Рекс Стаут

Трое вне игры

Приглашение к убийству

Глава 1

Опрятно одетый крошечный человечек обиделся. Он явно был задет.

– Нет, сэр! – запротестовал он. – Ошибаетесь! Это отнюдь не мелочные семейные дрязги, как вы позволили себе выразиться. Разве я не имею вполне законного права интересоваться всем, что так или иначе влияет на судьбу состояния, нажитого моим отцом?

Не обладая и половиной того веса, которым природа наделила Ниро Вулфа, человечек совсем утонул в недрах красного кожаного кресла, стоявшего в трех шагах от стола великого сыщика. Сам Вулф, удобно заполнив необъятных размеров кресло позади стола, мрачно разглядывал предполагаемого клиента – господина Германа Луэнта, жителя Нью-Йорка и Парижа. Что касается меня, то, сидя с блокнотом и ручкой наготове, я сохранял нейтралитет, так как вечером – это была пятница – собирался пойти на свидание, а окажись дело срочным и согласись мы за него взяться – прощай, выходной!

Вулф, как всегда, когда его о чем-нибудь упрашивали, пребывал в смятении. Он терпеть не мог работать, но любил есть и пить, а его обширное хозяйство в старом особняке из бурого песчаника на Западной Тридцать пятой улице, включая орхидеи в оранжерее на крыше, требовало непомерных финансовых затрат. Единственным источником средств к существованию служил доход частного детектива, и как раз сейчас на краю его стола лежала пачка купюр. Положивший ее туда Герман Луэнт утверждал, что это тысяча долларов.

– Откуда у вас такое право? – спросил ненавидящий работу и все еще пребывающий в смятении Вулф.

Мистер Луэнт был человеком миниатюрным. Щуплый, низенький, с маленькими ручками и ножками, с тощим лицом, на котором виднелся сжатый в точечку совершенно безгубый рот, он, очевидно, уже вступил в тот возраст, когда начинают сморщиваться и усыхать. Однако на слабака он не походил. Заглянув в его проворные маленькие серые глазки, вы понимали, что этому человеку были известны ответы на многие и многие вопросы и что даже по поводу тех, ответы на которые он не знал, он мог высказать весьма разумные догадки.

Он все еще злился на Вулфа, хотя старался этого не показывать.

– Я решил обратиться к вам, – начал Луэнт, – поскольку мое дело требует очень деликатного подхода, и лишь сочетание достоинств таких двух мастеров, как вы и мистер Гудвин, позволит в нем разобраться. Поэтому я готов терпеть ваши грубости. Необходимое мне расследование абсолютно законно, ибо состояние, о котором идет речь, было нажито моим отцом. Он владел медными рудниками. Моя мать умерла, когда я еще лежал в колыбели, поэтому некому было научить меня, как следует себя вести. Никто и никогда не пытался этого делать, а теперь, видимо, учиться уже поздно. Несколько месяцев назад я содержал трех любовниц: в Париже, Тулузе и Риме, и одна из них попыталась меня отравить.

Я внимательно оглядел его и решил отныне не верить ни единому его слову. Просто не та у него была комплекция.

– Теперь я немного остепенился, – продолжал он, – годы берут свое, но в молодости славился ветреностью. Отец этого не одобрял и в конце концов отказался видеться со мной, не давая, правда, умереть с голоду. Он был достаточно щедр. Отойдя в мир иной двадцать лет назад – мне тогда стукнуло тридцать шесть, – он завещал все свое состояние моей сестре Берил с просьбой не оставлять без внимания мои нужды. Она следовала его воле в точности, пока год назад не скончалась сама. В тот момент я был за границей, где живу бо́льшую часть времени, но, конечно же, прилетел на ее похороны.

Он пожал плечами, как француз, во всяком случае не как американец.

– Из миллионов, унаследованных Берил от нашего отца, она не оставила мне ничего. Ни цента, ни су. Она завещала их своему мужу Теодору Хаку с просьбой не забывать о моих нуждах, записанной точь-в-точь как в завещании отца. В отличие от меня, сестра всегда его слушалась. Я предложил Хаку, что было бы куда проще перевести сразу часть состояния – скажем, миллион или хотя бы пятьсот тысяч – на меня, но он ответил, что придерживается иного мнения. Он заявил, что считает своим долгом неукоснительно следовать последней воле Берил, и согласился выплачивать мне ту же сумму, какую на протяжении предшествующих двух лет выплачивала она, то есть тысячу долларов в месяц. И тут я не сделал того, что мне надлежало сделать в создавшейся ситуации…

Он умолк, ожидая вопроса, и Вулф послушно его задал:

– Что же вам надлежало сделать?

– Убить его. Он сидел в кресле-каталке – у Хака больные ноги, и он не может ходить, – сидел в доме моего отца как хозяин и говорил, что будет высылать мне тысячу долларов в месяц из отцовского состояния. Это было приглашением к убийству. Ведь убей я его со всеми необходимыми предосторожностями, и, согласно завещанию сестры, мне был бы обеспечен пожизненный годовой доход в сорок тысяч долларов. Признаться, подобная мысль посетила меня, но, увы, я совершенно не гожусь ни для каких рискованных предприятий, и пусть я так и не научился себя вести, мой инстинкт самосохранения необычайно развит. – Он пошевелил маленькой ручкой. – Именно он, инстинкт самосохранения, и привел меня к вам. Если по какой-либо причине Теодор Хак, эта тварь в кресле-каталке, перестанет принимать во внимание мои нужды, я умру с голоду. Я не способен зарабатывать на жизнь. Потому-то, получив в Париже предупреждение о грозящей опасности, я немедленно купил билет на самолет и примчался в Нью-Йорк. Мой зять радушно принял меня в доме моего отца. Чертовски благородно с его стороны! И я тут уже почти две недели, и я в совершеннейшем тупике. Дело в том, что в доме постоянно находятся три женщины… – Внезапно он умолк, нацелил на меня маленькие серые глазки, затем перевел их на Вулфа и произнес: – Это конфиденциально.

– Как и все, что обсуждается в стенах моего кабинета, – кивнул Вулф. – Смелее, сэр.

– Что ж, хорошо. – Луэнт сморщил крошечный ротик, отчего тот сделался еще меньше, и пожал плечами. – Есть все основания полагать, что полученное мной предостережение имеет реальную почву. В доме Хака, помимо повара и прислуги, постоянно находятся три женщины: миссис Касси О’Ши, экономка, вдова; мисс Сильвия Марси, сиделка, и мисс Дороти Рифф, так называемая секретарша. Они все имеют на него виды, и похоже, что одной в этом плане удалось преуспеть больше, нежели остальным. Беда в том, что я не знаю и не могу узнать, какой именно. Понимаете, я давно отыскал формулу, как ладить с женщинами, но в данном случае не имею возможности ею воспользоваться. И я в замешательстве. Надо как можно скорее выяснить, какая из этих трех особ поймала на крючок моего зятя.

– И тогда вы вмешаетесь? Со своей формулой? – Вулф хмыкнул.

– Боже упаси! – испугался Луэнт. – Это слишком обременительно, требует массы времени, к тому же вскоре появится новая претендентка. А я планировал вернуться в Европу до Рождества. Мне просто надо завоевать ее симпатию, заручиться ее благосклонностью. Я хочу быть уверен, что, женив на себе Хака, она сохранит хорошее ко мне расположение. Потребуется три недели, если речь идет о мисс Марси или мисс Рифф, и четыре, если это миссис О’Ши. Видите, тут далеко не мелочные семейные дрязги, а совершенно законное расследование.

– Предположим, – согласился Вулф. – Но это фантастика.

– Вовсе нет. Это вполне осуществимо и чрезвычайно важно. Благополучие всей моей жизни целиком зависит от доброй воли Теодора Хака. Если он женится, да еще на женщине значительно моложе себя, как долго я смогу тогда пользоваться его благосклонностью, дающей мне двенадцать тысяч долларов в год, если его жена будет настроена против меня?

Вулф запыхтел:

– Что конкретно вы от меня хотите?

– Как можно скорее выяснить, какая из трех женщин запустила когти в Теодора Хака. Эта тысяча долларов, – Луэнт указал на лежащую на столе Вулфа пачку купюр, – ваша как в случае успеха, так и в случае неудачи. Однако она должна полностью покрыть следственные расходы, ибо в сложившейся ситуации представляет собой тот максимум, который я готов заплатить. Вероятно, мое дело покажется не заслуживающим особого внимания, но, поскольку вы никогда не покидаете дом по делам, оно не потребует от вас много времени и усилий. Основная часть работы будет выполнена мистером Гудвином, все равно получающим у вас жалованье, а накладные расходы выйдут ничтожными: оплата такси отсюда до дома моего отца на Шестьдесят девятой улице, ныне принадлежащего Хаку, и обратно. Я наслышан о способностях и отваге мистера Гудвина и вполне допускаю, что одного дня, одной поездки ему окажется достаточно. Не без консультации с вами, разумеется. Он может отправиться со мной прямо сейчас.

Я не расцеловал его. Да, я люблю комплименты, пусть они даже несколько прямолинейны, но, во-первых, давно научился вести себя в подобных обстоятельствах, а во-вторых, на вечер у меня было назначено свидание.

Мрачные складки на лице Вулфа слегка разгладились.

– Вы сказали, что получили предостережение. От кого?

– От Пола Таера, племянника Хака. Таер квартирует у него в доме. Он такой же не приспособленный к жизни, как и я: целыми днями сочиняет музыку, которую никто никогда не будет слушать. Таер лелеет надежду унаследовать от Хака часть состояния моего отца и поэтому, обеспокоившись, сразу написал мне.

– Что же его обеспокоило?

– Множество мелких деталей и один существенный факт. Не так давно к Хаку приходил человек с коробками от Тиффани, и Хак провел с ним в кабинете почти час. Это могло означать только одно: он покупал какие-то драгоценности для женщины – одной из трех перечисленных.

– Почему? Разве не существует других?

– Для Хака не существует, – покачал головой Луэнт. – Он прикован к креслу-каталке и с тех пор, как умерла моя сестра, выбирался из дому не больше двух или трех раз. Женщины его не посещают. Это должна быть одна из трех. Вы удивитесь, почему мы с Полом сами не выясним, какая именно. Но все не так-то просто. Мы видим Хака крайне редко, он даже пищу принимает в своей комнате или в кабинете. Пол, конечно, пробовал что-то нащупать, да и я предпринял несколько незначительных шагов в этом направлении, но дело, сами понимаете, деликатное…

– Подружитесь со всеми тремя.

– Невозможно. Они слишком ревнуют друг к другу.

– Тогда дождитесь, когда одна из них наденет подарок от Тиффани. Тут уж все станет ясно.

– В том числе и с мотивами, которыми я руководствуюсь. Что-что, а глупыми их не назовешь.

– Но ведь столь же ясным это станет и после того, как мистер Гудвин выведет соблазнительницу на чистую воду, – возразил Вулф. – Не без консультации со мной, разумеется.

– Но речь не идет о том, чтобы выводить кого-то на чистую воду! Отнюдь! – От волнения Луэнт даже съехал с гладкого кожаного сиденья. – Господи, неужели так сложно провести расследование, не посвящая никого в его истинные цели?! Поймите, я не смогу привести Гудвина в дом, чтобы он допрашивал девушек касательно их отношений с Хаком, даже если захочу. Это дом моего отца, но хозяин в нем Хак. Нам придется воспользоваться какой-то уловкой, особенно для того, чтобы предоставить Гудвину случай побеседовать с самим Хаком. Например…

Он был прерван неожиданным звуком, раздавшимся со стороны Вулфа, – наполовину рычанием, наполовину урчанием. Звук для этого и предназначался.

Маленькие серые глазки Луэнта раскрылись в испуге и недоумении.

– Что-то не так?

– Пф! – произнес Вулф с легким отвращением. – Допускаю, я мог бы поинтересоваться любовными планами состоятельного вдовца, если бы находился в стесненных обстоятельствах, а наживка была впечатляющей. Но при существующем раскладе вы напрасно тратите свое время. И мое тоже. До свидания, сэр.

Это прозвучало окончательно и бесповоротно. Маленький сморщенный ротик Луэнта задвигался из стороны в сторону.

– Вы хотите сказать, что отказываетесь взяться за дело?

– Совершенно верно.

– Я так и думал, но решил все же попробовать. – Он соединил пальцы обеих рук. – Ладно, попытаемся иначе. Но это конфиденциально.

– Вы уже говорили.

– Знаю, но тут дело другое. Моя сестра умерла здесь, в Нью-Йорке, в доме моего отца, от отравления птомаином, продуктом гниения, содержавшимся в съеденной ею пище. Хак послал мне в Париж телеграмму, и я прилетел на ее похороны. По данному поводу у меня никогда не возникло бы никаких подозрений, не случись две вещи. Во-первых, Оделетт, моя тулузская любовница, обезумев от ревности, попыталась меня отравить, тем самым продемонстрировав, что убийство может совершить кто угодно, был бы мотив достаточно серьезным; и во-вторых, я получил от Пола Таера предупреждение, что Хака охмурила одна из живущих в доме женщин. Это заставило меня задуматься, и я отправился в библиотеку, где внимательно изучил статью о птомаине. Все три женщины непосредственно присутствовали при том, как отравилась моя сестра, и я уверен, что одна из них приложила к этому руку.

– На основании каких улик вы так считаете?

– У меня их нет. Вероятно, она уже тогда приворожила Хака или же думала, что это лишь вопрос времени. Проведенные здесь две недели только укрепили мою уверенность. Но что я мог сделать? Я даже не осмеливался кого-либо о чем-либо расспросить. В полиции надо мной попросту посмеялись бы. И тут я, естественно, подумал о вас, но самое большее, что смог наскрести, – тысяча долларов. Для вас это гроши, поэтому я решил попробовать уговорить вас взяться за дело, не упоминая об убийстве, а лишь рассказав о конкретной цели расследования… Что ж, теперь вы знаете все. – Он рубанул воздух рукой. – Я хочу остановить ее! И надеюсь, что смогу этого добиться, выяснив, кто она.

– Как же вы ее остановите, не имея улик?

– Не важно. Это уже мое дело. Только бы удалось узнать ее имя. Для достижения своей абсолютно законной цели я готов заплатить авансом тысячу долларов в качестве компенсации за время и усилия мистера Гудвина плюс ваша консультация. Итак, десять часов Гудвина и десять минут ваших. Пусть меньше. Сколько бы ни было, я хочу их купить.

Внезапно Вулф отъехал на своем кресле от стола и поднялся.

– Мне нужно сделать важный телефонный звонок, – пояснил он Луэнту. – Оставляю вас с мистером Гудвином. Поскольку, как вы говорите, вся работа будет выполнена им, мое присутствие не потребуется даже для того, чтобы решить, браться за нее или нет.

Он пересек комнату и вышел в прихожую, однако вовсе не потому, что хотел позвонить. Не желая отказываться от денег, но и не рискуя взваливать на свои плечи вину за мой испорченный во имя презренной тысячи долларов выходной, он решил оставить последнее слово за мной. Теперь он пойдет на кухню, откроет бутылку пива и будет высказывать Фрицу пожелания относительно приготовления ланча. А я… я влип. Если теперь выпроводить Луэнта за дверь, то пройдут месяцы, прежде чем я смогу вновь раскрыть рот, чтобы упрекнуть Вулфа за отказ от предлагаемой работы. Поэтому я взял небольшую пачку купюр, которую маленький человечек положил на стол Вулфа, пересчитал и удостоверился, что в ней двадцать штук по пятьдесят долларов.

– Ладно, – сказал я ему. – Я напишу вам расписку. Полагаю, что прежде всего нам следует обсудить способ, с помощью которого мы собираемся найти подход к Хаку. Вы согласны?

Он был согласен.

Глава 2

Хотя фасад некогда принадлежавшего отцу Луэнта гранитного особняка на Шестьдесят девятой улице между Пятой и Мэдисон-авеню не мыли, наверное, с тех самых пор, как маленький Герман родился там в далеком XIX веке, внутри дома, несомненно, произошли изменения. Автоматический лифт был просторным и современным, и я без труда догадался, что его установили уже после того, как нынешний владелец этих хором оказался прикованным к креслу-каталке по причине болезни артерий.

Луэнт потребовал отложить военные действия, пока Теодор Хак не закончит ланч. Когда мы наконец добрались до места и были впущены в дом женщиной-гренадером, которая легко могла бы поместить Германа в кармане своего передника, часы показывали уже начало третьего. Но я все еще надеялся, что изловчусь заработать тысячу за оставшуюся часть дня и сумею спасти выходной. Поэтому, когда гренадерша взяла у нас шляпы, я не стал тратить время на разглядывание роскошного огромного холла, а направился следом за Луэнтом к лифту. Мы поднялись на этаж и повернули направо по коридору, который был несколько у́же, но длиннее, чем нижний. Меня удивила толщина ковров в доме, хозяин которого передвигался в кресле-каталке.

Удивление возросло еще больше, когда мы вошли в расположенную в задней части дома просторную комнату с высокими потолками и я увидел это кресло-каталку. Его сиденье показалось бы довольно широким даже для Ниро Вулфа. По бокам располагались всевозможные полочки, подносы и отделеньица. Сзади внизу находился мотор. Люминесцентная лампа, прикрепленная слева к спинке кресла, освещала страницы журнала, лежавшего на коленях хозяина.

– Это мистер Гудвин, я говорил вам о нем, – сказал Луэнт, развернулся и вышел.

Теодор Хак не произнес ни слова. Бросив журнал на стоявший рядом столик, он нажал какую-то кнопку, и подножка кресла стала плавно подниматься вверх, пока его ноги, укрытые шотландским пледом, не выпрямились горизонтально. Он нажал другую кнопку, и спинка кресла подалась назад. Теперь Хак полулежал. Он нажал третью кнопку, и его ноги начали довольно резко перемещаться из стороны в сторону. Он закрыл глаза.

Я опустился на стул и бегло осмотрел комнату, служившую ему кабинетом. Стены были обшиты старинными дубовыми панелями. Дорогие картины и множество книг. Я взглянул на Хака. Верхняя часть тела для человека его возраста была идеальной: сужающийся к талии торс, широкие плечи, черты лица пропорциональные, правильные, довольно густые, некогда темные, а теперь в основном седые волосы. Он лежал так, с ногами, болтающимися из стороны в сторону на качающейся раме, добрых пять минут, и я смог как следует его разглядеть.

Наконец движения прекратились, Хак снова нажал кнопки – ноги опустились, торс поднялся – и подтянул край шотландского пледа до пояса. Он смотрел на меня, но я не мог встретиться с ним взглядом, потому что его глаза, похоже, были уставлены в точку, находившуюся на фут ниже моего подбородка.

– Я проделываю эти упражнения шестнадцать раз в день, – сказал он. – Каждый час, если не сплю. И знаете, помогает. Год назад я едва мог стоять, а теперь уже способен сделать пять-шесть шагов. Ваша фамилия Гудвин?

– Совершенно верно.

– Мой шурин передал, что вы хотели со мной встретиться.

– Не совсем так, ну да ладно, – кивнул я. – Это он хотел, чтобы я встретился с вами. Меня зовут Арчи Гудвин, я работаю у Ниро Вулфа, частного сыщика, и ваш…

– А! Так вы тот самый Гудвин?

– Именно. Ваш шурин обратился к нам за помощью. Он утверждает, что его сестра…

Дверь по правую руку открылась, и в комнату мелкими шажками вошла молодая женщина моего возраста с бумагами в руках. Светловолосая, с серо-зелеными глазами. В ней, как в творении мастера, не было ни единого изъяна, по крайней мере на первый взгляд. Остановившись на полпути к креслу-каталке, она спросила:

– Мистер Хак, вы подпишете письма сейчас?

– Позже, мисс Рифф. – Его голос был несколько жестковат. – Сейчас у меня дела.

– Но вы говорили… Я думала, что вы, вероятно…

– Это не к спеху.

– Хорошо. Извините, если помешала.

Она вышла, затворив за собой дверь так осторожно, что не произвела никакого шума.

– Это Дороти Рифф? – спросил я Хака.

– Да. А что?

– Я как раз начал вам рассказывать. Мистер Луэнт утверждает, будто его сестра пообещала, что в случае ее смерти он получит значительную денежную сумму. Это произошло приблизительно за год до ее кончины, и он не верит, что сестра могла не сдержать слова и не оставить соответствующих распоряжений.

Хак покачал головой:

– Он присутствовал при чтении ее завещания и сам его видел.

– По словам Луэнта, сестра не собиралась помещать в завещание такой пункт, ибо это явилось бы нарушением воли ее отца. Он считает, что, скорее всего, она передала упомянутую сумму кому-то на хранение – не вам, конечно, так как вы выполнили бы ее указания сразу и в точности. Он подозревает, что это могла быть мисс Рифф, или мисс Марси, или миссис О’Ши, и хочет, чтобы мистер Вулф провел по данному поводу небольшое расследование. Но оно допустимо, по его словам, лишь с вашего ведома и согласия, потому-то мистер Луэнт и попросил вас принять меня. Мистер Вулф…

Распахнулась другая дверь – та, через которую мы с Луэнтом входили в комнату, – и к нам присоединилась еще одна особа женского пола. С виду она была несколько моложе Дороти Рифф, хотя я легко мог ошибиться, столь выгодно одежда медсестры оттеняла ее большие карие глаза и темно-каштановые волосы. Не останавливаясь и ни о чем не спрашивая, она подошла к шкафчику, достала стакан, бутылку двадцатилетнего шотландского виски «Солуэй» с полосатой этикеткой, флакон с каким-то лекарством, налила одну унцию из бутылки и две унции из флакона в стакан, после чего подала стакан Хаку.

– Все в порядке? – спросила она низким воркующим голосом.

– Замечательно.

– Ваше упражнение в два тридцать?

– Сделано.

Она удалилась, стрельнув в меня коротким быстрым взглядом. Когда дверь за ней закрылась, Хак сказал:

– Я принимаю это лекарство каждые два часа. Кстати, не хотите ли отведать его сами?

– Нет, спасибо. Это была Сильвия Марси?

– Да. Так вы говорили, что мистер Вулф…

– Мистер Вулф, – подхватил я, – считает, что, прежде чем побеседовать – с вашего разрешения, разумеется, – с этими тремя женщинами, мне следовало бы узнать ваше мнение по некоторым вопросам. Например, считаете ли вы возможным, что миссис Хак сделала распоряжение такого характера, как утверждает мистер Луэнт? Не вспоминаются ли вам какие-либо ее слова, указывающие на это? Ее счета за последние месяцы перед смертью – скажем, за год… Не свидетельствуют ли они об изъятии необычно большой суммы наличными или в ценных бумагах? И наконец, самое важное: какую из этих трех женщин ваша жена могла бы, скорее всего, избрать для такого поручения?

Вероятно, Хак думал, что пронзает меня взглядом, но прицел был по-прежнему низким.

– Мой шурин никогда не упоминал при мне… – начал он отрывисто.

– Он говорит, – кивнул я, – что боялся вас оскорбить. Но теперь, когда минул год и стало очевидно, что, помимо содержащейся в завещании миссис Хак просьбы не оставлять без внимания его нужды, мистеру Луэнту ничего не причитается, он хочет прояснить ситуацию, по возможности не причиняя вам беспокойства.

– О каком беспокойстве идет речь?

– Не знаю. Вы очень состоятельный человек. Мисс Рифф, мисс Марси и миссис О’Ши живут в вашем доме, и вам может не понравиться, что я начну задавать им вопросы.

– Мисс Рифф не живет здесь.

– А две другие?

– Живут.

– Вы считаете всех их честными и заслуживающими доверия?

– Да.

– Это важно. А уверены вы в ком-либо из них настолько, что могли бы полностью исключить ее из круга рассматриваемых лиц?

Он поморщился, протянул руку, чтобы поставить стакан из-под лекарства на столик, и уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг ведущая в коридор дверь снова открылась и на пороге возникла новая посетительница. На сей раз я растерялся. Если относительно секретарши или сиделки вопрос был ясен, то увидеть экономку в белом платье с ярко-синим узором я явно не ожидал. Она была несколько старше двух предыдущих, но на старуху, однако, никоим образом не походила. У нее были каштановые волосы, темно-голубые глаза, а во время ходьбы она едва уловимо покачивала бедрами.

Она деловито приблизилась к креслу-каталке, наклонилась и подоткнула край пледа под ноги Хаку. Я следил за его глазами. Естественно, он посмотрел на нее, но выражение его глаз показалось мне скорее озабоченным, нежели довольным.

– Так хорошо, сэр? – спросила она, выпрямившись.

– Да, спасибо, миссис О’Ши.

– Будут какие-либо распоряжения?

– Пока никаких.

Она сделала четверть оборота в мою сторону и смерила меня взглядом – слишком непродолжительным, чтобы назвать его пристальным, но и не уклончивым. Я даже собрался послать ей улыбку, но она уже развернулась и направилась к выходу. Сзади покачивание бедер было гораздо более заметно, чем спереди. Созерцая его, я подумал, что все три женщины определенно не церемонились, желая подвергнуть незнакомца беглому осмотру. Когда мы с Луэнтом поднимались на этаж и пересекали коридор, ни одной из них не было и в помине, но стоило мне провести в кабинете Хака пятнадцать минут, как вся троица прогарцевала передо мной. Если они относились друг к другу слишком ревниво, чтобы вести совместные разведывательные действия, значит у каждой имелся личный радар.

