… – Корриган запнулся. – Нет, не там. Я переслал его Кону О’Мэлли. Оно у Кона.

– Я вернул его вам, – убежденно заявил О’Мэлли.

– Если вернули, то я этого не помню.

– Должно быть, вернул, – подтвердил Фелпс, – поскольку вы показали его мне… Нет, то было другое письмо. Письмо Дайкса показывали перед тем, как отправить его Кону.

– Совершенно верно, – сказал О’Мэлли. – И я возвратил… Минутку, кажется, я ошибся. Да, я вернул его Фреду, отдал прямо в руки. Я зашел в контору, Джима на месте не оказалось, и я отдал письмо Фреду.

Бриггс глупо заморгал.

– Это ни в коем случае не соответствует истине! – возмутился он. – Письмо мне показывал Эммет. – Он продолжал моргать, обводя глазами присутствующих. – Безответственное утверждение, но оно меня не удивляет. Мы хорошо знаем Кона. Он человек безответственный, и верить ему нельзя.

– Черт возьми, Фред, зачем ему лгать?! – вступился Фелпс. – Потом он вовсе не говорил, что показал вам письмо. Он сказал, что передал его вам в руки.

– Это ложь! Чистейшей воды вымысел!

– Мне кажется, – вмешался Вулф, – не стоит так горячиться. Я хотел бы посмотреть не только это письмо, но и другие документы, составленные Дайксом: письма, справки, отчеты или их копии. Я хочу познакомиться с его стилем. Особенно не увлекайтесь – с полдесятка бумаг вполне достаточно. Вы сделаете это?

Они дружно согласились.

Выпроводив гостей, я потянулся, зевнул и спросил:

– Обсуждать будем сразу или отложим до утра?

– А что здесь обсуждать, черт возьми?! – Вулф отпихнул кресло и поднялся на ноги. – Отправляйся спать. – С этими словами он двинулся к лифту.

На следующий день, в пятницу, мне либо дьявольски не повезло, либо дважды намеренно отказали, не знаю, где тут правда. Позвонив Сью Дондеро с предложением прошвырнуться куда-нибудь вдвоем, в ответ я услышал, что она уезжает на уик-энд и вернется лишь поздно вечером в воскресенье. Тогда я набрал номер Элинор Грубер, как лучшей из возможных замен, но узнал, что она уже занята. Потом я пробежал глазами весь список, стараясь быть объективным, и остановил свой выбор на Бланш Дьюк. Когда я до нее дозвонился, то, должен признать, особой радости в голосе не уловил, но, быть может, она всегда так сдержанна, сидя на коммутаторе. В пятницу она не могла, но дала согласие на семь вечера в субботу.

Сол, Фред и Орри регулярно докладывали о результатах по телефону, а в пятницу около шести часов вечера Сол явился сам. Если выдвинуть Сола Пензера в президенты Соединенных Штатов, я не стал бы за него голосовать только по одной причине: он никогда не сможет одеваться подобающим образом. Никогда не сумею понять, как он ухитряется шнырять по Нью-Йорку, проникать в любые места в выцветшей коричневой кепке и заношенном коричневом костюме и при этом не привлекать внимания своим сомнительным видом. Какое бы сложное задание ни поручал ему Вулф, Сол всегда идеально вписывался в отведенную роль и исполнял ее лучше кого бы то ни было, исключая меня. Поэтому я готов внести предложение избрать его президентом, а потом купить ему новый костюм и шляпу и посмотреть, что из этого выйдет.

Сол примостился на краешек одного из желтых кресел и спросил:

– Что-нибудь наклевывается?

– Нет, – ответил я. – Сам знаешь, обычно нельзя угадать, когда закончится то или иное расследование. На сей же раз дело верное. Как только потратим последний доллар клиента, мигом выходим из игры.

– Неужели настолько скверно? А мистер Вулф пытался пораскинуть умом?

– Ты хочешь спросить: работает он или лодырничает? Он бьет баклуши. До того докатился, что стал расспрашивать людей, где они были в три пятнадцать дня в понедельник двадцать шестого февраля. Хорошенькое занятие для гения…

Вулф вошел, поприветствовал Сола и уселся за стол. Сол доложил. Вулф, как всегда, пожелал знать все подробности и услышал их: имена судьи, старшины присяжных и прочих, существо дела, которое проигрывал О’Мэлли, включая имена тяжущихся, и так далее. Донос пришел в суд по почте, в напечатанном на машинке письме без подписи и содержал настолько подробную информацию, что после непродолжительной проверки было решено допросить старшину присяжных. Все попытки найти автора анонимки не увенчались успехом. Зато сам присяжный, не устоявший перед напором блюстителей закона, признался, что получил от О’Мэлли три тысячи долларов наличными, и более половины денег у него нашли. Защитником на суде как в деле присяжного, так и в деле О’Мэлли выступал Луис Кастин, и благодаря его блистательной защите голоса присяжных в обоих случаях разделились. Сол потратил целый день, пытаясь получить доступ в архив, чтобы взглянуть на злосчастную анонимку, но все впустую.

Подкупленный старшина присяжных по фамилии Андерсон служил продавцом в обувной лавке. Сол дважды побеседовал с ним и с его женой. Жена твердо стояла на своем: во-первых, она не писала никакого письма; во-вторых, не знала, что муж получил взятку; в-третьих, знай она, что мужу дали взятку, то ни за что не донесла бы на него; и, в-четвертых, она не умела печатать на машинке. Судя по всему, муж ей верил. Конечно, это ничего не доказывало, поскольку способности некоторых мужей доверять своим женам воистину безграничны, но, когда и Сол поручился за нее, мы с Вулфом отступились. Сол обладает поразительным нюхом и чует лжеца даже сквозь бетонную стену. Он предложил привести чету Андерсон, чтобы Вулф смог убедиться сам, но Вулф отказался. Солу поручили присоединиться к Фреду и Орри и заняться друзьями и знакомыми Дайкса вне конторы.

Субботним утром посыльный принес внушительных размеров конверт. Внутри было отпечатанное на фирменном бланке послание от Эммета Фелпса, шестифутового энциклопедиста, равнодушного к убийствам:

Уважаемый мистер Вулф!

Согласно Вашей просьбе, посылаю Вам некоторые материалы, подготовленные Леонардом Дайксом.

К сему прилагается его письмо от 19 июля 1950 г. с просьбой об увольнении, с которым Вы хотели ознакомиться. О’Мэлли оказался прав: он, по всей видимости, и впрямь вернул письмо мистеру Бриггсу, поскольку оно обнаружилось в наших архивах. Мистер О’Мэлли вчера заходил в контору, и я сказал ему, что письмо нашлось.

Будем признательны, если Вы возвратите нам материалы, ознакомившись с ними.

Искренне Ваш,

Эммет Фелпс

Письмо Дайкса занимало целую страничку текста, отпечатанного через один интервал, но в нем содержалось только то, о чем рассказал Корриган: что ходившие по конторе слухи о доносе на О’Мэлли, возможный ущерб для репутации конторы, а также вероятные перемены в связи с изменением руководства – все это побуждает его с глубочайшим почтением просить об увольнении. Правда, слов на все это Дайкс затратил раза в три больше, чем требовалось. Что касается остального – отчетов, справок и копий писем, – то, возможно, Вулф и ознакомился со стилем Дайкса, но толку ему от этого было как от прошлогоднего снега. Покончив с очередной бумагой, Вулф передавал ее мне, и я прилежно изучал ее от корки до корки, чтобы больше не давать ему повода для высказывания обидных колкостей, вроде той, которой я удостоился, когда так оплошал с именем Бэйрда Арчера. Дойдя до конца, я вернул ему всю кипу, обронив вскользь какое-то малозначащее замечание, и сел за свою машинку, чтобы отпечатать несколько писем, надиктованных Вулфом.

Я сосредоточенно лупил по клавишам, когда он вдруг спросил:

– А это что означает?

Я встал, подошел и посмотрел. В руке у него было письмо Дайкса об увольнении. Вулф протянул письмо мне:

– Вот эти обозначения в углу, сделанные карандашом. Что это такое?

Я увидел нацарапанные карандашом значки

Пс. 145–3

– Да, я тоже обратил внимание, – закивал я. – Понятия не имею. Почтовая секция номер сто сорок пять, отделение три?

– Нет, «с» – строчная, а не заглавная.

– Ну и что? Изобразить восторг по этому поводу?

– Нет. Возможно, какой-то пустяк, но все же чудно́, даже любопытно. Ты ничего не можешь предложить?

Я прикусил губу, чтобы придать себе задумчивый вид.

– С первого взгляда нет. А вы?

Он взял у меня письмо и нахмурился:

– Давай порассуждаем. «П» – заглавная, а «с» – строчная, следовательно это не инициалы. Мне известно лишь одно слово в нашем языке, которое обычно сокращают как «Пс». А цифры, следующие за «Пс», еще повышают вероятность, что я прав. Ты не догадался?

– Ну… «Пс» – может означать «постскриптум», а цифры…

– Нет. Возьми Библию.

Я подошел к стеллажам, достал Библию и вернулся к столу.

– Открой псалом сто сорок пять и прочитай третий стих.

Признаюсь, мне пришлось залезть в оглавление. Отыскав Псалтырь, я пролистал страницы до нужного места и заглянул в псалом 145.

– Черт бы меня побрал! – невольно вырвалось у меня.

– Читай! – заревел Вулф.

Я начал читать:

– «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения».

– Ага, – сказал Вулф, исторгнув вздох, казалось, из самого нутра.

– Верно, – признал я, – роман Бэйрда Арчера назывался «Не надейтесь…». Наконец-то вы застукали этого парня, хотя и по чистой случайности. Придется сделать официальную заявку на то, чтобы это совпадение занесли в книгу рекордов. Надо же, именно в той бумаге, которую вы так настойчиво просили, оказались таинственные значки, и вы их расшифровали. Если вы столь…

– Пф! – фыркнул Вулф. – Здесь нет никакого совпадения, и любой простак мог расшифровать эти обозначения.

– Значит, я сверхпростак.

– Нет. – Он был настолько доволен собой, что мог позволить себе быть великодушным. – Без тебя у нас ничего не вышло бы. Ты привел сюда этих женщин и напугал. Они так напугались, что кто-то из них счел необходимым признать существование связи между Бэйрдом Арчером и неким лицом в конторе.

– Что за «кто-то»? Кто-то из женщин?

– Думаю, нет. Я предпочел бы мужчину, к тому же именно мужчин я просил предоставить мне документы, составленные Дайксом. Ты напугал мужчину, а может, и мужчин. Я должен знать кого. Ты уже договорился на сегодняшний вечер?

– Да. С блондинкой, что сидит на коммутаторе. Только представьте – трехцветная гамма на одной голове.

– Очень хорошо. Выясни, кто мог сделать эту надпись на письме Дайкса столь характерным прямоугольным почерком. Дай бог, чтобы это не оказался сам Дайкс. – Вулф сдвинул брови и потряс головой. – Вношу поправку. Узнай только, чей почерк напоминают эти значки. Лучше их пока не показывать, как и само письмо.

– Конечно. Валяйте, усложняйте дальше, мне это раз плюнуть.

Впрочем, оказалось, что сложность задачи я преувеличивал, потому что скопировать почерк ничего не стоило. Днем, прежде чем приготовить наживку, я как следует попрактиковался, чтобы набить руку. Вечером же в 6:40, когда я выходил из дому на свидание, в нагрудном кармане моего недавно купленного светло-синего костюма покоилась одна из присланных нам бумаг – отпечатанный отчет Дайкса – с надписью, которую я сделал карандашом на одном из полей:

КО З-4620

Глава 13

В тот вечер Бланш Дьюк меня поразила. Проглотила перед обедом две порции своей излюбленной гремучей смеси – джин, вермут, гренадин и «Перно», – и баста! Завязала. Кроме того, пришла она в премиленьком, хотя и довольно простом, синем платье и почти без косметики. Да, самое главное, танцевала она куда лучше, чем Сью Дондеро. В целом если сенсацию в «Боболинке» она не произвела, то и краснеть мне за нее не пришлось, ну а оркестр «Боболинка» благодаря Бланш был даже лучше, чем того заслуживал. К десяти часам я уже согласился бы уплатить по счету пополам с нашим клиентом, но сдержал порыв, поскольку все-таки выполнял служебное задание.

Когда мы возвратились к своему столику после того, как я отплясал самую лихую и затейливую самбу в своей жизни, а Бланш не отставала ни на шаг, словно мы проделывали это сотни раз, я предложил ей промочить горло, учитывая, что обед остался в далеком прошлом, но она отказалась.

– Послушай, – начал я, – так дело не пойдет. Я тут блаженствую с тобой, хотя мне положено работать. Я собирался подпоить тебя как следует, чтобы развязать язык, а ты пьешь только воду. А как заставить тебя проболтаться, если ты отказываешься от спиртного?

– Я люблю танцевать, – заявила Бланш.

– Неудивительно, судя по тому, как ловко это у тебя выходит. Я, правда, тоже парень не промах, но я озабочен. Хватит мне уже получать удовольствие – пора хоть что-нибудь из тебя вытянуть.

Бланш покачала головой:

– Я не пью, когда танцую, потому что люблю танцевать. Попробуй лучше завтра днем, когда я буду мыть голову. Ненавижу эти дурацкие волосы. А почему ты думаешь, что мне известно что-то, представляющее для тебя интерес?

Наш официант выжидательно завис над столиком, и я вознаградил его, заказав какую-то мелочь.

– А как же иначе? – обратился я к Бланш. – Коль скоро ты считаешь, что Дайкса убил О’Мэлли, у тебя должны быть какие-то основания…

– Я вовсе так не считаю.

– В среду вечером ты говорила иначе.

– Чтобы разозлить Элинор Грубер, – отмахнулась она. – Элинор без ума от О’Мэлли. Что же касается меня, то я вовсе так не считаю. Думаю, Лен Дайкс покончил с собой.

– Вот как? А это кого должно разозлить?

– Никого. Сью разве что, но она мне симпатична, поэтому я лучше об этом умолчу.

– Сью Дондеро? А почему?

– Как тебе сказать… – Бланш нахмурилась. – Ты ведь не знал Лена Дайкса?

– Нет.

– Странный он был малый. В целом вроде неплохой, но с причудами. Перед женщинами робел, но фотографию одной из них всегда таскал в бумажнике. Как думаешь, чью? Своей сестры, чтоб не сойти мне с этого места! А однажды я увидела, как он…

Внезапно она запнулась. Оркестр заиграл конгу. Плечи Бланш ритмично задергались. Мне ничего не оставалось делать. Я поднялся, предложил ей руку, Бланш выскочила из-за стола, и мы поспешили на танцпол. Четверть часа спустя мы вернулись к столику, сели и обменялись восхищенными взглядами.

– Давай покончим с допросом, – предложил я, – и тогда уже напрыгаемся до упаду. Ты сказала, что однажды увидела, как Дайкс… что делал?

Бланш на мгновение опешила, потом спохватилась:

– Ах да. А что, мы непременно должны обсуждать Дайкса?

– Я должен.

– Ну ладно. Я увидела, как он смотрит на Сью. Черт возьми, вот это был взгляд! Я отпустила какую-то шуточку на его счет, чего делать не следовало, потому что Дайкс решил тогда, что может излить мне душу. Оказалось, что он впервые…

– Когда это было?

– Год назад, может, больше. Оказалось, что он впервые влюбился – в его-то возрасте! Он настолько потерял голову, что дело шло к язве желудка. Он тщательно скрывал свое чувство от всех, не считая меня конечно. Я была посвящена во все подробности. Сколько раз он пытался пригласить ее куда-нибудь, но она отказывалась. Он спрашивал меня, что делать, и я, желая хоть что-нибудь придумать, сказала, что Сью – очень романтическая натура и ему нужно каким-то образом прославиться: выдвинуть свою кандидатуру в сенат, выступить за «Янкиз» или написать книгу. Вот он и написал книгу, но издатели ее отклонили, и он покончил с собой.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

– Он сам сказал тебе, что написал книгу?

– Нет, он и не упоминал об этом. Как раз тогда он перестал делиться со мной, да я и избегала говорить о Сью, чтобы не бередить рану. Но поскольку я сама предложила ему написать книгу, а потом разгорелся весь сыр-бор о романе, отвергнутом издательством, нетрудно было смекнуть, в чем дело.

Я мог возразить, что самоубийство Дайкса в декабре никак не проливало свет на убийства Джоан Уэллман и Рейчел Абрамс в феврале, но хотел успеть перейти к главному, прежде чем оркестр спутает мои карты. Чуть пригубив вино, я лучезарно улыбнулся:

– Может, ты и права насчет самоубийства, но не наводишь ли ты тень на плетень? Может, он в тебя влюбился, а не в Сью?

– В меня? – фыркнула Бланш. – Если это комплимент, то мог бы придумать и получше.

– Это не комплимент. – Я извлек из внутреннего кармана пиджака сложенный листок бумаги. – Это отчет конторских расходов, подготовленный Дайксом и датированный маем прошлого года. – Я развернул его. – Я собирался спросить тебя, как случилось, что Дайкс записал на нем номер твоего телефона, но теперь тебе ничего не стоит ответить, что как раз тогда он названивал тебе и советовался про Сью, так что спрашивать нет никакого смысла.

Я принялся складывать бумажку.

– Номер моего телефона? – изумилась Бланш.

– Угу. Колумбус три, четыре-шесть-два-ноль.

– Дай посмотреть.

Я протянул ей листок, и она уставилась на надпись, потом отвела руку подальше вправо, где было больше света, и присмотрелась.

– Лен не писал этого, – заявила она.

– Почему?

– Это не его почерк.

– А чей? Твой?

– Нет. Это почерк Корригана. У него все буквы такие квадратные. – Она нахмурилась. – А что это значит? С какой стати Корригану понадобилось записать мой номер на старом отчете?

– Ладно, забудь. – Перегнувшись через столик, я забрал у нее бумажку. – Я просто подумал, вдруг это почерк Дайкса, и решил спросить на всякий случай. Возможно, Корриган хотел позвонить тебе зачем-то после работы.

Послышалась барабанная дробь, и оркестр грянул лихой фокстрот. Я сунул отчет в карман и поднялся:

– Ну хватит. Давай проверим, справимся ли мы с этим ритмом.

Мы справились.

Когда около двух я вернулся домой, Вулф уже давно спал у себя наверху. Я задвинул засовы на передней и задней двери, пару раз крутанул замок сейфа и выпил стакан молока, прежде чем подняться в спальню. Человек никогда не бывает полностью удовлетворен. Натягивая на голову одеяло, я размышлял о капризах судьбы. Почему Сью не могла танцевать так, как Бланш? Вот бы придумать, как можно взять красоту одной и таланты другой и соединить…

С тех пор как Марко Вукчич, самый большой друг Вулфа и владелец ресторана «Рустерман», уговорил Вулфа установить внизу, на цокольном этаже, бильярдный стол, воскресный распорядок дня в нашем доме изменился. По утрам Вулф теперь возился на кухне, изобретая вместе с Фрицем очередное сногсшибательное блюдо. В половине второго приходил Марко и помогал его дегустировать, после чего они на пять часов уединялись в бильярдной погонять шары. Я редко составлял им компанию, даже не будучи занят, так как Вулф бесился, стоило мне положить несколько шаров подряд.

Впрочем, в это воскресенье я рассчитывал поломать установившийся распорядок, и не успел Вулф, позавтракав у себя в комнате, спуститься и войти на кухню, как я выпалил:

– Запись на письме сделана почерком Джеймса А. Корригана, старшего партнера.

Вулф, набычившись, уставился на меня, потом перевел взгляд на Фрица.

– Я решил отказаться от гусиного жира, – прорычал он.

Я повысил голос:

– Запись на письме сде…

– Я слышал! Отнеси письмо мистеру Кремеру и все ему расскажи.

Когда он переходил на такой тон, срываться на визг смысла не имело, поэтому я сдержался.

– Вы приучили меня запоминать дословно любую беседу, в том числе и с вами, – отчеканил я. – Вчера вы заявили, что хотите знать, кого мы напугали и чей почерк напоминают эти значки. Я потратил целый вечер и уйму денег Уэллмана, чтобы это выяснить. Да я лучше проглочу это письмо, чем отдам Кремеру! Что с того, что сегодня воскресенье? Если они и впрямь напуганы, они придут. Могу я позвонить им?

Вулф поджал губы:

– Что еще ты выяснил?

– Больше ничего. Это все, о чем вы просили.

– Ладно. Вполне приемлемо. Нам с Фрицем нужно приготовить курицу по-гвинейски, а времени в обрез. Подумай сам, что случится, если ты приведешь сюда мистера Корригана или даже всех этих адвокатов? Я покажу ему карандашные значки, а он станет отрицать, что когда-либо их видел. Я спрошу, кто еще имел доступ к письму, и услышу в ответ: любой из них. На все это уйдет минут пять. А что потом?

– Чушь! Раз уж вам так неохота работать в воскресенье и подмывает непременно помахать киями, давайте подождем до завтра. Но на кой черт отдавать письмо Кремеру?

– Потому что в одном отношении он не уступает мне и даже превосходит. Адвокатам станет ясно, как давно уже ясно мне, что я был прав, предположив, что кто-то из их конторы связан с убийствами трех человек. Этот кто-то уже испугался, а полицейский инспектор способен испугать его еще больше и заставить раскрыться. Отнеси письмо мистеру Кремеру и не приставай ко мне. Бильярд для меня не развлечение, сам знаешь: это тренировка.

Он решительно шагнул к холодильнику.

Я уже собрался было пару часов полистать воскресные газеты, но потом решил, что такая ребяческая выходка, предпринятая в отместку Вулфу, ничего не даст. К тому же мне было не ясно, куда он гнет. Может быть, он и в самом деле хотел понаслаждаться на кухне, предаться чревоугодничеству и поиграть на бильярде, вместо того чтобы впрячь мозг в работу, а может, он что-то задумал. Он нередко замышлял какую-нибудь хитрость, не посвящая меня в свой план, а потому я мог допустить, что и на сей раз он неспроста решил передать злополучное письмо Кремеру, а не пускать в ход самому. Преодолевая пешком пятнадцать кварталов до Двадцатой улицы под студеным мартовским ветром, грозившим отморозить мне правую щеку, я невольно подумал, что от этой погоды можно ждать и более подлой выходки, например дождя или снега.

Кремера на месте не оказалось, зато был Пэрли Стеббинс. Он усадил меня на стул в торце своего стола и выслушал мой рассказ. Я выложил все без утайки, умолчав только о том, каким путем мы выяснили, что это был почерк Корригана, поскольку не видел смысла втягивать Бланш в эту историю. Я просто сказал, что у нас есть основания полагать, что почерк очень похож на почерк Корригана. Пэрли знал, что роман Бэйрда Арчера назывался «Не надейтесь…». Он пошарил вокруг, пытаясь найти Библию, чтобы проверить третий стих сто сорок пятого псалма, но безуспешно. Настроен Пэрли был скептически, хотя и по другому поводу.

– Значит, говоришь, Вулф увидел письмо вчера? – уточнил он.

– Совершенно верно.

– И ничего не предпринял?

– Совершенно верно.

– И он не спрашивал об этом ни Корригана, ни остальных?

– Опять угадал.

– Тогда в чем же дело?

– Понятия не имею. Мы выполняем свой гражданский долг.

Пэрли скептически фыркнул:

– Чтобы Вулф подбросил такой лакомый кусок, сам его не отведав? Еще чего!

– Если не нравится, – с достоинством парировал я, – я заберу письмо назад, а там посмотрим, может, удастся раздобыть что-нибудь для тебя похлеще. Тебя устроит подписанное собственноручно признание убийцы с указанием дат и мест преступления?

– Меня устроит заявление за твоей подписью с указанием, как вы раздобыли письмо.

– Сочту за честь, если у тебя найдется приличная пишущая машинка.

Принесли же мне то, что я и ожидал: видавший виды «ундервуд» примерно моего возраста. Я потребовал новую ленту, которую они в конце концов откопали.

Вернувшись домой, я привел в порядок кое-какие дела и устроился поудобнее полистать воскресные газеты. Время от времени в кабинет вваливался Вулф и утаскивал на кухню очередную порцию газет. Около полудня он вошел, уселся в свое кресло и затребовал у меня полный отчет о встрече с мисс Дьюк. Видимо, дальнейшая судьба курицы по-гвинейски уже не вызывала у него беспокойства. Я повиновался, втайне рассчитывая, что меня посвятят в стратегию операции, если таковая разработана, но удостоился лишь сухого кивка.

На этом воскресная программа была исчерпана, если не считать того, что после ланча я был приглашен сыграть на бильярде и набрал двадцать девять очков, а после обеда мне было велено передать Солу, Фреду и Орри, чтобы они собрались к одиннадцати утра.

Когда Вулф спустился из оранжереи, вся троица уже дожидалась его в кабинете: Сол Пензер, маленького роста, но жилистый, в заношенном коричневом костюме; Фред Даркин, круглолицый и румяный, с наметившейся лысиной, занявший красное кожаное кресло по праву старшего по возрасту; и Орри Кэтер, коротко подстриженный, с квадратным подбородком и выглядевший достаточно молодо, чтобы еще играть в регби. Сначала Вулф заслушал Фреда, потом Орри, а Сола оставил напоследок.

Присовокупив то, о чем они поведали, к тому, что мы уже знали из полицейских архивов, от девушек и руководства конторы, а также с учетом результатов субботнего общения с Бланш можно было заключить, что про Леонарда Дайкса нам известно почти все. Рассказывая вам о нем, я мог бы исписать добрых пятьдесят страниц, и вы бы знали тогда не меньше нашего, но какой от этого толк? Если кто-то из тех, кто его знал, и имел представление о том, кто убил Дайкса и почему, то он предпочитал об этом умалчивать. Сол, Фред и Орри были прекрасными сыщиками, но и им не удалось ничего добиться, хотя расспросили они всех, кого можно было, кроме живущей в Калифорнии сестры Дайкса. Вулф продержал их до самого ланча и лишь тогда отпустил. Сол, который, как и я, терпеть не может приходить с пустыми руками, предложил поработать еще день-другой на свой страх и риск, но Вулф не согласился.

После их ухода Вулф сидел и смотрел перед собой целых три минуты, прежде чем отодвинул кресло и встал, хотя Фриц уже приглашал на ланч. Испустив тяжелый вздох, Вулф рыкнул, чтобы я следовал за ним.

Только мы вернулись в кабинет после ланча, за которым никто не проронил ни слова, как в дверь позвонили, и я пошел открывать. Те случаи, когда я испытывал радость при виде стоявшего на крыльце полицейского, можно пересчитать по пальцам, но это был как раз такой случай. Появись здесь даже скромный патрульный, это все равно означало бы, что что-то случилось или случится, но на крыльце стоял инспектор Кремер собственной персоной. Я открыл, пригласил его войти, повесил пальто и шляпу инспектора и проводил в кабинет, даже не удосужившись известить Вулфа о приходе Кремера.

Он, буркнув, поздоровался с Вулфом, и Вулф пробурчал в ответ что-то невнятное. Кремер сел, вынул из кармана жилета сигару, осмотрел ее, зажал между зубами, переложил из стороны в сторону, после чего вынул изо рта.

– Я раздумываю, с чего начать, – пробормотал он.

– Могу я помочь? – вежливо поинтересовался Вулф.

– Да. Но я обойдусь. Во-первых, сразу предупреждаю: кричать и топать ногами я не стану. Это не поможет, поскольку я сомневаюсь в том, что могу к чему-нибудь прицепиться. Наша договоренность все еще в силе?

– Конечно. А в чем дело?

– Тогда просветите меня кое в чем. Когда вы решили обманным путем натравить нас на Корригана, почему вы выбрали именно его?

Вулф помотал головой:

– Вам придется начать снова, мистер Кремер. На первой попытке вы промахнулись. Никакого обмана…

Кремер грубо прервал его, для верности присовокупив крепкое словцо.

– Я сказал, что кричать не стану, – продолжил он, – и не собираюсь, но судите сами. Вы заполучили письмо с карандашными значками – первая серьезная улика в этом деле, которая связывает кого-то из адвокатской конторы с Бэйрдом Арчером, а следовательно, с убийцей. Находка воистину бесценная. Использовать ее вы могли по-разному, но предпочли переслать письмо мне. Сегодня утром я направил туда лейтенанта Роуклиффа. Корриган признал: почерк напоминает его собственный, но категорически отрицал, что сделал эту пометку, видел ее или знает, что она означает. Остальные тоже все отрицали. – Кремер наклонил голову набок. – Не сосчитать, сколько раз я сидел здесь и, развесив уши, выслушивал ваши гипотезы, основанные на куда более скудных предпосылках, чем моя. Не знаю, как вы заполучили образец почерка Корригана, но это, конечно, несложно. Я также не знаю, кто из вас двоих с Гудвином нацарапал эти значки на письме, да мне и плевать. Главное, что один из вас. Я хочу лишь знать: для чего? Вы слишком умны и ленивы, чтобы проделывать такие фокусы только из любви к искусству. Потому-то я и не кипячусь, и не брызгаю слюной. Вы, безусловно, на что-то рассчитывали. На что именно? – Он снова вставил в рот сигару и стиснул ее зубами.

Вулф внимательно посмотрел на него.

– Проклятье! – с сожалением сказал он. – Боюсь, так мы ничего не добьемся.

– Почему, черт побери?! По-моему, я рассуждаю вполне здраво.

– Согласен. Но мы не можем найти общего языка. Вы согласны меня слушать, только если я признаю, что мистер Гудвин или я сделали эту пометку на письме, подделав почерк Корригана. И не станете слушать, если я отвергну вашу гипотезу и предложу взамен свою, которая сводится к тому, что пометка и впрямь сделана с обманной целью, но не нами. Или выслушаете?

– Попробуйте.

– Очень хорошо. Некто захотел подкинуть мне улику, которая поддержала бы мою линию расследования, но такую улику и таким образом, чтобы мы не продвинулись к цели ни на шаг. Подстава Корригана могла быть преднамеренной, но могла быть и случайной. Кого-то пришлось бы подставить в любом случае, а Корригана могли выбрать, поскольку он практически неуязвим. Я не хотел оказаться в дурацком положении, поэтому предпочел, чтобы действовали другие. Мне снова пришлось бы столкнуться с ворохом отрицаний. А так точно тех же результатов добился лейтенант Роуклифф, я же остался в стороне. Они не знают, и главное, он не знает моих намерений. Я, со своей стороны, не знаю ни кто он такой, ни его планов, ни мотивов, которые побудили его бросить мне перчатку, но хотел бы знать. Если он пойдет на это еще раз, вполне вероятно, я все это узнаю. – Вулф повернул ладонь тыльной стороной кверху. – У меня все.

– Я вам не верю.

– Иного я и не ожидал.

– Хорошо. Я вас внимательно выслушал, теперь послушайте меня. Вы сами сделали эту надпись и преподнесли мне. Для чего?

– Мне очень жаль, мистер Кремер, но помочь вам я бессилен. Если, конечно, вы не готовы предположить, что я выжил из ума, но в таком случае зачем тратить на меня время?

– Я и не собираюсь. – Кремер встал, и его решимость не выходить из себя внезапно улетучилась как дым; он швырнул незажженную сигару в мою корзинку для бумаг, промахнулся на добрый ярд и в отместку лягнул меня по щиколотке. – Мерзкий, лживый пивной бурдюк! – прошипел он, повернулся и затопал вон.

Решив, что такое поведение не заслуживает учтивого прощания, я не двинулся с места. С другой стороны, мне пришло в голову, что Кремер тоже не лыком шит и может попытаться нас одурачить, поэтому, как только входная дверь хлопнула, я направился в прихожую и, посмотрев через одностороннее стекло, сделанное в двери, увидел, как Кремер подходит к машине, дверь которой уже услужливо распахнута перед ним.

Когда я вернулся в кабинет, Вулф сидел, откинувшись на спинку кресла, прикрыв глаза и наморщив лоб. Я устроился за своим столом. Я только надеялся, что он не ощущал такой беспомощности и бесполезности, как я, но, всмотревшись в выражение его лица, я чуть-чуть приободрился. Я взглянул на свои часы: 14:52. Когда я взглянул еще раз, они показывали 15:06. Мне захотелось зевнуть, но я решил, что не имею на это права, и подавил зевок.

– Где мистер Уэллман? – Рык Ниро Вулфа вывел меня из оцепенения.

– В Пеории. Он уехал еще в пятницу.

Вулф раскрыл глаза и выпрямился:

– Сколько времени самолет летит до Лос-Анджелеса?

– Часов десять-одиннадцать. Некоторые больше.

– Когда ближайший рейс?

– Не знаю.

– Выясни. Подожди. Когда-нибудь на твоей памяти нас припирали к стенке, как сейчас?

– Нет.

– Я согласен. Его отчаянный гамбит с этой пометкой на письме – к чему это? Проклятье! Ничего, кроме сплошных отрицаний. У тебя есть имя и адрес сестры Дайкса в Калифорнии?

– Да, сэр.

– Позвони мистеру Уэллману и скажи, что я предлагаю послать тебя встретиться с ней. Скажи, что, если он не согласится, мы умываем руки. Если он готов оплатить эти расходы, забронируй место на следующем рейсе и укладывай вещи. К тому времени я подготовлю инструкции. В нашем сейфе много наличных денег?

– Да.

– Возьми столько, чтобы хватило. Ты готов на то, чтобы пересечь континент на самолете?

– Согласен рискнуть.

Он содрогнулся. Для него и поездка в такси – безумная авантюра.

Глава 14

На Западном побережье я не был уже несколько лет. Почти всю ночь я проспал, но, когда стюардесса принесла утром кофе, проснулся и принялся разглядывать в иллюминатор землю. Пустыня, между прочим, смотрится куда аккуратней, нежели земля, поросшая растительностью, и проблемы сорняков там нет, но сверху мне виделись такие пространства, где здоровенные сорняки в полном цвету были бы только на пользу.

Часы показывали 11:10, когда самолет замер на бетонной полосе в аэропорту Лос-Анджелеса, поэтому я, перед тем как выйти на трап и спуститься, перевел стрелки на десять минут девятого. Было тепло, стоял легкий туман, но солнце было плотно укрыто облаками. К тому времени, когда я получил свой чемодан и нашел такси, лицо и шея стали мокрыми, и пришлось вытереть их платком. Правда, в машине меня обдуло ветром, но, боясь подхватить воспаление легких в чужом городе, я закрыл окно. Люди смотрелись так же, как в Нью-Йорке, а вот архитектура строений и пальмы казались какими-то картинными. Не успели мы добраться до отеля, как пошел дождь.

Я съел обычный завтрак, а потом поднялся в номер и принял обычный душ. Номер – я остановился в «Ривьере» – был чересчур многоцветным, но мне это не мешало. Правда, в нем попахивало плесенью, однако из-за дождя открыть окно я не решился. Когда я побрился, оделся и разобрал чемодан, было уже больше одиннадцати, а потому я позвонил в справочную и спросил номер телефона Кларенса О. Поттера, проживающего в Глендейле на Уайткрест-авеню, 2819.

Я набрал номер, и после трех гудков женский голос произнес:

– Алло!

– Будьте любезны попросить к телефону миссис Кларенс Поттер, – вежливо, но не чересчур сладко попросил я.

– Я слушаю. – Голос был высокий, но без пронзительных нот.

– Миссис Поттер, это говорит Томпсон, Джордж Томпсон. Я приехал из Нью-Йорка, вы меня не знаете. Я здесь по делам, и мне хотелось бы побеседовать с вами по одному важному поводу. Я готов встретиться в любое удобное для вас время, но чем раньше, тем лучше. Говорю я из отеля «Ривьера» и мог бы подъехать прямо сейчас, если вас это устраивает.

– Как вы сказали? Томпсон?

– Совершенно верно. Джордж Томпсон.

– Но зачем я вам? В чем, собственно, дело?

– Вопрос весьма личного характера. Я ничем не торгую, не беспокойтесь. Мне нужно разузнать у вас кое-что о вашем покойном брате Леонарде Дайксе, и наш разговор никаких неприятностей вам не доставит, а быть может, и пойдет на пользу. Я был бы крайне вам благодарен, если бы сумел повидать вас сегодня.

– Что вы хотите знать про моего брата?

– Это не совсем телефонный разговор, миссис Поттер. Позвольте мне заехать и побеседовать с вами.

– Что ж, приезжайте. Я буду дома до трех.

– Спасибо. Я уже выезжаю.

Схватив шляпу и плащ, я вышел из номера. Но внизу в вестибюле меня задержали. Я уже бежал к выходу, как кто-то позвал: «Мистер Томпсон!» – а поскольку я был целиком сосредоточен на моем задании, то чуть было не испортил дела. Но вовремя спохватился и, когда повернулся, увидел, что портье протягивает посыльному желтый конверт.

– Вам телеграмма, мистер Томпсон.

Я вернулся, взял конверт и вскрыл его. Телеграмма гласила: «Черт побери, сообщи, благополучно ли прибыл?!» Я вышел, сел в такси, сказал шоферу, что мы едем в Глендейл, но сначала должны остановиться возле какой-нибудь аптеки. Когда он подъехал к аптеке, я вошел в телефонную будку и продиктовал телеграмму: «Добрался благополучно. Еду на встречу с интересующим нас объектом».

Пока мы целых полчаса добирались до Глендейла, осадков выпало не меньше чем на три четверти дюйма. Уайткрест-авеню, по-видимому, только что продолжили, ибо она еще не была заасфальтирована, а дом под номером 2819 стоял почти в самом конце улицы, и над ним уже совсем на краю обрыва возвышалось какое-то, наверное, недавно высаженное дерево, все в маленьких листочках и крохотных цветочках.

Перед домом росли две покосившиеся пальмы и еще одно дерево. Таксист остановился прямо на обочине дороги – с правой стороны колеса омывал поток воды глубиной дюйма четыре – и объявил:

– Приехали.

– Да, – согласился я, – только я не тюлень. Может, подъедете к дому?

Он что-то пробурчал, подал назад, въехал в развороченную землю, которой предстояло превратиться в подъезд к дому, и остановился шагах в двадцати от входной двери большой розовой коробки с коричневой отделкой. Я заранее предупредил его, что ждать меня не нужно, а потому расплатился, вылез и нырнул к двери, которая была защищена от стихии козырьком размером в крышку ломберного столика. Когда я нажал кнопку звонка, чуть ниже уровня моих глаз появилась щель размером три дюйма на шесть, и оттуда донесся голос:

– Мистер Джордж Томпсон?

– Я самый. Миссис Поттер?

– Да. Извините, мистер Томпсон, но я позвонила мужу и передала ему наш разговор, и он сказал, чтобы я никого постороннего в дом не впускала. Знаете, здесь еще так необжито… Поэтому если вы просто скажете мне, что вас интересует…

Косые струи дождя, посмеиваясь над навесом с ломберный столик, заливали меня в тех местах, которые не были прикрыты плащом, а под плащом было не менее мокро, чем снаружи, ибо я обливался потом. Положение было не то чтобы отчаянным, но явно требовало внимания.

– Вы видите меня сквозь отверстие? – спросил я.

– Да. Для этого оно и приспособлено.

– Как я выгляжу?

– Мокрым, – хихикнула она.

– По-вашему, я похож на преступника?

– По-моему, нет.

По правде говоря, меня это порадовало. Я пролетел три тысячи миль, чтобы взять на пушку эту самую миссис Поттер, и, прими она меня с распростертыми объятиями, мне пришлось бы терзаться угрызениями совести. Теперь же, стоя под проливным дождем по приказу ее мужа, я не испытывал ни малейшего стыда.

– Послушайте, – сказал я, – вот что я вам предложу. Я литературный агент из Нью-Йорка, и на разговор нам потребуется минут двадцать, а то и больше. Позвоните какой-нибудь приятельнице, лучше, если она живет поблизости, и скажите ей, чтобы она не вешала трубку, подойдите сюда и отворите дверь. Вернитесь бегом к телефону и попросите приятельницу не вешать трубку и дальше. Я войду и сяду на другом конце комнаты. Если я сделаю хотя бы шаг, с вами будет ваша приятельница. Годится?

– Видите ли, мы переехали сюда только месяц назад, и моя приятельница живет за много миль отсюда.

– Ладно. У вас есть табуретка?

– Табуретка? Конечно.

– Принесите ее сюда, садитесь, и мы поговорим через щель.

Опять послышалось нечто вроде хихиканья. Потом щелкнул замок, и дверь распахнулась.

– Глупости! – с вызовом заявила она. – Входите.

Я пересек порог и очутился в небольшой прихожей. Миссис Поттер стояла, держась за дверь, и старалась казаться храброй. Я снял плащ. Она закрыла дверь, вынула из стенного шкафа вешалку, расправила на ней плащ, с которого стекала вода, и повесила его на угол дверцы стенного шкафа. Туда же я повесил и шляпу.

– Сюда, – кивнула она направо, и я, повернув за угол, очутился в большой комнате, одна сторона которой почти целиком состояла из закрытых стеклянных дверей.

У противоположной стены располагался искусственный камин, в котором полыхали искусственные дрова. Красный, белый и желтый ковры сочетались по цвету с подушками на плетеной мебели, а верх столика, заваленного книгами и журналами, был из стекла.

Она предложила мне сесть, что я немедленно сделал. А сама встала от меня на таком расстоянии, что мне потребовалось бы добрых три прыжка, чтобы схватить ее, но, честно говоря, вряд ли я стал бы это делать. Она была на три дюйма ниже, на несколько лет старше и по меньшей мере на десять фунтов полнее того идеала, который стоил бы таких усилий, однако темные горящие глаза на круглом личике, безусловно, делали ее привлекательной.

– Если вы промокли, – сказала она, – придвиньтесь поближе к огню.

– Спасибо, все в порядке. Наверное, эта комната при свете солнца смотрится чудесно.

– Да, нам тоже очень нравится. – Она села на кончик стула, подобрав под себя ноги и не забывая сохранять дистанцию. – Знаете, почему я вас впустила? Из-за ваших ушей. Я определяю людей по ушам. Вы знали Лена?

– Нет, я никогда не видел его. – Я скрестил ноги и откинулся на спинку кресла в доказательство того, что вовсе не собираюсь на нее нападать. – Весьма признателен моим ушам за то, что они укрыли меня от дождя. По-моему, я уже сказал вам, что я литературный агент, верно?

– Да.

– А пришел я к вам потому, что вы, насколько я понимаю, единственная наследница вашего брата. Он оставил все вам, не так ли?

– Да. – Она села чуть поглубже. – Благодаря ему мы и купили этот дом. Дом полностью оплачен, причем наличными, без всяких там закладных.

– Прекрасно. А будет еще лучше, когда дождь перестанет и выглянет солнышко. Дело в том, миссис Поттер, что, согласно завещанию вашего брата, вы единственная его наследница. Значит, все его имущество теперь принадлежит вам. Меня же интересует кое-что из того, чем, по-моему, он владел. Нет, не пугайтесь, это не имеет никакого отношения к тому, чем вы уже воспользовались. Вполне возможно, что вы об этом и понятия не имеете. Когда вы видели брата в последний раз?

– Шесть лет назад. Я ни разу не встречалась с ним после сорок пятого года, когда вышла замуж и переехала в Калифорнию. – Она чуть покраснела. – Когда он умер, я не ездила на похороны, так как нам это было не по карману. Разумеется, если бы я знала, что он оставил мне все деньги и акции, то, конечно, поехала бы, но об этом мне стало известно только потом.

– Вы переписывались? Получали от него письма?

– Мы обязательно писали друг другу раз в месяц, – кивнула она, – а иногда и чаще.

– Упоминал ли он о том, что написал книгу, роман? Или что пишет?

– Нет. – Она вдруг нахмурилась. – Подождите минутку, может, и упоминал. – Она была в нерешительности. – Знаете, Лен всегда считал, что сумеет сделать что-то значительное, но, кроме меня, по-моему, никому об этом не говорил. После смерти наших родителей у него осталась только я, к тому же я была моложе его. Он был против моего брака и некоторое время не писал и не отвечал на мои письма, но потом опять начал писать, и письма у него были длинные, в несколько страниц. Неужели он написал книгу?

– У вас сохранились его письма?

– Да, сохранились.

– Они здесь?

– Да. Но сначала, по-моему, вы должны объяснить мне, что вам нужно.

– Согласен. – Сложив руки, я посмотрел на нее, на ее круглое, полное серьезного внимания личико.

Дождь больше меня не поливал, и я стал мучиться сомнениями, ведь наступил ответственный момент, когда мне предстояло решить, обмануть ее или сказать правду. Вулф предоставил это на мое усмотрение: «Поговоришь с ней и сделаешь вывод». Я еще раз взглянул ей в лицо, в ее вдруг погасшие глаза и решился. Если я ошибся, придется мне не лететь обратно в Нью-Йорк самолетом, а перенести себя туда пинком в зад.

– Выслушайте меня, миссис Поттер. Будете слушать внимательно?

– Конечно.

– Отлично. Так вот, я собирался вам сказать. Не что говорю, а что хотел оказать. Я Джордж Томпсон, литературный агент. В моем распоряжении есть экземпляр рукописи романа, который написан Бэйрдом Арчером. У меня есть основания считать, что Бэйрд Арчер – это псевдоним, которым пользовался ваш брат, и что в действительности роман написан вашим братом, но уверенности в этом нет. У меня также есть основания считать, что я могу продать этот роман одной из крупных кинокомпаний за немалые деньги, скажем за пятьдесят тысяч долларов. Вы единственная наследница вашего брата. Я хочу вместе с вами просмотреть письма, написанные вам братом, чтобы убедиться, нет ли в них подтверждения того, что авторство принадлежит ему. Независимо от того, найдем мы доказательства этому или нет, я намерен передать рукопись для хранения в один из местных банков, а вас попросить написать письмо в ту юридическую контору в Нью-Йорке, где служил ваш брат. В этом письме вы должны упомянуть о том, что у вас есть экземпляр рукописи романа, сочиненного вашим братом под именем Бэйрда Арчера, упомянув название романа, а также тот факт, что агент по фамилии Томпсон считает, будто сумеет продать роман киностудиям за пятьдесят тысяч долларов, а поэтому вам хотелось бы проконсультироваться с ними, поскольку не знаете, как совершаются подобные сделки. Хорошо бы еще добавить, что Томпсон прочитал рукопись, а вы нет. Понятно?

– Но если вы можете ее продать… – Она смотрела на меня широко открытыми глазами. Нет, что ни говорите, а она душенька. Перспектива ни с того ни с сего получить пятьдесят тысяч – причина вполне основательная, чтобы распахнуть глаза, какими бы честными они ни были. – Если рукопись принадлежит мне, почему же я не могу просто сказать вам: «Продайте ее»? – спросила она.

– Вот видите, – упрекнул ее я, – вы меня плохо слушали.

– Как – плохо? Я слуш…

– Нет, не слушали. Я предупредил вас, что все это я только собирался вам сказать. Кое-какая правда в этом есть, но, к сожалению, ее очень мало. Я действительно считаю, что ваш брат под именем Бэйрда Арчера написал роман, и мне хотелось бы просмотреть его письма, чтобы убедиться, не упоминал ли он в них об этом, но рукописи у меня нет, нет и надежды продать роман киностудиям, я не литературный агент, и зовут меня не Джордж Томпсон. А теперь…

– Значит, все это была ложь?

– Нет. Это было бы…

Она встала:

– Кто вы? Как вас зовут?

– Уши у меня остались прежними? – спросил я.

– Что вам угодно?

– Я хочу, чтобы вы меня выслушали. То, что я вам сказал, ложью назвать нельзя, ведь я вас предупредил, что только собирался так говорить. Теперь же я намерен сказать вам правду и советую вам сесть, так как мой рассказ будет длинным.

Она села, заняв не больше трети стула.

– Меня зовут Арчи Гудвин, – начал я. – Я частный сыщик и работаю на Ниро Вулфа, тоже частного детек…

– На Ниро Вулфа!

– Верно. Ему будет приятно узнать, что вы о нем наслышаны, а я обязательно об этом упомяну. Его нанял человек по фамилии Уэллман, чтобы отыскать убийцу его дочери. Убита и еще одна девушка, некая Рейчел Абрамс. А перед этим убили и вашего брата. У нас есть основания считать, что все три преступления совершены одним и тем же человеком. Почему мы так считаем, рассказывать долго и сложно, а потому об этом я сейчас говорить не буду. Если вас интересуют подробности, позже я вам изложу их. А сейчас скажу только, что, согласно нашей версии, ваш брат был убит, поскольку написал этот роман, Джоан Уэллман погибла, поскольку прочла его, а Рейчел Абрамс – поскольку перепечатала его.

– Роман, который написал Лен?

– Да. Не спрашивайте у меня, о чем роман, так как я не знаю. Если бы знал, мне не пришлось бы приезжать к вам. Я приехал просить вас помочь нам найти человека, который убил троих, и один из них – ваш брат.

– Но я не… – Она сглотнула. – Чем я могу вам помочь?

– Я же вам объясняю. Я мог бы обманом заставить вас оказать нам помощь. Как только что доказал. Ради возможности получить пятьдесят тысяч долларов вы пошли бы на что угодно. Сами знаете, что я прав. Вы разрешили бы мне копаться в письмах вашего брата в поисках доказательств, и, даже если бы мы их не нашли, вы все равно написали бы письмо в юридическую контору. Вот и все, что я прошу вас сделать, только сейчас я говорю с вами откровенно и прошу сделать это не за кучу денег, а для того, чтобы поймать убийцу вашего брата. Если вы были готовы сделать это за деньги, в чем нет сомнения, не кажется ли вам, что вы обязаны сделать это, чтобы привлечь убийцу к ответу?

Она хмурилась, стараясь сосредоточиться:

– Но я не понимаю… Вы хотите только, чтобы я написала письмо?

– Да. Мы считаем, что ваш брат написал роман и именно это обстоятельство играет весьма существенную роль во всех трех убийствах. Мы считаем, что в этом деле замешан один из сотрудников юридической конторы. Он либо сам совершил эти преступления, либо знает, кто их совершил. По нашему мнению, этот человек твердо настроен не дать ни единой живой душе ознакомиться с содержанием романа. Если мы правы и вы пошлете такое письмо, как я сказал, ему придется прибегнуть к действиям, причем поспешным, а именно это нам и требуется. Если же мы ошибаемся, ваше письмо никому вреда не причинит.

Она продолжала хмуриться:

– А что я должна написать в этом письме?

Я повторил, добавив еще несколько подробностей. К концу моего объяснения она начала медленно покачивать головой.

– Но это же значит, – сказала она, когда я замолчал, – что мне придется солгать, сказав, что у вас есть экземпляр рукописи, когда на самом деле его у вас нет. Не могу же я так откровенно лгать!

– Возможно, и нет, – с участием согласился я. – Если вы из тех, кто ни разу в жизни не солгал, вам, конечно, не по силам ложь, хотя она поможет найти человека, который убил вашего брата и двух молодых женщин – одну он переехал машиной, а вторую выбросил из окна. Даже в том случае, если ваша ложь не причинит никакого вреда человеку ни в чем не повинному, я бы ни за что не решился спровоцировать вас на первую в жизни ложь.

– Не надо язвить. – Ее щеки чуть порозовели. – Я вовсе не утверждала, что никогда не лгала. Я ничуть не святая. Вы совершенно правы, я сделала бы это ради денег, но только в случае, если бы не знала, что это ложь. – Глаза ее вдруг блеснули. – Почему бы нам не начать все сначала, а потом сделать, как вы предлагаете?

Мне захотелось крепко ее обнять.

– Сделаем все по порядку, – предложил я. – Прежде всего в любом случае, если вы не возражаете, нам следует посмотреть его письма, а потом уж решить, как действовать дальше. Письма у вас?

– Да. – Она встала. – Они в коробке в гараже.

– Помочь вам?

– Нет, – сказала она и вышла.

Я встал и подошел к окну полюбоваться калифорнийским климатом. Будь я тюленем, он, наверное, показался бы мне прекрасным. Честно говоря, у меня не было бы к нему претензий, если бы хоть в одном из писем Дайкса нашлось то, чего я искал. Нет, я не надеялся отыскать пересказ содержания романа, меня вполне устроило бы и одно неприметное упоминание о нем.

Когда она вернулась – быстрее, чем я предполагал, – в руках у нее были две пачки писем, перетянутые тесемкой. Она положила их на столик со стеклянной крышкой, села и развязала тесемку.

Я подошел поближе.

– Начните с писем, датированных, скажем, мартом прошлого года. – Я придвинул стул. – Дайте-ка несколько мне.

– Я справлюсь сама, – покачала она головой.

– Вы можете пропустить что-нибудь важное. Какой-нибудь намек, например.

– Не пропущу. Извините, мистер Томпсон, но я не могу позволить вам читать письма моего брата.

– Не Томпсон, а Гудвин. Арчи Гудвин.

– Извините. Мистер Гудвин. – Она разглядывала штемпели на конвертах.

По-видимому, переубедить ее было нельзя, и я решил, по крайней мере, временно воздержаться от этого намерения. Тем более что мне было чем себя занять. Я вынул блокнот и ручку и принялся сочинять письмо:

«Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс»,

Мэдисон-авеню, 522

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Уважаемые господа!

Я хотела бы посоветоваться с вами, поскольку мой брат работал у вас много лет, вплоть до самой смерти. Его звали Леонард Дайкс. Я его сестра, и он завещал мне все свое имущество, о чем вам, наверное, известно.

У меня только что побывал, назвавшись литературным агентом, некий Уолтер Финч. Он сказал, что в прошлом году мой брат написал роман…

Я задумался. Миссис Поттер, прикусив зубами нижнюю губу, читала письмо. Ладно, решил я, напишу, а коли придется вычеркнуть, большого труда это не составит. И снова принялся строчить.

…о чем я уже знала, поскольку брат как-то упомянул об этом в письме, но не более того. Мистер Финч сказал, что у него есть экземпляр рукописи романа «Не надейтесь…» и, хотя имя автора романа Бэйрд Арчер, в действительности он принадлежит перу моего брата. Мистер Финч лично сказал мне, что сумеет продать роман киностудиям за 50 000 долларов. Поскольку брат оставил все мне и я законная владелица этого романа, мистер Финч просит меня подписать документ, разрешающий ему действовать в качестве моего агента с правом на получение десяти процентов от той суммы, которую заплатит кинокомпания.

Я посылаю вам письмо авиапочтой, так как речь идет о большой сумме денег, а я надеюсь, что вы дадите мне хороший совет. Здесь я не знаю ни одного адвоката, к которому могла бы обратиться. Мне хотелось бы знать, насколько эти десять процентов разумная цена и следует ли подписывать документ. Еще я хотела бы знать, не должна ли я, прежде чем подписывать, ознакомиться с тем, что продаю, поскольку мистер Финч показал мне только конверт, в котором была рукопись, а не содержимое конверта, и ушел вместе с рукописью, а потому я не имела возможности прочитать роман.

Прошу вас ответить мне также авиапочтой, поскольку мистер Финч настаивает на незамедлительных действиях.

Большое вам спасибо.

С уважением…

Не могу сказать, что письмо получилось у меня как по маслу. Мне пришлось многое перечеркивать и менять, пока я наконец не сочинил приведенное выше, которое затем переписал набело. Я внимательно его перечитал, еще раз продумал и пришел к выводу, что в нем есть только одно вызывающее сомнение предложение, но я уповал на Господа Бога, что мне не придется его вычеркивать.

Моя сообщница упорно листала письмо за письмом, и я принялся следить за тем, как у нее идет дело. Справа от нее уже лежали четыре конверта с прочитанными письмами, и если она начала с марта, а он писал раз в месяц, значит она сейчас читает июльское письмо. Мне ужасно хотелось схватить следующее письмо, но я сдержался и, когда она закончила читать и начала складывать письмо обратно в конверт, встал и решил размяться. Она читала страшно медленно. Я прошел в противоположный конец комнаты к стеклянным дверям и выглянул на улицу. Под проливным дождем недавно высаженное дерево высотой в два моих роста клонилось чуть ли не до земли, и я попытался сосредоточиться на его дальнейшей судьбе и поволноваться за него, и, надо признаться, у меня это плохо получалось, как вдруг раздался ее голос:

– Я знала, что что-то такое есть! Вот оно. Слушайте!