Когда дверь затворилась, Хак снова заговорил:

– Итак, насчет ваших вопросов. Прежде всего я сильно сомневаюсь, чтобы жена могла сделать какое-либо распоряжение подобного характера. И конечно же, при мне она о нем не упоминала. Насколько я могу судить, в последний год жизни она не изымала из банка крупных сумм наличными или в ценных бумагах без определенной цели, однако я буду рад попросить бухгалтеров это проверить. Хотя я далек от того, чтобы обвинять своего шурина в подтасовке фактов, однако считаю, что он явно неверно истолковал какие-то слова Берил. Но раз уж он обратился к Ниро Вулфу и вы взяли на себя труд приехать сюда, придется пойти этому негоднику навстречу. Вы хотели бы поговорить с женщинами по отдельности или со всеми вместе?

– Для начала со всеми.

– Сколько это займет? Вы управитесь сегодня?

– Постараюсь, но не знаю, как выйдет.

Хак посмотрел на меня, начал что-то объяснять, затем решил, что не стоит, и нажал кнопку. В то же мгновение его колесница рванулась вперед, точно дикая лошадь из загона, чуть не задев одной из своих дутых покрышек мою ногу. Остановившись перед дверью в коридор, он дотянулся до ручки, широко распахнул дверь, и кресло, вписавшись в поворот, исчезло в проходе. Я уже поднялся, чтобы последовать за Хаком, когда из коридора раздался его крик:

– Герман! Спустись-ка сюда!

Теперь я, конечно, знаю, что переполошило всех домочадцев: Пол Таер, племянник Хака, проговорился, что я – Арчи Гудвин, ассистент самого Ниро Вулфа, но в тот момент я еще ничего такого не знал и с интересом наблюдал, как они стягиваются к нам со всего дома. Дороти Рифф появилась из двери в конце коридора; миссис О’Ши поднималась по лестнице снизу; Луэнт и Сильвия Марси спускались по лестнице сверху. С лифтом возиться никто не захотел.

Увидев Хака, удобно восседающего в кресле-каталке, и меня в непринужденной позе чуть позади, они перестали волноваться и приближались уже спокойнее.

– Ты звал меня, Теодор? – спросил Луэнт, который стоя был точно такого же роста, как Хак – сидя.

Девушки расположились вокруг нас.

– Да, звал, – ответил Хак. – Мистер Гудвин обрисовал мне ситуацию, и я хочу, чтобы ты слышал, что я скажу миссис О’Ши, мисс Марси и мисс Рифф. – Его взгляд обежал женскую половину собравшихся. – Полагаю, всем вам известен частный сыщик по имени Ниро Вулф. Сегодня утром мистер Луэнт обратился к нему с просьбой провести одно небольшое расследование, и тот направил сюда мистера Гудвина для сбора предварительной информации. Мистер Гудвин выразил желание опросить вас троих, дорогие леди. Отвечайте, как считаете нужным, но при этом хорошенько подумайте. Вот, собственно, и все, что я хотел сообщить. Запомните: я не накладываю никаких ограничений на круг задаваемых мистером Гудвином вопросов и на то, что вам следует отвечать. Вместе с тем не забывайте: расследование, инициатором которого выступил мистер Луэнт, носит частный характер и за вами сохраняется полная свобода решать, какие факты могут иметь отношение к делу, а какие нет.

Меня это нисколько не волновало. Хак будто знал, зачем я явился к нему в дом, и теперь прилагал все усилия, чтобы я ушел с пустыми руками.

Он так и не дал повода для сколько-нибудь вероятной догадки, которая из трех прелестниц поймала его в сети.

Глава 3

Мы поднялись лифтом на два этажа в комнату, которая называлась швейной. Название, вероятно, сохранилось с давно минувших дней, потому что ни швейного оборудования, ни запасов материи там не было. Миссис О’Ши хотела рассадить нас вокруг стола, но я предложил сделать беседу более непринужденной, и мы опустились в мягкие кресла, стоявшие напротив дивана, на котором, облокотясь на подушки, удобно расположились две другие девушки.

Слушательницы они были отменные. Так как за внимание аудитории бороться не приходилось, я не спешил брать быка за рога. Рассказав о визите Луэнта в кабинет Вулфа, я коснулся истории его детства и периода раннего возмужания, сдержанно, не выжимая слезу, поведал об отсутствии материнской ласки и тепла. Я признал, что порой он вел себя безответственно, за что жестоко поплатился, оказавшись вычеркнутым из отцовского завещания. Серо-зеленые глаза мисс Рифф, карие глаза мисс Марси и темно-голубые глаза миссис О’Ши сосредоточенно смотрели на меня, подбадривая, прибавляя красноречия, но не позволяя удаляться от темы. Я рассказал об обещании, которое сестра дала Луэнту за год до своей смерти – что было, конечно, чистейшим вымыслом, – о его убежденности, что она сдержала слово, и о подозрении, что значительная денежная сумма наличными или в ценных бумагах была доверена ею кому-то для последующей передачи брату. Я добавил, что, по его мнению, хранительницей богатства могла стать одна из присутствующих и поэтому мне очень хотелось бы услышать их ответы на некоторые вопросы.

Миссис О’Ши констатировала, что Луэнт – безобразное маленькое ничтожество. Мисс Марси отметила, что все сказанное мной смехотворно. А мисс Рифф, вздернув носик, спросила:

– Но зачем же задавать несколько вопросов? Вы можете задать один: оставляла ли миссис Хак кому-нибудь из нас что-либо для передачи своему брату? Мы ответим «нет», и тема будет исчерпана.

– С вашей точки зрения – да, – согласился я. – Но ведь мистер Хак объяснил вам: я здесь для того, чтобы расследовать, а расследования так не проводятся. Например, если бы я расследовал нечто действительно серьезное, скажем убийство, и если бы Луэнт заподозрил одну из вас в отравлении его сестры, чтобы получить возможность выйти замуж за Хака?

– Вот это уже лучше, – одобрительно проворковала мисс Марси.

– Да! Но что тогда? Я спрашиваю, вы отвечаете «нет», и мы закрываем тему? Едва ли. По правилам я должен забросать вас вопросами о ваших отношениях с мистером и миссис Хак и друг с другом, о ваших передвижениях и о том, что вы видели и слышали, причем не только в день ее смерти, но и за неделю, за месяц, за год до этого. Можете отвечать или отказаться от показаний. Ответивших я проверю. Отказавшихся проверю дважды.

– Что ж, спросите меня о чем-нибудь, – предложила мисс Марси.

– Играть роль подозреваемой в убийстве по крайней мере увлекательно, – заявила мисс Рифф. – Но терпеть такое, да еще по милости Германа Луэнта… – Она элегантно передернула плечиком. – Право, увольте.

– Ладно, – доброжелательно сказал я. – Только не думайте, допрос будет с пристрастием. Однако сперва я хотел бы выяснить ваши соображения по поводу одной своей идейки. Мне кажется, что если бы миссис Хак хотела передать деньги брату, то логичнее всего ей было бы обратиться к своему мужу. Луэнт уверен, что она так не поступила, ибо, по его мнению, Хак – честный человек и не стал бы тянуть с выполнением завещания. Такое объяснение удовлетворяет Луэнта, но не меня. Хак мог оказаться чересчур честным. Он мог рассудить, что, оставляя солидный денежный куш брату, его жена игнорирует волю отца, а это неправильно, и не пойти на подобный шаг. Лично мне данный вариант кажется весьма вероятным, но вы, дорогие леди, знаете Хака лучше меня. Что он за человек? Мог он, по-вашему, так поступить?

Ответа не последовало. Они даже не обменялись взглядами. Я не отступал:

– Что думаете вы, миссис О’Ши?

Она покачала головой:

– Вопросы такого рода задавать неэтично.

– Вы же знаете, мы состоим у мистера Хака на службе, – проворковала Сильвия Марси.

– Он замечательный человек, – объявила Дороти Рифф. – Действительно замечательный. Потому-то одна из нас и отравила миссис Хак, чтобы выйти за него замуж. Но только чего же она ждет? Ведь прошел почти год!

Я воздел руки к потолку:

– Элементарный здравый смысл. В делах такого рода нельзя торопиться, и, кроме того, замужество могло не быть главным мотивом убийства. По сути, возможен еще один, и мне он нравится больше: предположим, миссис Хак вручает кому-то из вас кругленькую сумму, скажем сто тысяч долларов, с тем чтобы после ее кончины деньги были переданы мистеру Луэнту. Но время идет, а миссис Хак остается совершенно здоровой, способной прожить еще двадцать или тридцать лет, и наша героиня, потеряв терпение, решает действовать. Конечно, сейчас она в сложном положении. Имея на руках сто тысяч долларов, она даже по прошествии года не осмеливается начать их тратить.

Миссис О’Ши позволила себе негромко хмыкнуть.

– Я бы не удивилась, если бы это чучело Луэнт действительно вообразил подобную гадость. – В ее голосе сквозил металл, в темно-голубых глазах поблескивали льдинки. – Мистер Хак сказал, что вы будете задавать вопросы и что мы можем отвечать или не отвечать на них – на свое усмотрение. Не станем терять времени.

Я провозился битый час, сделав своих собеседниц гораздо более неприветливыми, но ничуть не более разговорчивыми. Хотя в беседе изобиловали свидетельства того, что женщины не питали друг к другу трепетной любви, и проскальзывали намеки, что Хак рассматривался каждой из них не только как источник жалованья, выбрать необходимую Луэнту красотку по окончании шестидесяти минут я мог бы, лишь прибегнув к гадательным картам Таро. Я был разочарован. Решив, что допустил ошибку, собрав их вместе, я поднялся, поблагодарил за терпение и помощь, сказал, что хотел бы поговорить с каждой по отдельности немного позднее, спросил, где можно с наибольшей вероятностью найти мистера Луэнта, и выяснил, что его комната находилась этажом ниже. Сильвия Марси вызвалась показать, где это, и мы двинулись вниз по лестнице. Она ворковала без умолку. Это было приятное, даже мелодичное воркование, но сколько же можно! Окажись я, как Хак, обречен слушать его ежедневно, то на вторые сутки я бы либо отделался от нее, либо послал за мировым судьей, чтобы совершить обряд бракосочетания.

На мой стук Луэнт распахнул дверь и пригласил войти. Первые четыре шага я прошел по узкому проходу, какие часто бывают в больших старых домах, где ванные встраивались позднее, но затем комната расширялась в просторное помещение. Луэнт предложил мне сесть, но я отказался, сообщив, что только что провел первую встречу с подозреваемыми и теперь хотел бы, если возможно, повидать Пола Таера, племянника Хака.

Мы поднялись по двум лестничным пролетам, которые привели нас на этаж, находившийся над швейной, пересекли коридор и постучали. Голос из-за двери поведал, что она не заперта.

Комната была невелика, и ни один дюйм ее не остался свободным. В ней стояли односпальная кровать, рояль и пара мягких кресел. Груды книг и папок громоздились на полках, лежали на столах, стопками возвышались на полу. Здороваясь, Таер, который оказался одного возраста со мной, сложенный как бык, вероятно, задумал переломать мне пальцы, но живо отказался от этой идеи, когда я перешел в контрнаступление. Пока мы поднимались, я сказал Луэнту, что хотел бы переговорить с Таером с глазу на глаз, поэтому, представив нас, Луэнт быстро удалился. Таер плюхнулся на кровать, а я устроился в кресле.

– Так я и думал: вы все завалили, – начал он.

– Да? Каким же образом?

– Вы что-нибудь смыслите в музыке? – Он взмахнул рукой.

– Нет.

– Тогда я не стану пользоваться музыкальными терминами. Ваша идея вломиться сюда под предлогом, будто одна из дамочек прикарманила кусок пирога, предназначавшийся для Луэнта, грандиозно глупа.

– Очень жаль. Я предложил ее взамен идеи Луэнта о том, будто одна из них отравила вашу тетю.

Пол откинул голову назад и захохотал. Вновь обретя дар речи, он произнес:

– Она мне не тетя… хотя, впрочем, может, и тетя, раз дядя Теодор женился на ней. Она умерла в страшных муках. Я был потрясен. Несколько недель после этого я не мог есть как следует. Но предположить, что одна из девушек дала ей яд, – бред! Видите ли, Герман Недомерок просто свихнулся на всяких чудовищных фантазиях. Бог мой, и откуда в человеке такая безмозглая озлобленность?! Тем не менее я его верный союзник. Мы едины. Хотите знать, как страстно я жажду получить один-другой из луэнтовских миллионов, которые заграбастал дядюшка Теодор?

Я ответил, что хочу, но он уже не слышал меня. Он вскочил, широкими шагами подлетел к табурету возле рояля и сел, растопырив нацеленные на клавиши пальцы, запрокинув голову и закрыв глаза. Внезапно обе его руки упали на левую часть клавиатуры, и воздух содрогнулся, как от удара грома.

Последовали новые взрывы и раскаты, затем его кисти стали перемещаться вправо. Послышались скрипение и визг. Все прекратилось так же неожиданно, как и началось. Он обернулся и победоносно взглянул на меня:

– Вот! Вот как я жажду иметь эти деньги! Вот что я чувствую!

– Да-а, – произнес я с состраданием.

– Еще бы! Ведь будь у меня, скажем, пять миллионов, на доход с них я мог бы нанять оркестр из тридцати инструментов, который по часу в неделю играл бы в десяти крупнейших городах мира музыку будущего. Мою музыку!.. Может, вы думаете, что я тронулся? Что ж, вы правы, черт возьми! Бетховена и Бизе тоже в свое время считали свихнувшимися… А записи! Боже, какие записи я сделаю! Вернее, сделал бы. Вместо того чтобы вкушать блаженство, я торчу здесь. Я говорю о миллионах. А хотели бы вы услышать, каково в реальности мое финансовое положение?

Он отвернулся, склонился над роялем, и два пальца его правой руки заплясали по черным клавишам. Он держался в пределах одной октавы и прикасался к ним так легко, что, даже навострив уши, я едва расслышал слабое нестройное треньканье. У меня свело челюсти, я не вытерпел и подал голос:

– Могу одолжить вам доллар.

Он перестал играть.

– Спасибо. Вообще-то, меня тут кормят и голод мне не грозит… Кстати, вам интересен комментарий по этому поводу мисс Марси?

На сей раз он задействовал обе руки, в результате чего получилось не треньканье, а довольно бойко журчащее воркование. Это была мисс Марси – мисс Марси до кончиков ногтей, со всеми ее интонациями и вариациями, хотя в композиции Пола не улавливалось даже признаков мелодии.

– Тютелька в тютельку! – сказал я, когда он закончил. – Я узнаю ее с закрытыми глазами. Превосходно.

– Благодарю. Между прочим, Луэнт говорил вам, что я без ума от мисс Рифф?

– Нет. В самом деле?

– О да! Если бы я сыграл то, что испытываю по отношению к мисс Рифф, вас бы прямо-таки обуяли чувства, чего, увы, нельзя сказать о ней. Я потому и попросил Луэнта приехать, что испугался, не имеет ли она видов на дядю. Я и теперь еще боюсь. А вы… вы и Луэнт… вы все испортили.

Я ответил, что не согласен, и объяснил почему. Прежде всего Луэнт считал, что попытка настроить женщин против него не помешает, а поможет делу. Выяснив с моей помощью имя претендентки, он собирался начать ее обрабатывать и враждебность предпочитал в качестве стартовой позиции безразличию. Таер стал возражать, но расслышать его было трудно, потому что он продолжал аккомпанировать себе на рояле, и я попросил его пересесть обратно на кровать. Мы поговорили еще немного. Он не мог сказать ничего разумного по вопросу, на который мне предстояло найти ответ, поэтому я решил не тратить времени понапрасну, откланялся и запрыгал вниз по ступенькам.

На площадке четвертого этажа мне встретилась горничная с толстым слоем помады на губах. Сперва я хотел затащить ее в швейную и там хорошенько допросить, но потом решил, что это терпит.

Этажом ниже я оказался перед искушением. Правая дверь вела в комнату Луэнта; дверь, специально расширенная, чтобы проходило кресло-каталка, – в комнату Хака. Можно было постучать, если ответят, заглянуть и о чем-нибудь спросить, а если нет, то войти и слегка осмотреться. Имея соответствующую подготовку, человек за пять минут способен заметить многое. Порой это оказывается совершенно простая деталь типа фотокарточки или записки на полке между рубашками. Но я сказал себе «нет» и спустился еще на этаж.

В коридоре не было ни души. Здесь находился кабинет Хака, но он мне был ни к чему, поэтому я продолжил свое путешествие вниз и очутился на первом этаже. Он тоже пустовал, но из-за приоткрытой двери доносились какие-то звуки. Я потянул ручку и вошел в комнату. У меня есть давняя привычка не стучать каблуками.

На экране телевизора мужчина и женщина пожирали друг друга взглядами, причем она тяжело дышала, а он что-то бормотал. В кресле, спиной ко мне, сидела миссис О’Ши. Она потягивала из бокала какой-то напиток. Я погрузился в стоявшее неподалеку от нее кресло и тоже уставился на экран. Она, конечно, заметила мое присутствие, но виду не подавала.

Минут двадцать мы, затаив дыхание, следили за перипетиями сюжета. Когда фильм закончился и началась реклама, она подошла к телевизору и щелкнула выключателем.

– Неплохое изображение, – сказал я тоном знатока.

Она окинула меня взглядом:

– Да, наглости вам не занимать. Вы хотели меня видеть?

– Я подумал, что нам надо переговорить без свидетелей.

– Не сейчас. Ближайшие полчаса я буду занята на кухне.

– Хорошо, пусть позже. Между прочим, мистер Луэнт пригласил меня остаться на обед, но я хотел бы сперва узнать, не будет ли вам это в тягость?

– Мистер Луэнт – гость мистера Хака и волен приглашать, кого хочет. Мистер Хак ест в своей комнате.

Я ответил, что в курсе, и она удалилась. Через минуту я вышел следом.

Решив предупредить Луэнта, что он якобы пригласил меня остаться на обед, я снова поднялся на два этажа к его двери и постучал. Никакой реакции. Пока я стоял в замешательстве, в десяти шагах от меня раскрылась дверь лифта, и оттуда выкатилось кресло-каталка. Заметив меня, Хак притормозил свою колесницу и спросил:

– Вы еще здесь?

– Да, сэр. Если вы не возражаете.

– С какой стати мне возражать?

Он коснулся кнопки и покатил к себе в комнату. Я посмотрел на часы, поднеся их поближе к глазам из-за тусклого освещения: было две минуты шестого. Подумав, что Луэнт мог прилечь вздремнуть, я постучал еще раз и, не получив ответа, сдался. Я вернулся к лестнице, спустился, вышел из дому, дошагал до Мэдисон-авеню, миновал еще квартал вниз до аптеки, нырнул в телефонную будку и набрал номер.

Ответил Вулф. Я отчитался:

– Никакого прогресса. Совсем ничего. Разве что на случай болезни могу порекомендовать сиделку, которая отворкует от вас любую хворь. Я не вернусь домой к обеду. Собственно, я звоню, чтобы поставить вас об этом в известность и проконсультироваться.

– Насчет чего?

– Моих мозгов. В них, видимо, сели батарейки, иначе я бы никогда за такое не взялся.

Он фыркнул и повесил трубку. Я набрал другой номер, попросил позвать Лили Роуэн и сообщил ей, что предпочитаю остаться дома и порешать кроссворды, чем идти к ней на свидание. Она все же вытянула из меня, что я занят расследованием, и сказала, что будет ждать затаив дыхание, пока я снова не позвоню.

Вернувшись в дом, я спросил у впустившей меня гренадерши, где можно найти мисс Рифф. Она не знала. Мисс Марси? Она не знала. Мистера Луэнта? Она не знала. Я горячо поблагодарил ее за информацию и направился к лестнице, гадая, куда это мог запропаститься мой клиент. Должно быть, он дрых, и это меня возмутило.

Добравшись до третьего этажа, я громко и отчетливо постучал в дверь, подождал пять секунд, повернул ручку и вошел.

Я чуть было не наступил на него. Он лежал на спине возле самого порога, почти касаясь открытой двери, слегка подогнув одну ногу и вытянув другую.

Я закрыл дверь, нагнулся, расстегнул на нем пиджак и сунул руку под рубашку. Сердце не билось. Его голова была вывернута под странным углом. Я пролез под нее кончиками пальцев, но у основания черепа, вернее, там, где оно предполагалось, рука не встретила никакого сопротивления. Лишь слегка выпирал край проломленной кости. Разрыва на коже я не почувствовал, и крови на пальцах не осталось.

Я постоял, глядя на него сверху вниз, засунув руки в карманы. Насытившись зрелищем, я шагнул туда, где заканчивался узкий коридор и начиналась комната, и внимательно обвел глазами помещение. Затем я наклонился, ухватил Луэнта за плечи и приподнял. Под ним ничего не было. Я тщательно осмотрел его затылок, опустил на пол в прежнее положение, обошел, взял за лодыжки, приподнял и удостоверился, что под этой половиной тела тоже ничего нет. Я подкрался к двери, секунд десять послушал, выскользнул из комнаты и закрыл ее за собой, после чего спустился по лестнице на первый этаж и, никем не замеченный, вышел из дому.

В аптеке на Мэдисон-авеню, прежде чем войти в телефонную будку, я наменял десятицентовиков на полдоллара.

Глава 4

Поскольку в оранжерее Вулфа беспокоить нельзя, а я звонил уже второй раз за двадцать минут, то, едва услышав в трубке мой голос, он принялся брюзжать. Так, из принципа.

– Успокойтесь, – сказал я. – Хочу попросить вас об одолжении. Двадцать минут назад, сообщая об отсутствии прогресса, я, оказывается, ошибся. Похоже, клиента нам разочаровывать не придется. Он мертв. Убит.

– Пф!

– Нет, не «пф»! Заявляю со всей ответственностью… из телефонной будки в аптеке. Я обнаружил труп и теперь хочу попросить вас об одолжении.

– Мистер Луэнт мертв?

– Да. Но прежде мне необходимо кое-что рассказать. Не подробности, конечно. Только самое основное.

– Выкладывай.

И я выложил. Я не стал воспроизводить разговоры дословно, но описал действующих лиц и место действия, а также перечислил все события и перемещения персонажей вплоть до того момента, как распахнул дверь комнаты Луэнта. С этого места мой рассказ сделался более подробным.

– Естественно, возникает ряд вопросов, – подытожил я. – Сразу за порогом комнаты начинается узкий проход шириной четыре фута и длиной десять футов. Там практически не развернуться. Дальше помещение просторное. Труп лежал в проходе по диагонали, ногами к двери, которая в распахнутом положении почти касалась правого ботинка Луэнта. Вдоль прохода постелена ковровая дорожка. Незакрепленная. Она не сбита. Тело, разумеется, на ней. В комнате и в проходе никакого беспорядка. Все в точности так, как было, когда я заглядывал к Луэнту часом раньше.

– За исключением самого мистера Луэнта. – Голос Вулфа звучал сухо и недовольно.

– Угу. Его ударили по затылку чем-то тяжелым и очень твердым, раздробив всю нижнюю часть черепа. Предмет был сравнительно гладким, так как кожа не пробита, а лишь чуть содрана. Крови нет. Я, конечно, не судебный эксперт, но готов спорить, что удар нанесен только один и его направление – снизу вверх. Орудия убийства в проходе не оказалось…

– Под ним?

– Тоже нет. Я приподнимал тело. Нет его и на виду в комнате. Разве не напрашиваются кое-какие вопросы?

– Напрашиваются. И полицейские, несомненно, их зададут.

– Это я и имею в виду. Никто не видел, как я входил в комнату Луэнта или как покидал ее. Поэтому сейчас я мог бы спокойно вернуться домой или, лучше того, еще поспеть на свидание, если бы не одна деталь: та тысяча, которую он нам заплатил. Я провел в особняке Хака только три часа и сомневаюсь, что могу претендовать на гонорар из расчета триста тридцать три доллара тридцать три цента за час, принимая во внимание то, как обернулись события. Пусть наш клиент и не был величайшим творением природы, но явиться в дом для ведения расследования, мило поболтать, дожидаясь, пока несчастного отправят на тот свет, а затем распахнуть дверь и обнаружить труп не входит в мои представления о шедевре сыска. Мне это не по нраву. Кроме того, мне не по нраву те замечания, которые позволят себе Кремер и Стеббинс, когда я позвоню в полицию и сообщу, что кто-то укокошил клиента мистера Вулфа, стоило мне ненадолго отвернуться, поэтому не будут ли они столь любезны приехать и заняться расследованием. Вам эти замечания тоже вряд ли придутся по вкусу.

– Я их не услышу. Есть альтернатива?

– Да. Видите ли, задето мое самолюбие.

– Понимаю.

– Меня бесит, что кто-то считает, будто можно безнаказанно лишать жизни ваших клиентов практически в моем присутствии. Я хочу проучить мерзавца. Я уже предупредил миссис О’Ши, что приглашен остаться на обед. Убийца сейчас как на иголках. Он ждет, что труп вот-вот обнаружат, и если я хотя бы наполовину так хорош, как думаю, то увижу, услышу или почувствую это. По крайней мере, стоит попробовать.

– Ты уверен, за тобой все чисто?

– Абсолютно. Что же до волоса на ковре или ненароком оставленного отпечатка пальца, так я заходил в комнату раньше. Хотелось бы отметить, что если, по-вашему, как неоднократно случалось прежде, мы остались кое-что должны клиенту взамен той суммы, которую он нам заплатил, то куда проще будет сквитаться до того, как командовать парадом начнут полицейские. А труп я могу обнаружить и сам, в любой момент, как только понадобится.

– Значит, ты не вернешься домой к обеду, – проворчал он.

Я ответил «нет», повесил трубку и посидел некоторое время, приводя мысли в порядок. Вероятность того, что, перенервничав в ожидании, когда обнаружат тело, убийца как-то выдаст себя, десятикратно уменьшалась, стоило мне одним неосторожным словом или взглядом дать ему понять, что я в курсе происшедшего. Впрочем, так ли? Может, наоборот, следовало припугнуть его?

Я покинул телефонную будку, вернулся обратно к особняку Хака, позвонил у крыльца и был впущен гренадершей. Она держалась так же бесстрастно, как раньше, поэтому я заключил, что никаких сенсационных открытий в мое отсутствие не произошло. Когда я направился к лестнице, чтобы спуститься на кухню и отыскать там миссис О’Ши, кто-то произнес мое имя, я обернулся и увидел Дороти Рифф.

– Я пыталась найти вас, – сказала она.

– Я ходил звонить мистеру Вулфу. В котором часу вы возвращаетесь домой?

– Обычно около шести, но сегодня… – Она сделала неопределенный жест. – Я предупредила мистера Хака, что останусь, пока вы не закончите. – Она огляделась по сторонам. – Здесь не слишком удобно разговаривать. Давайте зайдем сюда.

Она провела меня в комнату, где мы с миссис О’Ши смотрели телевизор, а оттуда в просторный зал, в котором находился стол, накрытый на шесть персон.

– С тех пор как умерла миссис Хак, мы почти всегда едим здесь, – пояснила девушка. – Правда, я редко остаюсь на обед. Присаживайтесь. Коктейли подадут позже, наверху у мистера Хака.

Мы опустились на стулья.

– Я проработала у миссис Хак секретаршей четыре года, и, когда она умерла, мистер Хак предложил мне остаться, – продолжала Дороти Рифф. – В некоторых вещах он без меня совершенно беспомощен. Я… я хотела у вас кое-что спросить.

– Пожалуйста. Все, что угодно.

– Видите ли… мистер Хак считает, что шурин пытается его шантажировать, и тут я с ним согласна. А вы как думаете?

Ее серо-зеленые глаза глядели пристально, словно она старалась прочесть мои мысли. Как-то не верилось, что девушка может быть настолько бесхитростной, поэтому я решил, что роль она играет довольно неплохо.

– Боюсь, вам придется кое-что пояснить, – сказал я. – Обычно человек сам знает, шантажируют его или нет, и ему незачем просить очаровательную секретаршу поинтересоваться у сыщика, какого тот мнения. Осторожнее, а то вы сломаете свои нежные пальчики.

Она нервно разъединила пальцы и протянула ко мне ладонь, словно в мольбе, но ее рука упала, так и не коснувшись меня.

– Пожалуй, нам лучше поговорить просто как двум людям, – произнесла она. – К сожалению, я даже не знаю, как попросить вас о помощи.

– Нет ничего проще. Какой помощи? – Я был весь внимание.

– Это касается мистера Хака. Как я уже говорила, он во многом от меня зависит. Всегда зависел. Но сейчас я в растерянности. С вашим появлением в доме он сделался подозрительным. Мистер Хак в курсе, что его племянник, Пол Таер, водит дружбу с мистером Луэнтом, и думает, что я тоже в близких отношениях с Полом. Кажется, он подозревает, что мы трое вступили в заговор, чтобы его шантажировать. Конечно, вслух ничего сказано не было, но, по-моему, Хак рассуждает именно так. Может, если вы откроете мне подоплеку дела и объясните, какие цели в действительности преследует мистер Луэнт, я сумею что-нибудь посоветовать? Я очень хорошо знаю мистера Хака, знаю ход его мыслей. Кроме того, ведь не хотите же вы, какое бы задание мистера Луэнта ни выполняли, чтобы я лишилась выгодного места из-за подозрительности мистера Хака?

– Ни в коем случае! – с чувством произнес я. – Однако вы говорите, что согласны с мистером Хаком в том, что Луэнт пытается его шантажировать. Мистер Луэнт – наш клиент, и мне это неприятно. Думаю, ситуация требует прояснения. Как вы относитесь к тому, чтобы пойти к Луэнту, расспросить его и посмотреть, что он сможет ответить?

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Она колебалась всего мгновение.

– Пойдемте, – сказала она, вставая.

Оказавшись в коридоре, мы направились к лестнице и начали подниматься. К середине первого пролета я уже придумал, как выкрутиться, чтобы отложить обнаружение трупа до тех пор, пока мне не представится возможность повидать еще несколько персонажей. Но ретироваться не пришлось. Когда я обернулся к ней на площадке второго этажа, она уже сама остановилась и застыла, откинув голову немного назад, чтобы видеть меня во весь рост.

– Нет, – пролепетала она.

– Что – нет?

– От нашей затеи не будет никакого толку. Я не смогу! Не смогу разговаривать с этим человеком! – Она вздрогнула. – Просто мурашки начинают бегать по спине, как представлю его. Я не хочу, чтобы вы… – Она осеклась, прикусила нижнюю губку и, развернувшись, двинулась по коридору по направлению к двери в комнату Хака. Она не бежала, но шла очень быстро.

Дойдя, она постучала, не дожидаясь ответа, скользнула внутрь и хлопнула за собой дверью. Я беззвучно прокрался по толстому ковру, приник к широкой деревянной панели и приложил ухо к щелке у косяка. Ничего не разобрать, только слабое, приглушенное бормотание. Я решил подождать, надеясь, что громкость прибавится, если завяжется спор, но тут меня насторожил донесшийся сверху звук. Когда на лестнице показались туфельки и пара стройных ножек, я уже стоял возле лифта и нажимал на кнопку.

Это оказалась Сильвия Марси. Достигнув конца пролета, она, вместо того чтобы продолжать спускаться вниз, повернула в мою сторону и стала приближаться, как мне показалось, с намерением начать свое воркование, но я ошибся. Она не просто послала мне взгляд, но, продвигаясь вперед, не спускала с меня глаз, а поравнявшись, даже вывернула голову, чтобы, по-прежнему не издавая ни звука, следовать дальше, сверля меня своими буравчиками. Я мог бы выставить ногу, и Сильвия неизбежно споткнулась бы об нее, проходя мимо. Она проплыла к комнате Хака, постучала и тоже вошла, не дожидаясь ответа. В этот момент передо мной раскрылись двери лифта, я шагнул внутрь и нажал кнопку с пометкой «П».

Отыскать в подвале кухню оказалось сложно. Она была большой, чистой и полной приятных запахов. Обитательница ее, маленькая пухленькая женщина с обилием подбородков, которую я не видел раньше, стояла возле стола, занимаясь чисткой грибов, а миссис О’Ши сидела напротив и сортировала какие-то бумажки.

– Знаете, я забыл предупредить, миссис О’Ши, что мистер Луэнт вряд ли появится к обеду, – произнес я, приближаясь. – Когда он приглашал меня остаться, я понял из его слов, что при сложившихся обстоятельствах такой вариант ему представляется наиболее корректным.

Она повозилась со своими листочками еще немного, наконец оторвалась и ответила:

– Что ж, хорошо. Вы, кажется, собирались со мной поговорить?

– Да. Но вы сказали, что будете заняты. – Я бросил взгляд на повариху. – Здесь?

– Тут ничуть не хуже, чем где-то еще.

Я присел на край огромного стола, стоявшего посреди кухни. Миссис О’Ши возобновила занятия с бумажками, распределяя их по стопкам. Наблюдая за быстрыми, уверенными движениями ее рук, я невольно прикидывал, могла ли она нанести удар, оборвавший жизнь Луэнта. Впрочем, моим мозгам следовало бы поискать занятие получше, поскольку было очевидно, что даже десятилетний мальчишка справился бы с Луэнтом, имей он соответствующие оружие и намерение.

– Из сказанного вами ранее, миссис О’Ши, у меня сложилось впечатление, что вам в некотором смысле жалко мистера Луэнта, – произнес я.

Она поджала губы:

– Мистер Луэнт – чрезвычайно аморальный тип. Он доставляет людям одни неприятности, поэтому не заслуживает никакой симпатии.

– Следовательно, мое впечатление оказалось ложным?

– Я этого не говорила. – Она устремила на меня взгляд своих темно-голубых глаз, слишком холодных, чтобы выражать жалость к кому бы то ни было. – Откровенно говоря, мистер Гудвин, мне нет ни малейшего дела до ваших впечатлений. Я беседую с вами только потому, что так захотел мистер Хак.

– А я, миссис О’Ши, беседую с вами потому, что человек, чей отец построил этот дом, имеет все основания считать, что его обманывают, и нанял меня, чтобы разобраться. Данный аспект вас тоже не интересует?

– Нет. – Она вернулась к своим бумажкам.

Я пожал плечами. Сложность заключалась в том, что растормошить ее можно было только с помощью серии хорошо подобранных наводящих вопросов, большинство из которых задавать было преждевременно, поскольку о смерти Луэнта еще никто не знал. Никто, кроме убийцы и меня.

– Ладно, давайте попробуем иначе, – уступил я. – С момента нашей первой встречи в швейной прошло уже более двух часов. Вы разговаривали после этого с мистером Луэнтом? Если да, то когда, где и что было сказано?

– Спросите его самого.

– Непременно, но сперва я хотел бы…

Мне помешали закончить. Дверь в дальней стене кухни распахнулась, и из нее, беззвучно катясь на резиновых шинах, появился внушительных размеров ящик из нержавеющей стали. В высоту он почти достигал плеч Пола Таера, который толкал его сзади. Пол подкатил ящик поближе к столу миссис О’Ши и остановился.

– Все в порядке, – сказал он. – Мне только потребовалось заменить пришедшую в негодность шину на новую. К вашим услугам.

– Спасибо, Пол. – Она скрепила листочки и убрала их в стол. – Очень хорошо, что ты его починил. Мистер Гудвин остается на обед, поэтому, пожалуйста, отвези его наверх и предложи коктейль. Харриет, не забудь про каперсы. Мистер Хак не станет без них обедать.

Маленькая пухлая женщина ответила, что все помнит, и миссис О’Ши удалилась, виляя бедрами, из чего я заключил, что это не было приманкой, предназначенной персонально для мистера Хака.

Я обернулся к Полу Таеру:

– Хотя Луэнт пригласил меня остаться на обед, сам он на него не собирается. Как по-вашему, мне все равно положен коктейль?

– Безусловно, – небрежно бросил Пол. – Этот обычай был заведен тетей пару лет назад, как раз когда у Хака стали сдавать ноги. Хак сохранил его. Ну, как продвигается дело? Вы вычислили дядину пассию?

– Да, но еще не готов приклеить на нее этикетку. – Я ткнул пальцем в сторону ящика. – Что это? Посудомоечная машина?

– Вовсе нет. Сервировочный столик, спроектированный тетей и изготовленный на заказ. Подключается к любой розетке.

– Да это же целый фургон! – Я приблизился к сооружению. – Пожалуй, когда мистер Вулф завтракает в комнате, ему бы пригодилась такая штука. Можно взглянуть?

– Конечно, прошу вас. Мне нужно вымыть руки.

Он подошел к раковине и отвернул краник.

Я открыл дверцу ящика. Внутри его хватило бы места для завтрака на целую семью. Многочисленные пазы по бокам позволяли размещать полочки на необходимом расстоянии. Я подергал одну из них, постучал по стенкам и обследовал термостат.

– Милая вещица, – заключил я с восхищением. – Именно то, что мне хотелось бы получить на свой девяностый день рождения.

– Постараюсь запомнить и прислать вам такой же. – Таер вытирал руки бумажным полотенцем.

– Уж не забудьте. – Я подошел к нему ближе. – Скажите… сегодня днем Луэнт не говорил вам чего-нибудь… ну, неприятного о мисс Рифф?

Таер покосился на меня:

– О чем вы?

– Просто спрашиваю. Так говорил или нет?

– Нет. Я не видел Луэнта с тех пор, как он привел вас ко мне в комнату и удалился. А все-таки почему вы спросили?

– Пустяки. Просто кто-то что-то сболтнул. Не обращайте внимания.

– Кто сболтнул? И что?

Я покачал головой:

– Давайте отложим эту тему. Если захотите, я объясню после обеда. Мы опоздаем на коктейль.

Он бросил бумажное полотенце в мусорную корзину, промахнулся, что-то пробурчал, подошел, поднял его и сунул внутрь, после чего скомандовал мне следовать за ним, и мы направились к лифту.

В большой, роскошно обставленной комнате Хака выбор напитков оказался обильным и разнообразным. Бутылки теснились в стоявшем посреди комнаты передвижном баре, у края которого, свежевыбритый, тщательно причесанный и одетый в лимонного цвета рубашку с коричневой бабочкой и коричневый же пиджак, сидел в кресле-каталке Теодор Хак. Шотландский клетчатый плед, прикрывавший днем его ноги, был заменен коричневым стеганым. Комнату ровно освещал мягкий свет горевших повсюду ламп. Одна из них – в виде шелковой розовой сферы на конце металлической опоры – была прикреплена к креслу Хака. Когда мы вошли, он радушно приветствовал нас:

– Пол, тебе, как обычно, дайкири? А вам, мистер Гудвин?

Приметив в его коллекции бутылку ирландского виски «Мэнган», я не стал колебаться. Хак сам налил, и Сильвия Марси передала мне стакан. Она сменила форму медсестры на аккуратное платьице точно такого же цвета, как и рубашка Хака. Но воркование осталось прежним. Миссис О’Ши стояла чуть сбоку, потягивая виски со льдом, а Дороти Рифф примостилась возле бара с наполовину пустым высоким бокалом. Получив щедрую порцию «Мэнгана», я отошел в сторону и принялся наблюдать. У меня отличные зрение и слух, к тому же длительное время тренированные под руководством Ниро Вулфа, но я не заметил ни единого жеста, не услышал ни единого слова, хоть как-то указывавших, что один из присутствующих знает, что всего в пятидесяти футах отсюда лежит труп с проломленным черепом. Они разговаривали, подливали друг другу напитки и смеялись над байкой, которую рассказывал Хак. Это была приятная маленькая вечеринка, не шумная, но абсолютно раскованная.

Под конец Хак еще больше поднял общее настроение. Когда миссис О’Ши собралась уходить, он попросил ее задержаться, наклонился и открыл нижнее отделение в боковой стенке своего кресла. Выпрямившись, он продемонстрировал собравшимся три маленькие коробочки с надписью «Тиффани» и обратился к женской половине:

– Уверен, нет смысла повторять, что если бы не вы, дорогие леди, то моя жизнь, жизнь калеки, была бы ужасной. Именно вы делаете ее не только терпимой, но и даже приятной, весьма приятной. Я долго думал, как лучше выразить вам свою признательность. – Он постучал пальцем по верхней коробочке. – Я собирался вручить подарки в следующую среду, в свой день рождения, но в связи с приходом мистера Гудвина решил сделать это сегодня. Его появление в доме, организованное моим шурином, вы вправе рассматривать как обвинение в свой адрес, причем, я уверен, обвинение совершенно несправедливое. Да, мистер Луэнт – брат моей жены, и мне следует быть к нему снисходительным, но всему же есть предел. Он родился в этом доме, и я никогда не оспаривал его права жить и умереть здесь. Но хочу, чтобы вы знали, что я нисколько не сомневаюсь в вашей честности и преданности, и, дабы сделать свое заявление более весомым, прошу вас принять в присутствии мистера Гудвина эти маленькие подношения. Миссис О’Ши.

Он протянул ей одну из коробочек.

– Мисс Рифф.

Секретарша послала Хаку одну из самых ослепительных улыбок.

– Мисс Марси.

Сиделка мило сделала реверанс.

Буквально через секунду послышались возгласы и прочие выражения восторга. Мисс Марси разразилась заливистым воркованием, чем наверняка вызвала бы у меня слезы, не будь мои глаза заняты в этот момент наблюдением.

– Как часы они тоже неплохи, – кивнув, произнес Хак.

Стараясь не показаться невоспитанным, я все же разглядел, что все три подарка представляли собой часы, вероятно совершенно одинаковые, и если украшавшие их красные камешки являлись бирманскими рубинами, то воркование Сильвии не было таким уж наигранным. Пораженный Пол Таер плеснул рома в свой стакан и выпил его одним махом. Зажав коробочку в руке, миссис О’Ши поспешила прочь из комнаты, и через мгновение я услышал гудение лифта.

Спустя какое-то время лифт загудел снова, дверь комнаты отворилась, и на пороге возникла миссис О’Ши, толкающая сервировочный столик из нержавеющей стали на резиновых колесиках. Столик был почти одной высоты с ней и значительно шире в обхвате. Мисс Марси отодвинула бар, и миссис О’Ши установила его возле кресла Хака.

– Позвольте налить вам супа? – предложила она.

– Вы же знаете, миссис О’Ши, что я предпочитаю делать это сам, – упрекнул ее Хак.

Он развернул одну из полочек, превратив ее в стол, и потянулся за салфеткой.

Все заспешили к выходу, и я последовал за ними. Когда в коридоре мы с Таером оказались позади остальных, он проворчал:

– Похоже, старый козел возомнил себя восточным халифом. Подумать только, всем трем!..

Направляясь к лестнице, мы прошли всего в метре от двери в комнату Луэнта. Насколько я мог заметить, никто на нее даже не посмотрел.

Глава 5

Было без двадцати восемь, и обед уже почти закончился, когда я сказал, что не хочу кофе, под каким-то предлогом вышел из-за стола, поднялся на третий этаж и нырнул в комнату Луэнта.

Я решил, что пришло время обнаружить труп. За ужином все держались достаточно любезно, за исключением дувшегося по какому-то поводу Таера, но было очевидно, что они вели себя так только потому, что Хак дал указание потакать своему шурину. Никто не сказал и не сделал ничего, что возбудило бы мои подозрения, и, оглядев их, когда подавали десерт, – хмурящегося Таера, холодную и самоуверенную миссис О’Ши, Дороти Рифф, с глупой улыбкой рассматривающую свои новые часики, и Сильвию Марси, кивающую мне с видом сочувствующей медсестры, – я испытал острейшее желание устроить каждому из них многосерийное интервью с полицией, точнее, с матерыми представителями отдела по расследованию убийств. Я также был вынужден признать, что ничего не достигну, если и дальше буду пытаться расследовать убийство, а присутствующие по-прежнему не будут о нем знать.

Теперь, стоя в узком проходе за закрытой дверью, я сжимал кулаки от охватившего меня гнева. Я никогда не считал, будто навожу на всех такой священный ужас, что в радиусе мили от меня никто не должен даже помышлять о совершении преступления, но в этом доме кто-то обладал поистине феноменальной наглостью, раз осмелился так отделать клиента Вулфа, когда я крутился поблизости. Лежащий на полу Луэнт выглядел еще более жалким и маленьким, чем когда был жив. Конечно, я страстно желал скорейшей поимки убийцы, но только не табуном блюстителей порядка во главе с лейтенантом Роуклиффом, который непременно припрет меня к стенке и начнет поджаривать на медленном огне. С другой стороны, собственными усилиями, принимая во внимание темпы продвижения расследования за последние два часа, я достиг бы первых успехов не раньше следующего четверга.

Я прислушался, открыл дверь, выскользнул из комнаты и закрыл ее за собой. Постоял, озираясь. Никого. Я подошел к лестнице и начал тихонько спускаться. Это было нетрудно, особенно при наличии устилавшего ступеньки ковра. Миновав этаж, я снова остановился. Снизу из комнаты, где был сервирован обед, доносились голоса, следовательно, все еще сидели за столом. Я пересек коридор и шмыгнул в кабинет Хака.

Плотно прикрыв за собой дверь, я нашарил на стене выключатель. От люстры на потолке разлился яркий свет. Я приблизился к столу, состоявшему, по сути, из двух столов с проходом посередине, так что, когда Хак вписывал в него кресло-каталку, рабочие поверхности оказывались с обеих сторон. Слева стояли три телефона – внутренний и два городских – с номерами, написанными на картонных вставках. Я пододвинул к себе тот, на котором был номер, указанный в телефонной книге. Меня не интересовало, сколько еще аппаратов имелось на этой линии. Я оглянулся вокруг в поисках двух необходимых мне предметов. Первый, точно такой, как нужно, лежал на противоположном конце стола: это было пресс-папье, тяжелый шар из зеленого мрамора, для устойчивости сточенный с одной стороны. На роль второго сгодилась бы любая из сотен книг, имевшихся под рукой в комнате. Следовало бы сперва провести несколько экспериментов, чтобы установить, какой толщины книгу взять и как сильно ударить по ней для получения необходимого эффекта, но я решил, что при данных обстоятельствах не стоит тянуть время.

Я выбрал том толщиной дюйм, положил его плашмя на свободную от телефонов половину стола, снял трубку, набрал номер и взял пресс-папье в правую руку.

Ответил Фриц. Выразив сожаление, что приходится отрывать Вулфа от обеда, я сказал, что хотел бы кое о чем его спросить. После паузы в трубке послышался сердитый голос Вулфа:

– Арчи?

Я заговорил эмоционально и торопливо:

– Я в кабинете Хака. Возможно, меня подслушивают по второму аппарату, но ничего не поделаешь. Если вызвать полицейских сейчас, за это придется слишком дорого заплатить, потому что… впрочем, объяснять долго. Вы категорически отказываетесь покидать дом по делам – что ж, ладно. Но пришлите хотя бы Сола. Мне нужна помощь. Если вы разыщете Сола, то передайте…

Я оборвал себя, с размаху опустив на книгу пресс-папье и издав что-то вроде короткого агонизирующего стона, какой издает человек, если его хорошенько стукнули по голове. Я позволил трубке с грохотом упасть на стол, после чего повалился на пол достаточно шумно, чтобы это было слышно на другом конце линии, но все же достаточно тихо, чтобы не переполошить Хака наверху и четверку сотрапезников внизу. Чуть подождав, я поднялся и посмотрел на лежащую на столе трубку. Что с ней делать? Вопрос оставался открытым. Конечно, для злодея, раскроившего мне череп, было бы наиболее естественным опустить трубку обратно на рычаг, но тогда Вулф смог бы набрать номер, а я не хотел, чтобы по всему дому начался трезвон. При снятой же трубке Вулф получил бы гудок «занято», поэтому я так ее и оставил.

Теперь предстояло ждать. В принципе, Вулф мог попытаться набрать номер, наткнуться на короткий гудок и успокоиться, но я в этом сильно сомневался. Он был упрям, но не настолько. Звонить полицейским, мол, сходите и пощупайте ему пульс, он бы ни за что не стал – во всяком случае, после того, как сам благословил мое намерение не сообщать пока об убийстве. Следовательно, он должен был приехать лично, что мне и требовалось, и я хотел вовремя оказаться у дверей, чтобы встретить его.

Однако покидать кабинет, оставив трубку лежать на столе, не стоило. Чтобы выйти из дому и отправиться в путь, Вулфу наверняка хватило бы двух минут, но я решил подождать десять. Я поставил пресс-папье на место, вернул книгу на полку и провел остаток времени, поглядывая на часы. По истечении десятой минуты я опустил трубку на рычаг, покинул комнату и спустился в холл.

Там стояла Дороти Рифф в шляпке и надевала пальто. Если бы я задержался на тридцать секунд, то остался бы без одного из действующих лиц. Она окинула меня взглядом, но не заговорила.

– Надеюсь, вы покидаете нас не насовсем? – вежливо спросил я.

– Да, – отрывисто ответила она. – Я ухожу домой. Есть возражения?

– Есть, – тоже отрывисто сказал я.

– О! Даже так? – Она скосила на меня взгляд.

Я кивнул:

– Вы для меня народ слишком утонченный. Я из тех, кто тычет в людей пальцем, а здесь для этого неподходящая обстановка. Поэтому я позвонил мистеру Вулфу, объяснил ситуацию, он со мной согласился и сейчас находится на пути сюда. С вами он захочет поговорить в особенности, поскольку именно вы предположили, что его клиент – шантажист. Так что не могли бы вы еще немного подождать?

– Сюда едет Ниро Вулф? – нахмурилась она.

– Да.

– Зачем?

Я сделал неопределенный жест рукой:

– Расследовать.

– Я вам не верю.

– Что ж, я слов на ветер не бросаю. Увидите – поверите, а уж увидев его, вы поверите точно. А пока я назначил себя привратником, чтобы впустить мистера Вулфа и никого не выпускать.

– Глупости! Я вольна уйти, когда захочу.

– Конечно можете. Но вы думаете, это понравится Хаку?

Она открыла рот, закрыла его, развернулась, подошла к лестнице и взлетела по ней.

Едва она скрылась, из комнаты, где стоял телевизор, появился Пол Таер, сопровождаемый миссис О’Ши и Сильвией Марси.

– Что за базар? И где мисс Рифф? – спросил Таер, когда они подошли.

Я ответил, что, узнав о намерении мистера Вулфа присоединиться к нам, она поспешила подняться наверх, чтобы предупредить мистера Хака. Новость, похоже, не произвела на миссис О’Ши совершенно никакого впечатления, но Сильвия Марси что-то восторженно проворковала, а Таер шагнул назад, опустил подбородок и уставился на меня из-под своих тяжелых бровей. Вопросов и комментариев у него не было, зато они были у женщин. Миссис О’Ши заявила, что всегда думала, будто профессиональные сыщики больше причиняют неприятности, нежели избавляют от них, и теперь она получила возможность в этом убедиться. Мисс Марси сказала, что почтет за счастье отвечать на вопросы, задаваемые самим Ниро Вулфом, пусть даже они будут не по поводу чего-либо столь ужасного, как убийство, вот только она недостаточно сообразительна и опасается, что запутается относительно каких-нибудь мелочей.

Раздался звонок, я открыл дверь, и Вулф шагнул в прихожую. Он пронзил меня взглядом, обвел глазами остальных, повернулся ко мне и буркнул:

– Ну?

– Мисс Марси. Миссис О’Ши. Мистер Таер, – представил я. – А это мистер Вулф.

Вулф наклонил голову на четверть дюйма:

– Как поживаете? – Затем снова мне, громче и отчетливее: – Ну?