Я круто повернулся и зашагал к ней.

– «А вот и новость, но только для тебя, дорогая моя Пегги, – читала она. – Всю жизнь многие свои секреты я делил только с тобой, но об этом я не хотел рассказывать даже тебе. Однако теперь, когда все позади, я готов поведать тебе о том, что написал роман! Он называется „Не надейтесь…“. Есть причина, по которой я не могу опубликовать его под своим именем и вынужден взять псевдоним, но раз ты теперь уже знаешь, то это не имеет для тебя никакого значения. Я уверен, роман будет опубликован, поскольку, по-моему, языком я владею неплохо, и в этом отношении мне себя упрекнуть не в чем. Но все это строго между нами. Не говори об этом даже своему мужу». – Миссис Поттер посмотрела на меня, потом на стопку писем. – Вот видите! Я забыла название, но помнила… Нет! Что вы… – Она попыталась удержать письмо в руках, но было уже поздно.

Одним прыжком я метнулся к ней, левой рукой выхватил у нее письмо, а правой схватил со стола конверт и отскочил назад.

– Успокойтесь, – сказал я ей. – Ради вас я готов пройти сквозь огонь, поскольку сквозь воду я уже прошел, но это письмо, хотите вы или нет, улетит со мной. Это единственное на свете доказательство того, что роман написал ваш брат. Мне оно дороже письма от Элизабет Тейлор, в котором она умоляла бы меня позволить ей взять меня за руку. Если в нем есть что-либо такое, что не позволяет быть оглашенным в суде, такие строки прочитаны не будут, но письмо нужно мне целиком и конверт тоже. Захоти я сбежать, то мог бы одним ударом уложить вас и, перешагнув, выйти отсюда. Лучше еще раз посмотрите на мои уши.

– Вам незачем было выхватывать письмо у меня из рук, – возмущалась она.

– Прошу прощения, я действовал необдуманно. Я могу вернуть его вам, а вы отдадите мне с условием, что если вы не захотите, то отниму его силой.

Глаза ее блеснули, и, зная это, она чуть покраснела. Она протянула руку. Я сложил письмо, сунул его в конверт и отдал ей. Она посмотрела на него, потом на меня и протянула письмо мне. Я взял его.

– Я делаю это, – торжественно произнесла она, – потому что, по-моему, мой брат хотел бы, чтобы я поступила именно так. Бедный Лен! Вы думаете, его убили из-за того, что он написал этот роман?

– Да. Теперь я это знаю. И от вас зависит, поймаем ли мы его убийцу. – Я вынул блокнот, вырвал страницу и подал ей. – Все, что вам предстоит сделать, – это написать вот такое письмо на своей почтовой бумаге. Остальное я объясню потом.

Она принялась читать. Я сел. Она казалась прекрасной. Прекрасными выглядели и ненастоящие дрова в ненастоящем камине. Даже дождь, который лил не переставая… Нет, хватит.

Глава 15

В 15:23 из телефона-автомата в какой-то аптеке Глендейла я позвонил Вулфу. Всегда приятно докладывать о выполненном поручении и услышать от него: «Приемлемо». На этот раз я удостоился даже большей похвалы. Когда я изложил ему все, что его интересовало, в том числе и содержание письма Дайкса, которое было у меня в кармане, и письма миссис Поттер, которое я, наклеив авиамарку, уже опустил в щель почтового ящика возле почты Глендейла, наступило пятисекундное молчание, а затем раздались слова: «Весьма приемлемо». После стоивших мне еще пять долларов обсуждений планов на будущее, в том числе и возможности непредвиденных обстоятельств, я нырнул под проливным дождем в ожидающее меня такси и назвал шоферу адрес в центре Лос-Анджелеса. Дождь сопровождал нас всю дорогу. На перекрестке мы на одну восьмую дюйма ушли от столкновения с грузовиком, и шофер извинился, сказав, что не привык ездить под дождем. Скоро привыкнете, ответил я, и это, по-моему, ему не очень понравилось.

Офис Юго-Западного сыскного агентства занимал половину девятого этажа грязного старого здания с лифтами, издававшими на ходу стоны и скрипы. Я один раз много лет назад уже был там, и, поскольку утром из отеля предупредил, что, возможно, зайду, меня более-менее ждали. В угловой комнате мне навстречу поднялся малый по имени Фердинанд Долман, у которого было два подбородка и четырнадцать волос, прикрывавших лысину.

– Рад видеть тебя, старина! – протягивая руку, оживленно воскликнул он. – Как поживает наш толстяк?

Очень мало людей были знакомы с Ниро Вулфом настолько, чтобы называть его «наш толстяк», и этот Долман уж никак не входил в их число, но пытаться учить его хорошим манерам не было времени, и поэтому я просто предпочел не удостоить сей факт вниманием. Я перекинулся с ним парой фраз, чтобы было с чего начать разговор, а затем перешел к делу и объяснил, что мне требуется.

– У меня как раз есть такой человек, – заявил он. – И, на твое счастье, он только что выполнил очень трудное задание и сейчас здесь. Тебе повезло, сказать по правде. – Он взял трубку и распорядился: – Пришлите ко мне Гибсона.

Через минуту дверь распахнулась и вошел человек. Я лишь посмотрел на него, и этого было достаточно. Одно ухо у него напоминало капустный лист, а взгляд был способен пробуравить стену.

Долман начал было говорить, но я перебил его.

– Нет! – категорически заявил я. – Не годится. Не тот тип.

Гибсон усмехнулся. Долман велел ему выйти, что он и сделал. Когда дверь за ним закрылась, я решился на откровенность:

– Как у тебя хватает нахальства рекомендовать мне такого идиота? Если он только что выполнил трудное задание, то жаль тех, кто выполняет легкие. Мне нужен человек образованный или хотя бы умеющий говорить, как образованный, не слишком молодой, но не старый, сообразительный, быстрый, способный воспринять кучу новых для него фактов, с тем чтобы потом ими воспользоваться.

– Господи боже! – скрестил руки на затылке Долман. – Может, тебе нужен сам Дж. Эдгар Гувер?

– Мне наплевать, как его зовут, но если у тебя такого нет, так и скажи, и я пойду искать в другом месте.

– Почему же нет? Есть. У нас работает больше пятидесяти человек. Найдем такого, какой тебе требуется.

– Давай его сюда.

Наконец такой нашелся, признаю, но лишь после того, как я отсидел в конторе часов пять и проинтервьюировал с десяток претендентов. Может, я и был чересчур разборчив, не скрываю, поскольку отнюдь не исключал возможности, что вся его деятельность будет состоять только в том, чтобы получать в день двадцатку плюс деньги на непредвиденные расходы, но после того, как мне удалось направить расследование по верному пути, я вовсе не хотел рисковать и испортить начатое даже малейшей ошибкой. Человек, которого я выбрал, был моего возраста, и звали его Натан Харрис. Лицо у него было сплошь из одних углов, пальцы костлявые, и если я кое-что смыслил в глазах, то он подходил мне по всем статьям. Я судил людей не по ушам, как Пегги Поттер.

Я привел его к себе в отель «Ривьера». Мы поели у меня в номере, и до двух ночи я растолковывал ему, что мне от него нужно. Ему предстояло вернуться домой, взять кое-что из вещей и зарегистрироваться в отеле «Южные моря» под именем Уолтера Финча, получив такой номер, который бы меня устраивал. Я разрешил ему записывать все необходимое, чтобы к тому времени, когда это может понадобиться, чего может и не случиться, он все это крепко-накрепко запомнил. Не желая забивать ему голову разными подробностями, я сказал только то, что может знать литературный агент Уолтер Финч, и не больше, а потому, когда Харрис ушел, он ничего не знал ни о Джоан Уэллман, Рейчел Абрамс, ни о Корригане, Фелпсе, Кастине и Бриггсе.

Ложась спать, я приоткрыл окно на три дюйма, и утром лужа воды добралась до края ковра. Взяв часы с ночного столика, я увидел, что уже 9:20, или 12:20 в Нью-Йорке. На почте в Глендейле мне сказали, что письмо полетит самолетом, который сядет в Ла-Гуардия в восемь утра по нью-йоркскому времени, а значит, будет доставлено на Мэдисон-авеню, быть может, в ту самую минуту, когда я потягивался и зевал.

Беспокоила меня миссис Кларенс Поттер. Миссис Поттер уверила меня, что ее муж, независимо от того, одобрит он наши совместные действия или нет, вмешиваться не будет, но под ложечкой у меня сосало, особенно на пустой желудок, когда я думал о том, что он может натворить, послав телеграмму в контору «Корриган, Фелпс, Кастин и Бриггс». Выдержать я был больше не в силах. Не закрыв окна и даже не посетив ванной комнаты, я набрал номер в Глендейле. Мне ответила она сама.

– Доброе утро, миссис Поттер. Говорит Арчи Гудвин. Я только хотел спросить… Вы рассказали мужу про нашу затею?

– Конечно. Я же предупредила вас, что расскажу.

– Я помню. И как он к этому отнесся? Нужно мне с ним поговорить?

– По-моему, нет. Он не очень понял, что я ему рассказала. Я объяснила, что у вас нет экземпляра рукописи и ее, по-видимому, вообще не существует, но он считает, что мы должны попробовать ее разыскать и попытаться продать в кино. Я сказала ему, что нам следует подождать ответа на мое письмо, с чем он согласился. Он все поймет, я уверена, когда хорошенько подумает.

– Разумеется. Что же касается Уолтера Финча, то я нашел его, и он живет в отеле «Южные моря». Ростом он чуть выше среднего, и на вид ему лет тридцать пять. У него костлявое лицо, длинные костлявые пальцы и темно-карие глаза, которые кажутся черными. Разговаривая, он смотрит собеседнику в глаза, и у него довольно приятный баритон. Хотите это все записать?

– Нет, я запомню.

– Уверены?

– Да.

– Буду надеяться. Я весь день проведу у себя в номере в «Ривьере». Если что-нибудь случится, звоните в любое время.

– Обязательно.

Какая умница с блестящими глазками! – подумал я, вешая трубку. Она отлично знает, что муж у нее тупица, но ни за какие коврижки в этом не признается. Я позвонил, попросил принести мне завтрак и газеты, умылся, почистил зубы и поел, так и не снимая пижамы. Затем позвонил в «Южные моря» и попросил соединить с Уолтером Финчем. Он был у себя в номере 1216 и сказал, что успешно справляется с домашним заданием. Я велел ему быть на месте, пока не позвоню снова.

Приняв душ, я побрился, оделся, прочитал все газеты и, полюбовавшись в окно на дождь, позвонил и попросил принести журналы. Я заставил себя не сидеть в ожидании телефонного звонка, потому что могут пройти целые сутки и еще полдня, прежде чем раздастся звонок, и незачем портить себе нервы. Тем не менее, перелистывая журналы, я довольно часто поглядывал на часы, переводя местное время на нью-йоркское. Одиннадцать пятьдесят, значит там уже два пятьдесят. Двенадцать двадцать пять означает три двадцать пять. Четыре минуты второго – это четыре минуты пятого. Час сорок пять – без четверти пять, то есть почти конец рабочего дня. Отбросив журналы в сторону, я снова подошел к окну полюбоваться на дождь, потом позвонил в бюро обслуживания номеров и заказал ланч.

Я жевал кусочек стейка из альбакора, когда зазвонил телефон. Чтобы доказать самому себе, как я спокоен, я дожевал и проглотил рыбу, а уже потом снял трубку. Это была миссис Поттер.

– Мистер Гудвин, мне только что позвонил мистер Корриган!

Хорошо, что я успел проглотить стейк.

– Отлично! И что же он сказал?

– Он расспрашивал меня про мистера Финча. Я сказала ему все, как вы велели. – Она говорила чересчур быстро, явно волнуясь, но я не стал ее перебивать. – Он спросил, где рукопись, и я ответила ему: у мистера Финча. Он спросил, видела я ее или читала, и я сказала: нет. Он велел мне не подписывать никаких контрактов и ни на что не соглашаться, пока мы с ним не увидимся. Он вылетел из Нью-Йорка, будет в Лос-Анджелесе завтра в восемь утра и прямо из аэропорта приедет ко мне.

Забавно. Мне казалось, что я еще глотаю кусок рыбы, хотя мог поклясться, что он давно уже у меня в желудке. Рыба была вкусной.

– Как по-вашему, он мог что-либо заподозрить?

– Ни в коем случае! Я была на высоте!

– В этом я не сомневаюсь. Будь я рядом, то обязательно погладил бы вас по голове. А то и сделал бы кое-что еще, поэтому хорошо, что меня там не было. Может, мне приехать отрепетировать все заново? Что вы ему скажете?

– По-моему, в этом нет необходимости. Я все помню.

– Ладно. Он захочет как можно скорее добраться до Финча, но сначала задаст вам кучу вопросов. Что вы скажете, если он попросит вас показать письмо вашего брата, в котором тот упоминает о романе?

– Я скажу, что у меня нет письма. Что я его не сохранила.

– Правильно. Корриган появится у вас часам к девяти. В какое время уходит из дому ваш муж?

– В двадцать минут восьмого.

– Отлично! Вряд ли вас поджидает опасность, даже если он убийца, поскольку ему известно, что вы ни разу не видели рукописи, но тем не менее рисковать мы не можем. Я не сумею приехать к вам, потому что должен быть у Финча в номере, когда Корриган явится туда. Поэтому слушайте. Ровно в восемь утра к вам приедет человек, который предъявит удостоверение Юго-Западного сыскного агентства. Спрячьте этого человека так, чтобы он мог слышать все, что происходит. Посадите его…

– Вот еще! Ничего со мной не случится!

– Не уверен. Из-за этой рукописи уже убили троих. Он приедет к вам в восемь, и вы…

– Мой муж может отпроситься с работы и утром остаться дома.

– Нет! Извините, но такой вариант исключается. Ваш разговор с Корриганом будет нелегким, и нам вовсе ни к чему, чтобы в него кто-нибудь вмешался, даже ваш муж. Придет человек с удостоверением, вы его впустите в дом, спрячете, и пусть он уйдет не раньше чем через час после отъезда Корригана. Либо так, либо я приеду сам, но это сорвет всю нашу игру. В каком отеле Финч?

– В «Южных морях».

– Опишите его.

– Довольно высокий, лет тридцати с чем-то, с костлявым лицом и костлявыми руками, темные глаза, и, когда говорит, не сводит с вас взгляда.

– Правильно. Ради бога, не перепутайте и не опишите меня. Помните, что к вам приходил Финч…

– Мистер Гудвин, неужели вы сомневаетесь во мне?

– Нет, не сомневаюсь.

– О чем же тогда разговор?

– Ладно, забудем. Во второй половине дня меня в номере не будет. Если вам что-нибудь понадобится, попросите передать, что вы звонили. Желаю удачи, миссис Поттер!

– И вам того же.

Стейк немного остыл, но я прикончил его с удовольствием. Настроение у меня поднялось. Я позвонил Финчу в «Южные моря» и сказал, что рыбка, быть может из крупных, клюнула и попалась на крючок, а потому я зайду к нему в восемь утра. Он настроен по-боевому, ответил Финч. Я поднял трубку, решив было позвонить в Нью-Йорк, но передумал. Глупо, конечно, считать, что есть риск в звонке Джорджа Томпсона по номеру Ниро Вулфа, но лучше быть глупым, чем потом о чем-либо жалеть. Взяв плащ и шляпу, я спустился в холл и оттуда пробежался под дождем до ближайшей аптеки. Из телефона-автомата я позвонил Вулфу, но, когда доложил о том, как развиваются события, он только хмыкнул в ответ, и все. Никаких инструкций или наставлений. У меня сложилось впечатление, что я оторвал его от чего-то важного, к примеру от решения кроссворда.

Я не совсем утонул, пока нашел такси, которое доставило меня в Юго-Западное сыскное агентство. На этот раз я не был таким разборчивым, как накануне, ведь любой идиот способен помешать человеку убить женщину, но даже в этом случае я не хотел иметь дело с Гибсоном или с кем-нибудь вроде него. Долман представил мне довольно приличного малого, которого я тщательно проинструктировал, заставив повторить все мои наставления. Оттуда я поехал в «Южные моря», намеренно не предупредив Финча, чтобы лишний раз проверить его и осмотреть номер. Финч лежал на кровати и читал книгу под названием «Сумерки абсолюта», что показалось мне чересчур умным для сыщика, но, с другой стороны, Финч ведь литературный агент, поэтому я воздержался от комментариев. Номер был отличный, среднего размера, с дверью в ванную комнату в одном углу и большим стенным шкафом в другом. Долго я там не задержался, потому что нервы у меня были на пределе. Я обязан быть возле телефона у себя в номере в «Ривьере». Если что-нибудь случится, я должен узнать об этом первым. Например, Кларенс Поттер скоро явится домой с работы или уже явился. Что, если он засомневался еще больше и решил приступить к действиям?

Но до самой ночи телефон упрямо молчал.

Глава 16

В четверг утром, в 8:02, я появился в номере Финча в «Южных морях». Он уже встал и был одет, но еще не завтракал, да и я перед уходом из «Ривьеры» выпил лишь апельсинового сока. Засунув мокрые от дождя шляпу и плащ поглубже в стенной шкаф, я попросил его заказать яичницу с ветчиной, лепешки с медом и кофе. Он позвонил в обслуживание номеров, попросил принести все, что я велел, а для себя чернослив, тосты и кофе, что заставило меня метнуть на него взгляд, но он выглядел вполне нормально. Когда он положил трубку, я позвонил в Глендейл и после четырех гудков услышал голос миссис Поттер.

– Миссис Поттер, это Арчи Гудвин. Доброе утро! Мой человек приехал?

– Да, появился десять минут назад. Он спрячется в кухне. Знаете, как я волнуюсь?

– Конечно знаю. Не бойтесь, все будет в порядке. Если даже Корриган заметит ваше волнение, то отнесет его за счет перспективы получения пятидесяти тысяч долларов. Не беспокойтесь. Хотите о чем-нибудь спросить?

– Нет.

– Отлично. Я у Финча в «Южных морях». Позвоните мне, если потребуется, и уж обязательно, когда он уедет.

Она пообещала так и сделать. Я позвонил в аэропорт. Самолет из Нью-Йорка, который по расписанию должен был прибыть в восемь часов, приземлился на десять минут раньше, в 7:50.

Кухня в «Южных морях» была хуже, чем в «Ривьере», но я съел все, что принесли. Покончив с завтраком, мы вывезли столик с посудой в коридор, а затем обсудили, стоит или не стоит застелить постель. Харрис, или Финч, считал, что нужно застелить. Я же доказывал, что это будет выглядеть странно, ведь ни один литературный агент не встает так рано, чтобы к этому часу, освободив комнату, дать возможность горничной застелить постель, и он был вынужден со мной согласиться. Потом он спросил, буду я стоять или сидеть в стенном шкафу, и я ответил, что буду стоять, потому что стул может скрипнуть в самый неподходящий момент. Не успели мы покончить с этой проблемой, как зазвонил телефон. Я сидел рядом, но велел Финчу взять трубку и ответить.

– Алло! – сказал он. – Да, это Уолтер Финч… Да, я разговаривал с миссис Поттер… Совершенно справедливо… Нет, мистер Корриган, я не знал, что она написала вам. Я знаю только, что она хотела получить квалифицированный совет… Да, но я хотел бы сначала поговорить с ней, если вы не возражаете. – (Молчание.) – Да, миссис Поттер, это Финч. Мистер Корриган говорит, что хочет встретиться со мной по вашей просьбе насчет рукописи… Да, понимаю… Ясно… Разумеется, я встречусь с вами, прежде чем будет составлен контракт… Будьте любезны передать ему трубку. – (Молчание.) – Да, я понимаю, мистер Корриган… Нет, пожалуйста, я готов обсудить этот вопрос… Да, если вы сумеете приехать ко мне сейчас же. У меня в одиннадцать деловое свидание… Комната двенадцать-шестнадцать в «Южных морях»… Итак, жду вас. – Он положил трубку и с усмешкой повернулся он ко мне. – Сеть приготовили?

– Не сеть, а острогу. Что там произошло?

– Да ничего серьезного. Он, по-видимому, считает, что заполучил клиента, но она не дает согласия. Он едет по собственному почину отстоять права скромной женщины. К ней у него нет никаких претензий.

– Если хотите, – предложил я, – могу вам объяснить, в чем беда нашей цивилизации.

– Буду рад. В чем же?

– Мы перестали пить шампанское из дамских туфелек. Из ее туфельки я выпил бы хоть сейчас.

Я сел, развязал шнурки на своих туфлях, снял туфли, отнес их в стенной шкаф, убрав подальше с пути. В одних носках я попрыгал по тому месту, где собирался стоять, но скрипа не услышал.

Когда я вышел из шкафа, зазвонил телефон. Финч взял трубку, сказал: «Алло!» – а потом, прикрыв рукой микрофон, объяснил:

– Миссис Поттер. Хочет знать, какого цвета туфельку вы предпочитаете.

– Да, миссис Поттер? Это Арчи Гудвин.

– Он пробыл здесь не больше десяти минут. И почти ничего у меня не спрашивал! Спросил только про мистера Финча и про письмо от брата, а потом попросил меня сказать, что будет представлять мои интересы в качестве адвоката. Я ответила ему, как вы велели, но когда он разговаривал с мистером Финчем, то делал вид, будто он уже мой адвокат. Я надеялась, что он еще будет расспрашивать о том, о чем вы меня предупредили, но он не стал. Так что мне нечего вам рассказать, но я звоню, потому что обещала.

– Он уехал?

– Да, его ждало такси.

– Значит, ваша роль, вероятно, завершена и вы можете, если хотите, отпустить своего телохранителя. Я только что сказал мистеру Финчу, что хотел бы выпить шампанского из вашей туфельки.

– Что? О чем вы говорите?

– Вы слышали, что я сказал. К сожалению, я опоздал. Я дам вам знать, как будут развиваться события, и вы, пожалуйста, сообщите мне, если он вам позвонит, причем тотчас же.

– Хорошо.

Я повесил трубку и повернулся к Финчу:

– В нашем распоряжении минут двадцать. Хотите что-нибудь повторить?

– Нет. Я все помню.

– Будем надеяться. – Я сел. – Могу рассказать, что представляет собой этот Корриган, но, по-моему, лучше не стоит. Скажу только, что ставлю три против одного, что он убийца, и коли так, то мы загнали его в угол, откуда он еще скалит зубы. Не думаю, что в данных обстоятельствах он решится броситься на вас, но, если решится, на мою помощь не рассчитывайте. Из шкафа я вылезу, только если случится убийство. Когда он начнет вас убивать, орите во всю глотку.

– Спасибо, – усмехнулся Финч, сунул руку под пиджак, вытащил оттуда пистолет и положил его в карман.

Финч назвал Корригану номер комнаты, поэтому тот мог позвонить снизу, а мог и не позвонить. Трудно было и предсказать, с какой скоростью доставит его сюда таксист, поэтому могло случиться, что Корриган появится раньше, чем мы его ждем, поднимется прямо наверх, остановится возле двери и услышит голоса. Мы заранее перестали разговаривать. Я сидел в кресле, откинувшись на спинку и разглядывая потолок, когда в дверь постучали – явно не так, как обычно стучит горничная. Не успел Финч дойти до двери, как я поднялся с кресла и очутился в стенном шкафу, довольно плотно прикрыв за собой дверцы, но так, чтобы не щелкнул замок.

По голосу я определил, что это был сам старший партнер, и никто другой. Я слышал, как дверь закрылась, как кто-то прошел мимо шкафа и как Финч предложил посетителю сесть.

– Надеюсь, мистер Финч, вы понимаете, почему я здесь, – начал Корриган. – Моя контора получила письмо от миссис Поттер, в котором она просит квалифицированного совета.

– Понятно, – отозвался Финч.

– По ее словам, – продолжил Корриган, – вы утверждаете, что в вашем распоряжении имеется рукопись романа Бэйрда Арчера «Не надейтесь…» и что в действительности автор – ее покойный брат Леонард Дайкс, который взял себе псевдоним Бэйрд Арчер.

Я затаил дыхание. Вот как раз в этом месте была ловушка, о которой я предупредил его заранее.

– Нет, не совсем так, – возразил Финч. – Что автор – Дайкс, я не утверждаю. Я сказал: у меня есть основания полагать, что это он.

Я бесшумно вздохнул.

– Какие основания, смею спросить? – поинтересовался Корриган.

– Весьма убедительные. Но, честно говоря, мистер Корриган, я не понимаю, по какому праву вы меня допрашиваете. Вы не представляете интересы миссис Поттер. Вы слышали, что она сказала мне по телефону. Естественно, ей я скажу все, что она пожелает знать, но почему я должен говорить вам?

– Видите ли… – начал было Корриган, но замолчал. – Тут могут быть замешаны интересы других людей, помимо миссис Поттер. Вам, наверное, известно, что Дайкс был сотрудником моей юридической конторы?

– Да, мне это известно, – ответил Финч.

Ошибка. Он этого знать не мог. Я закусил губу.

– Точно так же как у вас есть основания полагать, что автор книги – Дайкс, – сказал Корриган, – так и у меня есть основания считать, что тут замешаны интересы других людей. Может, не будем тратить время и перейдем прямо к делу? Позвольте мне посмотреть рукопись. Перелистать ее в вашем же присутствии. Тогда вопрос будет решен.

– Боюсь, я не смогу этого сделать, – возразил Финч. – Она ведь мне не принадлежит, насколько вам известно.

– Но она у вас, – настаивал Корриган. – Откуда она у вас?

– На совершенно законных основаниях в процессе моей деятельности как литературного агента, – ответил Финч.

– Вашего телефона нет в телефонном справочнике Нью-Йорка, – заметил Корриган. – Два литературных агента, когда их спросили, ответили, что никогда про вас не слышали.

– В таком случае вам незачем тратить на меня время, – отозвался Финч. – Мистер Корриган, не забываете ли вы, что мы не в России и вы не состоите на службе в МВД?

– Нет, не забываю, – стоял на своем Корриган. – Что плохого может случиться, если вы позволите мне просмотреть рукопись?

– Дело не в том, что плохого, – возразил Финч, – а в общепринятой в нашем бизнесе этике. Агент не должен демонстрировать рукопись своего клиента любому, кто захочет ее посмотреть. Разумеется, я бы показал ее вам, фактически был бы обязан это сделать, если бы вы представляли интересы миссис Поттер, которой, как мне известно, принадлежит эта рукопись. Но поскольку это не так, то нам не о чем и говорить.

– Но ведь я на самом деле представляю интересы миссис Поттер, – продолжал настаивать Корриган. – Она обратилась ко мне за советом. Она полностью доверяет моей конторе. Она не хочет, чтобы мы официально стали ее адвокатами, поскольку боится, что ей придется платить нью-йоркской конторе большие деньги. Но мы готовы действовать в ее интересах бесплатно.

– Почему же вы ей об этом не сказали? – спросил Финч.

– Я пытался это сделать, – ответил Корриган. – Но здешние жители, особенно женщины того класса, к которому она принадлежит, с непонятной подозрительностью относятся к жителям Нью-Йорка, как вам, несомненно, известно. Глупое предубеждение, а миссис Поттер большим умом не отличается.

До чего же ты сам дурак, братец ты мой! – подумал я.

– Вам, может быть, любопытно, – продолжал он, – почему я проявляю такое внимание к столь незначительному обстоятельству и даже прилетел сюда. Я вам скажу. Я уже упомянул о том, что тут задействованы интересы других людей, и у меня есть основания считать их достаточно серьезными. Должен предупредить вас, между нами говоря, что вы можете весьма осложнить жизнь как себе, так и миссис Поттер. Из надежных источников мне известно, что рукопись содержит клеветнические измышления. Даже предлагая ее на продажу, вы, как я понимаю, рискуете подвергнуться суровому наказанию. Я настоятельно советую вам обратиться к квалифицированному юристу и заверяю, что являюсь таковым. Я готов дать вам совет бесплатно, действуя отнюдь не из благотворительных побуждений, а отстаивая уже упомянутые мной интересы. Позвольте мне взглянуть на рукопись!