– Тут есть лифт, что значительно упрощает дело, – произнес я. – Мы все в него сядем и поедем. Мы с вами выйдем на следующем этаже, зайдем в кабинет, и я объясню ситуацию. Остальные направятся в комнату мистера Хака этажом выше и предупредят, что мы скоро объявимся. Или, если хотите, я сам могу доложить о вас. Все предельно просто. Ваше пальто и шляпу, сэр.

Он позволил мне их взять, и я положил вещи на стул. Пока мы направлялись к лифту, Сильвия Марси уже успела что-то проворковать Вулфу, но я не разобрал, что именно. Этажом выше мы с Вулфом вышли, я провел его через коридор к кабинету и, распахнув дверь, посторонился, пропуская его.

Когда, закрыв дверь, я обернулся, Вулф уже смотрел на меня.

– Ну?! – прорычал он.

– Да, сэр. Позвольте начать? – Я подошел к столу и встал между двумя его половинками. – Итак, я воспользовался этим телефоном. – Я прикоснулся к аппарату. – Сперва я положил сюда книгу. – Я похлопал по столу. – Затем набрал номер, взял в правую руку вот это. – Я поднял пресс-папье. – И в подходящий момент шлепнул им по книге. После чего застонал, бросил трубку и упал на пол.

Это был один из тех двух, трех или, возможно, четырех случаев, когда я видел Вулфа лишившимся дара речи. Он даже не выглядел рассвирепевшим.

Осмотревшись вокруг и не найдя кресла, которое бы ему приглянулось, он подошел к стоявшему у стены дивану, сел и придал своему телу устойчивость, растопырив руки и опершись ладонями о диван.

– Я отказался от салата, сыра и кофе, – проговорил он, – и поспешил приехать сюда…

– Да, сэр. Я вам неизмеримо признателен. Я могу…

– Молчи! Ты рассматриваешь мое правило никогда не покидать дом по делам как глупую прихоть рассчитывающего прослыть оригиналом упрямца. Но это не прихоть; это всего лишь необходимое условие приемлемого существования. В противном случае частный сыщик превращается в раба всякого клиента, а в Нью-Йорке десять миллионов жителей. Неужели ты так твердолоб, что не можешь понять меня?

– Нет. Но я…

– Молчи! – Теперь он достаточно выпустил пар, чтобы поджать губы и свирепо посмотреть на меня, затем помотал головой. – Хотя нет. Говори.

Я придвинул стул и поставил его напротив Вулфа, зная, что он не любит выворачивать голову, общаясь с собеседником. Сев, я оказался достаточно близко, чтобы понизить голос до шепота.

– Хотя я совершенно уверен, что в этой комнате нет подслушивающего устройства и что здесь никто не прячется, орать все-таки не следует, – произнес я. – Мне нужно пересказать вам события последних трех часов. Это займет семь минут.

– Слушаю. Говори! – прорычал он.

Я рассказал ему все, правда немного выбившись из регламента, но не так чтобы сильно. С его лица не сходило страдальчески-капризное выражение, но по глазам я видел, что он слушает.

– Когда во время обеда я встал из-за стола и поднялся наверх, – продолжал я, – единственным моим намерением было взглянуть на труп еще раз и вызвать полицейских. Но, оказавшись в комнате Луэнта, я понял, что должен сперва посоветоваться с вами, а звонить из дома мне не хотелось. Мне были нужны инструкции. Сами посудите, ведь если бы явились полицейские, мне пришлось бы объяснять, зачем Луэнт нас нанял, а здешние обитатели, в свою очередь, рассказали бы, что я заявил им по поводу целей расследования. Возникла бы неувязочка, и я угодил бы еще в один из тех дурацких переплетов, благодаря которым уже имел счастье сидеть навытяжку перед окружным прокурором по десять часов кряду. И вы попали бы в этот переплет вместе со мной. Мне требовалось, чтобы вы все взвесили и приняли решение, но оставлять дом, чтобы пойти позвонить, я не хотел.

Он что-то буркнул без тени симпатии.

– В конце концов, – заключил я, – ведь не случилось ничего непоправимого, если не принимать в расчет проломленный череп Луэнта. Вы можете распорядиться, как мне действовать и что говорить, и идти домой наслаждаться салатом, сыром и кофе. Когда вы благополучно покинете пределы здания, я поднимусь в комнату нашего клиента, чтобы о чем-нибудь его спросить, с ужасом обнаружу, что он мертв, и помчусь ставить в известность хозяев и полицию. Что же касается тысячи, которую Луэнт заплатил вам, то он, несомненно, признал бы, что вы честно ее заработали, придя сюда и объяснив мне, как следует поставить дело, чтобы его смерть причинила нам как можно меньше неудобств.

Вулф уставился на меня. В подобной ситуации, находясь в тиши своего кабинета, он издал бы разъяренный вопль, но здесь ему пришлось сдержаться.

– Вздор! – произнес он горько. – Ты не хуже меня знаешь, зачем ты это сделал. Полиция, в особенности мистер Кремер, никогда не поверит, что ты осмелился бы заманить меня сюда ради чего-либо менее серьезного, нежели убийство, и они знают, что без твоего трюка я бы вообще не пришел. Поэтому я вынужден сам приняться за расследование случившегося. Есть в комнате мистера Хака приличное кресло?

– Есть одно, которое вам подойдет, но не надейтесь, что оно вам понравится.

– Я и не надеюсь. – Он поднялся. – Ладно, пошли.

Глава 6

Проблема посадочных мест в комнате Хака вызвала небольшую заминку.

После того как Вулф был представлен Хаку и Дороти Рифф и хозяин дома нехотя уступил желанию Вулфа обсудить дела его клиента Германа Луэнта, оказалось, что единственное кресло, способное с достоинством вместить габариты великого сыщика, занимал Пол Таер, который все еще на что-то дулся и поэтому не обратил внимания на мой вежливый намек. Когда же я открытым текстом попросил его пересесть и даже прибавил «пожалуйста», он посмотрел на меня исподлобья, но повиновался.

Наконец Вулф уселся и, покрутив головой, обозрел присутствующих, а они вперились взглядами в него. Я же почувствовал себя вполне уютно, сознавая, что свалил со своих плеч бремя ответственности. Впрочем, Вулф предупредил меня, что поведет речь об убийстве, и я понимал, что, гневаясь на мою выходку, заставившую его пуститься в трехминутное путешествие на такси, он может забавы ради повернуть дело так, чтобы не убавить, а, наоборот, прибавить мне хлопот с полицией.

– Я уже объяснил мистеру Гудвину, что мирюсь с его вмешательством исключительно из уважения к своему шурину, – заговорил Хак очень учтивым тоном. – Однако теперь вдобавок появляетесь вы… Откровенно говоря, мистер Вулф, всякому терпению существует предел.

– Я на вас не в обиде, сэр, – кивнул Вулф. – Отвечу откровенностью на откровенность и призна́юсь, что во всем виноват мистер Гудвин. Допустив просчет с самого начала, он до такой степени усложнил дело, что я не мог не вмешаться. Около четырех часов назад он дважды звонил мне из телефонной будки, и уже тогда я заподозрил, что одна из находящихся в доме женщин, вероятно, столь ловко приворожила его, что он практически утратил способность соображать. С мистером Гудвином такое случается. Когда же некоторое время спустя он вновь позвонил, на этот раз отсюда, из кабинета, опасения подтвердились, и я даже смог идентифицировать колдунью.

Он перевел взгляд с миссис О’Ши на мисс Марси и затем на мисс Рифф, но реакции не последовало, так как все они смотрели на меня. Понимая, что сейчас он пытается взять реванш, я изобразил смирение.

– Поскольку иного выхода не было, – продолжал Вулф, – я приехал сюда, чтобы его заменить. И теперь, оказавшись здесь, я хочу отказаться от той детской уловки, которую так стремились использовать мистер Луэнт и мистер Гудвин. Им следовало бы знать, что их притворное беспокойство насчет кругленькой суммы, якобы тайно оставленной сестрой Луэнта для передачи брату после своей смерти, никем не будет воспринято всерьез. – Он посмотрел на Хака. – А вы, сэр, кажется, даже предположили, что это нечто вроде шантажа, так?

– Я не исключал подобной возможности. – Миллионер Хак не давал повода для обвинения в клевете. – Так вы сказали, что это была уловка?

– Да. – Вулф взмахнул рукой. – И давайте от нее откажемся. Вынюхивать по углам – не в моем вкусе. Я куда больше люблю действовать напрямую, поэтому открыто заявляю, что пришел сюда вести речь об убийстве.

Реакция собравшихся была шумной, но не взрывной. Подбородок Таера вскинулся вверх. Лично я восторга не испытывал. Раз уж Вулф раскрыл карты, звонок в полицию представлялся теперь вполне логичным, но что после этого будет со мной?

– Об убийстве? – Хаку показалось, что он ослышался. – Вы действительно произнесли слово «убийство»?

– Да, сэр. Вы меня верно поняли. – Вулф явно испытывал неудобство; работая с аудиторией в своем кабинете, он мог без труда удерживать в поле зрения всех одновременно, но здесь сидящие образовали полукруг с креслом-каталкой Хака в центре, и Вулфу приходилось постоянно вертеть головой и водить глазами. – Нет смысла дальше перемалывать вздор, начатый мистером Гудвином. Мне куда больше нравятся прямота и резонность предположения мистера Луэнта, высказанного им в моем кабинете. Он просил мистера Гудвина прийти сюда и объявить, что он, Луэнт, подозревает одну из присутствующих здесь женщин в убийстве его сестры и что он решил прибегнуть к моим услугам, дабы это расследовать. Теперь я хотел бы…

На этот раз бомба взорвалась. Публика зашумела, а миссис О’Ши вскочила с кресла и направилась к выходу. Когда на вопрос Вулфа, куда она собралась, реакции не последовало, я тоже вскочил и преградил ей дорогу.

– Прочь от меня! Мерзкий негодяй! – крикнула она с побелевшим лицом.

Но я не сдал позиций.

– Если вы хотите сходить за мистером Луэнтом, мадам, – послышался голос Вулфа, – умоляю вас немного поразмыслить. Он обратился ко мне и заплатил деньги, потому что ему недоставало храбрости уладить ситуацию самому. Вы, конечно, можете притащить его сюда, можете втроем визжать и царапаться, но будет ли от этого толк? Не проще ли разобраться спокойно, без светопреставления?

Миссис О’Ши повернулась и сделала шаг от двери.

– Вам всем следует понять сложность ситуации, – продолжал Вулф. – Вы вправе считать, что предположение мистера Луэнта абсурдно, что он попросту тронулся умом, но это не решает проблемы ни с ним, ни с его подозрениями. Если он вздумает упорствовать, не исключены неприятности. Привлечение к судебной ответственности за клевету, возможно, угомонит его, но не угомонит поднятую им со дна муть. Судя по тому, что он обратился за помощью именно ко мне и даже заплатил авансом существенную по его меркам сумму, он придерживается весьма высокого мнения о моей честности, рассудительности и проницательности. Поэтому если я буду убежден, что его подозрения необоснованны и напрасны, то, думаю, смогу уговорить его их отбросить. Кстати, вы можете убедить меня в этом здесь и сейчас. Попробуете?

Пол Таер откинул голову назад и загоготал. Неодобрительные взгляды присутствующих устремились на него, а когда он умолк, переместились на Хака. Теодор Хак задумчиво смотрел на Вулфа.

– Не знаю, не лучше ли мне самому переговорить с шурином? – произнес он.

– Нет, не лучше! – возразила Сильвия Марси так решительно, что все в удивлении уставились на нее. – То есть, – она перешла на воркование, – я хотела сказать, что этот человек болен. Определенно болен.

Хак посмотрел на Дороти Рифф:

– А что думаете вы?

Та не колебалась. Ее серо-голубые глаза были неподвижны и уверенны.

– Интересно узнать, что потребуется, чтобы убедить мистера Вулфа?

– Зависит от обстоятельств, – ответил Вулф. – Если, например, источник яда, от которого умерла миссис Хак, был надлежащим образом выявлен и если ни одна из вас не имела к нему никакого отношения, я не стану долго упорствовать. По словам мистера Луэнта, яд принадлежал к группе птомаинов и в момент трагедии вы все находились в доме. Это верно?

– Да.

– Боже, неужели вы это серьезно?! – возмутился Пол Таер. – Вы что, действительно собираетесь нас допрашивать?

– Теперь ответьте, пожалуйста, вы, мистер Таер, поскольку вы не входите в круг лиц, подозреваемых мистером Луэнтом, – невозмутимо продолжал Вулф. – Миссис Хак умерла здесь?

Таер посмотрел на Хака:

– Что скажете, дядя Теодор? Следует мне включаться в эту игру?

Хак медленно кивнул:

– Думаю, да.

– Что ж, ваша воля – закон. – Таер повернулся к Вулфу. – Да, моя тетя умерла здесь, в этом доме, в своей постели, приблизительно год назад.

– Вы тогда находились здесь?

– Да.

– Расскажите, что вы помните. Просто говорите, а я буду по мере необходимости задавать вопросы.

– Значит, так. – Таер прочистил горло. – Был день рождения дяди, и мы устроили здесь, в этой комнате, небольшое торжество. Присутствовали все, кто тут сейчас, плюс еще несколько человек – четверо или пятеро – старых друзей тети и дяди. Вас интересует, кто именно?

– Позднее я, возможно, спрошу об этом. А сейчас просто излагайте события.

– Мы пили, болтали, и к концу накрытого в этой комнате обеда с обилием вина – тетя очень любила вино, и дядя Теодор его тоже любит, – когда дело дошло до шампанского, некоторые из нас, включая меня, были уже навеселе. Короче, я начал вести себя, по словам тети, предосудительно и поэтому, покинув празднество прежде, чем оно закончилось, поднялся в свою комнату – музицировать. Вы когда-нибудь играли на рояле под мухой?

Вулф ответил, что нет.

– Попробуйте при случае. Кстати, не соблаговолите ли ответить на один вопрос: зачем какой-то из этих женщин было травить мою тетю? Ради чего?

– По мнению мистера Луэнта, затем, что убийца была в близких отношениях с вашим дядей и хотела выйти за него замуж. Где есть поступок, всегда найдется место для мотива. Иными словами…

– Как вы смеете! – взвизгнула миссис О’Ши, опять сидевшая в своем кресле.

– Нет, мадам, пока я еще ничего не смею. Я только пытаюсь выяснить, есть ли мотив для убийства. Продолжайте, мистер Таер.

Тот пожал плечами:

– В какой-то момент я бросил играть и лег спать. Утром мне сказали, что тетя умерла. Как мне описывали, ее кончина была ужасной.

– Кто описывал?

– Мисс Марси и немного миссис О’Ши.

Взгляд Вулфа переместился.

– Значит, мисс Марси, это происходило на ваших глазах?

– Да, – ответила она; воркования как не бывало. – И утверждать, будто одна из нас отравила ее, – просто мерзость.

– Согласен с вами. Но как же все-таки это произошло?

– Я спала в комнате этажом выше, а миссис Хак – в соседней. Она пришла и разбудила меня. Ее мучили страшные боли, но беспокоить мужа она не хотела. Было уже за полночь. Я уложила ее обратно в постель, позвонила доктору и позвала миссис О’Ши, но до прихода врача мы мало чем могли ей помочь. Встал вопрос, говорить ли мистеру Хаку, ведь его кресло не пролезало в дверь и он бы даже не смог войти в комнату, где она лежала, но сказать, конечно, пришлось. Миссис Хак умерла около восьми часов утра.

Вулф повернул голову к Хаку:

– Естественно, было какое-то расследование? Все-таки смерть при таких обстоятельствах…

– Конечно, – коротко ответил Хак.

– Вскрытие проводилось?

– Да. Экспертиза установила наличие в организме птомаина.

– Удалось ли выявить источник яда?

– Только косвенно. – Щека Хака дернулась; ему было нелегко контролировать себя. – Перед обедом подали богатый набор закусок, в том числе маринованные артишоки, которые моя жена очень любила. Никто другой к ним не притрагивался. Очевидно, она все съела одна, потому что на тарелочке, где лежали артишоки, ничего не осталось. Поскольку больше никто не заболел, возникло предположение, что обнаруженный в организме Берил птомаин содержался в них.

Вулф хмыкнул:

– Я не специалист по птомаинам, но сегодня вечером кое-что на эту тему почитал. Известно ли вам, сколь маловероятным считается естественное возникновение в пище настоящего алкалоида?

– Нет, и я не понимаю, что вы хотите этим сказать.

– Кстати, разве птомаин не алкалоид? – спросила Дороти Рифф.

– Алкалоид, – согласился Вулф. – Но трупный. В день смерти миссис Хак вы находились здесь, мисс Рифф?

– Да, я присутствовала на торжестве и ушла около одиннадцати часов.

– Вы знали, что она любила маринованные артишоки?

– Это знали все. По этому поводу даже ходили шутки.

– Откуда вам известно, что птомаин – алкалоид?

Она немного покраснела:

– Когда миссис Хак умерла, я посмотрела в энциклопедии.

– Почему? Что-то касательно ее смерти или артишоков вселило в вас подозрения?

– Нет! Конечно нет!

Вулф покрутил головой направо и налево:

– Заподозрил ли хоть кто-нибудь из вас, что смерть миссис Хак не была случайностью?

Последовало единогласное «нет», никто не воздержался. Вулф не отступал:

– И никому не показалось, что вероятность нечистой игры была недостаточно исследована?

Снова единогласное «нет».

– Как же нам это могло показаться, если мы ничего не заподозрили? – вставила миссис О’Ши.

– В самом деле – как? – Вулф откинулся на спинку кресла, кашлянул и принял сосредоточенный вид. – Должен признаться, меня покорило отсутствие трений и недоверия среди вас. Пребывание в доме трех таких молодых, умных, жадных до удачи и неизбежно соперничающих в столь малочисленном штате прислуги женщин – идеальная почва для семян раздора, однако, по-видимому, ни одно не дало ростка. Это более чем показательно и позволяет подвести черту – конечно, лишь в той степени, в какой за час с небольшим вообще возможно достичь подобной уверенности. Не стану требовать, чтобы вы убедили меня окончательно. Закон предполагает невиновность человека, пока его вина не доказана. Поэтому осталось обсудить одно: во сколько будут оценены мои услуги, если я уверю мистера Луэнта, что его подозрения необоснованны, и позабочусь, чтобы он к этому вопросу больше не возвращался? Скажем, как насчет ста тысяч долларов?

Они вновь проявили единодушие, на сей раз задохнувшись от возмущения.

– Я же говорила, что это шантаж! – крикнула мисс Рифф, раньше других обретя дар речи.

Вулф вскинул ладони:

– Если вам так угодно, сударыня. Мне безразлично, будет ли это названо шантажом или разбоем, но только ребенок мог подумать, что я окажу столь значительную услугу безвозмездно. Склонность к благотворительности во мне не слишком развита. Сумма, которую я назвал, отнюдь не является сверхъестественной. Я не настаиваю на формальностях, даже не прошу долговой расписки, мне будет достаточно, если мистер Хак просто во всеуслышание объявит, что гарантирует выплату мне всей суммы в течение одного месяца. Кроме того, я хочу, чтобы наша сделка навсегда осталась для мистера Луэнта тайной. Я должен иметь четкие и твердые гарантии этого и обращаюсь за ними к мистеру Хаку, поскольку ничего не знаю о финансовом положении остальных и поскольку он, так же как и все, заинтересован, чтобы мистер Луэнт признал свои подозрения необоснованными и отбросил их. – Вулф окинул присутствующих взглядом. – Итак?

– Это шантаж, – твердо произнесла мисс Рифф.

– Ну вы и штучка! Луэнт знал, к кому обратиться, – пробормотал Пол Таер.

Мисс Марси и миссис О’Ши молчали. Они смотрели на Хака, очевидно ожидая его реакции. Хак, склонив голову набок и нахмурившись, разглядывал Вулфа, словно сомневаясь, правильно ли расслышал.

Наконец он заговорил.

– Что позволяет вам думать, что вы сможете справиться с моим шурином? – спросил он.

– Главным образом самонадеянность, сэр. Я берусь за дело и тоже готов нести финансовую ответственность. Вы гарантируете оплату, я гарантирую выполнение. Вы гарантируете выплату ста тысяч долларов в течение месяца, а я гарантирую, что мистер Луэнт никогда не обвинит никого из здесь присутствующих в каком-либо противозаконном поступке, совершенном до настоящего момента, и если он это сделает, я верну всю полученную мной сумму.

– Существует ли срок действия у вашей гарантии?

– Нет.

– Что ж, тогда я принимаю условия. Я обязуюсь выплатить вам в течение месяца сто тысяч долларов в качестве компенсации за услугу объявленного вами характера. Этого достаточно?

– Вполне. Теперь оговорка: каждому следует понять, что ни одно слово о нашей сделке никогда не должно достигнуть ушей мистера Луэнта. Вы обещаете, что никогда, прямо или косвенно, не выдадите ему тайны? Согласие прошу подтвердить поднятием рук.

Миссис О’Ши подняла руку первой, затем мисс Марси, а потом мисс Рифф.

– А вы, мистер Хак? – спросил Вулф.

– Я не считаю, что мне это тоже необходимо. Конечно я согласен.

– Мистер Таер?

Взгляды присутствующих устремились на Пола, и тот явно ощутил себя не в своей тарелке. Он посмотрел на дядю.

– A-а, черт с вами! – наконец сказал Таер и вскинул обе руки.

– Итак, решено. – Вулф скорчил довольную гримасу. – Теперь пора приниматься за дело, и мне понадобится ваша помощь. Сперва я переговорю с мистером Луэнтом наедине, но не исключено, что после вступительной части мне потребуется привести его сюда для краткой беседы. Поэтому я прошу вас еще на некоторое время остаться здесь. Очень ненадолго, надеюсь. – Он поднялся. – Арчи, ты говорил, что комната мистера Луэнта на этом этаже?

Моя реакция была несколько замедленной, так как в этот момент я пытался смотреть сразу на всех, желая узнать, как они поведут себя, услышав, что мы направляемся к Луэнту, но Вулф повторил мое имя. Тогда я поднялся и распахнул перед ним дверь.

Проводив его к комнате Луэнта, я открыл дверь, щелкнув выключателем, зажег свет и переступил через труп. Вулф вошел, захлопнул дверь и застыл, уставившись на своего клиента.

– Подними его, чтобы я мог видеть затылок, – скомандовал шеф.

Это не потребовало неимоверных усилий, принимая во внимание размеры тела и тот факт, что труп уже достаточно окоченел. Закончив осмотр, Вулф выпрямился, и я опустил тело Луэнта на коврик в прежнее положение.

– Насколько тебе известно, – сказал Вулф, – оставлять труп без присмотра, в особенности когда налицо признаки насильственной смерти, не рекомендуется. Я побуду здесь. А ты сходи и сообщи остальным о нашей находке, после чего проинструктируй их не покидать комнату мистера Хака и вызови полицию.

– Есть, сэр. Мне позвонить из комнаты Хака или спуститься в кабинет?

– Не имеет значения. Как хочешь.

– Если полицейские начнут вдаваться в подробности относительно моих действий, должна ли память изменить мне где-то еще, помимо эпизода с обнаружением трупа?

– Нет. Все остальное как было.

– Включая и то, каким образом я сюда попал?

– Да. Ступай же, черт возьми!

И я пошел.

Глава 7

Когда мы покидали собрание в комнате Хака, чтобы пойти «переговорить» со своим клиентом, было без двадцати десять вечера. В четверть первого, больше двух с половиной часов спустя, мы снова сидели в этой же комнате, на сей раз в несколько расширенном составе.

Все это время в доме, который построил отец Германа Луэнта и где самого Германа в конце концов безжалостно отправили на тот свет, двенадцать квалифицированных служителей закона, включая заместителя полицейского комиссара и двух помощников окружного прокурора, разыгрывали профессиональный спектакль. Я стал свидетелем лишь малой его части, так как почти все эти сто пятьдесят пять минут провел наверху в швейной, отвечая на вопросы и поясняя предшествующие ответы, однако не сомневался, что представление разворачивалось профессионально, ибо не раз видел подобное прежде. На мой вкус, оно было даже слишком профессиональным: в процессе допроса я не отказался бы разок-другой перекинуться парой слов с Вулфом, но мне этого не позволили. Нас предусмотрительно развели по разным комнатам, поэтому с девяти сорока пяти до четверти первого, когда сержант Пэрли Стеббинс зашел в швейную, чтобы сопроводить меня в комнату Хака, я не имел от Вулфа никаких вестей.

Состав действующих лиц был тем же, но все выглядели заметно осунувшимися. Сам Хак, по-прежнему в галстуке-бабочке и коричневом пиджаке, казался таким измочаленным, что я даже удивился, почему полицейские не проявили большей обходительности с человеком, обладающим такими огромными деньгами, воспользовавшись в качестве благовидного предлога его болезнью. Также было похоже, что Пол Таер выказал избыток темперамента, и его пришлось успокаивать. Галстук у Таера съехал на сторону, волосы были взъерошены, а по бокам стояли полицейские.

Очевидно, женщины в целом перенесли экзекуцию несколько лучше мужчин, но и на них события отразились не лучшим образом. Миссис О’Ши сидела прямо, сверля холодными голубыми глазами расположившегося рядом с Вулфом инспектора Кремера. Когда мы с Пэрли вошли, она даже не удостоила нас взглядом. И будь я проклят, если мисс Рифф и мисс Марси не держались за руки! Они примостились на диване, который делили с помощником окружного прокурора Мандельбаумом и заместителем комиссара полиции Бойлом.

Следует отдать должное Вулфу. Он занимал все то же большое кресло, что и прежде, хотя на сей раз ему пришлось отвоевывать его без моей помощи. Он не казался утомленным. Когда я вошел и мы с ним встретились взглядами… О-о, ну и дела, подумал я. Я хорошо знал этот взгляд. Вулф готовился выкинуть какой-то трюк.

– Арчи! – бросил он мне.

– Да, сэр.

– Сядь. Я сказал мистеру Кремеру, что хочу уйти домой, и в качестве выкупа предложил сделать несколько комментариев о событии, настояв на твоем присутствии. Ты, конечно, ответил на все вопросы и предоставил всю информацию, которой располагал?

– Да, сэр.

– Я тоже. Пододвинь свой стул, ты загораживаешь мне мистера Таера. Вот так нормально. Мистер Кремер, я мог высказать все это гораздо раньше – по сути, сразу же после вашего прибытия, – но вы не были готовы меня слушать, и, кроме того, существовала вероятность, что ваши люди обнаружат нечто, что поставит под сомнение или даже перечеркнет мои выводы. Не знаю, возможно, так и случилось, поэтому мне необходимо задать несколько вопросов.

Слова Вулфа отнюдь не вызвали восторга у инспектора Кремера. На его круглом красном лице читалось явное недовольство.

– Вы не говорили, что хотите задать вопросы, – проскрежетал он. – Вы сказали, что у вас есть комментарии. Иными словами, что вы знаете, кто убил Луэнта.

– Да, знаю, если только вы сами не знаете лучше меня. Для выяснения этого и предназначены мои вопросы. Вы готовы предъявить кому-либо обвинение?

– Нет.

– Вы нашли подходящее, на ваш взгляд, орудие убийства?

– Нет.

– Есть ли у вас какие-либо улики, исключающие предположение, что Луэнта убили где-то еще, после чего его тело было доставлено в комнату и там брошено?

– Нет.

– Есть ли у вас улики, указывающие на какое-то место в доме, где было совершено убийство?

– Нет.

– Есть ли у вас основания, явные или косвенные, считать кого-либо из этих людей вне подозрения?

– Нет.

– Как долго вы намерены это терпеть, инспектор? – вмешался с дивана Бойл.

– Вы имели возможность сделать так, чтобы это не начиналось, – сухо заметил Вулф. – Итак, комментарий. Почти нереально, чтобы Луэнт был убит там, где найден его труп. Удар, повлекший мгновенную смерть, не могли нанести в узком проходе, поскольку его направление – снизу вверх. Следы борьбы отсутствуют, коврик даже не сдвинут, и мне не верится, что удар такой силы мог быть нанесен…

– Ясно! – прорычал Кремер. – Нам и самим не верится.

– Значит, вы тоже думаете, что он был убит где-то в другом месте?

– Да.

– Но не знаете где?

– Нет.

– Послушайте, Вулф, что здесь, по-вашему? Викторина «Счастливый случай»? – взорвался Мандельбаум.

Вулф это проигнорировал:

– Комментарий номер два. Если Луэнта убили где-то в другом месте, то зачем было перетаскивать труп? Вероятно, преступник не хотел, чтобы тело обнаружили на месте убийства. Каким образом его переместили? Это действительно вопрос. Для вертикальных передвижений существует лифт, но как тело транспортировали к лифту и от лифта? Должны были остаться следы, и вы их, конечно же, искали. Успешно?

– Нет.

– Значит, труп не волокли. Перенесли на руках? Но кто? Ни одна из женщин для этого не подходит. Хотя Луэнт был недомерком, он весил больше ста фунтов. Мистер Хак? Установлено, что ноги способны держать его, да и то без поклажи, всего несколько шагов. Тогда мистер Таер, больше некому. Но тут возникает еще один вопрос, мистер Кремер. Зачем мистеру Таеру было убивать мистера Луэнта?

– Не имею понятия.

– У вас нет даже предположений?

– В настоящее время нет.

– У меня тоже. Но есть и другой повод, чтобы, по крайней мере временно, снять с него подозрение: он не сумасшедший. Только сумасшедший стал бы средь бела дня таскать взад-вперед по коридору труп только что убитого им человека, подвергая себя опасности быть замеченным. Нет, из этого можно заключить, что труп не волокли и не несли. Остается только один…

– О боже!

Это воскликнул я. Не так уж часто я позволяю себе перебивать Вулфа, когда он раскочегарится и мчит на всех парах, но на сей раз прозрение наступило так внезапно, что я даже не заметил, как это у меня вырвалось.

Взгляды собравшихся устремились на меня, и Вулф, повернув голову, осведомился:

– В чем дело, Арчи?

– Я лучше подожду, – пробормотал я.

– Ждать больше некогда. В чем дело?

– Ничего особенного, просто я вдруг понял, что собственными глазами видел убийцу в момент транспортировки трупа. Я стоял и смотрел, как он переправляет его, и мы даже обменялись парочкой фраз. Не хочу хвастаться, но разве я не прав?

– Что ж, весьма вероятно, что прав…

– Чертовски своевременное прозрение! – подколол меня сержант Стеббинс.

– Встаньте-ка лучше рядом с мистером Хаком, – попросил его Вулф. – В его кресле может быть спрятано все, что угодно, в особенности под покрывалом, и я не…

– Минутку, Вулф. – Мандельбаум покинул диван и теперь расхаживал по комнате. – Если вы располагаете уликами против кого-либо, в том числе против мистера Хака, мы хотели бы сперва с ними ознакомиться.

– Этот человек, – произнес Хак срывающимся голосом, – пытался выманить у меня сто тысяч долларов!

– И с успехом, – объявил Вулф. – Я совершенно уверен, что не смог бы их получить, если бы…

Он замолчал, насторожившись. Остальные, включая меня, тоже насторожились. Пэрли Стеббинс, знавший Вулфа многие годы, незаметно приблизился к сидящему в кресле Хаку и встал возле него справа. Тот вдруг задергал головой и зарычал на него в приступе бешенства:

– Убирайтесь!

Это было такое отвратительное рычание, что испуганный Мандельбаум, забыв о Вулфе, уставился на Хака. Пэрли, на которого в свое время рычали и не такие, как Хак, остался неподвижен.

– Я обещал комментарии, а не вещественные доказательства, – напомнил Вулф. – Кстати, вот еще один, объясняющий положение и характер раны на голове мистера Луэнта, а также направление нанесенного удара. Предположим, что я – мистер Хак. Я сижу в кресле-каталке в своем кабинете, уже начало шестого, и со мной мой шурин Герман Луэнт. Я решил, что он должен умереть, так как представляет для меня смертельную опасность. Он нанял Ниро Вулфа, частного сыщика, который не растрачивает времени и таланта по пустякам и затеял среди моих домочадцев расследование под предлогом слишком абсурдным, чтобы быть истинным. Я не только знаю, что моя жена не оставила бы брату денег втайне от всех, но уверен, что он и сам знает: она бы никогда этого не сделала. Вдобавок в беседе с экономкой, секретаршей и сиделкой помощник Вулфа Гудвин якобы в шутку высказал предположение, что одна из них отравила мою жену. Мне сообщили об этом. Выяснить, кто именно, вы могли во время сбора показаний.

– Мы выяснили, – подтвердил Кремер. – Это была мисс Рифф.

Вулф иронически усмехнулся:

– Прекрасно. Итак, я решил, что шурин что-то заподозрил относительно кончины своей сестры и, следовательно, представляет для меня смертельную опасность. Для полноты картины добавлю: опасность заключалась в открытии того факта, что я отравил свою жену – его сестру, – подмешав яд в тарелку с артишоками. Целью, конечно же, было завладеть ее миллионным состоянием. Мистер Хак, очевидно, не может доказать, что Луэнт не входил в его кабинет между шестнадцатью и семнадцатью часами?

– Нет. В половине пятого он посылал за ним мисс Рифф. Он говорит, что Луэнт пробыл у него десять минут и затем ушел.

– Мисс Рифф присутствовала при их разговоре?

– Нет. Она уходила из дому по поручению.

– Великолепно! – кивнул Вулф. – Справедливости ради, мистер Кремер и джентльмены, хочу заметить, что у меня было по сравнению с вами одно крупное преимущество. Вы ведь не видели, как мистер Хак передвигается на своей колеснице, не так ли?

Они ответили, что нет.

– Я тоже не видел, но мистер Гудвин мне это описал. Зрелище, я вам скажу, впечатляющее. Именно его описание и послужило отправной точкой для моих выводов. В настоящий момент мистер Хак, похоже, не горит желанием демонстрировать свою машину. Что ж, это можно будет сделать позднее. Теперь вернемся назад. Итак, я – мистер Хак, я сижу в своем кресле, в своем кабинете. Время приближается к пяти. – Вулф вытащил из кармана носовой платок и скомкал его в правой руке. – Это – пресс-папье, тяжелый шар из зеленого мрамора. Оно здесь, на полочке моего кресла, прижимает какие-то бумаги. Теперь ты, Арчи, – мистер Луэнт. Встань, пожалуйста, напротив меня… впрочем, можешь сидеть. Чуть ближе – так более естественно. Теперь я поднимаю правой рукой пресс-папье, левой беру бумагу, чтобы показать тебе, но листок выскальзывает у меня из пальцев и падает на пол. Естественно, прежде чем послать за тобой, я потренировался, чтобы уронить его как можно более естественно. Ты наклоняешься, чтобы подобрать его. Ты делаешь это не задумываясь, ведь я калека, – и в этот момент я бью тебя пресс-папье.

Я нагнулся, и он легонько хлопнул меня по затылку. Я не собирался прикидываться, падая замертво, но и распрямляться сразу тоже не годилось, поэтому я ограничился тем, что опустился на колени.

– Господи спаси! – пробормотала миссис О’Ши в мертвой тишине.

– При таком положении, – продолжил Вулф, – я сижу, ты склонился – удар как раз приходится на череп снизу вверх. Теперь мне нужно двигаться так быстро, как позволяет моя физическая неполноценность. Двадцати секунд мне достаточно, чтобы убедиться: второго удара не требуется, ты мертв. Выше пояса я здоров и силен, и еще через двадцать секунд ты уже лежишь, переброшенный через мои колени и прикрытый пледом, без которого я никогда не показываюсь. Я нажимаю кнопку, берусь за рычаг. Мне нужно перевезти тело на другой этаж. Это, конечно, риск, но я вынужден на него пойти.

– Но где улики, черт возьми?! – прорычал Мандельбаум.

– Вы их отыщете, и чем скорее, тем лучше, – ответил Вулф. – Начните с выяснения, подходит ли пресс-папье по форме к вмятине на черепе. Думаю, вы обнаружите, что подходит. Исследуйте клетчатый плед, служивший покрывалом при транспортировке трупа. Вы обнаружите на нем волосы с головы Луэнта. Вы уже пришли к выводу, что Луэнта убили не в его комнате. Что ж, попробуйте объяснить, как был переправлен труп, если не с помощью кресла мистера Хака. Признаться, очень жаль, что, когда мистер Гудвин стоял у двери в комнату Луэнта и смотрел, как мистер Хак, появившись в своем кресле из лифта, направляется к себе в комнату, уже вечерело и освещение в коридоре было тусклым. У Гудвина острое зрение, и при более ярком свете он, вероятно, заметил бы, что бугор под пледом неестественно велик. Конечно, появление Гудвина вынудило мистера Хака на время укрыться с грузом в своей комнате, но мистер Гудвин почти сразу ушел – отправился звонить мне из автомата, – и мистер Хак закончил транспортировку. Завершающий этап, видимо, оказался для него самым трудным, потому что дверь в комнату Луэнта была слишком узкой для его кресла. – Вулф повернулся к Мандельбауму, который все еще стоял возле дивана. – Но лично мне в качестве улики больше нравится другая деталь. По сути, ее одной достаточно, чтобы сделать вывод. Вы тщательно допросили всех нас и знаете, о чем шла речь в той комнате незадолго до обнаружения трупа: в присутствии пяти свидетелей я вытягивал из мистера Хака обещание заплатить мне крупную сумму денег. В обмен на что? В обмен на встречное обещание, что мистер Луэнт больше не будет никому досаждать своими обвинениями! Неужели мистер Хак такой редкостный осел, что согласился на эту сделку, зная, что Луэнт еще жив? Ведь весть о ней – через мистера Таера или кого-нибудь еще – наверняка достигла бы ушей Луэнта и он, решив, что я предал его, взяв отступного у врага, удвоил бы свою подозрительность, вместо того чтобы отбросить ее. – Вулф покачал головой. – Нет, не подлежит сомнению, что в тот момент мистер Хак уже знал о смерти Луэнта. Но есть и другой аспект: дело в том, что, соглашаясь на мое предложение, он признавался в своей виновности. Он думал, по крайней мере в тот момент, что я шантажирую его, и решил уступить. Я прижал его при свидетелях, а чтобы выяснить, как много мне известно и насколько я окажусь сговорчив, ему требовалось остаться со мной наедине. Не страшись Хак правосудия, он рассмеялся бы мне в лицо, обозвав остряком, а когда я перешел от просьб к требованиям, послал бы за шурином и донес бы ему на меня. Но вы знаете, как вместо этого он поступил, и посмотрите-ка на него сейчас.

Большинство присутствующих посмотрели; не сделали этого лишь трое, тем самым продемонстрировав, как работают мужские мозги. Это были помощник окружного прокурора Мандельбаум, заместитель комиссара полиции Бойл и инспектор Кремер. Все трое высокопоставленных служителей закона уставились не на убийцу, который был только что изобличен, а на человека, который вывел его на чистую воду. Впрочем, их нельзя было за это корить: теперь им предстояло предъявить Хаку обвинение и арестовать его, хотя они были совершенно не готовы передать дело суду присяжных, а у Хака имелось достаточно денег, чтобы нанять десять лучших адвокатов города.

Инспектор Кремер поднялся на ноги и, на всякий случай убедившись, что сержант Стеббинс по-прежнему дежурит возле Хака, повернулся к Вулфу.

– И посмотрите-ка на него сейчас… – передразнил он. – Нет, давайте-ка лучше посмотрим на вас, мистер Вулф! На вас и на ваши ценные комментарии! Эта сделка, которую вы предложили, – вы сказали, что только осел согласился бы на нее, зная, что Луэнт еще жив. Отлично! Но как тогда быть с вами? Ведь столь же очевидно, что только осел мог предложить такую сделку, думая, что мистер Луэнт находится в добром здравии. Бог свидетель, вас можно обозвать по-всякому, но только не ослом. А этот фокус, который выкинул Гудвин, чтобы заполучить вас сюда!.. Он ни за что не решился бы на него, а вы ни за что не приехали бы, не знай вы оба об убийстве Луэнта. Итак, я жду от вас комментариев.

– Пф! – мягко произнес Вулф. – Неужели вам мало забот и без…

Он умолк, чтобы понаблюдать спектакль, ставший демонстрацией того, как работает мозг женщины. Миссис О’Ши встала со своего места и, скрестив руки на груди, медленно, словно в трансе, двинулась к своему патрону. По ее щекам ручьями текли слезы. Она остановилась в трех шагах от него.

– Это кара небесная, – проговорила она так тихо, что ее едва можно было расслышать. – Страх в моем сердце… О боже, как долго он там был! Вы лгали мне, лгали все это время, и где-то в глубине души я знала это. Она проведала о нашей связи – проведала и сказала вам, и тогда вы убили ее. Но благодарение небу, теперь вы…

Инспектор Кремер подхватил ее под локоть.

Мозг другой женщины тоже работал. Сильвия Марси покинула диван, подошла к креслу-каталке и положила на колени Теодора Хака поверх коричневого покрывала какой-то предмет.

Когда она направилась к двери, я увидел, что это было: на коленях Хака лежали маленькие наручные часики с обрамлением из красных камней – наверное, рубинов.

Я ничего не могу сообщить о судьбе двух других подарков, чье вручение было ускорено моим появлением в доме. Минули месяцы; и только на прошлой неделе суд присяжных признал Хака виновным в преднамеренном убийстве. Но мне кажется, что миссис О’Ши и мисс Рифф все еще хранят свои часики.

Без улик

Глава 1

Началось все благодаря стечению обстоятельств, но что так не начинается? Упомяну хотя бы то, что если бы тем утром мне не надо было депонировать в банке парочку чеков, то я бы вообще вряд ли оказался поблизости.

Но я оказался, а потому повернул с Лексингтон-авеню на Тридцать седьмую улицу, радуясь яркому солнышку и свежему морозному воздуху, и протопал шагов сорок до нужного дома. Это было пятиэтажное здание из желтого кирпича, чистое и аккуратное, с зелеными растениями в кадках по бокам от входа. Я вошел внутрь. В холле чуть больше моей комнаты на полу лежал ковер с орнаментом, имелся камин, но без огня, еще растения в кадках и швейцар в униформе, смеривший меня подозрительным взглядом.

Только я раскрыл рот, чтобы опередить его вопросы, как стеклись эти обстоятельства. С улицы зашел крупный мужчина в темно-синем пальто и шляпе хомбург и пронесся мимо меня к лифту, двери которого в этот момент отворились, и из него появилась девушка. Четыре человека в таком маленьком холле уже образовывали толпу, и нам пришлось произвести некоторые маневры. Тем временем я обратился к швейцару:

– Моя фамилия Гудвин, я к Лео Хеллеру.

Он уставился на меня, но уже по-другому, и выпалил:

– Уж не тот ли вы Арчи Гудвин, который работает у Ниро Вулфа?

Направлявшаяся к дверям девушка остановилась в шаге от них и развернулась, а здоровяк в лифте заблокировал дверь и высунул голову.

– Я видел ваш снимок в газете, – не унимался швейцар, – и… э-э-э… хотел бы получить автограф Ниро Вулфа.

Было бы гораздо уместнее, если бы он хотел мой, но я не жадина, ладно. Мужчина в лифте, работающем без лифтера, отпустил двери, девушка же продолжала глазеть на нас. Мне было бы даже неловко ее разочаровывать, отрицая, что это действительно я, как, несомненно, пришлось бы поступить, окажись я там по заданию, требовавшему соблюдения секретности.

Пожалуй, продержу ее с минуту, пока буду объяснять, что, вообще-то, привело меня сюда вовсе не задание. Главным образом я удовлетворял собственное любопытство. Вчера в пять часов дня в кабинете Ниро Вулфа раздался телефонный звонок. После разговора я отправился на кухню, где Фриц снимал мясо со свиной головы для блюда, которое он называет fromage de cochon[1], выпить стакан воды и поведать Фрицу, что направляюсь наверх поцапаться.

– Он там так счастлив! – запротестовал Фриц, но в его глазах засветились искорки.

Ему чертовски хорошо известно, что, если я прекращу с Ниро Вулфом цапаться, однажды в банке не останется денег на зарплату, включая и зарплату его, Фрица.

Миновав спальные этажи, я поднялся на крышу, где десять тысяч квадратных футов стекла в алюминиевых рамах создают дом для десяти тысяч орхидей. От буйства красок на стеллажах в трех помещениях дух у меня более не захватывает, но зрелище это по-прежнему потрясающее, а потому, двигаясь в тот день между цветами, я старался смотреть строго вперед, чтобы сохранять воинственный настрой. И все же он угас. В умеренном помещении Вулф злобно взирал на росток одонтоглоссума, который держал в руке, сущая гора холодной ярости, а рядом с ним, плотно сжав губы, стоял Теодор Хорстман, нянька орхидей.

Заслышав мое приближение, Вулф перевел испепеляющий взор на меня и взбешенно рявкнул:

– Трипсы![2]

Настроение у меня мгновенно изменилось. Есть время цапаться, и есть время не цапаться. Но я упрямо продолжал идти.

– Что надо? – проскрежетал он.

– Я понимаю, – начал я учтиво, но твердо, – что время сейчас не совсем подходящее, но я обещал мистеру Хеллеру поговорить с вами. Он звонил…

– Поговоришь позже! Если вообще поговоришь!

– Я должен ему перезвонить. Это тот самый Лео Хеллер, кудесник вероятности. Он говорит, что в ходе вычислений заподозрил, будто один его клиент, возможно, совершил тяжкое преступление, но это всего лишь подозрение, и он не хочет обращаться в полицию, пока не будет проведено расследование, и таковое он хочет поручить нам. Я поинтересовался подробностями, но он не стал говорить по телефону. Вот я и подумал, что могу хоть сейчас сгонять к нему – это всего лишь на Восточной Тридцать седьмой улице – и выяснить, похоже ли это на работу. Он не…

– Нет!

– Мои барабанные перепонки не застрахованы. Что – нет?

– Убирайся! – Вулф потряс передо мной зараженным трипсами ростком. – Я не хочу этим заниматься! Этот человек не может нанять меня ни для какой мыслимой работы ни на каких вообразимых условиях! Убирайся!

Расторопно, но с достоинством я развернулся и двинулся прочь. Если бы он запустил в меня ростком, я бы, конечно, увернулся, и тогда довольно увесистый горшок полетел бы дальше и угодил прямиком в группу калант в полном цвету, и одному лишь Богу известно, что бы тогда Вулф натворил.

По пути вниз с моего лица не сходила ухмылка. Даже без трипсов реакция Вулфа на мое сообщение оказалась бы почти такой же, почему я и приготовился цапаться. Трипсы лишь придали ей остроты. Имя Лео Хеллера было у всех на слуху, и в журналах, и в воскресных выпусках газет о нем публиковались статьи. Зарабатывая на хлеб преподаванием математики в должности профессора Андерхиллского колледжа, он забавы ради начал посредством крайне мудреных математических формул прикладывать законы теории вероятности к различным текущим событиям, начиная с бейсбола и скачек и заканчивая урожаями и выборами. Заглянув в свои записи через пару лет, он с изумлением и удовольствием констатировал, что полученные им результаты оказались верными на 86,3 процента, и поспешил написать об этом статью в журнал. Естественно, к нему посыпались запросы от всевозможных людей на всевозможные вычисления, и из любезности Лео Хеллер ответил некоторым совершенно бесплатно. Однако после того, как он потрудился объяснить женщине из Йонкерса, где искать потерянные ею тридцать одну тысячу долларов наличными, и она последовала его указаниям, нашла их и настояла на выплате ему двух тысяч в качестве вознаграждения, Хеллер оставил профессуру и переместился на новоявленную стезю приложения законов теории вероятности к человеческим проблемам.

Это произошло три года назад, и за это время Хеллер весьма неплохо обосновался. Поговаривали, будто его годовой доход исчисляется шестью цифрами, что все письма он отсылает назад непрочитанными, принимая лишь явившихся лично клиентов, и что он может вывести формулу для всего на свете, если для ее действенности ему предоставят достаточное количество фактов. Некоторые предлагали было арестовать его за гадание, однако копы и офис окружного прокурора закрыли на его деятельность глаза, и вполне обоснованно, поскольку у Хеллера имелось высшее образование, а в Нью-Йорке действовала по меньшей мере тысяча гадателей, не окончивших даже средней школы.

Никто не знал, удается ли Хеллеру по-прежнему удерживать точность своих расчетов на 86,3 процента, но мне удалось выяснить, что это точно не ноль. Несколькими месяцами ранее Вулфа нанял президент одной солидной корпорации, желавший выяснить, кто из его персонала выдает конкуренту их коммерческие тайны. Я тогда занимался другим делом, и Вулф поручил сбор сведений Орри Кэтеру. Орри потратил на это немало времени, и первое же, что мы узнали от президента корпорации, что ему стало невтерпеж и он отправился со своей проблемой к Лео Хеллеру. Тот состряпал формулу и получил ответ, имя одного из младших вице-президентов – и этот вице-президент во всем сознался! Наш клиент откровенно признал, что большинство фактов, которыми он снабдил Хеллера для составляющих его формулы, ему предоставили мы как результат работы Орри Кэтера, а потому не возражал оплатить счет, но Вулф настолько вышел из себя, что вообще велел мне не отправлять ему счет. Впрочем, данным распоряжением я пренебрег, поскольку знал: когда Вулф остынет, то сильно об этом пожалеет. Однако, как я догадывался по время от времени издаваемым им бурчаниям, зуб на Лео Хеллера он заточил пребольшущий, и выполнение для него работы – не важно какой – было бы категорически отвергнуто и в любой другой день, даже если бы трипсы носа не показали в радиусе мили от Тридцать пятой улицы.

Спустившись в кабинет, я перезвонил Хеллеру и сообщил, что ничего не выйдет.

– Он чрезвычайно чувствителен, – объяснил я ему, – и это для него сродни оскорблению. Как вам известно, он величайший из всех когда-либо существовавших детективов и… А вам это, кстати, известно?

– Я охотно признаю это, – уступил Хеллер голоском, немногим не дотягивавшим до писка. – Почему же оскорбление?

– Потому что вы хотите нанять Ниро Вулфа – а в действительности меня – собирать факты, на основании которых сможете прийти к заключению, обоснованно ли ваше подозрение насчет клиента. С тем же успехом вы можете нанять Стэна Мьюзайла[3] подносить биты. Вулф не продает сырье для ответов – он продает ответы.

– Я всецело готов заплатить ему и за ответ, любую сумму в пределах разумного, наличными. Я серьезно озабочен этим клиентом, самой ситуацией, а сведений у меня недостаточно. И мне доставит лишь удовольствие, если со сведениями я получу от мистера Вулфа и ответ, и…

– И если ответ покажет, – перебил я его, – что ваш клиент действительно совершил тяжкое преступление, как вы подозреваете, то решать, стоит ли обращаться в полицию и когда, будет он, а не вы. Так?

– Конечно. – Хеллер только рад был угодить. – Я вовсе не намерен и не испытываю ни малейшего желания покрывать преступника… Как раз наоборот.

– Отлично! Тогда поступим так. Если сегодня я опять начну обсуждать ваше предложение с мистером Вулфом, ничем хорошим это для меня не закончится, ибо чувства его глубоко уязвлены. Но завтра утром я собираюсь наведаться в банк на Лексингтон-авеню депонировать пару чеков, а это недалеко от вас, и мог бы заглянуть к вам и получить представление о деле. Честно говоря, предлагаю вам это только из любопытства, желая узнать, что вы собой представляете и как говорите, а сведений, чтобы применить к этому законы теории вероятности, у меня самого недостаточно. К тому же я сомневаюсь, что мистер Вулф за это возьмется, но деньги нам всегда нужны, и я попытаюсь уломать его. Так мне приходить?