– Если я приду к выводу, – возразил Финч, – что мне нужен совет адвоката, я сам знаю, куда обратиться. Я никогда прежде с вами не встречался. Никогда про вас не слышал. Откуда мне знать, кто вы такой и чем занимаетесь?

– Естественно, вы не знаете, – согласился Корриган, и я услышал, что он встал. – Вот, пожалуйста. Это поможет рассеять ваши сомнения. Здесь… В чем дело?

Какие-то звуки. Потом послышался голос Финча:

– Я человек вежливый. Только и всего. Если посетитель встает, я тоже встаю. Уберите ваши документы, мистер Корриган. Меня они мало интересуют. Что касается меня, то я вас не знаю, но вы суете свой нос в мои дела, а этого я терпеть не намерен. Рассказ о том, что вы прилетели сюда только по той причине, что, по вашему мнению, в книге содержится клевета, звучит, мягко говоря, не очень убедительно. Рукописи, которая находится в моем распоряжении, вам не видать. Вам придется… О-ох!

Только так я могу выразить услышанный мной звук. Последовавшие за ним звуки описать невозможно, зато легко было понять. Упал стул. Громко и быстро топали ногами. Хрюкали и мычали. Потом три подряд – сомневаться не приходилось – удара, после чего на пол упало нечто более тяжелое, чем стул.

– Вставайте, и попробуем еще разок, – сказал Финч.

Пауза. Слышно было, как кто-то, хрипло дыша, поднимается.

– Я потерял голову, – признался Корриган.

– Пока нет, – отозвался Финч. – Но в следующий раз вполне возможно. Уходите!

На этом беседа завершилась. Корриган на прощание даже не попытался высказаться. Я услышал только шаги, затем как открылась и закрылась дверь, потом опять шаги, снова открылась дверь, через минуту-другую закрылась, и в замке повернулся ключ. Я не трогался с места, пока дверцы стенного шкафа не распахнулись без моего участия.

– Ну как? – усмехнулся Финч.

– Вы в списке особо отличившихся, – ответил я. – На этой неделе мне повезло: сначала я встретил миссис Поттер, а потом вас. Куда вы ему угодили?

– Дважды под дых и разок по шее.

– Как это случилось?

– Он замахнулся первым, а потом попытался обхватить меня руками. Да все это ерунда. Я больше устал от разговора, зная еще, что вы все время слушаете, и проголодался. Хочу есть.

– Пока рано, можете съесть только сэндвич, да и то в такси. Теперь ваш ход. Он хочет увидеть рукопись, не то его ждет беда, и ставлю десять к одному, что сейчас он едет к миссис Поттер, которую считает дурой. Вам предстоит добраться до нее раньше его и там задержаться. Адрес: двадцать, восемь-девятнадцать, Уайткрест-авеню, Глендейл. Я ей позвоню. Поезжайте.

– Но что…

– Бегите, черт побери! Зададите мне свой вопрос в письменном виде.

Схватив шляпу и плащ из стенного шкафа, он бросился к дверям. Я поднял упавший в драке стул, расправил ковер, взял из шкафа свои туфли и надел их. Потом уселся в кресло возле телефона и позвонил в Глендейл:

– Миссис Поттер? Арчи Гуд…

– Был?

– Да. Я сидел в стенном шкафу, пока Финч с ним беседовал. Корриган был готов отдать свой диплом правоведа, только чтобы посмотреть рукопись. А когда увидел, что ничего не получается, попытался уложить Финча, но сам оказался в нокдауне. Он быстро ушел, и ставлю десять к одному, что он едет к вам, а поэтому отправил вслед за ним Финча и надеюсь, что Финч доберется до вас раньше Корригана. Что…

– Мистер Гудвин, я сказала вам, что не боюсь!

– Не сомневаюсь. Но Корриган навалится на вас, требуя, чтобы вы назвали его своим адвокатом, а при Финче сделать этого не посмеет. Тем более, я уверен, Финч вам понравится, он не такой резкий и грубый, как я. Можете даже угостить его ланчем. Если вы сделаете Корригана своим поверенным, то, что бы он ни говорил, я приеду и побью ваши окна камнями.

– Чтобы я могла считать вас резким и грубым, да? Право, по-моему, вы мне вовсе не доверяете.

– С чего вы это взяли? Если Корриган приедет к вам первым, постарайтесь задержать его до приезда Финча и не забудьте, что Финч у вас уже бывал.

– Не забуду.

Мы повесили трубки.

Подойдя к окну и с радостью убедившись, что дождь наполовину утихомирился, я поднял окно на целых четыре дюйма, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха. И стал думать, позвонить ли Вулфу, но все-таки решил подождать, посмотреть, как будут развиваться события. Поскольку у меня с утра не было времени почитать газеты, я позвонил и попросил принести несколько. Когда их принесли, я устроился поудобнее и принялся читать. В газетах, кроме спортивных новостей, ничего интересного не было, но я тем не менее подробно их просмотрел, желая удостовериться, не случилось ли чего такого, что потребовало бы моего немедленного внимания, а затем взял книгу Финча «Сумерки абсолюта» и попытался почитать ее. Смысл в ней какой-то я уловил, но, признаться, не нашел ничего, что могло бы убедить меня в ее увлекательности.

Зазвонил телефон. Это был Финч. Он звонил от миссис Поттер. Начал он с напоминания, что не стал спорить со мной, хотя я и предложил ставку один к десяти.

– Я помню, – согласился я. – Он приезжал, верно?

– Да. Я опередил его минут на пять. Увидев меня, он удивился и не слишком обрадовался. Он пожелал поговорить с миссис Поттер наедине, но я с ее ведома и согласия все слышал, сидя на кухне. Он убеждал ее в том, насколько опасна клевета и что ей ничего не будет стоить позволить ему прочитать рукопись и получить квалифицированный совет. Он ужасно наседал на нее, и ей, бедняжке, нелегко было с ним справиться. Ведь она не могла утверждать, что не знает его, как сделал я. Вы бы ее послушали!

– С удовольствием. Жаль, не довелось. Так что же она говорила?

– Она сказала, что если в рукописи есть клеветнические измышления, то она не хочет знать об этом и не хочет, чтобы об этом знал я, ведь в таком случае нельзя будет продать роман киностудиям, а вот так, ни о чем не ведая, мы можем его продать, и тогда пускай киношники сами все решают, поскольку у них наверняка есть неплохие адвокаты. И ему так и не удалось втолковать ей, что даже в этом случае она несет ответственность.

– Здорово! Поцелуйте ее за меня.

– С удовольствием. Тем более что она сидит здесь, рядом со мной. Честно говоря, посылать меня сюда было просто выбросить деньги на такси.

– Ничего. Корриган, конечно, уехал?

– Да. Его ждало такси.

– Он может вернуться. Он приехал заполучить рукопись и не откажется от своего намерения. Если он вернется, трудно сказать, на что он решится. Побудьте там. Оставайтесь, пока я не дам вам знать.

– По-моему, миссис Поттер опасается, что ее мужу может не понравиться присутствие в доме постороннего мужчины, когда его нет рядом.

– Еще бы, такой тупица! Пока вы там, помогите по хозяйству. Например, выпрямите то дерево, которое недавно посадили позади дома. Оно совсем согнулось. Я же постараюсь сделать так, чтобы вы убрались восвояси до того, как ее благоверный вернется домой.

– Постарайтесь, – сказал он.

Я вытянул ноги, скрестил руки на затылке и, нахмурившись, уставился на носки своих туфель. По-видимому, требовалось позвонить Вулфу. Сейчас, насколько я понимал, предстоял ход Корригана, но Вулф мог бы кое-что предложить, а не сидеть у меня за спиной в ожидании чужого хода. С другой стороны, я по-прежнему располагал свободой действий, не ограниченной рамками инструкций, и, если бы мог придумать нечто, достойное сообразительности миссис Поттер, следовало бы это сделать. А потому я сидел и придумывал разные идеи, но ни одна из них не заслуживала внимания, и я уже размышлял над четвертым или пятым вариантом, когда услышал, что у двери кто-то копошится. В замочную скважину вставили ключ, потом его повернули. Я было подумал о том, что горничных следовало бы научить стучать, прежде чем входить в номер, как дверь распахнулась, и в ее проеме во всей красе предстал Джеймс А. Корриган.

Он, разумеется, увидел меня, но, поскольку я сидел спиной к окну, не узнал, и поэтому, когда он пробормотал что-то вроде: «Прошу прощения, я, по-видимому, ошибся номером», я было решил, что у него хватило сообразительности на нас двоих. Но в эту минуту он узнал меня и застыл, открыв рот и вытаращив глаза.

– Нет, это именно тот номер, который вам нужен, – встав с кресла, сказал я и пригласил: – Входите. – (Он был ошеломлен.) – Закройте дверь и входите, – повторил я. – Не бойтесь. Я ждал вас. Неужели вы решили, что Финч такой дурак, чтобы помчаться в Глендейл и оставить рукопись здесь, в ящике, без присмотра? – Он сделал шаг назад, и я быстро добавил: – Если вы броситесь вниз, я не кинусь за вами. Я просто позвоню портье и попрошу вызвать полицию, и вас не только задержат, но и примутся выяснять, откуда у вас ключ. Не думаю, что вы проникли в номер ради грабежа, но тем не менее сумею подобрать статью из Уголовного кодекса и повесить ее на вас.

Он локтем толкнул дверь, но она не закрылась плотно, и тогда ему пришлось налечь на нее всем телом. Потом он двинулся ко мне, остановившись в двух шагах.

– Значит, вы приехали сюда вслед за мной, – заявил он.

Голос у него сел. Ростом с жокея, зато с челюстью, как у боксера, и горящими от злости глазами, впечатление он производил явно неприятное. Его макушка была на добрый дюйм ниже уровня моих глаз.

– Вы приехали сюда вслед за мной? – повторил он на этот раз в виде вопроса.

Я покачал головой:

– Ни на один ваш вопрос я отвечать не намерен. Равно как и не собираюсь ничего спрашивать у вас, кроме, пожалуй, одного: почему вы не позвонили Ниро Вулфу и не посоветовались с ним? Сделайте это хоть сейчас. Вот телефон.

Он сел вовсе не потому, что ему захотелось со мной поговорить. Просто его не держали ноги.

– Вы меня преследовали, – сказал он.

– Законом это не возбраняется, – возразил я. – А вот то, что сейчас сделали вы, взяв ключ от чужого номера то ли с помощью взятки портье, то ли просто попросив, – акт противозаконный. У вас есть что сказать в свою защиту?

– Нет.

– Абсолютно нечего?

– Нет.

– Будете звонить мистеру Вулфу?

– Нет.

– Тогда телефоном воспользуюсь я. Извините. – Я взял телефонный справочник, нашел нужный мне номер, поднял трубку и назвал его телефонистке.

Ответил женский голос. Я назвался и сказал, что хочу поговорить с мистером Долманом. Через секунду он был у телефона.

– Долман? Арчи Гудвин. Я в отеле «Южные моря», в номере двенадцать-шестнадцать. Здесь со мной человек по имени Джеймс А. Корриган, но он скоро уедет. Я хочу, чтобы за ним проследили. Пришлите мне сразу троих хороших ребят, и пусть еще трое будут наготове, если потребуется. Он, ско…

– Какого черта? Он что, слышит тебя?

– Да, поэтому Гибсона не присылай. Корриган, по-видимому, вот-вот тронется в путь, поэтому им понадобится машина. Займись этим побыстрее.

Я положил трубку, потому что, во-первых, разговор был закончен, а во-вторых, Корриган уже встал и двинулся к двери. Я догнал его и, схватив за руку, развернул к себе лицом.

Он не растерялся.

– Это нападение с применением физического насилия, – заявил он.

– Совершенно справедливо, – согласился я. – А как мне доказать, что вы проникли в эту комнату незаконно, если я дам вам уйти? Может, вызвать охранника отеля?

Корриган стоял, задыхаясь от злости и не сводя с меня горящих ненавистью глаз. Я был между ним и дверью. Он повернулся, подошел к креслу и сел. Я остался стоять.

– Они появятся минут через пятнадцать, – объяснил я. – Почему бы нам пока о чем-нибудь не поговорить?

Молчание. Челюсть у него как заклинило. Прислонившись к дверцам стенного шкафа, я разглядывал его.

Прошло, пожалуй, целых полчаса, пока не раздался стук в дверь. Я открыл, они вошли, и – будь я проклят! – если последним из них не оказался Гибсон. Проходя мимо меня, он усмехнулся. Оставив дверь отворенной, я обошел их и рассмотрел как следует.

– Меня зовут Фил Буратти, – представился жилистый человечек с орлиным носом. – Я за старшего.

– Отлично! Вам следует только не упускать из виду вот этого субъекта, – ткнул я пальцем, – и больше ничего. Это Джеймс А. Корриган, адвокат из Нью-Йорка. Он вот-вот уходит. Поскольку он вас знает, можете держаться к нему как можно ближе. Звоните мне прямо сюда.

– Следить за ним? – выпучил глаза Буратти.

– Да. Смотрите не упустите его из виду.

Гибсон заржал так, что задрожали стекла. Корриган встал и двинулся к двери. Ему пришлось пройти между мной и этими тремя, и он проделал это с достоинством. Он вышел. Тройка не двинулась с места.

– А вы чего ждете? – спросил я. – Гончих, что ли?

– Идиотизм! – прокомментировал Буратти. – Пошли, ребята.

Он вышел первым, а за ним двое других.

Закрыв дверь, я опустился в кресло. Прежде чем позвонить Вулфу, мне хотелось подумать, не совершил ли я глупость, позволив Корригану увидеть меня. Я посмотрел на часы: 12:20. Значит, в Нью-Йорке 15:20. Я пришел к выводу, что действовал, пожалуй, не очень разумно, но признаваться в этом нет нужды, и решил звонить. Линия была занята. Конечно, звонить в эту пору, когда Лос-Анджелес и Голливуд хотят поговорить с Нью-Йорком до ланча, а Нью-Йорк желает побеседовать с побережьем после ланча, было чистым безумием. Я сидел, ходил взад и вперед по комнате, опять сидел. Каждые десять-пятнадцать минут звонила телефонистка, чтобы сообщить, что линия все еще занята. Наконец в четверть второго я услышал голос Вулфа.

Я доложил ему о произошедшем, не упуская подробностей. Сказал о визите Корригана к миссис Поттер, о появлении его у Финча в номере, закончившемся небольшим столкновением, о вторичной поездке в Глендейл, где его уже ждал Финч, и о телефонном звонке Финча мне.

– Когда Финч сообщил, что Корриган уехал ни с чем, я, естественно, решил, что он вернется в отель и постарается проникнуть к Финчу в номер, чтобы найти рукопись. Стоять у двери снаружи было неразумно, поскольку он меня знает. Я решил притаиться и встретить его в номере, когда он войдет. Он вошел, открыв дверь ключом. Увидев меня, он был потрясен, как и следовало ожидать. Я предложил ему побеседовать, но он не пожелал, поэтому я не сумел выяснить ничего, что могло бы нам помочь, и позвонил Долману. Он прислал мне двоих и гориллу с чувством юмора. Когда Корриган ушел час и десять минут назад, эти трое сели ему на хвост. Таков статус-кво.

– При миссис Поттер есть человек?

– Да. По-моему, я об этом сказал. Финч.

– Тогда новых инструкций не будет. Оставайся на месте.

– Мне бы хотелось еще чем-нибудь его пришпилить.

– У тебя ничего нет. Как альбакор?

– Изумительный.

– Так и должно быть. Звони в случае надобности.

– Есть, сэр.

Он повесил трубку. Все в мире относительно. Если бы я признался, что Корриган застал меня врасплох, не миновать бы мне накачки. Размышляя по этому поводу, я подошел к окну посмотреть, идет ли еще дождь, как зазвонил телефон. Это был Буратти.

– Мы в аэропорту, – доложил он. – Он направился прямо сюда. Вы сказали, что можно держаться поблизости, поэтому я стоял прямо за ним, когда он попросил билет на первый же рейс в Нью-Йорк. Первым оказался самолет компании «Трансуорлд эрлайнс», который вылетает в пять, и он взял билет. Сейчас он в телефонной будке, кому-то звонит. Нам лететь в Нью-Йорк с ним?

– Нет, не надо. Хотелось бы захватить с собой Гибсона, но здесь, наверное, без него не обойтись. Возьмите мне один билет на тот же рейс и подождите меня в аэропорту. У меня еще кое-какие дела, поэтому наберитесь терпения. Есть шанс, правда небольшой, что он может что-нибудь придумать, а потому не упускайте его из виду.

Я повесил трубку, а затем позвонил в Глендейл. Мне, вероятно, не суждено больше встретиться с миссис Поттер, но поговорить-то с ней я, по крайней мере, могу!

Глава 17

Где-то над Нью-Мексико или, может, над Оклахомой я стал сомневаться, правильно ли поступил, взяв билет на тот же самолет, что и Корриган. Вполне можно было лететь и на следующем. А сейчас, сидя на месте номер пять, а он – на четырнадцатом, позади меня, я никак не мог заснуть. В подобной ситуации логика беспомощна. Если следовать логике, то вряд ли он в полном пассажиров самолете прошел бы по проходу и воткнул в меня нож, в особенности видя, что при мне нет ни портфеля, ни достаточно объемистой папки, в которую можно было бы поместить рукопись романа, но тем не менее спать я не мог, и меня раздражало, что он сидит сзади. Я хотел было предложить ему поменяться местами, но сам же отверг это предложение.

Это была долгая и утомительная ночь.

В аэропорту Ла-Гуардия, где мы приземлились утром, строго по расписанию, он меня опередил и, схватив свой портфель, побежал к такси. Я же, прежде чем получить чемодан, зашел в телефон-автомат и, позвонив Фрицу, предупредил, что буду через тридцать минут, и попросил приготовить на завтрак побольше лепешек. Когда такси ехало по мосту Куинсборо, я впервые за четыре дня увидел солнце.

Вулф утром спускался только в одиннадцать, побывав уже у себя в оранжерее, но Фриц встретил меня так, будто я не был дома целую вечность. Распахнув входную дверь, он выхватил у меня из рук чемодан, повесил мои шляпу и плащ на вешалку и провел прямо в кухню, где тут же поставил на огонь сковородку. Я сидел на высоком стуле, попивая апельсиновый сок, когда услышал шум лифта, и через минуту в нарушение всех правил в кухне появился Вулф. Я отнесся к этому с пониманием и с почтением пожал поданную мне руку. Мы обменялись подходящими к случаю замечаниями, и он сел. Кухня – это единственное на свете место, где он не возражает усесться на стул, хотя его зад явно на сиденье не умещается. Я занял свое место за столом, и Фриц бросил мне на подогреваемую снизу тарелку первую лепешку.

– Он похудел, – сказал Фриц Вулфу.

Фриц уверен, что без него мы оба через неделю умерли бы с голоду.

Вулф согласно кивнул и сообщил мне новость:

– На Cipripedium Minos появились два цветка.

– Замечательно! – откликнулся я с полным ртом и, проглотив, спросил: – Вы, наверное, хотите, чтобы я подробно обо всем доложил? Мне…

– Ешь свой завтрак.

– Я ем, но, в отличие от вас, могу есть и говорить о делах. Мне нечего добавить к тому, что вам уже известно. Я прилетел на одном с Корриганом самолете. В аэропорту он схватил свой портфель и смылся. Насколько я понимаю, при наличии того, что вы уже собрали здесь, мы вот-вот готовы к атаке?

– Где? – фыркнул он. – На кого?

– Не знаю.

– И я не знаю. Когда ко мне впервые восемнадцать дней назад пришел мистер Уэллман, я высказал предположение, что Дайкс написал этот роман, что он и обе женщины были убиты из-за того, что знали содержание романа, и что в убийстве замешан кто-то из юридической конторы. Это предположение подтвердилось, вот и все. Больше нам ничего не известно.

Я проглотил еще одну лепешку.

– Значит, моя поездка в залитую дождем Калифорнию была пустым времяпрепровождением?

– Ни в коем случае. Мы сумели заставить его или их задвигаться, а значит, проявить себя. Теперь нам предстоит продолжить этот процесс, придумав что-то новое.

– Сразу после завтрака? Я ведь не спал всю ночь.

– Посмотрим. Движение, когда оно началось, остановить трудно. – Вулф посмотрел на настенные часы. – Я опаздываю. Посмотрим. Рад, что ты вернулся. – Он встал и вышел из кухни.

Я завершил завтрак, проглядел утреннюю газету и прошел в кабинет. Я не был бы удивлен, увидев кипу неразобранной почты, но, по-видимому, за мое отсутствие Вулф постарался не забивать себе голову мыслями. Счета и прочие бумаги вынуты из конвертов и аккуратно сложены у меня на столе, а настольный календарь открыт на девятом марта, то есть на сегодняшнем дне. Я был тронут. Я просмотрел несколько бумаг, потом, взяв чемодан, поднялся к себе в комнату. Комната тоже обрадовалась мне. Когда я у себя, то всегда включаю там телефон, но на этот раз забыл. Я разложил вещи по местам, разделся, принял душ и брился электрической бритвой, когда в дверях, задыхаясь, появился Фриц.

– Телефон, – сказал он. – Мистер Корриган хочет говорить с мистером Вулфом.

– Ах ты, черт! Забыл включить телефон. Сейчас возьму трубку.

Я включил телефон и поднял трубку:

– Говорит Арчи Гудвин.

Я думал, у телефона миссис Адамс, но оказалось, это сам Корриган. Он процедил сквозь зубы, что желает поговорить с Вулфом, но я ответил, что до одиннадцати Вулф занят. Тогда он сказал, что они хотели бы с ним повидаться, и я спросил, кто именно.

– Я и мои партнеры.

– В одиннадцать вас устроит? Или лучше в половине двенадцатого?

– В одиннадцать. Постараемся не опоздать.

Перед тем как покончить с бритьем, я позвонил Вулфу по внутреннему телефону и сказал:

– Вы были правы. Движение, когда оно началось, остановить трудно. Руководители юридической конторы будут здесь в одиннадцать.

– Вот видишь, – откликнулся он. – Придумывать ничего и не надо.

Было только десять тридцать, а потому я занялся личными делами. Я умею быстро одеваться, но не люблю, когда меня к этому вынуждают. Когда я спустился вниз, то был готов ко всему, в том числе и к двухчасовому сну, но с этим, очевидно, придется обождать.

Они опоздали на десять минут, поэтому Вулф, когда они подъехали, был уже в кабинете. Прежде чем начался разговор, я заметил одну интересную деталь. В торце письменного стола Вулфа лицом к нему, если помните, стоит красное кожаное кресло. Это самое удобное место для посетителя, и, если к нам приходят двое или больше человек, обычно туда садится старший из них. Когда та же группа была у нас в прошлый раз, в кресло уселся как старший партнер Корриган, но на этот раз туда влез не кто иной, как седовласый, непрерывно мигающий Бриггс, дядя Фред Хелен Трой. По-видимому, кроме меня, никто не обратил на это внимания, что само по себе тоже было примечательным. Когда они расселись, ближе всех ко мне оказался Эммет Фелпс, длиннорукий, шести футов росту, не человек, а ходячая энциклопедия; следующим сидел Корриган, затем тяжело опустившийся на стул сонный на вид Луис Кастин, преемник Конроя О’Мэлли в роли постоянного представителя конторы в суде, и, наконец, лишенный права на практику О’Мэлли, с горькой складкой у рта.

Вулф повел взглядом слева направо и обратно:

– Итак, джентльмены?

Заговорили одновременно трое.

– Я с таким бедламом разговаривать не в состоянии, – резко сказал Вулф.

Инициативу взял на себя Фредерик Бриггс, сидевший в красном кожаном кресле.

– В прошлый раз, – медленно и отчетливо начал он, – я и мои партнеры явились к вам против воли и предложили вам задавать вопросы. На этот раз у нас есть вопросы к вам. Если вы помните, я охарактеризовал ваш метод как безнравственный и достойный порицания, и вы подтвердили это определение тем, что сфабриковали пометку на заявлении Дайкса с просьбой об отставке, подделав почерк одного из нас, а затем передали этот документ в полицию. Чем вы можете оправдать ваши действия?

– Ничем, мистер Бриггс. – Брови Вулфа взлетели вверх.

– Ваш ответ неприемлем! – яростно заморгал Бриггс. – Я настаиваю… Мы настаиваем на ответе.

– В таком случае я вам отвечу. – Вулф был само спокойствие. – Как вы утверждаете, пометка была сделана рукой мистера Корригана. Этому есть три возможных объяснения. Первое: мистер Корриган сам сделал эту пометку некоторое время назад. Второе: я подделал эту надпись совсем недавно. И третье: это было сделано кем-то из вас, включая и мистера Корригана, либо до, либо после того, как я попросил показать заявление мне. Разыскать заявление у вас в конторе совсем нетрудно. Вы, сэр, разумеется, не знаете, какое из этих трех объяснений соответствует истине, если, конечно, не сделали надпись своей рукой. На вопросы полиции вы все заявили, что ничего подобного не совершали. Я заявил то же самое. – Вулф стукнул по столу рукой. – Не могу поверить, что вы наделяете меня исключительным правом на ложь.

– Это не ответ. Я настаиваю…

– Перестаньте, Фред! – раздраженно перебил его Кастин; по-видимому, он проснулся. – Я говорил вам, что таким путем мы ничего не добьемся. Рассудить нас некому, даже если бы вы знали, кто на это способен. Переходите к делу.

– Он не сумеет. – Фелпс, равнодушный всезнайка, тоже разозлился. – Пусть говорит Кон.

О’Мэлли покачал головой. Горькая складка у его рта не исчезла, даже когда он заговорил:

– Спасибо, Эммет, но меня отстранили от практики. Вы забыли?

– Продолжайте, Фред, – велел Корриган своему младшему – но не по возрасту – партнеру.

– Мне представляется, – настаивал Бриггс, – что мы должны потребовать от вас ответа на мой вопрос, но, исходя из обстоятельств, я вынужден отказаться от этого намерения. – И моргнул Вулфу. – Далее. Мы пятеро, в том числе и мистер О’Мэлли, крайне заинтересованы в защите репутации и благосостояния нашей конторы. В этом мы единодушны. Ваша же позиция, откровенно заявленная, состоит в том, что основным фактором, вызвавшим смерть Леонарда Дайкса, является рукопись романа, предположительно написанного им под чужим именем, а также, что эта рукопись послужила причиной гибели двух женщин и что один или несколько сотрудников нашей конторы знали о существовании этой рукописи и поэтому являются косвенными соучастниками этих преступлений. Правильно?

– Изложено плохо, но в принципе я согласен, – кивнул Вулф.

– Велите вашему человеку взять блокнот, и я сформулирую наше заявление вторично.

– Перестаньте, Фред! – рассердился Кастин. – Он ведь не возражает. Что еще вам требуется? Продолжайте.

Бриггс снова заморгал:

– Я готов продолжать, как мы договорились, но при условии, что меня не будут перебивать. – Он повернулся к Вулфу. – Значит, вы не возражаете? Очень хорошо. Следовательно, краеугольным камнем в предпринятом вами расследовании является содержание рукописи, так?

– Да.

– И следовательно, содержание рукописи является весьма важным фактором и для нас, руководства конторы, а также и для мистера О’Мэлли. Правильно?

– Да.

– Отсюда следует, что, если бы нам была предоставлена возможность ознакомиться с содержанием рукописи, мы, естественно и по праву, должны были бы приложить все усилия, чтобы этим воспользоваться. Правильно?

– Не хотелось бы уклоняться от сути вопроса, – Вулф потер нос, – но, хотя это и в самом деле естественно, возникает вопрос о праве. Если это делается во имя закона, тогда да. Если же – чтобы укрыть преступника, тогда нет.

– Вопрос об укрытии преступника исключается.

– В таком случае, – пожал плечами Вулф, – сказанное вами совершенно справедливо.

– Отлично. Именно из этих соображений мистер Корриган полетел в Калифорнию. Именно из этих соображений мы сейчас собрались у вас. Нам не известно, как вам удалось предвосхитить появление мистера Корригана в Калифорнии, но тем не менее удалось. Ваш человек не только очутился там, но и сумел помешать мистеру Корригану ознакомиться с рукописью, из чего следует, что сам он ее видел, а это значит, что вам и ему знакомо содержание рукописи. Вы вовлекли нашу контору в это дело, вы убедили полицию, что мы имеем самое непосредственное отношение к совершенным преступлениям, вы подделали пометку на заявлении, которое мы передали вам…

– Прошу последнее утверждение взять обратно! – гаркнул Вулф.