– Во сколько?

– Скажем, в четверть одиннадцатого.

– Заходите. Мой рабочий день начинается в одиннадцать. Поднимитесь на лифте на пятый этаж, стрелка там указывает направо, в приемную, но вы идите налево, до двери в конце коридора. Там нажмете на звонок, и я впущу вас. Если не опоздаете, у нас будет больше получаса.

– Я никогда не опаздываю.

Тем утром я явился даже немного раньше. Когда я вошел в холл на Тридцать седьмой улице и представился швейцару, было девять минут одиннадцатого.

Глава 2

Я пообещал швейцару, что попытаюсь взять для него автограф у Ниро Вулфа, и записал его имя в блокнот: Нильс Ламм. Девушка все так же стояла и хмуро глядела на нас. Ей было года двадцать три – двадцать четыре, ростом она едва доставала мне до подбородка и, если бы не насупленное выражение лица, пожалуй, даже заслуживала бы внимания. Поскольку она не выказывала никаких признаков смущения, в упор уставившись на незнакомца, я решил, что и мне не стоит смущаться, но что-то сказать надо было, а потому спросил ее:

– А вы хотите?

– Что? – вздернула она голову.

– Автограф. Мистера Вулфа или мой, на ваш выбор.

– О! Вы ведь Арчи Гудвин, да? Я тоже видела ваше фото.

– Значит, это я и есть.

– Я… – Она замялась, но затем решилась. – Я хочу спросить вас кое о чем.

– Валяйте.

Кто-то стремительно вошел с улицы – бодрая дамочка в норке, явно из тех, кто любит покомандовать, возраста где-то между двадцатью и шестьюдесятью, и мы с девушкой отошли в сторонку, чтобы освободить проход к лифту. Дамочка заявила Нильсу Ламму, что она с визитом к Лео Хеллеру, и отказалась назвать свое имя, однако Ламм проявил непреклонность, и ей все-таки пришлось представиться: Агата Эбби, после чего ее пропустили к лифту. Девушка посетовала, что работала всю ночь и устала, и мы сели на скамейку возле камина. Вблизи я остался при своей оценке в двадцать три – двадцать четыре года, но определенно кто-то или что-то причиняло ей значительное беспокойство. Естественно, мысленно я задал вопрос и о ночной работе.

Она на него ответила:

– Меня зовут Сьюзен Матуро, я дипломированная медицинская сестра.

– Благодарю. Мое имя вы знаете, и я дипломированный детектив.

– Поэтому-то я и хочу кое о чем вас спросить. Если бы я наняла Ниро Вулфа расследовать… одно дело, сколько бы это стоило?

Я выразительно пожал плечами:

– Смотря по обстоятельствам. Что за дело, сколько времени на него потребуется плюс амортизация его мозга, ваше финансовое положение…

Тут я умолк на полуслове, поскольку отвлекся на откровенно таращившегося на нас еще одного вошедшего с улицы в холл, высокого костлявого субъекта в коричневом костюме, которому явно требовался утюг, и с распухшим портфелем под мышкой. Встретив мой взгляд, он стушевался, развернулся и прошагал к лифту, не обменявшись с Нильсом Ламмом ни словом.

Я вновь повернулся к Сьюзен Матуро:

– У вас есть дело или вы только наводите справки?

– О, дело у меня есть. – Она прикусила губу – милые зубки, и губка тоже ничего – и какое-то время рассматривала меня, затем продолжила: – Оно больно ударило по мне, и мне становится все хуже – ничего-то время не лечит. Я уже начала опасаться, что схожу с ума, и решила обратиться за помощью к этому Лео Хеллеру. Вот и явилась сюда этим утром. Но пока я сидела у него в приемной – там уже было два человека, мужчина и женщина, – мне вдруг пришло в голову, что я всего лишь ожесточилась и жажду мести, а я всегда думала, что я не такая… Я точно знаю, что никогда не была…

Ей явно требовалась поддержка, и я заверил ее:

– Да, вы не похожи на мстительную особу.

Она благодарно тронула меня за рукав:

– Тогда я встала и ушла, а когда выходила из лифта, то услышала, как этот человек называет ваше имя и кто вы такой, и тут же подумала, что неплохо спросить у вас. Я интересовалась, сколько будет стоить нанять Ниро Вулфа для расследования, но это я поторопилась, потому что, вообще-то, хочу просто рассказать ему об этом деле и получить его совет о расследовании.

Она была предельно серьезна и к тому же весьма взволнована, так что я принял соответствующее выражение лица и соответствующим же тоном ответил:

– Суть в следующем. Для подобного подхода к мистеру Вулфу – с небольшим гонораром в перспективе – требуется проведение определенной грамотной подготовки, и в данной области я являюсь единственным экспертом. – Взгляд на запястье показал, что уже 10:19. – У меня назначена встреча, но я могу выделить пять минут, если вы захотите вкратце изложить самое основное, и тогда я выскажу свои соображения. И что же вас так ударило?

Сьюзен Матуро посмотрела на меня, бросила взгляд на Нильса Ламма, который в столь маленьком холле даже при желании не смог бы удалиться за пределы слышимости, и снова повернулась ко мне. У нее задрожали губы, и она стиснула зубы. Какое-то время она так и сидела, но в конце концов ответила:

– Стоит только заговорить об этом, как слова застревают в горле и душат меня, а потому пяти минут было бы явно недостаточно, да и все равно мне нужен кто-то старый и мудрый вроде Ниро Вулфа. Вы не позволите мне повидаться с ним?

Я обещал попытаться, уверив ее, что во всем Нью-Йорке не сыскать человека, более готового помочь попавшей в беду привлекательной девушке, нежели я, но при этом объяснил, что лишь напрасно потрачу время и силы, если представлю ее Вулфу вот так сразу. И хотя я не старый и не мудрый, ей все равно придется в общих чертах ввести меня в курс дела, прежде чем я смогу помочь ей советом или действием. Сьюзен согласилась, что это разумно, и дала мне свой адрес и телефон. Мы договорились связаться позже днем. Я открыл перед ней входную дверь, и она ушла.

В лифте я посмотрел на свои часы. Они показывали 10:28. Выходит, я все-таки опоздал, но у нас все равно оставалось полчаса до начала рабочего дня Хеллера. На пятом этаже напротив лифта висела табличка, на которой значилось:

ЛЕО ХЕЛЛЕР

ПРИЕМНАЯ

Стрелка под ней указывала направо, где на двери в конце узкого коридора располагалось приглашение: «Без предварительной записи». Я свернул налево, в другой конец, и нажал на кнопку у двери, которая, как мне бросилось в глаза, была приоткрыта примерно на дюйм. Когда на звонок не последовало ответа, и на второй, более продолжительный, тоже, я толкнул дверь, переступил порог и позвал Хеллера. В ответ снова тишина. И никого в пределах видимости.

Решив, что он, возможно, отошел в приемную и скоро вернется, я принялся с любопытством осматривать берлогу кудесника вероятности, и меня поразили кое-какие необычные детали. Металлическая дверь имела толщину добрых три дюйма в целях либо безопасности, либо звукоизоляции, либо и того и другого вместе. Если окна и были, то их скрывали тяжелые портьеры, а отраженный искусственный свет лился из выемок на стенах прямо под потолком. Воздух был кондиционированный. Всю заднюю стену занимала огромная картотека, каждая ее секция запиралась на замок. Вместо ковра пол был выложен каким-то мягким материалом, шаги на котором едва слышались.

Толстая дверь предназначалась для звукоизоляции. Войдя, я почти закрыл ее, и тишина теперь стояла полная. Хотя поблизости гудели и грохотали Лексингтон-авеню с одной стороны и Третья авеню с другой, ни единого звука города слышно здесь не было.

Я подошел осмотреть стол, однако ничего примечательного в нем не оказалось, разве что он был больше обычного раза в два. Среди прочего на нем стояла полка с книгами, с названиями отнюдь не заманчивыми, счеты из слоновой кости или же добротной ее имитации и стопка пачек бумаги стандартного формата. Столешницу усеивали разбросанные отдельные листы, а на первой странице единственного блокнота были нацарапаны формулы, смахивавшие на каракули Эйнштейна. Также валялся опрокинутый стакан с заточенными грифельными карандашами, часть которых у края стола образовывала нечто вроде узора.

Я пробыл в комнате минут десять, но Хеллер так и не появился. А когда Вулф спускается в кабинет после утренней встречи с орхидеями – по расписанию в одиннадцать часов, – мое присутствие там весьма желательно. Поэтому я вышел, оставив дверь приоткрытой, как и нашел ее, и направился в другой конец коридора к приемной.

В этой комнате не было ни кондиционирования воздуха, ни звуковой изоляции. Кто-то приоткрыл окно на пару дюймов, и через него врывался уличный шум. В креслах сидели пятеро. Троих из них я уже видел: крупного мужчину в темно-синем пальто и шляпе хомбург, бодрую дамочку в норке, назвавшуюся Агатой Эбби, и высокого худого субъекта с портфелем. Двое других Лео Хеллером тоже не были. Один – смуглый невысокий тип, пронырливый и ушлый, с зализанными назад волосами, другая – отъевшаяся матрона с запасным подбородком.

– Мистер Хеллер сюда не заходил? – обратился я к собравшимся.

Двое покачали головой, а смуглый тип прохрипел:

– Не показывается до одиннадцати, а ты вставай в очередь.

Я поблагодарил его и вернулся в другую комнату. Хеллер так и не появился. Я не стал звать его снова, поскольку, даже если бы он и пришел, мне все равно нужно было немедленно уходить. Так что я удалился и внизу в холле еще раз пообещал Нильсу Ламму, что попробую раздобыть для него автограф. Пешком я уже не успевал, а потому остановил такси. Дома я юркнул в кабинет за двадцать секунд до звука спускающегося лифта Вулфа.

Это было даже смешно. Предчувствиям я придаю особое значение и за годы работы с Вулфом даже пережил несколько подлинных чудес, но в тот день не ощутил ни малейшего намека на что-то надвигающееся. Можно было бы подумать, что предчувствие тут само буквально напрашивалось, но нет, совершенно никаких ощущений. Я был сама жизнерадостность, когда осведомился у Вулфа, как проходит его антитрипсовая кампания, и позже, после ланча, когда набирал номер, который дала Сьюзен Матуро, хотя, признаю, был немного обескуражен, не получив ответа, поскольку намеревался однажды выяснить, как она выглядит без хмурых морщинок.

И все же через некоторое время, где-то в начале седьмого вечера, я отправился отвечать на звонок в дверь и через стеклянную одностороннюю панель увидел на крыльце инспектора Кремера из убойного отдела Западного Манхэттена. В нижней трети моего позвоночника последовала немедленная реакция, но на предчувствие я отнюдь не претендую, ибо от инспектора по расследованию убийств, в конце концов, вряд ли стоило ожидать, что он заскочил продать билеты на Ежегодный полицейский бал.

Я впустил его и провел в кабинет, где Вулф попивал пиво и хмурился на трех сенаторов США, выступавших по телевизору.

Глава 3

Кремер, крепкий и здоровый мужик с широким красным лицом и серыми глазами, полными скептицизма, сел в красное кожаное кресло перед столом Вулфа. От предложенного пива он отказался, телевизор выключили, а свет включили.

– Я заглянул к вам по пути к себе и много времени не отниму, – сердито сказал Кремер, что было нормально. – Буду признателен за кое-какую информацию. Что у вас за дела с Лео Хеллером?

– Никаких, – грубо ответил Вулф, и это тоже было нормально.

– Вы не работаете на него?

– Нет.

– Тогда зачем Гудвин приходил к нему этим утром?

– Он не приходил.

– Подождите, – вмешался я. – Я приходил по собственной инициативе, просто на разведку. Мистер Вулф действительно не знал, что я там был, он только сейчас услышал об этом.

Последовало два синхронных разгневанных взгляда – Кремера на Вулфа и Вулфа на меня. Кремер взорвался:

– Черт побери! Такой топорной байки я еще от вас не слышал! Весь день репетировали небось?

Вулф на время оставил меня в покое, чтобы разделаться с Кремером:

– Пф! Даже если и репетировали. Извольте объяснить свой визит в мой дом с требованием отчета о перемещениях мистера Гудвина. Ну и что, если он заходил к мистеру Хеллеру? Его нашли мертвым?

– Да.

– Вот как! – Брови Вулфа чуть приподнялись. – Насильственная смерть?

– Убит. Выстрелом в сердце.

– У себя?

– Ага. Хотелось бы выслушать Гудвина.

Вулф метнул на меня сердитый взгляд:

– Арчи, это ты убил мистера Хеллера?

– Нет, сэр.

– Тогда сделай одолжение мистеру Кремеру, будь так любезен. Он спешит.

Я так и сделал. Рассказал сначала о телефонном звонке днем ранее, об отказе Вулфа браться за что бы то ни было, исходящее от Хеллера, и о своем ответном звонке кудеснику вероятности, а затем отчитался об утреннем визите на Тридцать седьмую улицу, со всеми подробностями, разве что приуменьшил беспокойство Сьюзен Матуро – просто упомянул, что она просила меня устроить ей встречу с Вулфом, но не сказала для чего. По окончании моего рассказа у Кремера возникло несколько вопросов. Среди них:

– Значит, ты вообще не видел Хеллера?

– Не-а.

– Мне ли не знать, Гудвин, – хмыкнул он, – какой ты любитель совать всюду свой нос. Кроме двери, через которую ты заходил в ту комнату, там есть еще три. Никакую из них не открывал?

– Не-а.

– Одна из них ведет в кладовку, в которой посетитель – знакомый Хеллера – в три часа дня и обнаружил его труп. Медицинский эксперт говорит, что сосиска и блины, съеденные Хеллером на завтрак в половине десятого, к моменту его смерти пробыли у него в желудке не более часа. Значит, практически наверняка тело уже находилось в кладовке, когда ты заходил в его кабинет. И при всем твоем любопытстве ты утверждаешь, будто не открывал дверь и не видел тела?

– Ага. Приношу свои извинения. В следующий раз буду открывать каждую чертову дверь, какая только попадется на глаза.

– Там стреляли. Ты не почувствовал запаха?

– Нет. Кондиционер все вычистил.

– И в ящики стола ты тоже не заглядывал?

– Нет. Снова приношу свои извинения.

– Зато мы заглянули. – Кремер вытащил что-то из нагрудного кармана. – И в одном ящике обнаружили вот этот конверт, запечатанный. Он подписан карандашом: «Мистеру Ниро Вулфу». В нем оказалось пять стодолларовых купюр.

– Жаль, что упустил его, – отозвался я с чувством.

– Полагаю, его проверили на отпечатки, – оживился Вулф.

– Естественно.

– Могу я взглянуть, если не возражаете? – Он протянул руку.

Секунду-другую Кремер колебался, затем пихнул конверт по столу. Вулф взял его, вытащил из него банкноты – новенькие, хрустящие, – пересчитал их и заглянул внутрь конверта.

– Он был запечатан, – заметил он сухо, – и надписан моим именем, и вы вскрыли его.

– А вы как думали? – Кремер подался вперед и протянул руку. – Верните.

Прозвучало это как требование, а не просьба, и Вулф отреагировал сгоряча. Задумайся он хотя бы на секунду, то понял бы, что, предъявив права на этот конверт, он должен будет отрабатывать деньги, по крайней мере изображать деятельность, однако на вызов вроде тона Кремера не ответить он не мог. Вулф убрал банкноты в конверт и сунул его к себе в карман.

– Это мое, – завил он.

– Это улика! – рявкнул Кремер. – И она мне нужна.

– Какая еще улика? – покачал головой Вулф. – Как служитель закона, вы должны быть в курсе. – Он постучал по карману пальцем. – Это моя собственность. Докажите ее или мою причастность к преступлению.

Кремер сдержался, что при сложившихся обстоятельствах для него представлялось весьма непростым.

– Мог бы и догадаться, – подосадовал он. – Хотите, чтобы я доказал вашу причастность? Так и быть. Даже не знаю, сколько раз я сидел в этом кресле и выслушивал, как вы делаете предположения. Я вовсе не хочу сказать, что вы впустую сотрясали воздух, просто говорю, что по части предположений вы дока. А сейчас я хочу выдвинуть свое, но для начала несколько фактов. В том доме на Тридцать седьмой улице Хеллер жил на четвертом этаже, а работал на пятом, последнем. По достоверным показаниям, без пяти десять этим утром он покинул жилые помещения и поднялся к себе в кабинет. Гудвин утверждает, будто вошел туда в десять двадцать восемь, поэтому, если во время пребывания Гудвина в той комнате тело уже находилось в кладовке, а наверняка так оно и было, Хеллера застрелили в период между девятью пятьюдесятью пятью и десятью двадцатью восьмью. Мы не можем найти кого-либо, кто слышал выстрел, а с учетом звуконепроницаемости этой комнаты вряд ли и найдем. Мы проверяли.

Кремер зажмурился и снова открыл глаза – водилась за ним такая привычка.

– Что ж, очень хорошо. При содействии швейцара мы составили список всех появлявшихся там в течение этого периода, и большинство из них уже у нас, остальных скоро отыщем. Всего их шестеро. Сьюзен Матуро, медсестра, ушла перед тем, как Гудвин поднялся, другие позже, через определенные промежутки времени, когда, согласно их показаниям, им надоело ждать появления Хеллера. При подобных обстоятельствах – и я сомневаюсь, что в них что-либо изменится, – один из них и убил Хеллера. Любой из них, покинув лифт на пятом этаже, мог пройти в кабинет Хеллера, застрелить его, а потом направиться в приемную.

– Спрятав труп в кладовке? – пробурчал Вулф.

– Естественно, чтобы отсрочить его обнаружение. Если бы кто-нибудь вдруг заметил, как убийца покидает кабинет, ему пришлось бы объяснять, что он искал там Хеллера и не нашел, что у него, естественно, не прокатило бы, оставайся тело на виду. На полу сохранились следы волочения трупа в кладовку, хотя Хеллер весил не так уж и много. Уходя из кабинета, убийца оставил дверь приоткрытой, чтобы, заметь его кто, выглядело более правдоподобно, что он так ее и обнаружил. Также…

– Ошибка.

– Передам ему это при первой же возможности. Также несомненно, он не мог покинуть здание. Зная, что Хеллер начинает принимать клиентов в одиннадцать, все эти люди явились туда пораньше, чтобы поменьше ждать в очереди. В том числе и убийца. Ему ничего не оставалось, кроме как пройти в приемную и присоединиться к остальным. Один из них все-таки ушел – медсестра, и она сочла необходимым объяснить Гудвину почему. Теперь дело лишь за тем, чтобы ей поверило следствие.

– Вы собирались связать меня с преступлением.

– Именно, – самоуверенно подтвердил Кремер. – Но сначала еще один факт. Оружие обнаружили в кладовке, на полу под трупом. Это старый хлам «гаштайн»[4], короткоствольный маленький уродец, и отследить его практически невозможно, хотя мы и пытаемся. А теперь мои предположения. Убийца явился вооруженным, нажал на звонок в кабинет Хеллера, и его впустили. Поскольку Хеллер прошел к столу и сел за него, он вряд ли…

– Это установлено?

– Да. Он вряд ли опасался покушения. Однако после разговора, который исходя из установленного расписания не мог продолжаться более нескольких минут, он не только испугался, но и почувствовал смертельную угрозу, а в комнате с такой звукоизоляцией оказался совершенно беспомощным. Убийца вытащил револьвер и направил на него. Хеллер понял, что все кончено. Он начал говорить, пытаясь оттянуть время, но не потому, что питал какую-то надежду остаться в живых, а потому, что хотел оставить послание, которое прочитают после его смерти. Сотрясаемый нервной дрожью, он опрокинул на стол стакан с карандашами – возможно, воздетой в мольбе рукой – и потом принялся нервно нащупывать их, передвигая перед собой по столу. Затем раздался выстрел, и Хеллер успокоился навсегда. Убийца обошел стол, убедился, что жертва мертва, и оттащил труп в кладовку. Ему не пришло в голову, что разбросанные карандаши представляют собой послание. В противном случае смел бы их одним взмахом руки. Он отчаянно спешил убраться из кабинета и оказаться в приемной. – Кремер встал. – Если одолжите мне восемь карандашей, я покажу, как они лежали.

Вулф открыл ящик стола, но я опередил его, подскочив с горсткой карандашей со своего лотка. Кремер обошел вокруг стола Вулфа, и тот, скорчив гримасу, сдвинулся в кресле освободить место.

– Я стою на месте Хеллера за его столом, – объяснил Кремер, – и раскладываю их так же, как и он. – Разложив восемь карандашей к собственному удовлетворению, он отошел в сторону. – Вот, взгляните.

Вулф изучил со своей стороны, я со своей. Вот как это выглядело со стороны Вулфа:

– Говорите, это было сообщением? – осведомился Вулф.

– Да, – подтвердил Кремер. – Должно быть.

– По распоряжению? Вашему?

– Чушь! Вы прекрасно понимаете, что практически невозможно, чтобы карандаши сложились в подобный рисунок случайно. Гудвин, ты же видел их. Они ведь так и лежали?

– Почти, – согласился я. – Я ведь не знал, что в это время в кладовке находится труп, поэтому не заинтересовался ими так, как вы. Но раз уж вы меня спрашиваете, они вовсе не лежали концами в одном направлении, и еще посередине была резинка с одного из них. – Я указал пальцем. – Вот здесь.

– Разложи, как ты видел.

Я подошел к столу со стороны Вулфа и сделал, как меня просили, сняв резинку с одного из карандашей и расположив ее, как показывал. Картинка получилась следующая:

– Конечно же, – заметил я, – ваш фотограф сделал снимок. Не берусь утверждать, что карандаши лежали именно так, но указывали они в разные стороны, и резинка точно была.

– И ты не подумал, что это какое-то сообщение?

– Еще чего! Однажды вы поставите капкан, в который я попадусь, и уж тогда мне несдобровать. Ну конечно, я решил, что Хеллер сообщает мне таким образом, что пошел в ванную и вернется через восемь минут. Восемь карандашей, понимаете? Весьма ловко. А вы разве не так прочитали послание?

– Отнюдь, – упорствовал Кремер. – Думаю, Хеллер развернул карандаши в разные стороны, чтобы убийце было менее заметно, что это такое. Сюда пройдите, пожалуйста. Посмотрите отсюда.

Мы с Вулфом подошли к нему на левую сторону стола и посмотрели. Одного взгляда оказалось достаточно. Вы увидите то же, что и мы, если развернете страницу на девяносто градусов против часовой стрелки.

– Можно ли просить о более очевидном NW? – поинтересовался Кремер.

– Я бы попросил, – возразил я. – Зачем лишний карандаш слева от W?

– Хеллер специально его туда положил, для маскировки, чтобы было не так заметно, или же он просто случайно скатился. В любом случае лишний карандаш меня не волнует. Это, несомненно, NW – «Ниро Вулф». – Он уставился на Вулфа. – Я обещал доказать вашу причастность к убийству.

Вулф, вновь занявший свое кресло, сплел пальцы:

– Вы же это несерьезно.

– Черта с два несерьезно! – Кремер тоже вернулся к красному кожаному креслу и сел. – Поэтому я и пришел к вам, причем пришел один. Вы отрицаете, что посылали туда Гудвина, но я вам не верю. Он признает, что пробыл в конторе Хеллера десять минут, поскольку деваться ему некуда. Швейцар видел, как он поднимается наверх, а пять человек – как он заходил в приемную. В ящике стола Хеллера оказывается адресованный вам конверт, содержащий пятьсот долларов наличными. Но решающий аргумент – это вот послание. Хеллер, сидя за столом и осознавая, что через несколько секунд его убьют, тратит эти последние секунды, чтобы оставить сообщение. Можно ли усомниться в смысле такого послания? Для меня оно яснее ясного. Это информация о человеке или нескольких, кто несет ответственность за его смерть. Я предполагаю, что намерением Хеллера и было указать на них. Вы не согласны с подобным предположением?

– Нет. Думаю, оно вполне допустимо. Даже весьма.

– Вы признаете это?

– Я не признаю, я констатирую.

– Тогда прошу вас назвать другого человека или нескольких, помимо вас самого, на кого могли бы указывать инициалы NW. Если вы не сделаете этого прямо сейчас, я забираю вас с Гудвином как важных свидетелей. У меня несколько человек в машинах. Если не я, так окружной прокурор заберет.

Вулф выпрямился и глубоко вдохнул, явственно опечаленный.

– Вы на редкость несносны, мистер Кремер. – Он поднялся. – Прошу извинить меня на минуту.

Обойдя ноги Кремера, Вулф направился в противоположный конец комнаты к книжному шкафу за большим глобусом, потянулся к верхней полке, достал оттуда книгу и раскрыл ее. Он стоял слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, что это за книга. Сначала он заглянул в ее конец, где располагался бы алфавитный указатель, имейся в ней таковой, а затем открыл на середине. Потом перевернул страницу, еще одну, и Кремер, едва сдерживавший эмоции, извлек из кармана сигару, сунул в рот и принялся жевать ее. Он никогда их не закуривал.

Наконец Вулф вернулся к столу, открыл ящик, положил в него книгу, а затем закрыл и запер.

– Я вовсе не фантазирую, – начал Кремер. – Вы его не убивали, вас там не было. И я даже не предполагаю, что его убил Гудвин, хотя возможность у него имелась. Я лишь говорю, что Хеллер оставил послание, которое привело бы к убийце, а оно говорит NW, что означает «Ниро Вулф», следовательно, вам что-то известно, и я хочу знать что. На следующий вопрос мне требуется только «да» или «нет». Известно ли вам нечто указывающее или способное указать на убийцу Лео Хеллера?