– Напрасно вы это делаете, Фред, – сказал О’Мэлли. – Не стоит об этом упоминать.

Бриггс моргнул ему, а потом Вулфу:

– Исходя из обстоятельств, я временно снимаю это утверждение, не отказываясь от него окончательно. Но это ничуть не меняет моего мнения о справедливости нашего требования изложить нам содержание рукописи. Вы втянули нас в это дело. Мы требуем, чтобы вы подтвердили необходимость нашего в нем участия. – И Бриггс, моргая, оглядел своих коллег. – Итак, достаточно ли это ясно и убедительно? – спросил он.

Да, согласились они.

– Достаточно ясно, – хмыкнув, согласился и Вулф, – только слишком уж длинно вы об этом говорили. Вы, джентльмены, что-то чересчур засуетились, явившись сюда всей толпой. Почему бы, черт побери, одному из вас не позвонить мне по телефону и не попросить изложить содержимое рукописи?! У вас на вашу просьбу ушло бы пять секунд, а у меня на мой ответ – две.

– И что бы вы нам ответили? – спросил Кастин.

– Что я еще не готов.

– Не готов на что?

– Приступить к действиям.

Чтобы по праву оценить весь эффект этих слов, надо было слышать, как Вулф их произнес. Он не огрызнулся, не отрезал раз и навсегда, а произнес их вполне будничным тоном, но если у кого-либо из присутствующих было чего опасаться, то он должен был прочувствовать, какую угрозу таят в себе эти три спокойно и отчетливо сказанных слова. Адвокаты переглянулись.

– Вы хотите сказать, что отказываетесь нам что-либо сообщить?! – возмутился Бриггс.

– В данную минуту да, – кивнул Вулф. – Я еще не готов. Как практикующие адвокаты, вы, джентльмены, знаете, что сила аргумента зависит от того, как и когда им пользуются. Чтобы раздобыть эти сведения, мне пришлось потрудиться, и я намерен извлечь из них максимум пользы.

– Что я вам говорил, джентльмены? – встал Эммет Фелпс. – Мы только зря тратим время.

– Мистер Фелпс невысокого мнения о наших умственных способностях, – сухо заметил Вулф.

– Предложите ему деньги, – посоветовал О’Мэлли. – Купите у него то, что ему известно. Сумму эту можно будет потом узаконить, правда, Эммет? – Он встал. – Только на меня не рассчитывайте. У меня нет ни пенни.

– Мне хотелось бы предупредить разговоры о преднамеренном недоброжелательстве, – сказал Вулф. – Я не испытываю никакого удовольствия, держа людей в напряженном ожидании. Я был предельно искренен, сказав, что мне нужно еще кое в чем убедиться, прежде чем приступить к действиям. Действовать, не подготовившись полностью, раскрыть свои карты преждевременно было бы большой ошибкой, а я не дурак.

Кастин встал, подошел к столу и, опершись на него, наклонился к Вулфу:

– Я скажу вам, что я думаю. Все это блеф. По-моему, вы знаете про эту рукопись не больше, чем знаем мы. По-моему, вам известно ровно столько, сколько было тогда, когда мы неделю назад явились сюда. – Он выпрямился. – Пойдемте, джентльмены. Он настоящий очковтиратель. – Кастин повернулся ко мне. – И вы тоже, Гудвин. Жаль, что не я полетел в Калифорнию вместо Джима. Вам пришлось бы туго. – И вышел из кабинета.

За ним следом двинулись Фелпс и О’Мэлли. Корриган, который до сих пор не проронил ни слова, решил было что-то сказать, шагнул к столу, но раздумал и, не спуская с меня глаз, направился к дверям. Бриггс выполз из красного кожаного кресла и, поморгав Вулфу, сказал:

– Сегодня я еще раз убедился в собственной оценке ваших методов и тактики. – И, повернувшись, вышел.

Я не спеша приблизился к двери в прихожую и, стоя на пороге, смотрел, как они влезают в свои пальто. Я бы охотно открыл им дверь, но Фелпс опередил меня, придержав дверь, пока все они не вышли, чем очень мне помог, а потом с силой захлопнул ее. Можно было не сомневаться, что она закрылась. Я занял место за своим столом и позволил себе зевнуть во весь рот. Вулф сидел, откинувшись на спинку кресла, глаза его были закрыты.

– Еще какое-либо движение предвидится? – спросил я. – Или наступило время для раздумий? – Молчание; я зевнул еще раз. – Иногда, – заметил я, – вы попадаете как раз в точку и говорите чистую правду. Как, например, когда вы сказали, что вам нужно еще кое в чем убедиться, прежде чем приступить к действиям. Можно, конечно, возразить, что хорошо бы больше, чем кое в чем, но хватит и одного факта, а именно: Фелпс, ученый и любитель литературы, вполне мог их всех прихлопнуть только по той причине, что роман был так скверно написан, что вытерпеть это было ему не по силам.

В ответ ни слова, ни звука. И я вдруг взорвался. Вскочив на ноги, я заорал:

– Займитесь делом, черт побери! Придумайте что-нибудь! Сделайте что-нибудь!

– А я еще сказал, что рад твоему возвращению, – не открывая глаз, отозвался он.

Глава 18

Такой день я бы ни за что не хотел пережить снова, даже если бы знал, чем он завершится. Начнем с того, что Вулф был совершенно невыносим. После обеда он устроился за столом с книгой в руках, и сколько бы я ни делал самых разных попыток завязать разговор, ничего не получалось. Затем позвонил Сол Пензер, но Вулф приказал мне положить трубку и не слушать их беседу. Я уже подозревал, что он поручил слежку Солу, поскольку, проверив сейф, где у нас хранились наличные, а затем обратившись к расходной книге, убедился, что он выплатил Солу триста долларов. Меня всегда обижало, когда он, давая задание одному из наших помощников, не считал нужным поставить меня в известность, а на сей раз мне это показалось еще более оскорбительным, чем обычно, поскольку не с кем было даже отвести душу и оставалось лишь сидеть да зевать.

Правда, я вел себя еще хуже, чем он. Он уже дважды велел мне ложиться спать, чего я, естественно, делать не собирался. Я хотел быть на месте, если зазвонит телефон. Я хотел быть на месте, если явится миссис Адамс, чтобы сознаться в трех убийствах. Но выписывать чеки, регистрировать рост и цветение орхидей или просматривать каталоги я не хотел. Моя задача состояла в том, чтобы случайно не уснуть, что стало еще более трудным, когда Вулф в четыре часа встал и ушел в оранжерею. За два последующих часа мне пришла в голову только одна приятная мысль, а именно: позвонить в Глендейл и сообщить миссис Поттер, что я благополучно добрался домой, но я решил не звонить, ведь это может превратиться в привычку. И вот так с помощью жевательной резинки я продолжал, если можно так сказать, бодрствовать.

Как раз перед обедом снова позвонил Сол, мне снова было велено повесить отводную трубку. В конце разговора Вулф только хмыкнул, и все. После обеда он велел мне ложиться спать, и одному лишь Богу известно, как мне этого хотелось, но я заупрямился и пошел гулять. Я зашел в кино, где меня очень привлекла возможность положить голову на мягкое плечо соседки и подремать, но вдруг опомнился, вскочил и побежал домой. Было чуть больше десяти.

Вулф сидел за столом, просматривая свои записи со сведениями о состоянии орхидей, накопившиеся за время моего отсутствия.

– Есть новости? – спросил я.

– Нет.

Я сдался.

– Пойду, пожалуй, полежу. – Я повернул замок сейфа. – Входную дверь я закрыл на засов и проверил, заперт ли черный ход. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Зазвонил телефон. Я взял трубку:

– Кабинет Ниро Вулфа. Говорит Арчи Гудвин.

– Мне нужен Ниро Вулф.

– А кто его спрашивает?

– Джеймс А. Корриган.

Прикрыв микрофон рукой, я доложил Вулфу:

– Корриган. Голос хриплый, он явно встревожен. Будете с ним разговаривать?

Вулф взял трубку. Я тоже стал слушать.

– Говорит Ниро Вулф. Мистер Корриган?

– Да. Я отправил вам письмо, но, поскольку вину за все несете вы, я считаю, вам следует услышать то, что сейчас произойдет. Надеюсь, этот звук будет вам сниться до конца ваших дней. Слушаете? Секунду!

– Да, но…

– Слушайте.

У меня лопнули барабанные перепонки, или, по крайней мере, мне так показалось. Какое-то сочетание рева и удара. Я рефлекторно отдернул трубку, потом снова приложил ее к уху. Послышался какой-то невнятный стук, потом что-то упало, и затем наступила тишина.

– Алло! Алло! – закричал я в трубку.

Молчание. Я положил трубку и повернулся. Вулф сидел, держа трубку в руках, и смотрел на меня исподлобья.

– Ну что? – спросил он.

– Могу задать такой вопрос и вам. Откуда мне знать? Наверное, он застрелился.

– Где он?

– Я, что ли, это срежиссировал?

– Там говорило радио.

– Я слышал. «Жизнь Райли», программа канала Дабл-ю-эн-би-си.

Он не спеша положил трубку и еще раз посмотрел на меня:

– Какой-то абсурд. Не могу поверить. Соедини меня с Кремером.

Крутанувшись на стуле, я набрал номер. Когда ответили, я попросил Кремера, но его на месте не оказалось. Стеббинса тоже не было. Я разыскал сержанта Ауэрбаха, доложил об этом Вулфу, и он взял трубку.

– Мистер Ауэрбах? Говорит Ниро Вулф. Вы знакомы с делом Дайкс – Уэллман – Абрамс?

– Да.

– Известен ли вам человек по имени Джеймс А. Корриган?

– Да, я слышал это имя.

– Мне только что позвонили. Говорящий назвался Джеймсом А. Корриганом, но голос был хриплым и взволнованным, поэтому я не могу поручиться, что это был сам Корриган. Говорящий сказал… Вам, пожалуй, лучше это записать. У вас есть при себе карандаш и бумага?

– Секунду. Слушаю вас.

– Он сказал, что говорит Корриган, и затем цитирую: «Поскольку вину за все несете вы, я считаю, вам следует услышать то, что сейчас произойдет. Надеюсь, этот звук будет вам сниться до конца ваших дней. Слушаете? Секунду!» Цитата закончена. Сразу после этого послышался грохот, похожий на выстрел, за ним другие звуки, и затем наступило молчание. Слышалось только радио, текст которого можно было разобрать. Вот и все.

– Он сказал, откуда звонит?

– Я доложил вам все, что знаю. Как я уже сказал, больше мне ничего не известно.

– Где вы в данную минуту?

– У себя дома.

– Вы будете на месте, если понадобитесь?

– Да.

– Хорошо. – Он повесил трубку, и мы с Вулфом тоже.

– Вам отказывает память, – заметил я. – Вы забыли, что он еще сказал, что отправил вам письмо.

– Я предпочитаю читать свою почту без посторонних. Где живет мистер Корриган?

Я взял телефонный справочник Манхэттена, перелистал его и нашел адрес. Затем, чтобы перепроверить, я подошел, открыл шкаф с архивом, достал папку с делом нашего клиента Уэллмана и перелистал имеющиеся в ней бумаги.

– Корриган живет в доме сто сорок пять на Восточной Тридцать шестой улице. Фелпс живет в доме триста семнадцать на Западной Сентрал-парк-авеню. Кастин живет в доме девятьсот шестьдесят пять на Парк-авеню. Бриггс – в Ларчмонте, а О’Мэлли – на Восточной Восемьдесят восьмой улице, дом двести два. – Я положил папку обратно и запер шкаф. – Могу ложиться?

– Нет.

– Я так и думал. А что делать: сидеть и ждать? Если даже они найдут труп, то могут до утра нам не позвонить. А на такси я доберусь за пять минут до пересечения Тридцать шестой с Лексингтон-авеню. И стоить это будет пятьдесят центов, включая чаевые. Если пусто, я вернусь домой. Ехать?

– Да.

Я надел шляпу и пальто и пешком прошел квартал в северном направлении. На Десятой авеню я остановил такси, сел и назвал водителю адрес.

Напротив дома 145 на Восточной Тридцать шестой во втором ряду стояла оборудованная радиотелефоном пустая машина. Я вошел в подъезд. В списке проживающих Корриган был указан пятым. Этот дом, скорее всего, принадлежал когда-то одной семье, а потом его переделали в многоквартирный, с лифтом без лифтера. Лифт стоял в вестибюле. А из подвального этажа доносились голоса, но никого не было видно. Я нажал кнопку пятого этажа и поднялся наверх. Когда лифт остановился, я вышел. На площадке справа была всего одна дверь, и около нее стоял полицейский.

– Кто вы такой? – довольно неприветливо встретил он меня.

– Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вулфа.

– Что вам нужно?

– Я хочу лечь спать. Но прежде должен убедиться, не провели ли нас. Мы сообщили об этом случае в полицию. Человек, который здесь живет, как он сказал, позвонил нам и велел слушать. Раздался звук выстрела или что-то очень похожее. Трубку он не повесил, но молчал, и тогда мы позвонили в уголовный отдел. Мы не знаем, отсюда ли был звонок, поэтому я и приехал убедиться.

– А почему в убойный отдел?

– Потому что это может иметь отношение к делу, которое они сейчас расследуют. У нас там друзья – иногда друзья, иногда враги, сами знаете, как это бывает. Ваш напарник там?

– Нет. Дверь заперта. Он пошел вниз за консьержем. А что этот человек сказал, когда звонил?

– Велел слушать, что произойдет. А потом раздался, похоже, выстрел. Можно мне приложить ухо к двери?

– Зачем?

– Послушать радио.

– Я про вас знаю. Говорят, вы большой шутник. Мне что, смеяться?

– Нет, сегодня не до шуток. Я очень хочу спать. По телефону нам слышно было радио, и я хочу проверить, если вы не возражаете.

– Только не дотрагивайтесь до ручки двери.

– Постараюсь.

Он отодвинулся, и я приложил ухо туда, где дверь соединяется с притолокой. Мне хватило десяти секунд. Пока я слушал, лифт поехал вниз.

Я выпрямился:

– Точно. Билл Стерн. Дабл-ю-эн-би-си.

– Вы слышали по телефону Билла Стерна?

– Нет. Но передачу вел Дабл-ю-эн-би-си. «Жизнь Райли». А в десять тридцать в эфир выходит Билл Стерн.

– Молодцы «Янкиз», правда?

Я, честно говоря, болею за «Джайентс», но мне нужно было попасть в квартиру, и поэтому следовало быть дипломатом.

– Еще бы! – подтвердил я. – Надеюсь, Мэнтл покажет, на что способен.

Он тоже надеялся, но уверен не был. По его мнению, эти вундеркинды редко оказываются достойными тех баек, что про них рассказывают. У него были и другие предположения, которые он собирался мне поведать, когда открылись двери лифта и оттуда вышли сразу двое. Один был тоже полицейский, второй – коротышка с остатками зубов да к тому же хромой, одетый вместо халата в вышедшее из употребления пальто. Полицейский, изумившись при виде меня, спросил:

– А это кто? Из отделения?

– Нет. Это Арчи Гудвин от Ниро Вулфа.

– А-а, он? Откуда он здесь возник?

– Ладно, потом. Отойдите от двери! Давайте ключ!

Коротышка не стал спорить и отошел от двери. Старший из полицейских вставил ключ в замочную скважину, повернул его и, положив носовой платок на ручку двери – я еле удержался от смеха, – нажал ее и в сопровождении второго полицейского вошел в квартиру. Я тоже проскользнул туда вслед за ними. Мы очутились в узкой прихожей, куда выходили три двери. Дверь справа была отворена, и полицейский направился туда. Сделав два шага, он остановился как вкопанный, поэтому я чуть на него не налетел.

Это была довольно больших размеров гостиная, обставленная мужчиной и предназначенная для него. Это я понял, бросив один взгляд, поскольку рассмотреть обстановку, если потребуется, можно будет потом. На столе в дальнем конце комнаты, между окнами, был телефон, трубка которого валялась на полу. Там же на полу, дюймах в шести от трубки, покоилась голова Джеймса А. Корригана, а сам он лежал ногами к окну. Еще на полу валялся футах в двух от бедра Корригана револьвер. Оттуда, где я стоял, мне показалось, что это «марли» 32-го калибра. Горел свет. Включено было и стоявшее на краю стола радио, откуда Билл Стерн вещал, что он думает о том, как плохо играют наши баскетболисты. У Корригана на виске справа темнело большое пятно, на расстоянии казавшееся почти черным.

Полицейский подошел к нему и присел на корточки. Через десять секунд, чего явно было недостаточно, он поднялся и сказал:

– Умер незадолго до нашего появления. – Голос у него дрожал, но он сумел взять себя в руки. – Этим телефоном пользоваться нельзя. Спустись вниз и позвони. Только не беги, не то сломаешь себе шею.

Второй полицейский вышел.

– Вам он виден оттуда, Гудвин? – теперь уж с твердостью в голосе спросил старший. – Подойдите поближе, только ничего руками не трогайте.

Я приблизился:

– Это он. Тот, что звонил. Джеймс А. Корриган.

– Значит, вы слышали, как он застрелился?

– Наверное. – Я положил одну руку себе на живот, а другую – на горло. – Я не спал всю прошлую ночь и сейчас плохо себя чувствую. Я схожу в ванную комнату.

– Только ничего не трогайте.

– Не буду.

Я бы не сумел смотаться, если бы не радио. Музыка заглушала мои шаги, когда я добрался до двери, которая так и осталась открытой, потом на цыпочках выбрался в коридор и вышел на лестницу. Спустившись на четыре этажа вниз, я на минуту остановился, прислушиваясь, у двери, которая вела в вестибюль на первом этаже, и, когда ничего не услышал, открыл ее и вышел. Коротышка с испуганным видом топтался у лифта. Он ничего не сказал, я тоже промолчал и двинулся к выходу. На улице я сразу повернул направо, прошел полквартала до Лексингтон-авеню, остановил такси и через семь минут уже вылезал из него у дома Вулфа.

Войдя в кабинет, я невольно усмехнулся. Книга, которую читал Вулф, лежала на столе, а он возился с бумажками, на которых были последние новости касательно орхидей. Смех один! Он читал книгу, но, когда услышал, что я открываю входную дверь, быстро бросил книгу и занялся этими бумажками, чтобы показать мне, как ему трудно, потому что я вовремя не перенес сведения с них на постоянные регистрационные карточки. Это выглядело так по-детски, что я не мог удержаться от улыбки.

– Разрешите вас побеспокоить? – почтительно спросил я.

Он поднял взгляд:

– Поскольку ты так быстро вернулся, я полагаю, ничего интересного не произошло?

– Ваше предположение несколько ошибочно. Я поспешил вернуться, потому что туда должен был прибыть отряд специалистов, и тогда меня задержали бы на всю ночь. Корригана я видел. Пуля прошла через висок.

Бумажки выпали у него из рук.

– Доложи поподробнее.

Я рассказал ему все, что видел и слышал, в том числе и мысли полицейского по поводу «Янкиз». Вулф, когда я начал рассказывать, хмурился почти неприметно, но к концу был туча тучей. Он задал несколько вопросов, посидел, постукивая указательным пальцем по подлокотнику кресла, и вдруг ни с того ни с сего выпалил:

– Был ли этот человек простофилей?

– Кто, полицейский?

– Нет. Мистер Корриган.

Я пожал плечами:

– В Калифорнии он вел себя довольно глупо, но я не назвал бы его простофилей. А что?

– Абсурд полный. Если бы ты там задержался подольше, может, сумел бы узнать кое-что, способное прояснить ситуацию.

– Если бы я там задержался, меня на добрый час загнали бы в угол, пока кто-то не надумал бы разузнать кое-какие подробности.

– Пожалуй, да, – неохотно согласился он, посмотрел на часы и, упершись большими пальцами рук о край стола, оттолкнул кресло. – Проклятье! От таких мыслей и не уснешь!

– Да. Особенно зная, что в полночь или чуть позже раздастся звонок, а то и лично кто-нибудь явится.

Я ошибся. И проспал беспробудным сном целых девять часов.

Глава 19

В субботу утром мне так и не удалось дочитать до конца газетные сообщения о самоубийстве известного адвоката Джеймса А. Корригана. Пока я завтракал, нам позвонили четыре раза. Первым Лон Коэн из «Газетт», который хотел расспросить Вулфа о звонке от Корригана, потом еще два журналиста с тем же намерением. От них я отбился. Четвертый звонок был от миссис Абрамс. Она прочла утреннюю газету и желала знать, не мистер ли Корриган, который застрелился, был убийцей ее Рейчел, хотя прямо так она не спросила. От нее я тоже отделался.

Поскольку завтракать мне пришлось дольше, чем обычно, я нарушал планы Фрица, поэтому, когда принесли утреннюю почту, мне пришлось вторую чашку кофе взять с собой в кабинет. Я просмотрел конверты, бросил все, кроме одного, на свой стол, поглядел на часы и увидел, что уже 8:55. Ровно в девять Вулф, что бы ни случилось, шел в оранжерею. Я вскочил, взбежал по лестнице, постучался, не дожидаясь приглашения, вошел к нему и объявил:

– Вот оно. Письмо в конверте юридической конторы. Штамп почтового отделения на Гранд-Сентрал, датированный вчера в полночь. Письмо толстое.

– Вскрой конверт. – Он стоял одетый, готовый уйти.

Я вскрыл конверт и вынул его содержимое.

– Напечатано через один интервал, датировано вчерашним днем, наверху озаглавлено: «Ниро Вулфу». Девять страниц. Без подписи.

– Читай.

– Вслух?

– Нет. Уже девять часов. Можешь мне позвонить или прийти в оранжерею, если понадобится.

– Еще чего! Да это просто наглость!

– Ни в коем случае. Расписание, нарушенное не в случае крайней необходимости, превращается в привычку, зависящую только от прихоти. – И он вышел из комнаты.

Я принялся читать.

Я решил написать это письмо без подписи в конце. Мне кажется, я хочу написать его в основном для того, чтобы облегчить душу, но и не только из-за этого. После прошлогодних событий я утратил уверенность во всем. Быть может, где-то в глубине души у меня еще сохранилось уважение к правде и справедливости, обретенное мной в юности благодаря как религиозному, так и светскому образованию, чем, возможно, тоже объясняется мое желание написать это письмо. Словом, каков бы ни был истинный мотив…

Внизу зазвонил телефон. У Вулфа аппарат был отключен, поэтому мне пришлось спуститься. Звонил сержант Пэрли Стеббинс. Пэрли всегда был готов довольствоваться разговором со мной вместо Вулфа, и правильно делал. Он никоим образом не дурак и помнит, какой урок преподал ему Вулф в деле Лонгрена.

Говорил он со мной не слишком вежливо, но без подковырок. Сказал, что они интересуются прежде всего двумя обстоятельствами. Во-первых, вчерашним звонком Корригана и, во-вторых, моей поездкой в Калифорнию и особенно встречами там с Корриганом. Когда я сказал, что буду рад удовлетворить их интерес и обязательно приду, он ответил, что приходить не нужно, так как инспектор Кремер хочет видеть Вулфа и зайдет к нам в одиннадцать или чуть позже. Насколько мне известно, заметил я, мы с Вулфом возражать не будем, и Пэрли, не попрощавшись, повесил трубку.

Я сел за стол и снова принялся читать.

Словом, каков бы ни был истинный мотив, я собираюсь написать письмо, а потом уж решить, отправить его или сжечь.

Даже если я отправлю его, все равно оно будет без подписи, потому что я не хочу придать ему силу правового документа. Вы, разумеется, предъявите его полиции, но без моей подписи оно недействительно и не может быть опубликовано как написанное мной. Поскольку из содержания письма будет совершенно ясно, что писал его я, данное обстоятельство может показаться бессмысленным, но тем не менее без моей подписи оно послужит всем желаемым мною целям, каковыми бы ни были на то причины, тем более что это цели нравственного, а не правового характера.

Я постараюсь не слишком распространяться о своих мотивах. Меня они беспокоят сильнее, нежели сами события, но для Вас и других людей события имеют куда большее значение. Вас ведь более всего заботит получение засвидетельствованного мной признания в том, что я написал анонимное письмо в суд с информацией о передаче О’Мэлли взятки старшему из присяжных, но я хотел бы добавить, что мой поступок был мотивирован различными обстоятельствами. Не буду отрицать, что побудительной причиной было желание сделаться старшим партнером, что увеличивает власть, авторитет и личные доходы, но не меньшую роль играло и беспокойство о репутации нашей конторы. Наличие в качестве старшего партнера человека, способного на подкуп присяжных, не только нежелательно, но и чрезвычайно опасно. Вы спросите: почему я просто не высказал всего этого О’Мэлли в лицо и не потребовал, чтобы он вышел из дела? Но, не желая признать, от кого и каким образом я получил эту информацию, во что не намерен вникать и сейчас, я не мог представить бесспорных доказательств, а поскольку отношения между партнерами у нас в конторе были весьма напряженными, то я не был уверен, что меня поддержат. Поэтому я и написал в суд уведомляющее письмо.

Заимев с той поры, подумал я про себя, привычку не подписываться. И продолжал читать.

О’Мэлли был лишен права на практику, что, конечно, нанесло удар нашей конторе, но не смертельный. Я стал старшим партнером, а Кастин и Бриггс сделались членами руководства конторы. По прошествии нескольких месяцев мы снова твердо встали на ноги. Летом и осенью прошлого года наш доход превысил полученный когда-либо прежде, отчасти благодаря превосходной деятельности Кастина в качестве нашего представителя в суде, но и в неменьшей степени благодаря моему руководству. Затем в понедельник, 4 декабря – эту дату я никогда не забуду, если останусь в живых и буду способен помнить и забывать, – я вернулся в офис вечером, мне нужно было кое-что доделать, и в поисках какого-то документа влез в стол Дайкса. Документа там, где я надеялся его отыскать, не оказалось, и я стал выдвигать один ящик за другим. В одном из них я увидел коричневый парусиновый портфель и заглянул в него. Документа там не было. В нем лежала пачка аккуратно сложенных страниц. На верхней странице было напечатано как заглавие «Не надейтесь…», роман о безнравственности нынешних адвокатов, сочиненный Бэйрдом Арчером. Мне стало любопытно, и я перелистнул страницу. Роман начинался фразой: «Не все адвокаты – разбойники с большой дороги». Я прочел еще немного, а потом сел на стул Дайкса и принялся читать не отрываясь.

До сих пор не могу поверить в то, что Дайкс оказался таким дураком. Благодаря работе у нас в конторе он должен был неплохо разбираться в законе о диффамации и тем не менее написал такой скверный роман с надеждой, конечно, его опубликовать. Не буду отрицать, что адвокаты, когда на карту поставлены их амбиции, не совершают противоправных поступков, как в случае с О’Мэлли, который дал взятку присяжному, но Дайкс, по-видимому, решил, что, взяв себе псевдоним, тем самым сделается неуязвимым.

Роман этот по большей части представлял собой описание деятельности нашей конторы и существующих в ней взаимоотношений. Имена, естественно, были изменены, а большинство эпизодов и обстоятельств были вымышленными, но это явно была наша контора. Роман был написан так плохо, что, вероятно, никак не увлек бы обычного читателя, но я не мог от него оторваться. Там рассказывалось о том, как О’Мэлли дал взятку присяжному (я называю наши имена вместо выдуманных Дайксом), о том, что я узнал об этом и послал в суд анонимку, и о том, как О’Мэлли лишили практики. Правда, конец он придумал по-своему. В романе О’Мэлли сделался пьяницей и умер в отделении для алкоголиков в Белвью. Когда я пришел навестить его перед смертью, он, указывая на меня, закричал: «Не надейтесь!» В этом отношении роман был полным абсурдом. Предполагалось, что О’Мэлли узнал, что на него донес я, хотя нигде не объяснялось, откуда он мог это выяснить.