Вулф, вновь устроившийся в своем кресле, кивнул:

– Да.

– Ах, известно! Что же?

– Оставленное им сообщение.

– В сообщении значится лишь NW. Отсюда и начинайте.

– Мне нужна дополнительная информация. Мне нужно знать… Карандаши все так же на столе, как вы их и нашли?

– Да, их не трогали.

– У вас там, естественно, дежурит человек. Позвоните ему и дайте мне поговорить с ним. Вы сможете послушать наш разговор.

Кремер поколебался, поскольку предложенное явно пришлось ему не по душе, но потом решил, почему бы и нет, подошел к моему столу, набрал номер и сказал своему человеку на другом конце провода, что с ним сейчас поговорит Вулф. Вулф снял у себя трубку, Кремер продолжал слушать с моего телефона.

Вулф говорил учтиво, но твердо:

– Как я понимаю, карандаши на столе лежат так же, как их и обнаружили, и у всех них, кроме одного, на концах резинки, а между двумя группами карандашей располагается резинка. Все верно?

– Да, все так и есть. – Детектив явно скучал, как я услышал с третьего телефона на столе за глобусом.

– Возьмите резинку и вставьте ее в карандаш, в котором она отсутствует. Мне нужно знать, не держится ли она там свободно, чтобы выскочить случайно.

– Инспектор, вы на линии? Вы велели не трогать…

– Выполняй! – проревел Кремер. – Я здесь.

– Слушаюсь, сэр! Подождите, пожалуйста. – Последовала долгая пауза, а затем детектив снова заговорил: – Резинка не могла выскочить случайно. Ее другой кусок все еще зажат на конце карандаша. Ее нужно было потянуть и оторвать, а поверхности разрыва все еще яркие и свежие. Я могу оторвать резинку от другого карандаша и сказать, сильно ли нужно дергать.

– Нет, благодарю, это все, что мне нужно. Но для проверки и занесения в протокол я советую вам отправить карандаш и резинку в лабораторию проверить, соответствуют ли друг другу поверхности разрыва.

– Инспектор, мне сделать это?

– Почему бы и нет. Пометь их должным образом.

– Слушаюсь, сэр!

Кремер вернулся в красное кожаное кресло, а я на свое место. Он сдвинул сигару в уголок рта и спросил:

– Ну так что?

– Вы прекрасно поняли что, – объявил Вулф. – Резинка была вырвана и размещена так намеренно, и это часть послания. Не иначе как точка после N, чтобы показать, что это инициал? И мистера Хеллера прервали навсегда, прежде чем он успел поставить вторую после W?

– Ваш сарказм ничего не изменит. Это по-прежнему NW.

– Нет. Не NW. И никогда не было.

– Для меня и окружного прокурора – NW. Пожалуй, нам лучше перебраться в офис окружного прокурора, в его кабинет.

– Вот как? – Вулф поднял руку. – Мозги у вас отнюдь не куриные, но ведете вы себя как осел. Предупреждаю, сэр, если вы будете упорствовать в предположении, что послание мистера Хеллера означает NW, вы обречены. Вы добьетесь только того, что прослывете ослом.

– Полагаю, вам известно, что же оно означает.

– Да.

– Известно?

– Да.

– Я жду.

– Продолжайте ждать. Если бы я решил, что могу отработать эти деньги, – Вулф постучал себя по карману, – всего лишь расшифровав для вас это послание, все было бы слишком просто, но с вашим нынешним настроем вы наверняка ведь подумаете, что я мухлюю.

– А вы проверьте.

– Нет, сэр. – Вулф прикрыл глаза. – Выбирайте. Вы можете продолжать в том же духе и увидеть, к чему вас это приведет, отдавая при этом себе отчет, что мистер Гудвин и я будем категорически отрицать какую-либо осведомленность о деле и замешанных в нем, за исключением уже предоставленных вам сведений, а я буду следовать собственному курсу. Или же вы можете привезти сюда убийцу и дать мне с ним разобраться… в вашем присутствии.

– С удовольствием. Назовите его.

– Когда вычислю его. Чтобы узнать, на кого указывает послание Хеллера, мне нужны все шестеро. Поскольку я могу расшифровать его, а вы нет, вам я нужен больше, чем вы мне, но вы можете избавить меня от хлопот, расходов и траты времени.

В твердом взгляде Кремера не читалось даже намека на теплоту или хотя бы понимание.

– Если вы можете расшифровать это послание и отказываетесь предоставить результат, то утаиваете улику.

– Вздор! Гипотеза не может являться уликой. Несомненно, ваша гипотеза, что послание означает NW, не улика. Моя тоже не улика, но под моим руководством она к чему-то может привести. – Вулф нетерпеливо взмахнул рукой и заговорил громче: – Черт побери, я что, предлагаю повеселиться за свой счет?! Вы думаете, мне доставляет удовольствие вторжение в мой дом орды полицейских, гонящих перед собой стадо перепуганных подозреваемых граждан?

– Нет. Уж мне-то чертовски хорошо известно, что не доставляет! – Кремер вытащил изо рта сигару и уставился на нее так, словно не мог понять, что же это такое. Покончив с созерцанием, он бросил взгляд на Вулфа и затем на меня – и отнюдь не как на закадычного друга. – Позвоню с твоего телефона, – объявил он, поднялся и подошел к моему столу.

Глава 4

Относительно трех из шести перепуганных граждан Вулфу здорово повезло, поскольку не приходилось начинать на пустом месте. Они оказались более чем решительно настроены не сообщать причину своего визита к Лео Хеллеру, и, как мы поняли из копий протоколов допросов и подписанных ими показаний, копам пришлось изрядно попотеть, чтобы вытащить это из них.

Ко времени, когда первого доставили к нам в кабинет где-то в начале девятого вечера, Вулф уже несколько смирился с личными страданиями и храбро им противостоял. Ему не только пришлось проглотить обед за четверть обычного срока, но и нарушить одно из своих строжайших правил и ознакомиться с документами за едой. И все это в обществе инспектора Кремера, принявшего приглашение заморить червячка. Конечно же, Кремер вернулся с нами в кабинет и тут же вызвал из сборища в гостиной полицейского стенографиста, пристроившегося с краю моего стола. Сержант Пэрли Стеббинс, признавший некогда в приступе великодушия, что хулиганом назвать меня все-таки не может, ввел гражданина и усадил его перед Вулфом и Кремером, а сам расположился у стены.

Гражданином, чье имя, согласно документам, значилось Джон Р. Уинслоу, оказался тот самый крупный мужчина в темно-синем пальто и шляпе хомбург, который высовывался из лифта взглянуть на Арчи Гудвина. Теперь Уинслоу выглядел унылым и крайне подавленным, ведь он и был одним из тех троих, кто пытался отмолчаться насчет причины своего визита к Хеллеру. И я не мог винить его за это, когда узнал ее.

Он начал с причитаний:

– Я думаю… я думаю, это противоречит конституции. Полиция заставила меня рассказать о своих личных делах, и, пожалуй, избежать этого было нельзя, но Ниро Вулф… Он ведь частный детектив, и я вовсе не обязан отвечать на его вопросы.

– Я рядом, – отозвался Кремер, – и могу повторять вопросы Вулфа, если вы настаиваете, но тогда времени у нас уйдет значительно больше.

– Предлагаю, – подключился Вулф, – начать, а там видно будет. Я ознакомился с вашими показаниями, мистер Уинслоу, и я…

– Вы не имели права! Они не имели права давать их вам! Мне обещали, что это будет конфиденциально, если только мне не придется выступать свидетелем!

– Пожалуйста, мистер Уинслоу, не заводитесь так. Истеричная женщина – плохо само по себе, но истеричный мужчина и вовсе невыносим. Уверяю вас, я в состоянии держать язык за зубами, так же как и любой полицейский. Согласно вашим показаниям, сегодня вы приходили в офис мистера Хеллера в третий раз. Вы пытались предоставить ему достаточно информации, чтобы он вывел формулу для определения, сколько еще проживет ваша тетушка. Вы ожидаете унаследовать от нее значительное состояние и хотели бы составить планы, основываясь на здравых предположениях. Так вы утверждаете. Однако, согласно полученным сведениям, вы по уши в долгах и пребываете в весьма стесненных обстоятельствах. Вы отрицаете это?

– Нет. – Уинслоу задвигал челюстью. – Не отрицаю.

– Ваши долги или хотя бы часть из них связаны с каким-либо нарушением закона? Каким-либо преступлением?

– Нет!

– Допустим, мистер Хеллер смог бы произвести обоснованный расчет продолжительности жизни вашей тетушки. Каким бы образом это вам помогло?

Уинслоу посмотрел на Кремера, но тот лишь обдал его холодом, и он вновь обратился к Вулфу:

– Я договаривался взять в долг очень крупную сумму вопреки своим… предположениям. Пока я не верну ее, каждый месяц будет начисляться определенный процент, так что мне нужно было выяснить, каковы мои шансы. Это ведь вопрос вероятности, вот я и отправился к специалисту.

– И какие данные вы предоставили Хеллеру для его вычислений?

– Боже мой, нельзя ли мне… да всякие.

– Например? – настаивал Вулф.

Уинслоу взглянул на полицейского стенографиста и на меня, но мы ничем не могли ему помочь, и ему оставалось лишь ответить Вулфу:

– Сотни различных фактов. Возраст моей тети, ее привычки – еда, сон, все, что я мог рассказать, – состояние ее здоровья, насколько мне оно было известно, сколько прожили ее родители и дедушки с бабушками, ее вес, телосложение – я дал ему фотографию, – чем она занимается и интересуется, ее характер, отношение к врачам, политические взгляды…

– Политические взгляды?

– Да. Хеллер сказал, что ее реакция – радость или огорчение – в связи с победой на выборах Эйзенхауэра представляет собой фактор долголетия.

– Шарлатанская ахинея! – фыркнул Вулф. – Не рассматривал ли он в качестве фактора долголетия возможность вашего вмешательства, что вы отправите ее на тот свет?

Уинслоу вопрос показался смешным. Он не загоготал, но тоненько захихикал, что совершенно не вязалось с его конституцией.

– Так рассматривал? – упорствовал Вулф.

– Я вправду не знаю. Клянусь! – Уинслоу снова захихикал.

– От кого ваша тетя унаследовала состояние?

– От мужа. Моего дяди Нортона.

– Когда он умер?

– Шесть лет назад. В тысяча девятьсот сорок седьмом.

– Как? От чего?

– Его случайно застрелили на охоте. На оленя.

– Вы там были?

– Непосредственно на месте – нет. В тот момент я находился более чем в миле от него.

– Вы получили от него какое-нибудь наследство?

– Нет. – Некое чувство разгорячило кровь Уинслоу, и лицо у него порозовело. – Он насмеялся надо мной. Оставил по завещанию всего шесть центов. Он не любил меня.

Вулф обернулся к Кремеру, но инспектор его опередил:

– Я уже поставил на это двоих. Несчастный случай на охоте произошел в Мэне.

– Мне хотелось бы высказаться по поводу этого, – заявил Уинслоу. – Я имею в виду все те вопросы, которые задавали мне о смерти моего дяди. Для меня они сродни комплименту. Ибо они подразумевают, будто я был способен застрелить дядю, и это превосходный комплимент, и вы еще говорите, что этим занимаются двое, – значит, ведется следствие, и это тоже комплимент. Тетю позабавило бы предположение, что я убил дядю Нортона, равно как и предположение, что я могу убить ее. Я ничуть не возражаю, если она об этом узнает, но если она проведает, зачем я наведывался к Лео Хеллеру… Да поможет мне Бог! – Он сделал умоляющий жест. – Мне обещали, гарантировали!

– Мы раскрываем личные дела только в случае необходимости, – пророкотал Кремер.

Вулф принялся наливать себе пиво. Когда пена поднялась до краев, он поставил бутылку и снова заговорил:

– Лично я ничего не обещал, мистер Уинслоу, но на болтовню времени у меня нет. Вот мое предложение. Вы оказались в столь неприятной ситуации только из-за вашей связи с мистером Хеллером, и вопрос заключается в следующем: имелось ли в связи с этим что-либо способное оправдать подобное беспокойство? Предлагаю вам рассказать. Начните с самого начала, вспомните по возможности каждое слово между вами. Приступайте. Я буду прерывать вас как можно реже.

– Но вы же все прочитали, – возразил Кремер. – Протокол допроса, показания… Какого черта! Есть у вас версия или нет?

Вулф кивнул.

– У нас на это вся ночь, – констатировал он уныло. – Мистеру Уинслоу версия неизвестна, да и для вас она темный лес. – Затем он обратился к Уинслоу: – Начинайте, сэр. Все, что вы говорили мистеру Хеллеру, и все, что он говорил вам.

На это ушло более часа, со всеми задержками. Задержки исходили от различных полицейских, рассредоточившихся по всему дому – в гостиной, столовой и трех спальнях наверху, – с допросами перепуганных граждан, да еще от телефона. Два звонка поступили от детективов убойного отдела, пытавшихся определить местоположение одной перепуганной гражданки – Хенриетты Тиллотсон, миссис Альберт Тиллотсон, той самой отъевшейся матроны, которую я видел с остальными в приемной Хеллера. Еще звонили полицейский комиссар, из офиса окружного прокурора и прочие заинтересованные лица.

Когда же Пэрли Стеббинс поднялся, чтобы вывести Уинслоу из кабинета, версия Вулфа, очевидно, так и оставалась для Кремера темным лесом, как, впрочем, и для меня. Как только дверь за вышедшими закрылась, Кремер разразился тирадой:

– Пожалуй, все это смахивает на фарс. Думаю, послание заключалось в NW и подразумевало вас, а вы тут разводите спектакль, чтобы отвлечь внимание.

– А если и так? – пробрюзжал Вулф. – Что ж вы терпите-то? Ведь если послание действительно подразумевало меня, то я и есть самая суть дела, и в качестве другого варианта вам только и остается, что отвезти меня в управление полиции, где я просто наберу в рот воды, и вам это известно. – Он отпил пива и поставил бокал. – Впрочем, мы, пожалуй, без особого риска можем ускорить дело. Скажите своим людям, которые сейчас допрашивают подозреваемых, чтобы они обращали особое внимание на что-либо связанное с цифрой шесть. И они ни в коем случае не должны намекать на нее, даже упоминать, но, если вдруг цифра шесть всплывет в какой-либо части допроса, они должны сосредоточиться на ней, пока не выжмут всего. Полагаю, они знают о подозрении Хеллера, что один из его клиентов совершил тяжкое преступление?

– Они знают, что так говорит Гудвин. Что еще за цифра шесть?

– Придется довольствоваться этим, – покачал головой Вулф. – Даже это может оказаться рискованным, поскольку это ваши люди, а не мои.

– Дядя Уинслоу погиб шесть лет назад и оставил ему шесть центов.

– Я в курсе. Вы говорите, что над этим работают. Так, может, мистеру Гудвину передать указание о цифре шесть?

Кремер ответил, мол, нет, спасибо, он уж как-нибудь сам, и покинул комнату.

Ко времени его возвращения Стеббинс привел гражданина номер два, представил Вулфу и усадил на место, которое ранее занимал Уинслоу. Это оказалась Сьюзен Матуро. Она выглядела все такой же крайне обеспокоенной, как и утром, хотя я и не сказал бы, что намного. Теперь, естественно, возникал новый аспект: выглядела она обеспокоенной или же виноватой? Несомненно, девушка она была весьма привлекательная, но этим же отличалась и Мод Вейл, а сия особа отравила двоих мужей. Имелось обстоятельство, что, раз Хеллера убил клиент, которого он заподозрил в совершении преступления, он должен был встречаться с этим клиентом по меньшей мере раз – иначе откуда же у него появились подозрения, – в то время как, по словам Сьюзен Матуро, прежде она к Хеллеру никогда не заходила и никогда его не видела. В действительности же это не исключало ни ее, ни Агату Эбби, также утверждавшую, что в то утро она посетила Хеллера впервые. Насколько было известно, с перспективными клиентами Хеллер иногда договаривался по телефону о встрече где-то в другом месте, и мисс Матуро, и мисс Эбби вполне могли оказаться из их числа.

Принимаясь за нее, Вулф уже не был настроен столь воинственно, вероятно, потому, что она не отказалась от предложенного пива и, отпив чуть-чуть, облизала губы. Ему нравится, когда люди разделяют его удовольствия.

– Вам известно, мисс Матуро, – начал он, – что вы единственная в своем роде. Согласно свидетельствам, мистера Хеллера убил один из шестерых, кто этим утром заходил в его дом для встречи с ним, а вы единственная из этих шестерых, кто удалился еще до одиннадцати, приемного часа мистера Хеллера. Ваше объяснение ухода в ваших показаниях выглядит бессвязным. Можете сделать его более внятным?

Она взглянула на меня. Я не послал ей воздушного поцелуя, но смотрел вовсе не хмуро.

– Я передал ваш рассказ, – сказал я, – в точности вашими словами.

Она неуверенно кивнула мне и повернулась к Вулфу:

– Мне надо снова все повторить?

– Вероятно, вам придется снова все повторять еще раз десять, – известил ее Вулф. – Так почему вы ушли?

Она сглотнула, начала было говорить, но слова застряли у нее в горле, и ей пришлось начать по новой.

– Вы ведь слышали о взрыве и пожаре в Монтроузской больнице месяц назад?

– Конечно. Я читаю газеты.

– Тогда вы знаете, что в ту ночь там погибло триста два человека. Я там работала, в палате номер семь на шестом этаже. Кроме погибших, еще многие получили ранения, но я прошла через все это без единой царапины и ожога. Моя ближайшая подруга погибла – сгорела, пытаясь спасти пациентов, – а другая осталась на всю жизнь калекой, а молодой доктор, с которым я была помолвлена… он погиб при взрыве, и еще другие, с кем я была знакома. Не знаю, как мне удалось выбраться, совершенно не пострадав, ведь я уверена, что пыталась помогать. Я точно в этом уверена, но все равно ничуть не пострадала, и от этого мне только хуже, наверное, потому, что радоваться тому, что выжила, я не могу… Чему радоваться?

Она, казалось, ожидала ответа, и Вулф пробурчал:

– Нет. Не надо ждать.

– Я не из тех, – продолжила она, – кто ненавидит людей.

Она умолкла, и Вулф переспросил:

– Нет?

– Нет, я не такая. И никогда не была. Но я начала ненавидеть мужчину или женщину, если это была женщина, хотя для меня это не важно, который заложил бомбу и всех их убил. Не могу сказать, что я сошла с ума, потому что действительно так не думаю, просто так себя ощущаю. Через две недели я попробовала снова пойти работать в другую больницу, но не смогла. Я читала все сообщения в газетах в надежде, что его поймают, и ни о чем другом уже думать не могла, мне даже снилось это каждую ночь, и я ходила в полицию и предлагала свою помощь, но они уже допрашивали меня, и я рассказала им все, что знала. Дни шли, и все выглядело так, словно его никогда не поймают, а мне так хотелось сделать хоть что-нибудь, и я прочитала об этом Лео Хеллере и решила пойти к нему, чтобы он его нашел. – Вулф хмыкнул, и она вздернула голову. – Я сказала, что ненавижу его?

– Сказали, – кивнул Вулф. – Продолжайте.

– Ну, я и пошла, вот и все. У меня имелись кое-какие сбережения, и еще я могла взять в долг, чтобы заплатить ему. Но пока я сидела в приемной, с этими мужчиной и женщиной, мне вдруг пришло в голову, что я наверняка просто сошла с ума, наверняка так ожесточилась и так жажду мести, что не отдаю отчета в своих поступках, и решила подумать над этим как следует. Тогда я встала и вышла. Пока я спускалась в лифте, меня не оставляло ощущение, что кризис миновал – медсестры часто чувствуют такое о других людях, – а когда вышла из лифта, услышала имена Арчи Гудвина и Ниро Вулфа, и я подумала: а почему бы не нанять их, чтобы они его отыскали? И я заговорила с мистером Гудвином, и снова все вернулось. Я не могла заставить себя рассказывать об этом, а потому просто сказала, что хочу повидаться с Ниро Вулфом, чтобы спросить у него совета. Гудвин ответил, что попробует устроить встречу и что позвонит мне или я могу ему позвонить. – Она махнула рукой. – Вот так все и было.

Вулф разглядывал ее какое-то время.

– Что ж, не бессвязно, хотя и не слишком мудро. Вы считаете себя разумной женщиной?

– Что?.. Да. Достаточно, чтобы справляться с делами. Я хорошая медсестра, а хорошая медсестра просто обязана быть разумной.

– И все же полагали, будто этот шарлатан своими фокусами сможет разоблачить человека, заложившего бомбу в больнице?

– Я думала, он сделает это научно. И слышала, он очень известен, как и вы.

– Боже мой! – Вулф широко раскрыл глаза и уставился на нее. – И впрямь ворота, сказал баран. И о чем же вы собирались попросить моего совета?

– Считаете ли вы, что существует хотя бы какой-то шанс… Считаете ли вы, что полиция найдет его.

Глаза Вулфа приняли обычный вид, то есть приоткрытый.

– Мисс Матуро, вот эта моя деятельность – допросы людей, волею случая оказавшихся причастными к убийству, – сущий гомон в джунглях, по крайней мере на предварительном этапе. Будучи слепым, я продвигаюсь на ощупь. Вы говорите, будто никогда не встречались с Хеллером, но доказать этого не можете. И я волен предположить, что вы все-таки с ним встречались – не в его офисе – и беседовали. И что вы пришли к убеждению – не важно, каким образом, – будто это он заложил бомбу в больнице и устроил холокост, и что, движимая маниакальной злобой, вы пришли к нему и убили его. За это…

Она разинула рот:

– Почему же я решила, будто это он заложил бомбу?

– Понятия не имею. Как я сказал, я иду на ощупь. За подобное предположение говорит хотя бы то обстоятельство, что вы уже признались в ненависти столь всепоглощающей, что она, несомненно, могла бы толкнуть вас на убийство, если и когда вы установили бы ее объект. В сем предприятии не я, а мистер Кремер направляет воинство правосудия, но, без всяких сомнений, два-три человека в данный момент навещают ваших друзей и знакомых, чтобы выяснить, высказывали ли вы хотя бы раз подозрение о связи Лео Хеллера с трагедией в больнице. Также, вероятно, они выясняют, не затаили ли вы сами какого-то недовольства на больницу, которое могло бы подвигнуть вас на взрыв бомбы.

– Боже мой! – У нее задергалась мышца на шее. – Я? Вот, значит, как?

– Именно. Звучит не так уж нелепо. Ваша провозглашенная ненависть к преступнику могла бы оказаться просто воплем вашего раскаяния.

– Нет, это не раскаяние! – Внезапно она вскочила с кресла, в один прыжок оказалась подле стола Вулфа и, наклонившись к нему, застучала по столу, а потом закричала: – Не смейте говорить мне такое! Шесть человек, которых я любила больше всего на свете… они все погибли в ту ночь! Как бы вы себя чувствовали на моем месте? – Снова стук по столу. – Да кто угодно!

Я немедленно оказался рядом с ней, однако телесного наказания не потребовалось. Сьюзен Матуро выпрямилась и какое-то время стояла, сотрясаясь всем телом, но затем взяла себя в руки и вернулась на место.

– Прошу прощения, – еле слышно выдавила она.

– И правильно делаете, – мрачно изрек Вулф, так как женщина, давшая волю чувствам, для него невыносима. – Колотя по моему столу, вы ничего не добьетесь. Как звали тех шестерых, которых вы любили больше всего на свете и которые погибли?

Она назвала имена, и он захотел узнать подробности. Я начал подозревать, что на самом деле версий у Вулфа не больше, чем у меня самого, что он действительно попросту заговаривал Кремеру зубы, чтобы увести его подальше от NW, на которых тот заклинился, и что, забрав сгоряча пятьсот долларов, он решил провести ночь, допрашивая шестерых, чтобы хоть как-то отработать эти деньги. Линия, которой он теперь придерживался со Сьюзен Матуро, подтверждала мою догадку. То была всего лишь старая добрая игра с вытаскиванием из мешка призов наугад – заставлять ее говорить о чем угодно и о ком угодно в надежде, что она проболтается о чем-нибудь, хотя бы отдаленно напоминающем соломинку. И по опыту я знал, что при никудышной поживе Вулф мог играть в нее несколько часов подряд.

Он по-прежнему расспрашивал Сьюзен Матуро, когда явился какой-то тип с сообщением для Кремера и шепотом доложился ему. Кремер встал и направился к двери, но затем передумал.

– Вы могли бы тоже поучаствовать в этом, – сказал он Вулфу. – Нашли миссис Тиллотсон, она уже здесь.

Для Сьюзен Матуро настал перерыв, поскольку Вулф вполне мог допрашивать ее еще час-другой, хотя, полагаю, освобождение для нее свелось к препровождению к какому-нибудь лейтенанту или сержанту в другой комнате, который взялся за нее по новой. Поднявшись, она соблаговолила взглянуть на меня и как будто даже попыталась изобразить улыбку, мол, я не в обиде, но если так, это была самая жалкая подделка улыбки, которую я когда-либо видел. Я бы подошел к ней и похлопал по плечу, но это выглядело бы непрофессионально.

После ее ухода привели вовсе не миссис Тиллотсон, а полицейского в штатском. Он оказался одним из последних приобретений убойного отдела. Я не встречал этого копа раньше и поневоле залюбовался его мужественной поступью, пока он приближался, и щеголеватой стойкой, когда он остановился перед Кремером в ожидании распоряжений начальства.

– Кого там оставил? – спросил его Кремер.

– Мёрфи, сэр. Тимоти Мёрфи.