Я унес роман домой. Если я, случайно на него наткнувшись, его прочел, то почему этого не мог сделать кто-нибудь другой, а рисковать я не имел права. Вернувшись домой, я понял, что не смогу уснуть, снова спустился вниз, взял такси и поехал на Салливан-стрит, где жил Дайкс. Я поднял его с постели и сказал ему, что нашел рукопись его романа и прочел ее. Поскольку я волновался, то тоже совершил непоправимую ошибку. Я решил, что он знает о моем доносе на О’Мэлли, и спросил, откуда он об этом узнал. Мне следовало понять, что это он придумал как автор.

Но все это значения не имело. Он на самом деле знал. Я сочинил письмо в суд здесь, у себя в квартире, где пишу это письмо. Но из предосторожности напечатал его на машинке в Клубе путешественников. Был всего один шанс на миллиард, что меня там выследят, но и этого оказалось достаточно. В связи с тем что наша же контора взялась защищать О’Мэлли, когда его обвинили в даче взятки старшему из присяжных, нам дали фотостаты всех вещественных доказательств, в том числе и анонимного письма. Дайкс научился довольно хорошо разбираться в документах и, согласно установившейся практике, тщательно проработал фотостат анонимного письма. Он заметил, что буква «т» выделяется из ряда других букв, чуть наклоняясь вправо, и вспомнил, что этот же дефект видел и в других документах. И нашел его в памятной записке, адресованной ему, которую я напечатал за два месяца до этого на той же самой машинке в Клубе путешественников. Я об этом совершенно забыл, а если бы и помнил, то не придал бы ему никакого значения. Но, зацепившись за этот, казалось бы, столь малозначительный факт, Дайкс с помощью лупы сравнил фотостат с памятной запиской и установил, что оба документа напечатаны на одной и той же машинке. Разумеется, это еще не являлось неопровержимым доказательством того, что письмо напечатал и послал в суд я, но Дайкса это убедило.

Тот факт, что я нашел рукопись и прочитал ее, его ошеломил. Он клялся, что не преследовал никакого намерения вывести меня на чистую воду. А когда я принялся упрекать его в том, что он, наверное, кому-то уже об этом сказал, возможно и самому О’Мэлли, он дал слово, что не говорил никому, и я ему поверил. Тот второй экземпляр рукописи, который я нашел у него в столе, был, по его словам, возвращен ему издательством «Шолл энд Ханна», куда он его предлагал, и он собирался передать его в руки литературного агента. Стенографическая же запись романа, которую расшифровала и перепечатала машинистка, равно как и его второй экземпляр, были у него дома. Он отдал их мне, я принес их к себе и уничтожил. Через два дня, перечитав роман еще раз, я уничтожил и первый экземпляр.

Я считал, что почти избавился от опасности. Разумеется, ничего страшного я не совершил, но, если станет известно о том, что я донес на своего партнера, сочинив анонимку, моя карьера, а вместе с ней и репутация рухнут. И дело было не столько в том, что сможет или сумеет предпринять сам О’Мэлли, сколько в реакции других, особенно моих нынешних партнеров и прочих людей, с кем я был связан по службе. Я был бы конченым человеком. Пока же я чувствовал себя вне опасности. Если Дайкс не лгал, а я был уверен, что он не лжет, все экземпляры рукописи уничтожены. Он дал мне слово, что никогда никому не скажет об этом, но я больше надеялся на то, что он сам заинтересован держать язык за зубами. Его собственное благополучие зависело от благополучия нашей конторы, а если он заговорит, то это неминуемо приведет к гибели конторы.

Я несколько раз приезжал к Дайксу по вечерам и однажды совершил глупый и необдуманный поступок, хотя в ту пору он казался мне несущественным. Нет, я ошибаюсь. Это случилось не у него дома, а у нас в офисе по окончании рабочего дня. Я вынул из подшивки заявление Дайкса об уходе с работы, написанное им за несколько месяцев до случившегося, и положил себе на стол. Я спросил у него без какой-либо на то причины, насколько мне помнится, не из Шекспира ли взято название романа «Не надейтесь…». Нет, ответил он, это взято из третьей строфы псалма 145, и на уголке его заявления с просьбой об увольнении я написал: Пс. 145–3.

Зазвонил телефон, но я взял трубку, лишь дочитав эти строки до конца. Звонил Луис Кастин. Голос его звучал бодро. Значит, ночь он провел спокойно. Ему хотелось поговорить с Вулфом.

– Только после одиннадцати, – ответил я.

– А вам можно? – довольно резко спросил он.

– Конечно, я ведь здесь живу.

– Мои партнеры и я держим совет, поэтому я говорю не только от своего имени, но и по их просьбе. Я у себя в офисе. Передайте Вулфу, что я хотел бы как можно скорее с ним повидаться. Передайте ему, что самоубийство нашего старшего партнера нанесло нам непоправимый удар, и если будет установлено, что Вулф намеренно и предумышленно вынудил его совершить этот акт, то мы постараемся, чтобы он понес за это ответственность. Можете ему передать мои слова?

– Это крайне испортит ему настроение на сегодняшний день.

– Надеюсь, он будет пребывать в крайне испорченном настроении весь остаток его дней.

Послышались частые гудки. Я хотел было возобновить чтение письма, но потом решил пока его отложить и позвонил по внутреннему телефону в оранжерею. Вулф ответил. Я передал ему разговор с Кастином.

– Пф! – буркнул он и повесил трубку.

Я снова принялся за письмо Корригана.

Я был убежден: ничто мне не грозит, однако никак не мог прийти в себя. И в конце декабря меня ожидал неприятный сюрприз, доказывающий всю неустойчивость моего положения. В один прекрасный день ко мне в кабинет явился Дайкс и потребовал увеличить ему жалованье на пятьдесят процентов. Он сказал, что надеялся солидно заработать на продаже романа, а поскольку ему пришлось отказаться от такого источника доходов, он считает, что имеет право на значительное повышение жалованья. Я сразу понял то, что следовало понять гораздо раньше: многие годы, если не всю жизнь, мне суждено быть объектом шантажа и его требования будут расти по мере роста его желаний. Меня буквально охватил страх, но я сумел скрыть его от Дайкса, сказав, что о подобном увеличении жалованья я обязан поставить в известность своих партнеров, и попросил его зайти ко мне домой на следующий вечер, в субботу, 30 декабря, чтобы поговорить об этом деле.

К тому часу, когда он должен был прийти, я уже принял решение его убить. Сделать это оказалось на удивление нетрудно, ведь он не подозревал меня в подобном намерении и не был настороже. Когда он устроился в кресле, я под каким-то незначительным предлогом очутился у него за спиной и, схватив тяжелое пресс-папье, нанес ему удар по голове. Он беззвучно осел, и я ударил его второй раз. В течение четырех часов, пока я ждал, чтобы темные улицы окончательно опустели, мне пришлось нанести ему еще три удара. Тем временем я сходил за своей машиной и припарковал ее прямо у подъезда. Когда пришла пора, я, никем не замеченный, отнес его в машину, поехал в северную часть города к причалу на Ист-Ривер в районе Девяностых улиц и там сбросил труп в воду. Должно быть, я не был таким спокойным и хладнокровным, каким показался себе, ибо надеялся, что он умер. И когда через два дня прочел в газете о том, что обнаружен труп человека, утонувшего в реке, понял, что, когда сбросил его с причала, он был просто оглушен и еще жив.

Было два часа ночи, но мне предстояло сделать еще кое-что. Я поехал на Салливан-стрит, вошел в квартиру Дайкса, открыв ее ключом, который взял у него из кармана. Голыми руками квартиру можно было бы обыскать за час, но в перчатках у меня на это ушло целых три часа. Я нашел всего три документа, которые стоили потраченного времени. Два из них оказались расписками Рейчел Абрамс в получении денег от Бэйрда Арчера за перепечатку рукописи, а третьим было письмо, адресованное Бэйрду Арчеру, до востребования, в почтовое отделение Клинтон-Стейшн и написанное на бланке издательства «Шолл энд Ханна» за подписью Джоан Уэллман. Я сказал, что обыскал квартиру тщательнейшим образом, но на полках стояло множество книг, и у меня, даже если бы я счел это необходимым, все равно не хватило бы времени перелистывать каждую. Поступи я так, то нашел бы листок со списком имен, из которых Дайксу приглянулось имя Бэйрд Арчер, а Вам никогда бы его не видеть, и мне не довелось бы писать сейчас письмо.

С неделю или около того у меня не было никаких намерений в отношении Джоан Уэллман или Рейчел Абрамс, но затем я вдруг начал беспокоиться. Одна из них перепечатала рукопись, а другая ее прочла. Суд над О’Мэлли и присяжным заседателем и процедура отстранения О’Мэлли от практики были полностью отражены в газетах всего лишь год назад. Что, если одна из этих женщин, а то и они обе заметили сходство или, скорее, тождественность между реальными событиями и вымышленными из романа Дайкса? Что, если они уже сказали кому-то об этом или при случае скажут? Они, конечно, представляли меньшую опасность, нежели Дайкс, но тем не менее сбрасывать их со счетов не приходилось.

Все чаще и чаще я задумывался о них и наконец решил кое-что предпринять. Тридцать первого января, в среду, я позвонил Джоан Уэллман на работу, назвался Бэйрдом Арчером, предложил заплатить ей за советы, которые она могла бы мне дать в отношении моего романа, и попросил встретиться в пятницу в половине шестого вечера. Мы встретились в Рубиновой комнате отеля «Черчилль», выпили и побеседовали. Она оказалась приветливой и интеллигентной женщиной, и я уже начал думать о том, что у меня не хватит сил причинить ей боль, как вдруг она ни с того ни с сего заметила, что содержание моего романа удивительно напоминает реальные события, имевшие место в Нью-Йорке год назад. Она не уверена, сказала она, помнит ли фамилию лишенного практики адвоката, кажется, О’Мара, и спросила, не помню ли я.

Нет, не помню, ответил я. И объяснил, что, задумывая роман, я, по-видимому, сам того не сознавая, обратился к событиям из реальной жизни. Насколько ей помнится, отозвалась она, из газет не следовало, что О’Мару предал один из его партнеров, и было бы интересно заняться расследованием и выяснить, не помогло ли мне мое подсознание не только повторить напечатанное в газетах, но и интуитивно проникнуть в то, что никогда не было опубликовано. Мне этого было достаточно, более чем достаточно.

Пока мы обедали, я старался свести разговор к тому, чтобы уговорить ее поехать ко мне в Бронкс и еще раз взглянуть на рукопись. Я пережил неприятный момент, когда она спросила, почему я, обитая в Бронксе, попросил писать мне до востребования на почтовое отделение Клинтон-Стейшн, но я нашел ответ, который ее удовлетворил. Она согласилась поехать со мной за рукописью, но дала мне понять, что в квартиру подниматься не будет. Меня беспокоило, что я предложил ей встретиться в таком людном месте, как Рубиновая комната, но ни она, ни я никого из знакомых там не приметили, а потому я решился осуществить задуманное.

Мы сели в машину у входа в «Черчилль» и поехали в направлении Вашингтон-Хайтс. Там в одном из переулков все произошло столь же просто, как и с Дайксом. Я сказал, что лобовое стекло запотело изнутри, и полез в задний карман вроде за носовым платком, а на самом деле взял в руку гаечный ключ и ударил ее по голове. Она не издала ни звука. Я попытался посадить ее, но не сумел и потому перетащил назад и положил на пол. По дороге к Ван-Кортланд-парку я несколько раз останавливался, чтобы посмотреть на нее. Один раз она, по-моему, зашевелилась, и мне пришлось нанести ей еще один удар.

В парке я въехал на глухую, безлюдную аллею, но, поскольку было только десять вечера и могло получиться так, что в самую ответственную минуту даже сейчас, в феврале, на ней появится какая-нибудь машина, я выбрался из парка и еще два часа ездил по городу, а потом снова вернулся в парк на эту глухую аллею. Риск был сведен к минимуму, и, кроме того, так или иначе я должен был на него пойти. Я вытащил ее из машины, положил на землю ближе к обочине и переехал ее машиной. И сейчас же умчался оттуда. Только через несколько миль я остановился у фонаря и посмотрел, не осталось ли на машине каких-либо пятен крови или еще чего-нибудь, но переезжал я ее медленно и осторожно, а потому машина оказалась совершенно чистой.

Я отложил письмо, посмотрел на часы и увидел, что уже 9:35. В Пеории, штат Иллинойс, было 8:35, и Джон Р. Уэллман, судя по распорядку дня, который он мне дал, был у себя на работе. Я снял телефонную трубку, заказал его номер и вскоре заговорил с ним:

– Мистер Уэллман? Арчи Гудвин. Я обещал позвонить, как только что-нибудь прояснится. Корриган, старший партнер из той юридической конторы, найден мертвым вчера вечером на полу собственной квартиры с дыркой в голове и рядом с пистолетом. Я…

– Он что, застрелился?

– Не знаю. Я лично думаю, что да. Я бы сказал, картина проясняется, но решаю не я, а мистер Вулф. Я звоню вам только потому, что обещал. Исходя из обстановки на данную минуту, больше мне сказать вам нечего. Мистер Вулф занят у себя наверху.

– Спасибо, мистер Гудвин. Большое вам спасибо. Я еду в Чикаго, а оттуда лечу к вам. Как приеду в Нью-Йорк, сразу вам позвоню.

– Прекрасно, – ответил я, повесил трубку и опять взялся за чтение.

В живых оставался только один человек, знавший содержание рукописи, – Рейчел Абрамс, которая ее перепечатывала. Логика подсказывала мне, как следует поступить.

Еще три месяца назад я ни разумом, ни сердцем не мог заподозрить в себе потенциального убийцу. По-моему, я знал себя, по крайней мере, не хуже, чем большинство людей. Я понимал: в самооправдании того, что я причинил О’Мэлли, есть элемент софистики, но без этого интеллектуального источника ни один человек не способен сохранить чувство собственного достоинства. Во всяком случае, я стал совершенно другим после того, как сбросил в воду тело Дайкса. В то время я этого не понимал, зато теперь знаю. Перемена была разительной не столько в мыслях, сколько в душе. Если процесс подсознательного может быть вообще выражен в терминах рациональных, то процесс, происходивший у меня в душе, можно разложить на следующие составные: а) я хладнокровно убил человека; б) я не менее порядочный и гуманный человек, чем прочие люди, и уж ни в коем случае не злой и не извращенный, а поэтому в) традиционное восприятие акта совершения убийства не является имеющим законную силу и безнравственным.

Я не имел права позволить себе испытывать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэллман, во всяком случае такое, чтобы удержать себя от дальнейших действий, ведь если считать ее гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэллман я перестал сомневаться. Теперь при наличии достаточного мотива я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейшего угрызения совести.

Поэтому, замышляя расправу с Рейчел Абрамс, я раздумывал только о том, насколько в этом есть необходимость и можно ли ее осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я. Что же касается риска, я положился на обстоятельства. В этом случае я не мог использовать тот же фокус, какой использовал с Джоан Уэллман, поскольку она знала Дайкса как Бэйрда Арчера. Мой план оказался простым, его и планом-то нельзя было назвать. В один прекрасный, но дождливый день я без приглашения явился к ней в офис. Если бы она была не одна или возникло какое-либо другое непредвиденное обстоятельство, мне пришлось бы удалиться и придумать иной образ действий. Но ее офис, как оказалось, состоял всего из одной комнаты, и в ней, кроме нее, никого не было. Я сказал ей, что мне нужно кое-что перепечатать и, приблизившись под предлогом показать текст, схватил ее за горло, а после того, как она с полминуты пробыла в бессознательном состоянии, открыл окно, поднял ее и выбросил из окна. К сожалению, у меня не было времени, практически ни минуты, искать, не сохранился ли у нее еще один экземпляр рукописи Дайкса. Я выбежал из офиса, спустился по лестнице на этаж ниже и там сел в лифт, где, между прочим, и вышел, когда поднимался наверх. Когда я выбрался из здания, тело ее лежало на тротуаре, а вокруг уже собиралась толпа. Через три дня, когда я с моими партнерами пришел к Вам, то узнал, что опередил Вашего Гудвина не более чем на две минуты. Значит, счастье на моей стороне, решил я, хотя Гудвину удалось найти в ее финансовом реестре имя Бэйрда Арчера. Застань он ее в живых, то узнал бы содержание рукописи.

К тому времени, когда мы впервые явились к Вам девять дней назад, я понял: мне грозит опасность, но был убежден, что сумею ее предотвратить. Вам стало известно о Бэйрде Арчере и рукописи, Вы смогли связать эту историю с Дайксом и, следовательно, с нашей конторой, но не более того. Вы заметили пометку «Пс. 145–3», сделанную моей рукой на его заявлении об увольнении, и правильно ее расшифровали, что мне почти ничем не грозило, ведь кто угодно мог легко подделать мой прямой, ровный почерк, и мои партнеры дружно помогли мне убедить полицию, что Вы сами, наверное, сделали эту пометку в попытке обмануть нас.

В среду, когда мы получили письмо от миссис Поттер, мне и в голову не пришло, что Вы имеете к этому какое-либо отношение. Я счел это смертельным ударом, нанесенным судьбой в самый неподходящий момент. Письмо принесли мне, но поскольку оно было адресовано не кому-то лично, а в контору, то наш клерк, обрабатывающий почту, прочел его, и поэтому я вынужден был показать его моим партнерам. Мы обсудили положение и пришли к единодушному выводу, что одному из нас следует немедленно лететь в Калифорнию. Мы разделились во мнении, кому именно следует лететь, но, как старший партнер, я настоял на своей кандидатуре. Никто не стал со мной спорить, и я вылетел первым же рейсом.

Что произошло в Калифорнии, Вам известно. Я пошел на риск, но считал себя в относительной безопасности, пока не очутился в номере Финча, где вместо него встретил Гудвина. С этой минуты мое положение стало явно безысходным, но я пока отказывался сложить оружие. С помощью Гудвина Вам, несомненно, стало известно содержание рукописи, а значит, и мое предательство по отношению к О’Мэлли, но тем не менее я полагал возможным избежать обвинения в убийстве. Всю ночь в самолете, сидя в нескольких футах позади Гудвина, я обдумывал все возможные ходы и способы действий.

Из Лос-Анджелеса я позвонил одному из своих партнеров, и они все собрались у нас в офисе, когда я утром приехал туда прямо из аэропорта. Они пришли к единодушному мнению посетить Вас и потребовать изложить содержание рукописи. Я настаивал на ином образе действий, но переубедить их не сумел. Когда мы пришли к Вам, я был готов к обвинению меня в доносе на О’Мэлли, предполагая, что вы расскажете нам о рукописи, но вместо этого Вы нанесли мне очередной удар. Вы ничего нам не рассказали, заявив, что не совсем готовы к действиям и Вам требуются еще кое-какие подробности. Для меня это означало только одно: Вы не хотите обнародовать мой донос на О’Мэлли до тех пор, пока не будете готовы использовать этот факт как доказательство для обвинения меня в убийстве, и не высказались бы таким образом, если бы не были уверены, что будете вот-вот готовы. Какие именно подробности Вам требовались, я не знал, но это не имело значения. Я не сомневался: либо я уже у Вас в руках, либо вскорости буду.

Мои партнеры решили еще раз все обговорить за ланчем, но я, сославшись на усталость, поскольку провел ночь в самолете, поехал домой. Снова заработала подкорка, так как, к крайнему моему удивлению, мной вдруг завладело навязчивое желание покончить с собой. Я не стал с ним бороться. Я решил покориться ему. Но я еще не пришел к окончательному решению, оставить ли Вам рассказ о моей беде и о причинах, приведших к ней. Я сел за письмо, которое писал несколько часов. Сейчас я прочту его и решу. Если я его пошлю, то только Вам, поскольку Вы стали причиной моей смерти. Снова здесь, в конце, как и в начале, больше всего меня интересует, чем мотивированы мои поступки, что заставляет меня написать это письмо и послать его именно Вам, а не кому-нибудь другому? Но если начну об этом рассуждать, то никогда не закончу письмо. Если я все-таки пошлю его Вам, то знайте: я не пытаюсь подсказать Вам, что с ним делать, поскольку Вы все равно поступите так, как сочтете нужным. Вот и я делаю то же самое: поступаю так, как считаю нужным.

Вот и все. Я собрал страницы, сложил их и засунул в конверт, а потом поднялся в оранжерею. Вулф, в новой желтой рубашке, был в питомнике, где разглядывал корни нескольких дендробиумов, которые вытащил из горшков.

– Вам следует это прочесть, – сказал я, протягивая ему конверт с письмом.

– Когда спущусь.

– В одиннадцать придет Кремер. Если вы будете читать письмо при нем, он разозлится. Если же поговорите с ним, не прочитав письма, я предпочитаю не присутствовать.

– О чем там говорится?

– Признается полностью в доносе на своего партнера О’Мэлли и в трех убийствах. Приводит подробности.

– Хорошо. Только помою руки.

Вулф подошел к раковине и открыл кран.

Глава 20

– Это, – сказал Вулф инспектору Кремеру, – не только совершенно правильно по существу, но и грамотно изложено.

Он держал в руках принесенную Кремером машинописную запись разговора Вулфа с сержантом Ауэрбахом, когда мы докладывали о том, что сказал нам по телефону перед тем, как выстрелить в себя, Корриган.

– Вы, наверное, держали отводную трубку, а, Гудвин? – посмотрел на меня Кремер. – И тоже слышали Корригана?

Кивнув, я встал, взял бумагу у Вулфа, прочел ее и отдал обратно:

– Все правильно. Именно так он и сказал.

– Я хочу, чтобы вы оба подтвердили это письменно.

– Охотно, – согласился Вулф.

Кремер сидел в красном кожаном кресле с таким видом, будто устроился в нем надолго.

– Кроме того, – почти дружелюбно добавил он, – желательно, чтобы Гудвин написал подробное объяснение по поводу своей поездки в Калифорнию. Но сначала мне хотелось бы послушать его устный отчет.

– Нет, – твердо сказал Вулф.

– Почему нет?

– Из принципа. У вас появилась дурная привычка не просить нас, а требовать. Мне это не нравится.

– Его действия в Калифорнии, на мой взгляд, явились причиной самоубийства.

– Докажите.

– Еще чего! – прорычал Кремер. – Ладно, прошу, и не от себя лично, а как сотрудник полиции Нью-Йорка.

– Отлично. Обнаружив сделанную рукой Корригана пометку на заявлении Дайкса, которую его партнеры и вы заклеймили как мистификацию, я решил, что будет только справедливо свести счеты и в самом деле совершить мистификацию. Мне хотелось…

– Значит, вы продолжаете настаивать, что эта пометка сделана Корриганом?

– Нет, я никогда этого не утверждал. Я только отвергал обвинение в том, что пометка сделана либо мистером Гудвином, либо мной. Я решил доказать, что в юридической конторе кто-то имеет непосредственное отношение к рукописи Бэйрда Арчера, а следовательно, и к убийствам. Дальше рассказывайте вы, Арчи.

– Есть, сэр. Все как на духу?

– Да.

Будь я с Кремером наедине и вели он мне рассказать все как на духу, я бы изрядно над ним потешился, но в данных обстоятельствах решил от шуток воздержаться. Я изложил ему все аккуратно и подробно, начиная с моего приезда в «Ривьеру» и кончая последним взглядом, брошенным на Корригана в Ла-Гуардия, где он бежал к такси. Когда я закончил свой рассказ, Кремер задал несколько вопросов, на которые я тоже дал честный ответ.

Он жевал незажженную сигару. Вынув ее изо рта, он повернулся к Вулфу:

– Суммируя все это, вы ввели в заблуждение…

– Разрешите, – перебил его Вулф. – Раз уж вы выслушали часть того, что нам известно, дослушайте до конца. Вчера утром не прошло и трех часов после возвращения Корригана, как они все впятером явились сюда. Они потребовали, чтобы я рассказал им, о чем говорится в рукописи, но я отказался. Я вынужден был бы отказаться в любом случае, поскольку понятия об этом не имею, но сказал им, что не готов к действиям, что мне нужно еще кое-что разузнать. Я дал им понять, что мое расследование не завершено.

– И, обманув, заставили его покончить с собой, – понимающе кивнул Кремер.

– Разве? Кто вам сказал, что он покончил с собой?

– А разве нет, черт побери?!

– Не знаю. Вы же были там, у него в квартире, а не я. К каким выводам вы пришли?

Кремер почесал себе ухо:

– Все свидетельствует о самоубийстве. Револьвер принадлежит ему, выстрел был произведен с близкого расстояния. Отпечатки пальцев нечеткие. Прибывший медицинский эксперт заявил, что смерть наступила менее часа назад. Пока у нас нет никаких оснований полагать, что в квартире был кто-то еще. Обнаружена травма от удара по голове, но он, скорее всего, при падении ударился об угол стола. Имелось…

– Вашего «все свидетельствует о самоубийстве» достаточно, – отмахнулся Вулф. – В такого рода делах вы дока. И тем не менее следствие продолжается?

– Во всяком случае, не завершено. Поэтому я и пришел к вам. Я только что сказал, что вы обманом заставили его покончить с собой. Вполне возможно, вам еще не раз придется об этом услышать, но сейчас мне хотелось бы узнать гораздо больше, чем вы уже сказали. Если это самоубийство, то почему? Потому что, по его мнению, вам стало известно содержание этой чертовой рукописи? Потому что, по его мнению, вы подобрали к нему ключ? В связи с чем? С убийством? Я хочу знать как можно больше и не уйду, пока не узнаю.

– Хорошо, – поджал губы Вулф, выдвигая ящик стола. – Это письмо я получил по почте сегодня утром. – Он вынул из ящика толстый конверт. – Может, это будет ответом на ваши вопросы. – И протянул конверт Кремеру.

Инспектор встал, взял конверт и снова сел в кресло. Сначала он со всех сторон осмотрел конверт, а потом уже вынул из него письмо и развернул его. Прочитав несколько строк, он поглядел на Вулфа, что-то промычал и опять принялся за чтение. Закончив первую страницу, он подложил ее под последнюю и спросил:

– Вы подтверждаете, что письмо пришло сегодня утром?

– Да, сэр.

Больше он ничего не говорил и не спрашивал, пока не дочитал до конца. Вулф сидел, откинувшись на спинку кресла, расслабившись и закрыв глаза. У меня же глаза были открыты. Я не сводил их с физиономии Кремера, но он был настолько увлечен письмом, что выражение лица у него не менялось. Завершив чтение, он снова вернулся к какому-то месту на третьей или четвертой странице и перечитал его. Затем, стиснув губы, опять посмотрел на Вулфа:

– Вы получили письмо три часа назад.

– А в чем дело? – открыл глаза Вулф.

– Вы получили письмо три часа назад. У вас есть мой телефон. Сержант Стеббинс разговаривал с Гудвином в девять часов. Гудвин ничего ему не сказал.

– Я тогда еще не прочел письма, – объяснил я. – Его только-только принесли.

– Вам известен номер моего телефона.

– Хватит! – рассердился Вулф. – К чему этот разговор? Я что, утаил от вас или уничтожил письмо?

– Нет, – зашуршал страницами Кремер. – Какие у вас есть доказательства тому, что письмо написано Корриганом?

– Никаких.

– Какие есть доказательства тому, что Корриган не написал этого письма под вашу диктовку?

– Никаких. – Вулф выпрямился. – Мистер Кремер, мне кажется, вам стоит уйти. Если вы считаете меня способным на подобную глупость, то больше нам не о чем разговаривать. У вас есть письмо, – ткнул он пальцем, – возьмите его и идите.

Кремер сделал вид, будто не слышал его слов:

– Вы утверждаете, что это написал Корриган?

– Нет. Я утверждаю только, что получил письмо сегодня утром и понятия не имею, кто его написал. Полагаю, разузнать это большого труда не составит. Если у Корригана в квартире есть пишущая машинка и расследование докажет, что письмо напечатано на этой машинке, то это может служить существенным доказательством.

– Кроме того, что вы мне сказали, других сведений у вас нет?

– Нет.

– Располагаете ли вы еще какими-либо доказательствами, кроме этого письма, в поддержку версии о том, что убийства совершены Корриганом?

– Нет.

– Или что он донес на своего партнера О’Мэлли?

– Нет.

– Верите ли вы, что Корриган был способен написать такое признание?

– Ответить на этот вопрос я пока не могу. Я прочитал это письмо один раз и довольно бегло. Я хотел бы попросить вас разрешить мистеру Гудвину снять с письма копию, но вполне обойдусь и без нее.

– Незачем. Я пригляжу, чтобы вы получили копию только с условием, чтобы письмо без моего на то согласия не появилось в газетах. – Кремер сложил страницы и засунул их в конверт. – На письме есть ваши с Гудвином отпечатки пальцев, а также мои. Постараемся выяснить, нет ли чьих-либо еще.

– Если это подделка, – сухо заметил Вулф, – то я думаю, что человек, способный все это придумать, предусмотрел и такое обстоятельство.

– Да, теперь все в этих делах умельцы.

Кремер ладонями гладил колени и, чуть наклонив голову, разглядывал Вулфа. Изжеванная сигара, которую он на время беседы вытащил изо рта, выскользнув у него из пальцев, упала на пол, но он не нагнулся, чтобы подобрать ее.

– Признаю, что затея ваша удалась. Конечно, многое еще предстоит проверить, но операция проведена блестяще. Что вы теперь будете делать? Пошлете вашему клиенту счет?

– Нет.

– Почему нет?

– Мой клиент, мистер Уэллман, не дурак. Прежде чем предъявить ему счет, мы с ним должны убедиться, что я заработал эти деньги. – Вулф поглядел на меня. – Арчи, поскольку память у тебя хорошая, могу ли положиться на то, что ты запомнишь письмо, написанное, как из него следует, мистером Корриганом?

– Оно чересчур длинное, – возразил было я, – и прочел я его всего лишь раз.

– Я сказал, что пришлю вам копию, – напомнил Кремер.

– Знаю. И хотелось бы получить ее как можно скорее. Хорошо бы еще раз проверить все упомянутые в нем факты, да и я тщательно его исследую, раз получается, что я обнаружил убийцу и вынудил его признаться, не имея на это никаких доказательств. У нас их нет и сейчас, поскольку в письме отсутствует подпись.

– Я помню.

– В таком случае проверьте все подробности, каждое слово. Хотите услышать, что, по-моему, следует сделать?

– Разумеется.

– Основной интерес сосредоточен на анонимном письме, сообщающем о проступке, совершенном О’Мэлли. Допустим, его послал не Корриган, а кто-то другой. В этом случае признание может быть совершенно достоверным, за исключением одной немаловажной детали, а именно: кто его написал? Подлинный преступник, почуяв, что я уже к нему приближаюсь, решил сделать виновным Корригана, но не учел того, что для этого потребуется еще одно убийство. Поэтому прежде всего следует выяснить, Корриган ли донес на О’Мэлли. Для этого вам, разумеется, потребуется письмо, написанное в суд, или его фотостат и еще что-нибудь, напечатанное на машинке в Клубе путешественников. А для этого следует выяснить, кто еще из их руководства конторы был частым посетителем этого клуба и имел доступ к пишущей машинке. Поскольку вы представляете власть, вам разузнать все это гораздо легче, чем мне.

Кремер кивнул:

– Что еще?

– Пока ничего.

– Что вы намерены делать?

– Сидеть на месте.

– В один прекрасный день наживете себе мозоли на заднице. – Кремер встал, заметил на полу сигару, нагнулся, поднял ее и бросил в мою корзинку для бумаг. Манеры у него явно улучшались. Он направился было к двери, но, остановившись, обернулся. – Не забудьте то, что сказал вам Корриган по телефону. И кстати, как по-вашему, звонил он сам или нет?

– Не знаю. Я ведь сказал, говорил он хриплым голосом и волновался. Может, это и вправду был он, а если нет, то, для того чтобы по телефону вас приняли за другого, особого таланта не требуется.

– Приму к сведению. Значит, не забудьте написать, что говорил по телефону Корриган или кто-то другой, что Гудвин делал в Калифорнии и как вы получили по почте это письмо. Сегодня же.

– Обязательно, – пообещал Вулф, после чего Кремер удалился.

Я посмотрел на часы:

– Как я вам уже говорил, часа три назад звонил Кастин. Он просил вас перезвонить ему как можно скорее. Он хочет предупредить, что они намерены подать на вас в суд. Соединить вас с ним?

– Нет.

– Позвонить мне Сью, Элинор или Бланш и договориться о свидании?

– Нет.

– Придумать еще что-нибудь?

– Нет.

– Значит, все кончено? Значит, Корриган написал письмо и застрелился?

– Нет, черт побери! Нет. Бери блокнот. Приготовим Кремеру наши показания.

Глава 21

Ровно через двое суток, в одиннадцать утра в понедельник, инспектор Кремер снова был у нас.

За это время мы успели сделать многое. Я, например, постригся, а заодно помыл голову. И провел несколько приятных часов с Лили Роуэн. Полчаса беседовал с нашим клиентом Уэллманом, который заехал к нам сразу после прилета из Чикаго и остался в Нью-Йорке в ожидании дальнейших событий. Я как следует отоспался за два последних дня и прошелся до Бэттери-парка и обратно с остановкой в уголовном отделе полиции на Двадцатой улице, доставив им, как просил Кремер, наши показания. Я снял пять копий с той копии покаянного письма Корригана, которую, как мы договорились, нам прислал Кремер. Я ответил на три звонка Сола Пензера, переключив его на Вулфа и повесив по указанию Вулфа свою трубку. Ответил еще на тридцать-сорок телефонных звонков, ни один из которых вас не заинтересует. Выполнил кое-какие рутинные дела и шесть раз поел.

Вулф тоже ни в коем случае не бездельничал. И тоже шесть раз поел.

Единственное, чего мы не сделали, – это не прочли в газетах не подписанного Корриганом письма с признанием своей вины. Потому что его в газетах не было, хотя все они, разумеется, извещали о смерти выдающегося адвоката, пустившего пулю себе в висок, и вспоминали о других предшествовавших этому печальных событиях, связанных с возглавляемой им юридической конторой. По-видимому, Кремер хотел сохранить письмо с покаянием Корригана себе на память, пусть и без автографа.

В понедельник утром, усевшись в красном кожаном кресле, он объявил:

– Окружной прокурор готов квалифицировать смерть Корригана как самоубийство.

Вулф, сидя за столом, наливал себе пива. Он поставил бутылку на стол, подождал, пока пена не осядет настолько, чтобы из наклоненного под углом стакана одновременно полилось пиво, а губы омочило пеной, поднял стакан и выпил. Он любил, чтобы пена обсохла на губах, но позволял себе это, только когда не было посторонних, а поэтому сейчас вынул платок и вытер рот.

– Я, пожалуй, с ним согласен. – Кремер, приняв приглашение выпить пива, на что он соглашался крайне редко, держал стакан в руке. – Могу сообщить вам, как обстоят дела на сегодняшний день.

– Слушаю.

– Значит так. Признание напечатано на машинке, которая имеется у него в квартире. Он пользовался ею уже много лет. Он всегда кое-что печатал сам, а потому у него дома был запас фирменных бланков и конвертов. Его секретарь, миссис Адамс, допускает, что в манере перепечатки и в самом тексте нет ничего, что могло бы вызвать сомнение, напечатано ли письмо им собственноручно.

– Допускает?

– Да. Она его защищает. Она не верит, что он донес на О’Мэлли или совершил убийство. – Кремер опустошил стакан и поставил его на стол. – Я мог бы рассказать вам еще многое про это письмо, но сомнений в том, что оно написано Корриганом, ни у прокурора, ни у меня нет. Нам не довелось опровергнуть ни одного из приведенных там фактов. Что же касается дат совершения убийств, то есть тридцатого декабря, второго февраля и двадцать шестого февраля, то, разумеется, мы проверили на этот счет не только Корригана, но и всех прочих. У него есть алиби на двадцать шестое, день убийства Рейчел Абрамс, но после тщательной проверки мы убедились в наличии неточности. Хорошо бы, конечно, будь он жив, еще раз перепроверить, прежде чем передать дело в суд, где нам пришлось побороться бы с защитой, но, поскольку он мертв, суда не будет. Проверить его алиби на четвертое декабря, когда, по его словам, он был вечером в офисе, нашел рукопись Дайкса и прочел ее, мы не можем. А больше проверять нечего.

– Как насчет остальных в эти же дни? – пробурчал Вулф. – Что показала проверка?

– У всех положение почти такое же, как у Корригана, уцепиться нам практически не за что. По-моему, я уже говорил вам, что ни у кого полного алиби нет, кроме О’Мэлли, на тот день, когда была убита Рейчел Абрамс. Он был в Атланте, да к тому же, раз мы знаем, что было в рукописи, он вообще исключается. О нем говорилось только, что его лишили практики за подкуп присяжного, а, как всем известно, в этом никакой тайны нет. Если, конечно, вы не считаете, что в письме содержится ложь по поводу рукописи?

– Нет. В этом отношении я полностью доверяю написанному в письме.

– Значит, где был О’Мэлли, значения не имеет. – Кремер потянулся за бутылкой, вылил остатки пива себе в стакан и уселся поглубже в кресло. – Теперь насчет машинки в Клубе путешественников. Она стоит в нише возле рабочей комнаты, но была в ремонте месяца два назад. Это нас не обескуражило, поскольку в бумагах фирмы мы нашли две памятные записки, адресованные миссис Адамс и напечатанные Корриганом на этой машинке. Мы взяли оригинал анонимного письма в суд, информирующего о поступке О’Мэлли, и убедились, что оно было напечатано именно на этой машинке. Корриган от случая к случаю ею пользовался. Два-три раза в неделю он в клубе обедал, а по четвергам вечером играл в бридж. Никто из его компаньонов не состоит в этом клубе. Двое из них, Кастин и Бриггс, обедали там раз-другой по приглашению Корригана, вот и все. Поэтому нам представляется…

– Это, – перебил его Вулф, – существенный факт. Чрезвычайно. Как тщательно его проверили? Приглашенный к обеду гость вполне мог воспользоваться машинкой, особенно если ему понадобилась такая, которую нельзя с ним связать.

– Да, знаю. В субботу вы сказали, что на этом желательно сосредоточить внимание. Я поручил проверку лично Стеббинсу, приказав ему действовать наилучшим образом. Он так и сделал. Теперь смотрите. Допустим, вы – Кастин или Бриггс – идете туда на обед в качестве гостя Корригана. Допустим, вы хотите воспользоваться в определенных целях этой машинкой. А как это сделать, как проникнуть туда, где она стоит, чтобы этого не заметили ни Корриган, ни обслуживающий вас человек? По-моему, рассчитывать на это не приходится, верно?

– Да.

– Поэтому, похоже, Корриган и в самом деле донес на своего компаньона. Это одно уже делает признание куда более достоверным, подписано оно или нет. К такому выводу пришли и в офисе окружного прокурора. Да и вы, по-моему, практически утверждали то же самое в субботу? Разве что-нибудь не так?

– Нет, все так. – Вулф издал смешок, похожий на кудахтанье. – Я приму извинение.

– Еще чего, черт побери?! За что я должен извиняться?

– Вы обвинили нас с Гудвином в том, что мы сами сделали эту загадочную пометку на заявлении Дайкса об уходе с работы. Итак?

Кремер поднял стакан и не спеша выпил пиво. Потом поставил стакан на стол.

– Пожалуй, – признал он. – Только эта штука и до сих пор представляется мне типичным для вас фокусом, а поэтому я обожду с извинением. В письме Корригана есть одна деталь, которая не дает мне покоя. Там говорится, что он сделал эту пометку в декабре, поэтому, разумеется, ее там быть не могло, когда все они видели заявление летом, все правильно, но она должна была быть там неделю назад, в субботу, когда заявление было послано вам. Тем не менее трое из них утверждают, что ее не было. Фелпс попросил свою секретаршу по фамилии Дондеро посмотреть, лежит ли заявление в архиве, она нашла его и передала ему. В то утро в офис на совещание по просьбе Корригана явился О’Мэлли, и, когда секретарша принесла заявление, они оба на него посмотрели. Клясться, что пометки на нем не было, они не станут, но оба утверждают: если бы была, они бы обязательно ее заметили. Более того, девица говорит, что готова засвидетельствовать перед судом, что на письме пометки не было. Говорит, что, будь пометка там, она бы непременно ее заметила. Фелпс продиктовал ей свое письмо вам, она его напечатала. Фелпс его подписал, девица положила это письмо, заявление Дайкса об уходе и другие бумаги, написанные Дайксом, в конверт, адресованный вам, послала за курьером, отнесла конверт в приемную, где оставила телефонистке, сидевшей за коммутатором, для передачи курьеру. Чему же мне прикажете верить?

Вулф повернул руку ладонью вверх:

– Фелпс и О’Мэлли оставили письмо открытым. Секретарша лжет.

– Зачем, черт побери?!

– По привычке, свойственной женскому полу.

– Глупости! Не шутками же нам отделываться, если придется заговорить об этом в суде. Но на данный момент, по-моему, можно об этом забыть. Придется, если решили верить письму Корригана.

– Арчи, – повернул голову Вулф, – мы отдали мистеру Кремеру заявление Дайкса уже с пометкой?

– Да, сэр.

– И конверт? Конверт, в котором оно было нам прислано?

– Нет, сэр.

– Конверт у нас?

– Да, сэр. Как вам известно, мы храним все, пока дело не будет окончательно закрыто, за исключением того, что передаем полиции.

– Возможно, – кивнул Вулф, – он нам понадобится в случае, если нас обвинят в косвенном соучастии. – Он повернулся к Кремеру. – А как насчет офиса окружного прокурора? Там тоже согласны об этом забыть?

– Они считают это незначительным фактом. Если, разумеется, верить всему остальному в письме.

– Показывали ли вы письмо коллегам Корригана?

– Конечно.

– Они ему верят?

– И да и нет. Не поймешь, потому что они все какие-то полоумные. Еще бы, год назад их старшего партнера лишили практики, а ныне их новый старший партнер сознается в убийстве троих и кончает с собой. Их положению не позавидуешь. По мнению Бриггса, им следует заявить о том, что письмо с признанием – подделка, и привлечь вас к ответственности, но это пустая болтовня. Пока он не говорит, что вы или Гудвин убили Корригана, но скоро начнет. Фелпс и Кастин утверждают: если признание и подлинное, все равно оно не может служить документом, поскольку не подписано, и его опубликование будет считаться диффамацией. По их мнению, мы должны забыть про письмо, одновременно приняв его за истину. Почему бы нет? Корриган умер, значит дело о трех убийствах можно закрыть, и тогда они смогут понемногу прийти в себя. К вам они испытывают примерно то же чувство, что и Бриггс, но настроены более реалистично. Посмотреть в глаза О’Мэлли они не решаются, хотя он не оставляет их в покое. Все время старается чем-нибудь досадить. Послал цветы жене того присяжного, которому дал взятку, с письмом, в котором просит прощения за то, что подозревал ее в доносе на него, но, прежде чем послать письмо, он прочитал его своим бывшим партнерам в присутствии лейтенанта Роуклиффа и поинтересовался их мнением на сей счет.

В стакане у Кремера пива осталось на один глоток. Сделав этот глоток, он потер нос кончиком пальца и снова откинулся на спинку кресла, по-видимому желая поведать нам еще кое-что.

– Пожалуй, это все. Наверное, на этом можно поставить точку. Окружной прокурор будет готов выступить перед прессой с заявлением, как только решит, можно ли обнародовать признание. Слава богу, ему, а не мне принимать это решение. Что же касается главного вопроса – поставить крест на этих убийствах или нет? – придется решать и мне. Я-то, может, и готов на это, но тут приходится считаться с вами. Вот почему я и явился сюда. Уже пару раз я по глупости пнул ногой шляпу, в которой вы запрятали кирпич, поэтому теперь остерегаюсь сломать большой палец. Вы установили связь между Джоан Уэллман и Дайксом, заметив имя Бэйрда Арчера. Вы разыскали Рейчел Абрамс, и, не опоздай Гудвин на две минуты, она осталась бы жива. Вы взяли Корригана на пушку, заставив его пустить себе в лоб пулю. Поэтому я повторяю вопрос, который задал вам позавчера: готовы ли вы послать своему клиенту счет?

– Нет, – ровным голосом отозвался Вулф.

– Я так и думал! – прорычал Кремер. – Чего вы ждете?

– Я уже перестал ждать. – Вулф стукнул ладонью по подлокотнику кресла – жест столь непривычный для него, что мне показалось, он вот-вот сорвется на крик. – Вынужден перестать. Вечно это продолжаться не может. Придется приступать к действиям с тем, чем я располагаю, или отказаться от всего.

– А чем вы располагаете?

– Тем же, что и вы. И ничем более. Может, этого и недостаточно, но возможности отыскать кое-что новое я не вижу. Если я…

Зазвонил телефон, и я повернулся, чтобы ответить. Это был Сол Пензер. Ему требовался Вулф. Вулф взял трубку, сделав мне знак положить мою. В том, что мы с Кремером имели возможность слышать, ничего интересного не было. В основном мычание через определенные промежутки. По-видимому, Солу было о чем доложить.

– Приемлемо. Приходите в шесть часов, – наконец произнес Вулф, повесил трубку и повернулся к Кремеру. – Должен сделать поправку. Теперь у меня есть кое-что, чего нет у вас, но чем вы могли бы с легкостью овладеть, если бы пожелали. Улик добавилось, но не так уж много. Однако больше надеяться не на что, и я приступаю к действиям. Если хотите, можете тоже принять участие.

– В чем?

– В рискованной, но решительной попытке обнаружить убийцу. Самое большее, что я могу предложить.

– Вы могли бы поделиться и тем, что вам известно. Что вам сказали и кто?

Вулф покачал головой:

– Вы начнете настаивать на поиске новых фактов, из-за чего момент будет упущен, а ваши поиски ни к чему не приведут. Он сумел перехитрить вас и почти справился со мной. Я хочу вступить с ним в схватку и вывести его на чистую воду. Можете нам посодействовать, если угодно.

– Каким образом?

– Доставив их всех сюда. Сегодня в девять вечера. В том числе и десять женщин, которых мистер Гудвин угощал обедом две недели назад. Возможно, они все мне понадобятся. И конечно, приходите сами.

– Если я их доставлю сюда, то буду иметь право вмешиваться.

– Мистер Кремер, – вздохнул Вулф, – три недели назад мы договорились о сотрудничестве. Я честно придерживался нашей договоренности. Ничего не утаивая, я сообщал вам все, что мне удавалось узнать. И что же получается? Вы, окончательно отчаявшись, готовы солидаризироваться с окружным прокурором в безусловной капитуляции. Вы попались на обман. Я – нет. Я знаю, кто он, знаю, почему он это сделал, знаю как. И намерен застать его врасплох. Вы настаиваете на своем желании вмешиваться?

Кремер остался равнодушен к доводам Вулфа:

– Я говорю, что если я доставлю их сюда, то буду присутствовать как официальное лицо и оставляю за собой право распоряжаться.

– Очень хорошо, будем считать это за ваш отказ. Их соберет мистер Гудвин. Если вы придете, вас не впустят. Надеюсь, что буду готов доложить вам о результатах до полуночи.

Кремер сидел, нахмурившись и стиснув губы. Открыл было рот, но ничего не сказал и снова стиснул губы. Я давно раскусил его и видел по глазам, что он вот-вот готов сдаться. Но уступать он не умел, ему обязательно надо было хоть как-то отстоять свою независимость и доказать, что он ничуть не испугался, поэтому он сказал:

– Я приведу с собой сержанта Стеббинса.

Глава 22

Если они все придут, нам надо семнадцать стульев. Стеббинс, позвонивший около четырех, подтвердил, что прибудут все. Взяв четыре стула из гостиной, один из прихожей, два из моей комнаты и два у Фрица, мы с Фрицем перетащили их в кабинет и расставили там. У нас зашел спор. Фриц настаивал, что нужно поставить столик с напитками, так как Вулф считает это необходимым, когда приглашает гостей, я же решительно отказывался, причем не столько из-за того, что должно было произойти, ведь в этой комнате не одного убийцу угощали виски с содовой или чем-либо другим. Беда была в дамах, в особенности с Хелен Трой и Бланш Дьюк. Мне бы не хотелось, чтобы первая из них в самую ответственную минуту, когда все могло зависеть от одного слова, от тона, каким оно будет произнесено, вдруг вскочила бы и закричала: «Оле! Оле!» А вторая, на понимание которой о том, что можно и чего нельзя, надеяться не приходилось, достанься ей в руки крепкий коктейль, вполне была способна сделать или сказать все, что придет ей в голову. Поэтому я устоял перед уговорами Фрица.

Обратиться к Вулфу он не мог, так как Вулф был недоступен. Он сидел здесь же за своим письменным столом, но для нас его не было. Через пять минут после ухода Кремера Вулф откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и принялся то выпячивать губы, то втягивать их. Это означало, что он трудится изо всех сил. Так он и просидел до ланча, поел всего за полчаса вместо обычного часа, вернулся в кабинет и снова принялся думать. В четыре, как было принято, он удалился в оранжерею, но когда я поднялся туда по какому-то делу, то застал его не в самой оранжерее, а в питомнике, где он, стоя в углу, хмуро разглядывал гибрид кохлиоды, хотя растение было в преотличном состоянии, и даже не заметил, что я прошел мимо. Через некоторое время он позвонил мне и велел прислать к нему Сола, как только тот появится. Поэтому на их беседе я не присутствовал. Не получил я никаких указаний на вечер. Если он задумал играть в кошки-мышки, по-видимому, сам будет прятаться и сам искать.

Правда, сразу после ланча Вулф заговорил со мной. Велел принести ему письмо Фелпса вместе с бумагами Дайкса и конверт, в котором они прибыли. Я принес, и он, проглядев их через лупу, оставил у себя. Я тоже предпринял один шаг по собственному разумению. Уэллман все еще был в Нью-Йорке, я позвонил ему и пригласил присутствовать, потому что, считал я, кто-кто, а уж он оплатил право на вход. Миссис Абрамс я не позвонил, так как знал, что для нее исход событий не будет иметь значения.

Перед обедом я предпринял еще один шаг. Поскольку Вулф так и сидел за столом, глядя в никуда и сжимая указательным и большим пальцем губы, я понял, что он не в настроении занимать гостя, а потому сказал Фрицу, что мы с Солом поедим вместе с ним на кухне. Затем вернулся в кабинет и доложил об этом Вулфу. Он поднял глаза, глядя так, будто меня там не было, испустил тихое мычание и пробормотал:

– Хорошо, только от этого вряд ли будет толк.

– Могу я быть чем-нибудь полезным? – спросил я.

– Да. Если замолчишь.

С тех пор как Кремер ушел семь часов назад, я произнес в присутствии Вулфа не больше двадцати слов.

Десять минут десятого все были в сборе, но Вулф все еще не выходил из столовой, и дверь туда была закрыта. Оставив входную дверь и прихожую на попечение Сола, я пошел в кабинет, где принялся рассаживать наших гостей. Красное кожаное кресло предназначалось для Кремера, а адвокатов, в том числе и О’Мэлли, я усадил в первом ряду. Уэллман пристроился в углу рядом с глобусом. Сержант Пэрли Стеббинс сел у стены за спиной Кремера. Для Сола Пензера я поставил стул в торце моего стола. У меня было намерение усадить десять женщин позади их начальства, и стулья я поставил именно так, но у них, по крайней мере у некоторых, оказалось на этот счет собственное мнение. Пока я с полминуты простоял спиной к ним, разговаривая с Кремером, четыре уже уселись на диван. Со своего места у себя за столом, чтобы их увидеть, мне нужно было либо повернуться вместе с креслом, либо повернуть голову на девяносто градусов, но я решил оставить их в покое. Если Вулф захочет, чтобы все сидели поближе, он может сам сказать.

В двенадцать минут десятого я послал Сола сказать Вулфу, что все на месте, и еще через минуту в дверях появился Вулф. Он прошел прямо к своему столу, ни с кем, в том числе и с Кремером, не здороваясь. Шепот и бормотание стихли. Вулф не спеша уселся, медленно обвел всех взглядом слева направо и обратно. Затем метнул взгляд влево:

– Мистер Кремер, хотите что-нибудь сказать?

Кремер откашлялся:

– Нет. Они понимают, что это неофициальная встреча и я присутствую здесь в качестве наблюдателя.

– Вы велели нам прийти, – зло заметил Луис Кастин.

– Я пригласил вас. Выход отсюда вам известен.

– Можно сделать заявление? – спросил О’Мэлли.

– О чем?

– Я хочу поздравить мистера Вулфа и поблагодарить его. Он нашел ответ, который я пытался найти целый год и не сумел. Мы все у него в долгу и обязаны об этом сказать.

– Ни в коем случае! – яростно заморгал Бриггс. – Я тоже хочу сделать заявление! Я считаю, что действия Вулфа дают основания для судебного иска. Я заявляю об этом после длительного размышления и пришел сюда лишь потому, что убежден…

– Молчать! – рявкнул Вулф.

Они в изумлении посмотрели на него.

Он в свою очередь, поворачивая голову, оглядел их.

– Я не намерен, – холодно начал он, – позволить вам превратить нашу встречу в базар. Мы имеем дело со смертью и с убийцей. Я занимаюсь этим занятием, зарабатывая себе на жизнь, но при этом не забываю о чувстве собственного достоинства и взятых на себя обязательствах. Я верю и надеюсь, что в течение ближайших двух-трех часов мы, собравшись здесь все вместе, узнаем правду о гибели четырех человек и одновременно начнем подготовку к смерти одного из вас. Вот для чего мы собрались. Один я этого сделать не могу, но направлять наш разговор буду я. – Он крепко зажмурил глаза, потом снова их открыл. – Вы все знали мистера Корригана, умершего в пятницу вечером. Вам известно про письмо, которое якобы написано им и в котором он сознается в доносе на своего бывшего компаньона и убийстве троих человек. – Вулф открыл ящик стола и вынул оттуда листки бумаги. – Вот копия его письма. Затея с письмом была весьма хитроумно задумана и блестяще выполнена, но для меня это не помеха. В письме есть один роковой просчет. Тот, кто его сочинил, не мог не упомянуть об этом, поскольку подробности данного эпизода известны другим, а сам эпизод является основой всей истории. Когда Корриган…

– Вы берете под сомнение тот факт, что письмо написано Корриганом? – спросил Кастин.

– Да.

Они зашевелились, зашептались. Вулф, не обращая на них внимания, после паузы продолжил:

– Когда Корриган был в Калифорнии, за каждым его шагом следили и докладывали мне, поэтому то же самое должно быть отражено в его письме. Вот тут-то и прослеживается роковой просчет. Судя по письму, Корриган знал содержание рукописи, написанной Леонардом Дайксом, ведь он дважды прочитал ее. Но в Лос-Анджелесе все его усилия были направлены на одно: взглянуть на рукопись. Иначе чем объяснить тот факт, что, уехав из дома миссис Поттер, где с ней был и Финч, он кинулся в номер Финча, чтобы найти там рукопись? Если бы он знал содержание рукописи, зачем ему так настойчиво ее разыскивать? Какой ему толк ее найти? Вы скажете, чтобы ее уничтожить, но и это бессмысленно, поскольку ее уже прочел Финч. Судя по письму, он убил двух женщин только по той причине, что они читали рукопись. Если бы он обнаружил и уничтожил экземпляр, который якобы был у Финча, Финч не только был бы начеку, но и стал бы его преследовать… Нет, – покачал головой Вулф. – Цель Корригана, совершенно очевидно, состояла в том, чтобы посмотреть рукопись. Он хотел знать, что там написано. Мистер Гудвин был в Калифорнии, видел и слушал его. Арчи, ты согласен?

– Да, – кивнул я.

– Значит, Корриган ни разу не видел рукопись и, конечно, не читал ее, а его признание – ложь. И письмо это только подтверждает, – постучал по страницам Вулф. – Здесь говорится, что все экземпляры рукописи уничтожены, сказал ему Дайкс, что рукописи больше не существует, и Корриган этому поверил. И должно быть, поверил до конца, ибо иначе он вряд ли решился бы на убийство двух женщин. Когда пришло письмо от миссис Поттер, в котором она сообщала о появлении литературного агента с экземпляром рукописи в руках, он должен был бы заподозрить ловушку и действовать совершенно по-другому. Что скажете? – Вулф повернул руку ладонью вверх.