– Хорошо. Выкладывай. Хотя погоди. – Кремер повернулся к Вулфу. – Его зовут Рока. Он дежурил в офисе Хеллера. Это с ним вы разговаривали насчет карандашей и резинки. Продолжай, Рока.

– Слушаюсь, сэр. Позвонил швейцар и сказал, что в холле находится женщина и она хочет подняться, и я велел ему впустить ее. Я решил, что это отвечает моему заданию.

– Ты решил.

– Так точно, сэр.

– Тогда продолжай.

– Она поднялась на лифте. Свое имя не назвала. Все выспрашивала меня, сколько я пробуду там и ожидается ли еще кто-нибудь и так далее. Мы препирались какое-то время, я все пытался выяснить, кто она такая, а потом она пошла напролом. Достала из сумочки пачку банкнот и предложила мне сначала триста долларов, затем четыреста и наконец пятьсот, чтобы я открыл секции картотеки в кабинете Хеллера и оставил ее там одну на час. Это поставило меня в затруднительное положение.

– Вот как.

– Так точно, сэр.

– И как же ты вышел из него?

– Если бы у меня имелись ключи от секций, я принял бы ее предложение. Открыл бы их и оставил ее там. А когда она собралась бы уходить, арестовал бы ее и доставил бы для обыска, и мы узнали бы, что она взяла из картотеки. И дело разрешилось бы. Но у меня не было ключей.

– Ага. Если бы у тебя имелись ключи и ты бы открыл картотеку и оставил бы ее там, она взяла бы, что ей нужно, и сожгла бы это, а ты собрал бы пепел и отправил бы в лабораторию, чтобы его исследовали современными научными методами.

Рока сглотнул.

– Признаю, об этом я не подумал. Но если бы у меня имелись ключи, я бы подумал как следует.

– Готов поспорить, так оно и было бы. Взял ее деньги в качестве улики?

– Нет, сэр. Я подумал, что это может оказаться подстрекательством. Я взял ее под стражу. Потом позвонил. А когда прибыла подмога, привез ее сюда к вам. Я останусь для очной ставки с ней.

– На сегодня ты пообщался с ней достаточно. Тобой займемся позже. Иди и скажи Бургеру привести ее сюда.

Глава 5

Тем утром я пробыл в приемной Хеллера совсем недолго, но все-таки профессионально натренирован видеть то, на что смотрю, и запоминать то, что вижу, однако миссис Альберт Тиллотсон признал бы с трудом. Она похудела на пять фунтов, морщин у нее стало вдвое больше, а из-за резкого контраста между яркой помадой и высохшей кожей смахивала скорее на карикатуру женоненавистника, чем на отъевшуюся матрону.

– Я хочу поговорить с вами наедине, – сказала она инспектору Кремеру.

Она оказалась одной из этих. Ее муж занимал пост президента чего-то там, и, само собой разумеется, она заслуживала особого отношения. Кремеру потребовалось добрых пять минут, чтобы довести до ее сведения, что она ничем не отличается от прочих девочек, и это вызвало у нее такое потрясение, что ей пришлось взять перерыв и решить, как на это реагировать.

В итоге она решилась на бесстыдную ложь. Миссис Тиллотсон потребовала сообщить, числится ли доставивший ее сюда человек в личном составе полиции, и Кремер ответил, что числится.

– Что ж, его уволят, – заявила она. – Как вам, наверное, известно, сегодня днем ко мне заходил полицейский. Он сообщил, что Лео Хеллер погиб – что его убили, – и спрашивал, с какой целью этим утром я посещала его офис. Естественно, я не захотела иметь с подобной мерзостью ничего общего и потому ответила, что вовсе не посещала Лео Хеллера, но он убедил, что у меня ничего не выйдет, и тогда я призналась, что была там, но по весьма личному делу, о котором рассказать ему просто не могу… Этот человек записывает, что я говорю?

– Да. Это его работа.

– Мне бы этого не хотелось. И чтобы ваш записывал тоже. Так вот, полицейский настаивал, что я должна рассказать, зачем ходила к этому Хеллеру, но я отказывалась, он настаивал, я отказывалась. Тогда он заявил, что отвезет меня к окружному прокурору, если понадобится, даже под арестом, и я поняла, что он не шутит, и все ему рассказала. Я рассказала, что у нас с мужем возникли кое-какие трудности с нашим сыном, особенно с его учебой в школе, и я наведывалась к Хеллеру выяснить, какой колледж ему лучше всего подойдет. Я ответила на вопросы полицейского в пределах разумного, и он наконец-то оставил меня. Возможно, вам все это известно.

– Да, – кивнул Кремер.

– Ну а после ухода полицейского я забеспокоилась и поехала к подруге спросить ее совета. Неприятность заключалась в том, что я слишком много рассказала Хеллеру о сыне, в том числе и кое-какие личные и конфиденциальные подробности, а раз Хеллера убили, полиция наверняка возьмется просматривать все его бумаги, а эти подробности были очень личными. Мне хотелось, чтобы они такими и остались. Я знала, что Хеллер вел все свои записи собственным стенографическим способом, который никто, кроме него, прочесть не мог. По крайней мере, так он говорил, но я была не до конца уверена, а моя информация представляла собой крайнюю важность. Я очень долго обсуждала ситуацию с подругой, несколько часов, и в итоге решила поехать в офис Хеллера и попросить там главного, чтобы мне разрешили забрать записи о делах моей семьи, поскольку они не связаны с убийством.

– Я понимаю, – уверил ее Кремер.

– Так я и поступила. А полицейский там притворялся, будто слушает, притворялся, что соглашается со мной, а потом вдруг взял и арестовал меня за попытку подкупа полицейского. А когда я, разумеется, с негодованием отвергла его обвинения и хотела уйти, он силой удержал меня и даже собирался надеть наручники! Поэтому я поехала с ним. И вот я здесь. Надеюсь, вы понимаете, что я собираюсь подать жалобу, и я ее подаю!

Кремер сверлил ее взглядом:

– А вы пытались его подкупить?

– Конечно нет!

– И вы не предлагали ему деньги?

– Нет!

Пэрли Стеббинс издал низкий звук, нечто среднее между рычанием и фырканьем. Кремер проигнорировал подобную бестактность подчиненного, сделал глубокий вдох и выдохнул.

– Может, мне заняться? – поинтересовался Вулф.

– Нет, благодарю, – раздраженно отозвался Кремер, не сводя глаз с миссис Тиллотсон. – Мадам, вы совершаете ошибку, – отчеканил он ей. – Вся эта ложь не пойдет вам на пользу. Вы только сделаете себе хуже. Попробуйте для разнообразия говорить правду.

Миссис Тиллотсон выпрямилась, однако выразительным сие телодвижение у нее отнюдь не получилось, поскольку она изрядно вымоталась за оказавшийся столь трудным для нее день.

– Вы называете меня лгуньей, – бросила она обвинение Кремеру, – да еще в присутствии свидетелей. – Она указала пальцем на полицейского стенографиста. – Запишите все в точности, как он сказал!

– Запишет, – заверил ее Кремер. – Послушайте, миссис Тиллотсон, вы ведь признаёте, что лгали о своем визите к Хеллеру, пока не поняли, что у вас ничего не выйдет, когда осознали, что швейцар покажет под присягой, что вы появлялись там не только этим утром, но и раньше. Теперь о вашей попытке подкупить полицейского. Это уголовное преступление. Если мы предъявим вам обвинение в этом и вы пойдете под суд, я не берусь утверждать, кому поверят присяжные, вам или полицейскому, но вам понятно, кому верю я. Я верю ему, а вы лжете об этом.

– Приведите его сюда, – потребовала она. – Я хочу встретиться с ним.

– Он тоже жаждет очной ставки с вами, но делу это не поможет. Я убежден, что вы лжете, а также что вы лжете насчет того, что именно хотели забрать из архива Хеллера. Он вел записи личным кодом, на расшифровку которого потребуется целое отделение экспертов, и вам это было известно. Мне не особо верится, что вы рискнули поехать туда, пытались подкупить полицейского только для того, чтобы изъять записи о вас и вашей семье. Полагаю, в его картотеке содержится нечто, что без труда можно отнести к вам или к вашей семье, и за этим-то вы и охотились. Утром мы поставим людей на просмотр архива, каждой вещи из него, и если там имеется что-либо подобное, они это выявят. Тем временем я задерживаю вас для дальнейшего допроса касательно попытки подкупа полицейского. Если желаете позвонить адвокату, пожалуйста. Один телефонный звонок в присутствии полицейского. – Кремер повернул голову. – Стеббинс, отведи ее к лейтенанту Роуклиффу и введи его в курс дела.

Пэрли поднялся. Миссис Тиллотсон начала съеживаться прямо у нас на глазах, с каждой секундой все меньше напоминая толстуху.

– Подождите минуту, – выдавила она.

– Две минуты, мадам. И больше не пытайтесь состряпать очередную ложь. У вас это плохо получается.

– Этот человек неправильно меня понял. Я не пыталась подкупить его.

– Я сказал, вы можете позвонить адвокату…

– Мне не нужен адвокат. – В ее голосе не звучало и тени сомнения. – Раз архив Хеллера просмотрят, то наверняка найдут и то, что мне нужно, поэтому я вполне могу вам рассказать. Это письма в конвертах, адресованные мне. Они не подписаны, анонимные, и я хотела, чтобы Хеллер выяснил, кто их писал.

– Они о вашем сыне?

– Нет. Обо мне. В них мне угрожали, и я была уверена, что дело идет к шантажу.

– Сколько писем?

– Шесть.

– И чем же вам в них угрожали?

– Вообще-то, угроз как таковых в них не содержалось. Только цитаты. Одна – «Кому нечем платить, должен Бога молить». Другая – «Коли ты помрешь, с тебя ничего не взыщут…». А еще одна – «Так после пира выставляют счет»[5]. Остальные длиннее, но в таком же духе.

– С чего вы взяли, что дело идет к шантажу?

– Неужели не понятно? «Кому нечем платить, должен Бога молить».

– И вы хотели, чтобы Хеллер вычислил отправителя. Сколько раз вы виделись с ним?

– Два.

– Вы, конечно же, предоставили ему всю информацию, какую только могли. Утром мы найдем письма, но вы можете рассказать нам сейчас, что сообщили Хеллеру. Все, что говорили вы оба, как можно точнее.

Я позволил себе откровенно ухмыльнуться и взглянул на Вулфа, оценил ли он должным образом заимствование Кремером его подхода, но он лишь сидел, воплощая собой терпение.

Трудно было сказать – во всяком случае, мне, – сколько миссис Тиллотсон выкладывала, а сколько утаивала. Если в ее прошлом имелось нечто такое, за что, по чьему-то мнению, она должна была заплатить или же получить счет, то либо она и вправду не ведала, что же это такое, либо утаила это и от Хеллера, либо же сказала ему, но ни в коем случае не намеревалась просвещать нас. Допросу конца-краю было не видно. Она старательно вспоминала беседы с Хеллером и все сведения, которыми снабжала его для составления формул, а Кремер гонял ее туда-сюда, пока она так не запуталась в противоречиях, что потребовалась бы дюжина кудесников-математиков, чтобы во всем разобраться.

Наконец вмешался Вулф. Он бросил взгляд на настенные часы, поерзал в кресле, желая сменить точку опоры своей седьмой части тонны, и сказал:

– Уже за полночь. Слава богу, у вас есть целая армия, чтобы заняться сортировкой и проверкой, что она тут наговорила. Если ваш лейтенант Роуклифф все еще здесь, пускай займется ею, а сами давайте перекусим. Я проголодался.

Кремер не возражал, остальные тоже согласились на перерыв. Пэрли Стеббинс увел миссис Тиллотсон. Стенографист отправился по личному поручению. Я проследовал на кухню помочь Фрицу, зная, что он с ног сбивается, разнося подносы с сэндвичами ораве личного состава убойного отдела, рассеянной по всему дому. Когда я вернулся в кабинет с запасом провианта, Кремер изводил Вулфа, не жалея мрачных красок, в то время как тот сидел в кресле, откинувшись назад и закрыв глаза. Я обошел всех с тарелками приготовленного Фрицем песто и крекеров, пивом для Вулфа и стенографиста, кофе для Кремера и Стеббинса и молоком для себя.

Через четыре минуты Кремер поинтересовался:

– А что это такое?

– Песто, – ответил Вулф.

– И из чего же оно?

– Сыр канестрато, анчоусы, свиная печенка, черные грецкие орехи, шнитт-лук, базилик, чеснок и оливковое масло.

– Бог ты мой!

Еще через четыре минуты Кремер обратился ко мне тоном, будто делал великое одолжение:

– Гудвин, дай-ка мне еще этого.

Однако, пока я собирал пустые тарелки, он вновь принялся за Вулфа. Тот даже не удосуживался возражать. Он выждал, когда Кремер остановится набрать воздуха, и пророкотал:

– Уже почти час ночи, а у нас еще трое.

Кремер отправил Пэрли за следующим перепуганным гражданином. На этот раз им оказался тот высокий костлявый субъект, который утром стоял в холле дома на Тридцать седьмой улице и откровенно пялился на нас со Сьюзен Матуро, сидящих на скамейке у камина. Ознакомившись с его показаниями, теперь я знал, что его зовут Джек Эннис, он был специалистом-лекальщиком, в настоящее время безработным, холост, проживал в Квинсе и являл собой прирожденного изобретателя, пока еще, впрочем, ничего на этом не заработавшего. Коричневый костюм его так и не познал утюга.

Когда Кремер заявил ему, что вопросы Вулфа должны восприниматься как часть официального расследования смерти Лео Хеллера, Эннис задрал голову и оценивающе уставился на Вулфа, словно бы решая, заслуживает или нет сия процедура его одобрения.

– Вы добились успеха собственными силами, – сказал он Вулфу. – Я читал о вас. Сколько вам лет?

Вулф ответил на его взгляд.

– Как-нибудь в другой раз, мистер Эннис. Этой ночью мишень – вы, а не я. Вам тридцать восемь, так?

Эннис улыбнулся. У него был широкий рот с тонкими бесцветными губами, и его улыбка приятного зрелища собой не представляла.

– Прошу прощения, если мой вопрос о вашем возрасте вы сочли за дерзость, хотя в действительности мне плевать. Насколько я знаю, вы как раз на вершине своего бизнеса, и мне было интересно, сколько вам потребовалось времени, чтобы раскрутиться. Я тоже замахиваюсь на успех, прежде чем уйду на покой, но на раскрутку у меня уходит чертова уйма времени! Вот я и задумался о вас. Сколько вам было лет, когда ваше имя впервые упомянули в газетах?

– Два дня. В извещении о моем рождении. Как я понимаю, ваш визит к Лео Хеллеру касался вашего стремления начать карьеру в качестве изобретателя?

– Именно. – Эннис снова улыбнулся. – Послушайте, все это полнейшая чушь! Копы изводили меня семь часов, и чего они добились? Какой смысл продолжать все это? Зачем же, во имя всего святого, мне было убивать этого парня?!

– Это-то я и хотел бы выяснить.

– Ладно, давайте посмотрим. Я получил патенты на шесть изобретений, и все они не нашли спроса. Одно из них не доведено до совершенства – мне это чертовски хорошо известно! – но в нем требуется разрешить лишь одну каверзу, чтобы сделать из него полный шик. И я не могу додуматься как. Я прочел об этом Хеллере и подумал, если я предоставлю ему всю информацию и прочее, что ему там требуется для его формул, то, весьма вероятно, он сможет дать мне ответ. Вот я и пошел к нему. Провел с ним три долгие встречи. Наконец он пришел к выводу, что собрал достаточно сведений и теперь может попытаться составить формулу. Этим утром я как раз должен был узнать, как у него продвигается дело. – Для пущего эффекта Эннис сделал паузу. – Итак, я очень надеюсь на результат. После всех затраченных усилий и средств я, возможно, наконец-то получу необходимое. И вот я отправляюсь к нему. Поднимаюсь в кабинет Хеллера и убиваю его, а потом прохожу в приемную, сажусь и жду своей очереди. – Он улыбнулся. – Послушайте, если вы хотите сказать, что есть умники и побольше меня, я не стану спорить. Может, вы сами умнее меня. Но я ведь не сумасшедший, а?

Вулф поджал губы:

– Не берусь утверждать это, мистер Эннис. Но вы никаким образом не продемонстрировали несостоятельность предположения, что вы могли убить Хеллера. А что, если он вывел из предоставленных вами сведений формулу, обнаружил способ разрешения той каверзы, который превратит ваше несовершенное изобретение в полный шик, как вы выразились, и отказался раскрыть его на приемлемых условиях? Это могло бы послужить прекрасным мотивом для убийства.

– Конечно могло бы, – безоговорочно согласился Эннис. – С удовольствием бы его прикончил. – Он подался вперед и неожиданно стал сама серьезность. – Послушайте, я нацелен на успех. Все, что мне нужно, у меня здесь, – он постучал себя по лбу, – и никто и ничто меня не остановит. Если бы Хеллер поступил, как вы описали, пожалуй, я и убил бы его, не отрицаю, вот только он так не поступил. – Он дернулся к Кремеру. – И я не могу не воспользоваться возможностью и сообщить вам, что сказал тем типам, которые изводили меня на допросах. Я хочу просмотреть бумаги Хеллера. Вдруг мне удастся обнаружить выведенную им формулу. Возможно, у меня не получится ее узнать, а если и получится, то сомневаюсь, что смогу рассчитать по ней, но я все равно хочу поискать ее, и как можно скорее.

– Мы изучаем его архив, – сухо ответил Кремер. – Если обнаружим что-либо имеющее отношение к вам, вы это увидите, а со временем сможете и забрать.

– Мне надо это не со временем, а прямо сейчас. Знаете, сколько я корпел над этой штукой? Четыре года! Это мое, понимаете, мое! – убивался он.

– Успокойтесь, дружище, – посоветовал ему Кремер. – Мы, как и вы, заинтересованы, чтобы вы получили свое.

– Однако, – начал Вулф, – есть еще одна-две детали. Когда этим утром вы зашли в дом Хеллера, почему вы остановились и стали глазеть на мистера Гудвина и мисс Матуро?

Эннис выпятил подбородок:

– И кто это говорит?

– Я, основываясь на информации. Арчи, он глазел?

– Да, – подтвердил я. – Причем нагло.

– Что ж, – ответил Эннис Вулфу, – он здоровее меня. Может, и глазел, коли так.

– Почему же? По какой-то особой причине?

– Смотря что вы называете особой. Мне показалось, что я узнал девушку, с которой когда-то общался, но потом понял, что ошибся. Эта была гораздо моложе.

– Очень хорошо. Я хотел бы подробнее рассмотреть версию, которую вы отрицаете, что Хеллер пытался завладеть вашим изобретением, усовершенствовав его собственными вычислениями. Опишите свое изобретение, как описывали ему, и в особенности тот изъян, который вы столь настойчиво пытались исправить.

Я даже пытаться не буду передать последовавшие объяснения, да и все равно не смог бы, потому что понял из них меньше десятой части. Хотя я пришел к выводу, что изобретение являлось приспособлением, которое вытеснило бы все существующие рентгеновские аппараты, но касательно всего остального совершенно затерялся в дебрях катодов, валентности и кулонов. И если хотите знать мое мнение, Вулф и Кремер преуспели в осмыслении ничуть не больше меня. Если речь в духе персонажа научно-фантастического романа служит доказательством принадлежности к клану изобретателей, то этот тип, несомненно, таковым и являлся. Он вскакивал и подкреплял объяснения жестами, хватал со стола Вулфа карандаш и бумагу и вычерчивал схемы; через какое-то время уже начало казаться, что остановить его будет невозможно. В конце концов им это удалось – пришел на выручку сержант Стеббинс, который просто подошел и взял его за локоть. По пути к двери он обернулся и крикнул:

– Только не забудьте: мне нужна эта формула!

Глава 6

Любительница покомандовать все так же была в норке, точнее, таковая при ней имелась, но вот столь бодрой уже не казалась. Как я уже говорил, тем утром я определил бы ее возраст между двадцатью и шестьюдесятью годами, но события дня изнурили ее до состояния, более приближенного к реальности, и теперь моя оценка составляла сорок семь. И все же держалась она неплохо. Несмотря на все то, через что ей пришлось пройти, да в столь поздний час, она, бросив норку на одно кресло, разместилась в другом, положила ногу на ногу, достала сигарету, прикурила и поблагодарила меня за пепельницу, а потом дала нам всем понять, что она хладнокровна, невозмутима и настроена распоряжаться.

Справедливость моей оценки ее как любительницы покомандовать отчасти подкрепилась протоколами. Ее действительно звали Агата Эбби, и она занимала должность ответственного редактора журнала «Мода», который отнюдь не являлся моим излюбленным чтивом. Когда Кремер объяснил ей характер собрания, в том числе и статус Вулфа, тот прицелился и обрушился прямиком в самый центр мишени:

– Мисс Эбби, полагаю, вы охотнее отправились бы в постель – я и сам бы предпочел лечь спать, – поэтому не будем тратить время на хождение вокруг да около. Три обстоятельства касательно вас. – Он поднял палец. – Первое. Вы утверждаете, будто никогда не встречались с Лео Хеллером. Свидетельства подтверждают, что до сегодняшнего дня вы действительно не появлялись у него в офисе, однако возможность ваших встреч где-то в другом месте будет тщательно исследована сотрудниками полиции, снабженными его фотографиями. Они опросят людей на вашей работе, у вас дома и в прочих заслуживающих внимания местах. И если в итоге выяснится, что вы с ним встречались и общались, вам это весьма не понравится.

Вулф поднял два пальца:

– Второе. Вы отказывались объяснить, зачем являлись к Хеллеру. Это отнюдь не возводит вас в ранг злодеев, поскольку у большинства людей имеются личные дела, которые они ревностно оберегают, но вы неблагоразумно упорствовали в своем отказе даже после того, как вам объяснили, что все шестеро, наносившие этим утром визит Хеллеру, обязаны предоставить данную информацию, и вам гарантировали, что она ни в коем случае не будет предана огласке, если только не послужит доказательством в деле об убийстве. В конце концов вы поделились этой информацией, но только после того, как поняли, что в противном случае касательно ваших занятий и перемещений будет проведено скрупулезное расследование.

Он поднял три пальца:

– Третье. Когда от вас все-таки получили информацию, она почти наверняка оказалась чепухой. Вы сказали, что хотели нанять Хеллера для выяснения, кто три месяца назад украл кольцо из ящика в вашем столе. Сущий детский лепет. Я еще могу допустить, что вы вполне могли жаждать разоблачения вора, даже если кольцо и было застраховано, в то время как полиция ваших надежд не оправдала. Но если уж вам достает ума получить и удерживать высокооплачиваемую работу в столь конкурентной сфере, вы, несомненно, должны были осознавать, что ожидать помощи от Хеллера глупо. Даже если он и не был мошенником, а с некоторым успехом честно прилагал законы теории вероятности к сложным проблемам, выявление воришки из сотни кандидатур явственно представляло собой операцию, совершенно не соответствующую не только методике, но и его притязаниям. – Вулф на дюйм двинул головой влево. – Нет, мисс Эбби, так не пойдет. Я желаю знать, встречались ли вы с Лео Хеллером до сегодняшнего дня и чего от него хотели на самом деле.

Кончик ее языка четырежды пробежал по губам. Она заговорила поставленным высоким и твердым голосом:

– Звучит так, что перечить вам бессмысленно, мистер Вулф.

– Не звучит. Так и есть.

Ее проницательные темные глаза метнулись к Кремеру.

– Вы – инспектор и всем здесь заведуете?

– Именно так.

– Полиция разделяет… скептицизм мистера Вулфа?

– Можете воспринимать его слова как исходящие от меня.

– Значит, что бы я ни сказала вам о цели своего визита к Хеллеру, вы все равно будете это расследовать? Проверите?

– Не обязательно. Если не обнаружится нестыковок и мы не сможем связать это с убийством и если это является личным конфиденциальным делом, то на этом мы и остановимся. А если все-таки и будем что-то проверять, то со всей осторожностью. На нас и без того озлоблено достаточно невинных граждан.

Ее взгляд вновь устремился к Вулфу.

– А как насчет вас, мистер Вулф? Вам придется проверять?

– Искренне надеюсь, что нет. Присоединяюсь к заверениям мистера Кремера.

Она осмотрелась:

– А эти люди?

– Это обученные личные помощники. Они держат язык за зубами, иначе потеряют работу.

Кончик ее языка снова показался и исчез.

– Не скажу, что вы меня убедили, но что мне еще остается? Если мой выбор ограничен лишь признанием или брошенными на меня всеми нью-йоркскими детективами, само собой, я выбираю признание. Я позвонила Лео Хеллеру десять дней назад. Он приехал ко мне в редакцию и провел там два часа. Дело было коммерческим, не личным. Я скажу вам, в чем именно оно заключалось, потому как врать экспромтом у меня получается плохо. Я, конечно же, сглупила, что наплела о краже кольца. – Удовольствия она явно не испытывала, но все равно продолжила: – Вы сказали, что мне достает ума получить и удерживать высокооплачиваемую работу в конкурентной сфере, но если бы вы только знали! Это не сфера, а сущий зверинец. Прямо сейчас шесть тигриц пытаются прибрать к когтям мою работу, а если вдруг сегодня ночью они все умрут, то завтра появятся шесть других. И если вдруг всплывет, для чего я нанимала Лео Хеллера, мне настанет конец.

Снова мелькнул кончик ее языка.

– Вот какое значение это имеет для меня. У журнала вроде «Моды» две основные задачи: описывать и предсказывать. Американские женщины хотят знать, что шьют и носят в Париже и Нью-Йорке, но еще больше они хотят знать, что будут шить и носить в следующем сезоне. Описания «Моды» вполне