– Я бы тоже должен был понять это сегодня утром, – прохрипел Кремер.

– Значит, вы не верите ни единому слову из его признания? – спросил Фелпс.

– Вы утверждаете, что Корриган на меня не доносил? – удивился О’Мэлли.

– Отвечаю вам обоим: нет. Но признание, в котором содержится явно ложный и вместе с тем столь значительный факт, утрачивает всякое основание считаться достоверным как в отношении его содержания, так и в отношении его авторства. Письму можно доверять только в той его части, которая перепроверена полицией. Например, мистер Кремер установил, что анонимное письмо в суд было действительно напечатано на машинке в Клубе путешественников, что Корриган имел доступ к этой машинке и пользовался ею, в то время как все прочие этой возможности не имели. Поэтому я полагаю эту часть его признания, а также рассказ о поездке в Калифорнию достоверными, но все остальное… во всяком случае, то, что он является автором письма, подлежит сомнению. Это письмо написано не Корриганом.

– Почему вы так решили? – подали голос две женщины.

– Если Корриган не знал содержания рукописи, а он не знал, зачем ему было убивать людей? Причина непонятна. Если же он никого не убивал, зачем ему в этом признаваться? Нет, письма он не писал.

– Он покончил с собой? – вдруг выпалила миссис Адамс; она постарела на десять лет, хотя и на самом деле была уже отнюдь не первой молодости.

– Не думаю. Если бы покончил, значит мне звонил он, предложив услышать выстрел и сказав, что отправил мне письмо, имея в виду вот это самое…

– Подождите! – встрепенулся Кремер. – Он сказал, что послал вам письмо?

– Да. Я умышленно опустил этот факт из своего донесения вам, потому что не хотел, чтобы мою почту перехватывали. Он так сказал. Мистер Гудвин слышал его слова. Арчи?

– Да, сэр.

– А поскольку он этого письма не писал, то вряд ли мог сказать, что отправил его. Нет, мадам, он себя не убивал. Можем теперь поговорить об этом, если, конечно, ни у кого из вас нет желания оспорить мое утверждение, что Корриган не писал этого признания.

Желания ни у кого не было.

– Для этого требуется новый персонаж. – Вулф снова оглядел их. – Назовем его Икс. Тут нам предстоит во многом разобраться, чтобы понять, что он сделал и что мог сделать. Нет сомнения, что вчера он провел несколько часов от полудня до десяти вечера в квартире Корригана, сочиняя и печатая это письмо. Разумеется, там был и Корриган. Ему нанесли удар по голове, и он либо потерял сознание, либо его связали и засунули ему в рот кляп. Скорее всего, он был в сознании, поскольку знал что-то про Икса, как знаю и я. Этот Икс, печатая письмо, которое, наверное, сочинил заранее и которое предстояло лишь перепечатать, читал его Корригану вслух. На Иксе были перчатки, и когда он покончил с письмом, то прижал к страницам, конверту и, разумеется, к марке пальцы Корригана.

Не знаю, действовал он по наитию или строго по плану, – по-моему, по плану, ведь Икс – большой любитель алиби, и нам, наверное, предстоит убедиться, что у него было наготове и алиби на вчерашний вечер с половины десятого до половины одиннадцатого. Во всяком случае, в десять часов он включил радио, если не сделал этого раньше, снова нанес Корригану удар по голове в то же место, куда и прежде, чем-то твердым и тяжелым, способным оглушить, но не убить, положил его на пол возле телефона и набрал мой номер. Разговаривая со мной, он постарался, произнося слова хриплым и взволнованным голосом, сделать так, чтобы я не мог узнать его, прижал дуло револьвера, принадлежавшего Корригану, к его виску и в нужный момент спустил курок, а потом бросил револьвер и телефон на пол. Вероятно, он и сам грохнулся на пол – пришлось, ничего не поделаешь. А если и поступил так, то ненадолго. Как я сказал, на его руках были перчатки. Взяв мертвого Корригана за руку, он вложил в нее револьвер и сжал ее, потом положил оружие на пол и ушел секунд через двадцать после выстрела. Я даже не поинтересовался, закрыл ли он дверь снаружи с помощью ключа. Если да, то у Икса было достаточно времени раздобыть этот ключ. Он опустил адресованное мне письмо с признанием в ближайший почтовый ящик. На этом я его покидаю. Мы услышим о его очередном шаге, когда нам придется иметь дело с алиби. А пока можете задавать вопросы. – Вулф снова оглядел собравшихся.

Три адвоката заговорили одновременно. Но их заглушил Кремер:

– Какие у вас есть доказательства?

– Никаких.

– В таком случае что нам это дает?

– Это проясняет ситуацию, исключая предположение о том, что Корриган признался в убийстве, а затем покончил с собой. Я доказал, что первое – это ложь, а второе – весьма уязвимо. Убедить вас в том, что это не самоубийство, оказалось нетрудно. Куда труднее доказать, что это было убийство, и назвать убийцу. Разрешите продолжать?

– Да, если у вас есть кое-что более существенное, нежели догадки.

– У меня вопрос, – встрял Кастин. – Все это – прием, чтобы обвинить в убийстве кого-либо из здесь присутствующих?

– Да.

– Тогда я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз.

– Нет, черт побери! – взорвался Вулф; стараясь успокоиться, он закрыл глаза и повел головой из стороны в сторону, затем сухо сказал Кастину: – Значит, после того как я прояснил ситуацию, вы начали кое-что понимать? И хотите мне подсказать? Я не нуждаюсь в подсказках, мистер Кастин. – Взгляд его снова обежал присутствующих. – Прежде чем перейти к частностям, позвольте еще одно замечание. При первом же чтении письма, – он постучал по страницам, – я заметил ошибку, подсказавшую мне, что писал его не Корриган. Поведение Корригана в Лос-Анджелесе явно доказывало, что он никогда не видел рукописи. Однако оно могло быть написано вами, мистер Кастин, или вами, мистер Фелпс, или, наконец, вами, мистер Бриггс. Его мог написать не Корриган, а любой из вас, кто совершил поступки, которые в этом письме приписываются Корригану. Вот почему прежде всего следовало узнать, не имел ли кто из вас доступа к пишущей машинке в Клубе путешественников. Выяснив, что нет и что, следовательно, никто из вас не доносил на О’Мэлли, я пришел к выводу: если кто-либо и совершил три убийства, то причиной этому должно быть нечто другое, а не желание скрыть донос на вашего бывшего партнера.

– Ближе к делу! – прорычал Кремер.

Вулф не обратил на него никакого внимания. Он посмотрел куда-то поверх голов адвокатов и вдруг опросил:

– Кто из вас, дамы, мисс Дондеро?

Я вывернул шею; Сью сидела в числе четырех на диване.

– Я, – удивленно уставилась она на Вулфа; лицо у нее порозовело, она сделалась хорошенькой, как на картинке.

– Вы секретарь мистера Фелпса?

– Да.

– В позапрошлую субботу, девять дней назад, мистер Фелпс продиктовал вам адресованное мне короткое письмо, которое должен был доставить курьер. К нему прилагались взятые из архива бумаги, написанные Леонардом Дайксом, в том числе и заявление об уходе с работы, которое он написал еще в июле. Вы помните это событие?

– Да. Конечно.

– Мне известно, что полиция недавно расспрашивала вас об этом. Вам показали заявление Дайкса и обратили ваше внимание на пометку «Пс. 145–3», сделанную карандашом на уголке страницы почерком, напоминающим почерк Корригана. Однако вы решительно заявили, что утром в субботу, когда письмо было отправлено мне, никакой пометки не было. Правильно?

– Да, – твердо отозвалась Сью.

– Вы уверены, что, когда убирали заявление вместе с другими материалами в конверт, пометки на нем не было?

– Да.

– Вы человек, уверенный в себе, не так ли, мисс Дондеро?

– Как сказать. Я знаю то, что видела и что не видела.

– Сформулировано как нельзя лучше. – Вулф говорил отрывисто, но без неприязни. – Немногие из нас сумеют так сформулировать свою убежденность и отстаивать ее. На скольких машинках вы печатали в то утро?

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я всегда работаю на одной и той же машинке. На своей.

– Мистер Фелпс продиктовал письмо ко мне, и вы перепечатали его на своей машинке, правильно?

– Да.

– Вы убеждены в этом?

– Абсолютно убеждена.

– Существует ли вероятность того, что по какой-то причине, не важно какой, вы, печатая адрес на конверте, сели за другую машинку?

– Ни в коем случае. Я сидела у себя за столом и напечатала адрес на конверте сразу же вслед за письмом. Я всегда так делаю.

– Тогда перед нами встает проблема. – Вулф выдвинул ящик своего письменного стола и вынул оттуда листок бумаги и конверт, стараясь обращаться с ним деликатно и держа его за уголок. – Вот это письмо и этот конверт. Мы с мистером Гудвином готовы подтвердить их получение. Невооруженным взглядом видна разница в том, что текст на них напечатан на разных машинках. Кроме того, я разглядывал текст через лупу.

– Я не могу этому поверить! – воскликнула Сью.

– Подойдите сюда и убедитесь. Нет, пожалуйста, только мисс Дондеро. Конверт трогать нельзя.

Я освободил ей дорогу. Она подошла к столу и наклонилась, чтобы рассмотреть получше.

– Это другой конверт, – выпрямилась она. – И печатала не я. Я обычно пишу слово «Курьером» с заглавной буквы и подчеркиваю его. А здесь оно все напечатано заглавными буквами и не подчеркнуто. Где вы это взяли?

– Пожалуйста, мисс Дондеро, займите свое место. – Вулф положил письмо и конверт обратно в ящик, подождал, пока Сью не сядет на место, и, когда она повернулась к нему лицом, сказал: – Благодарю вас за то, что вы, не сомневаясь, помогли мне. Но уверены ли вы, что положили письмо и другие бумаги в тот конверт, на котором напечатали мой адрес?

– Да.

– И заклеили его?

– Да.

– И оставили у себя на столе или в корзинке?

– Нет, не оставила. Его должен был унести курьер, поэтому я послала за курьером. А сама прошла в приемную, положила письмо на стол Бланш и попросила ее отдать курьеру, как только он придет.

– А кто такая Бланш?

– Она работает у нас в приемной. Мисс Дьюк.

Вулф перевел взгляд:

– Кто из вас мисс Дьюк?

Бланш подняла руку вверх:

– Я. И я понимаю, в чем дело. Я неплохо соображаю. Вы хотите спросить у меня, не переложила ли я письмо в другой конверт. Нет, не переложила. И я не знаю, кто это сделал. Но заходил мистер О’Мэлли и, сказав, что о чем-то забыли упомянуть, ушел, забрав конверт с собой.

– Мистер О’Мэлли?

– Да.

– Он принес письмо обратно?

– Да.

– Как скоро? Сколько времени он отсутствовал?

– Не знаю. Минуты три-четыре. Во всяком случае, он принес письмо обратно, и, когда пришел курьер, я отдала письмо ему.

– Вы не обратили внимания, оно было в том же конверте?

– О господи, конечно не обратила!

– Это очень важный момент, мисс Дьюк. Готовы ли вы засвидетельствовать, что мистер О’Мэлли взял у вас со стола письмо, унес его и вскоре принес либо в том же конверте, либо в похожем на предыдущий?

– Что значит готова? Я свидетельствую.

Взгляд Вулфа, оторвавшись от нее, метнулся вправо, а потом назад, по-прежнему над головой адвокатов.

– По-видимому, нам удается решить нашу проблему, – заметил он. – Нужна еще одна деталь. Теперь стало ясно, что мистер О’Мэлли напечатал мой адрес на другом конверте и переложил туда весь материал. Если это так, то вполне возможно, что кто-нибудь из вас, дамы, видел, как он это делал, хотя я, к сожалению, не знаю, как у вас в офисе размещены машинки. Что скажете? В субботу утром, девять дней назад, никому из вас не довелось видеть, как мистер О’Мэлли печатал адрес на конверте? – (Все молчали, не сводя с Вулфа глаз.) – Насколько я понимаю, – кивнул Вулф, – он должен был воспользоваться машинкой, которая вам не видна. Следует также расспросить тех сотрудников, которые сейчас здесь отсутствуют, может, кто-нибудь из них видел его? Но мне хотелось бы убедиться, что вы все понимаете ситуацию. Этот конверт – веская улика. Если мистер О’Мэлли держал его в руках и печатал на нем адрес, на конверте, по всей вероятности, остались отпечатки его пальцев. Я не думаю, что в то утро в офисе он был в перчатках. Кроме того, довольно легко будет определить, на какой машинке он печатал. Если таковой окажется машинка, стоящая на столе одной из вас, дамы, и вы были на месте в то утро, а мистер О’Мэлли решит отрицать, что он ею пользовался, вы можете оказаться в весьма затруднительном положении. Полиция, возможно, заинтересуется.

– Это моя машинка, – мрачно пробормотал кто-то, причем так тихо, что я едва расслышал сказанное – и кем бы вы думали? – красавицей Элинор.

– Ага. Разрешите узнать ваше имя.

– Элинор Грубер, – неохотно произнесла она.

– Пожалуйста, мисс Грубер, поведайте нам об этом.

– Я рылась в шкафу с архивами, когда он спросил, можно ли…

– Мистер О’Мэлли?

– Да. Он спросил, можно ли воспользоваться моей машинкой, и я сказала «да». Вот и все.

– Печатал ли он адрес на конверте?

– Не знаю. Я рылась в архивах, стоя к нему спиной. Я сказала, что это моя машинка, а мне, наверное, следовало сказать, что это, возможно, была моя машинка.

– У вас в столе лежали чистые конверты?

– Конечно. В верхнем ящике.

– Сколько времени он провел за машинкой?

– Не знаю. Очень недолго.

– Минуту-другую?

– Я сказала: очень недолго. Я не смотрела на часы.

– Но достаточно для того, чтобы напечатать адрес?

– Конечно. На это требуется несколько секунд.

– Вы видели у него в руках конверт?

– Нет, я же не смотрела. Я была занята.

– Спасибо, мисс Грубер. Извините, что пришлось помочь вам напрячь память, но рад, что она вас все-таки не подвела. – Вулф уставился на Конроя О’Мэлли. – Мистер О’Мэлли, придется вам заговорить. Я не буду формулировать утомительный, с подробностями, вопрос, а просто хочу спросить: действительно ли в ту субботу утром вы совершили то, о чем свидетельствуют эти дамы?

О’Мэлли стал совсем другим. Горькая складка у рта исчезла, и щеки больше не висели. Он выглядел на десять лет моложе, а глаза горели почти так, как горят во тьме, если на них попадет луч фонаря. И в голосе появились резкие ноты.

– Я предпочитаю послушать вас. Пока вы не выговоритесь.

– Отлично. Я еще не закончил. Вам понятно, что я обвиняю вас в убийстве?

– Да, можете продолжать.

Пэрли Стеббинс встал, обошел Кремера и Бриггса, поставил свободный стул сзади и чуть справа от О’Мэлли и сел. О’Мэлли даже не взглянул на него.

– Совершенно очевидно, – продолжил Вулф, – тот факт, что О’Мэлли взял это письмо с целью сделать на нем пометку, подделав почерк Корригана, прежде чем оно придет ко мне, еще не свидетельствует о том, что он убийца. К тому времени вы все уже слышали название романа Бэйрда Арчера «Не надейтесь…», и любой из вас мог знать или узнать, что эти слова взяты из третьей строфы сто сорок пятого псалма. Зато письмо доказывает, что О’Мэлли хотел преподнести мне доказательство того, что кто-то в вашем офисе имеет отношение к рукописи, а следовательно, к убийствам и этот кто-то – Корриган. Я…

– Почему Корриган? – спросил Кастин.

– Это я и собираюсь вам объяснить. Я намерен сказать вам то, чего не могу доказать, как в случае с Иксом. Он все еще Икс, только теперь я называю его О’Мэлли. Самое странное в письме-признании – это то, что почти каждая в нем подробность соответствует истине и отличается крайней точностью. Человек, который его писал, действительно нашел рукопись у Дайкса в столе и прочел ее. Содержание рукописи именно такое, каким он его описывает. Он побывал у Дайкса дома и побеседовал с ним, а потом убил Дайкса именно по причине, указанной в письме, то есть из страха перед тем, что может случиться из-за того, что ему известно о содержании рукописи, по этой же причине он убил мисс Уэллман и мисс Абрамс. Признание написал О’Мэлли. Он…

– Вы сошли с ума! – выпалил Кастин. – В рукописи было написано, что Корриган донес на О’Мэлли. Правильно?

– Да.

– И О’Мэлли узнал об этом, найдя и прочитав рукопись?

– Да.

– Значит, он убил трех человек только для того, чтобы никто не узнал, что на него донес Корриган? Господи боже!

– Нет. Он убил троих только для того, чтобы ему было легко убить четвертого. – И Вулф опять перешел к своему повествованию: – Когда он узнал, что его карьеру разрушил Корриган, по сути уничтожив его, он принял решение убить Корригана. Но как бы ловко он этого ни сделал, от Дайкса неминуемо исходила опасность. Дайкс знал, что О’Мэлли известно о доносе Корригана. Если бы Корриган вдруг умер насильственной смертью, каким бы путем это ни случилось, Дайкс мог бы заговорить. Поэтому сначала предстояло погибнуть Дайксу, и он погиб. Затем Джоан Уэллман. Исходила ли от нее угроза? О’Мэлли должен был это выяснить, и они встретились. Возможно, он и не собирался причинить ей вред, о чем свидетельствуется в письме, но, когда она заговорила о схожести содержания романа с действительным событием и даже почти запомнила его имя, этого, как говорится в письме, было достаточно. Через пять часов она была мертва.

В конце комнаты заскрипел стул. Джон Р. Уэллман встал и двинулся вперед. Присутствующие не сводили с него глаз. Вулф замолчал, но Уэллман на цыпочках прошел вдоль стены и, обогнув угол, очутился возле того стула, который покинул Пэрли Стеббинс. Таким образом, Уэллману стали видны лица всех адвокатов.

– Извините, – произнес он, обращаясь, по-видимому, ко всем, и опустился на стул.

Женщины зашептались. Кремер бросил взгляд на Уэллмана, по-видимому, решил, что мстить он в данную минуту не собирается, и опять посмотрел на Вулфа.

– Остался один человек, – возобновил свой рассказ Вулф, – от кого могла исходить угроза, – Рейчел Абрамс. Дайкс, вероятно, рассказал о ней О’Мэлли, а если и нет, все равно тот, обыскивая квартиру Дайкса, нашел расписки, которые она дала Бэйрду Арчеру. Я прочту несколько строк из признания. – Он перелистнул страницы, нашел нужное место и прочел: – «Я не имел права позволить себе испытывать отвращение к мысли о расправе с Джоан Уэллман, во всяком случае такого, чтобы удержать себя от дальнейших действий, ведь если считать ее гибель морально неприемлемой, то как оправдать убийство Дайкса? После смерти Джоан Уэллман я перестал сомневаться. Теперь при наличии достаточного мотива я был способен на убийство любого числа людей, не испытывая при этом ни малейшего угрызения совести. Поэтому, замышляя расправу с Рейчел Абрамс, я раздумывал только о том, насколько в этом есть необходимость и можно ли ее осуществить, не подвергаясь излишнему риску. Необходимость есть, решил я». – Вулф поднял взгляд. – Это весьма примечательный документ. Перед нами человек, который откровенно высказывается, возможно, даже отводит душу, спокойно излагая стадии своего превращения в хладнокровного убийцу, но избегая упоминания о возможном наказании и приписывая действия и ответственность за них другому человеку. Это искусный и ловкий прием, и с его помощью вполне можно было бы одержать победу, если бы мистер Уэллман не воспользовался моими услугами и не проявил настойчивости, невзирая на большие расходы и не раз обманутые надежды… Но я несколько опережаю события. Это признание, как оно есть, не подлежит сомнению, но в нем имеется пробел. К тому дню, когда он отправился на расправу с Рейчел Абрамс, то есть двадцать шестого февраля, или ровно две недели назад, она вряд ли представляла для него большую опасность. Он знал…

– Вы продолжаете говорить об О’Мэлли? – перебил его Кастин.

– Да.

– В таком случае вы ошибаетесь. Ровно две недели назад О’Мэлли был в Атланте.

– Я к этому вернусь, – кивнул Вулф. – К тому дню он уже знал, что я веду расследование и заинтересовался Бэйрдом Арчером и рукописью, а значит, могу разыскать Рейчел Абрамс. Прежде всего, следовало покончить с ней, что он и сделал, учинив расправу за какие-то две минуты до появления у нее в офисе мистера Гудвина. Вот и все. Подготовительная работа была завершена. Теперь он был готов взяться за выполнение своей истинной задачи – убийство Корригана. Отказаться от нее было немыслимым, но обстановка осложнилась. Желая выяснить, что мне известно, он позвонил Корригану и предложил, чтобы вы все вместе явились сюда и вызвались ответить на мои вопросы. Вы пришли. Скорее всего, моя просьба показать мне заявление Дайкса об уходе из фирмы навела его на мысль взвалить вину за все на Корригана. Но это не столь важно. Во всяком случае, в качестве первого шага он решил сделать эту пометку, подделав почерк Корригана на заявлении до того, как его перешлют мне.

Вулф замолчал и взглянул на Уэллмана, но наш клиент не сводил глаз с О’Мэлли и, по-видимому, не собирался предпринимать каких-либо действий.

– Когда полиция принялась расспрашивать про пометку, – продолжал Вулф, – О’Мэлли, разумеется, присоединился к общему хору о том, что вы понятия не имеете об этой пометке, и вместе с вами заявил, что надпись, должно быть, сделана мной. Затем пришло письмо от миссис Поттер. Естественно, это было ему только на руку. Он-то знал, что это уловка, предпринятая либо мной, либо мистером Кремером, так как был уверен, что все экземпляры рукописи уничтожены. Я не знаю, о чем вы говорили у себя на совещании в тот день, но готов держать пари, что он ловко уговорил вас послать в Калифорнию Корригана. Результат превзошел все его ожидания. Когда Корриган вернулся, вы все снова пришли ко мне, и О’Мэлли еще раз убедился, что я лишь играю ему на руку, отказавшись сказать что-либо, кроме того, что я почти готов к действиям. А это была уже угроза, зловещая и неотвратимая, над кем бы она ни нависла. Можно было предположить, что Корриган, если он и вправду преступник, предпочтет убить себя, выбрав для смерти именно эту минуту. О’Мэлли действовал быстро и безжалостно. Прошло всего десять часов после того, как он побывал здесь вместе с вами, а он уже набрал мой номер и дал мне услышать выстрел, от которого погиб Корриган.

– Вы это предвидели? – спросил Кастин.

– Разумеется, нет. Когда вы ушли, я добавил всего одно предположение к моей скудной коллекции: Корриган никогда не видел рукописи и не знает ее содержания. Что касается всех остальных, то я пребывал в полном неведении. Я по-прежнему пытался заставить вас действовать и, следует признать, преуспел. Вы готовы высказаться, мистер О’Мэлли?

– Нет, я предпочитаю слушать.

– Как угодно. Я почти закончил. – Вулф посмотрел на Кастина. – Вы сказали, что О’Мэлли был в Атланте в день убийства Рейчел Абрамс. У вас есть доказательства или вы просто считаете, что ему следовало там быть?

– Он был там по делам нашей конторы.

– Я знаю. По правде говоря, джентльмены, должен признаться: все эти дни, исключая два последних, я присматривал за вами. Когда вы впервые пришли сюда, О’Мэлли сумел ввернуть фразу о том, что вернулся в Нью-Йорк только утром, а целую неделю пробыл в Джорджии. Я не преминул это отметить. Вы, наверное, незнакомы с Солом Пензером?

– С Солом Пензером? Нет.

– Вот мистер Пензер, он сидит в торце стола мистера Гудвина. Если он когда-нибудь захочет что-либо узнать про вас, лучше просто ему сказать, впрочем вы еще и сейчас не опоздали. Четыре дня назад я попросил его выяснить, где был О’Мэлли в течение той недели, о которой идет речь, и он это сделал. Расскажите им, Сол, что вы узнали.

Сол раскрыл рот, но не успел произнести ни слова, как подключился Кремер.

– Подождите, Пензер! – приказал он и спросил у Вулфа: – Именно это вам было сказано по телефону сегодня утром?

– Да.

– И вы хотите преподнести это О’Мэлли на блюдечке? Нет, вы этого не сделаете.

– Либо я буду продолжать, либо вы, – пожал плечами Вулф. – Сегодня утром вы сказали, что оставляете за собой право распоряжаться, и я ответил «нет». Теперь предоставляю вам это право. Берите его, если хотите.

– Хочу, – вскочил Кремер. – Мне нужно вон то письмо и конверт к нему. Мне нужен Пензер. И письменные показания от трех женщин. Мистер О’Мэлли, вы отправляетесь в сопровождении сержанта Стеббинса на допрос.

– На каком основании? – спокойно спросил О’Мэлли.

– На допрос, сказал я. А если вам требуется основание, вы его получите.

– Я хочу, чтобы при этом присутствовал мой адвокат.

– Можно позвонить ему из офиса окружного прокурора.

– К счастью, мне незачем ему звонить. Он здесь. – О’Мэлли повернул голову. – Луис?

Кастин встретился с ним взглядом.

– Нет, – не колеблясь ни секунды, твердо отозвался он. – Я выхожу из игры, Кон. Я этого сделать не могу.

О’Мэлли дрогнул, но устоял. Он не предпринял попытки уговорить Кастина. Тон, каким были произнесены эти слова, говорил сам за себя. Он повернулся к Кремеру, но перед ним предстал поднявшийся со стула Джон Р. Уэллман.

– Я отец Джоан Уэллман, мистер О’Мэлли. Я не все понял из того, что говорил мистер Вулф, но мне бы хотелось кое в чем убедиться. Мне бы хотелось убедиться, готовы ли вы пожать мне руку. – Он протянул руку. – Готовы или нет?

В нависшей тишине приглушенно ахнула одна из женщин. О’Мэлли почти собрался с силами. Во всяком случае, попытался. Глядя Уэллману в глаза, он начал было поднимать руку, но шейные мышцы сдали, голова упала, и он обеими руками закрыл лицо.

– Видать, не готовы, – сказал Уэллман и зашагал к двери.

Глава 23

На прошлой неделе я заказал разговор с Глендейлом, штат Калифорния. Когда нас соединили, я сказал:

– Пегги? Это Арчи. Я звоню из Нью-Йорка.

– Здравствуйте, Арчи. Я так и думала, что вы позвоните.

Я сделал гримасу. Я умышленно заговорил фамильярно, стараясь отыскать в ней хоть какой-нибудь изъян. Она могла, например, сделать вид, что возмущена, или, наоборот, прикинуться застенчивой, а то и притвориться, будто не знает, кто говорит. Ничего подобного. Она по-прежнему была сама собой – меньше ростом, чем следовало, полнее, чем следовало, и старше, чем следовало, но одной-единственной на свете миссис Поттер.

– Все кончено, – сказал я. – Я подумал, что вам будет интересно узнать. Присяжные заседали девять часов и наконец вынесли приговор: умышленное убийство. Как вам известно, его судили за убийство Рейчел Абрамс, а не вашего брата, но разницы никакой нет. Признавая его виновным в убийстве одного человека, ему вынесли тот же приговор, что и за убийство четверых.

– Понятно. Я рада, что все кончено. Спасибо, что позвонили. Так хорошо слышно, кажется, будто вы рядом.

– И вы тоже. Как у вас там? Идет дождь?

– О нет, ярко светит солнце и тепло. А что, разве в Нью-Йорке дождь?

– Конечно. Я, наверное, привез его с собой. Помните, какой у меня был вид в тот день, когда вы смотрели на меня сквозь щель?

– Еще бы! И никогда не забуду!

– Я тоже. Всего хорошего, Пегги.

– Всего хорошего, Арчи.

Я повесил трубку и снова сделал гримасу. Какого черта! – подумал я. Лет эдак через двадцать ее благоверный, может, помрет, и, несмотря на возраст и вес, она станет моей.

Примечания

1

Американцы отмечают День матери во второе воскресенье мая. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Хелен Трой (англ. Helen Troy) переводится как Елена Троянская.

Content

Рекс Стаут
Прочитавшему – смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания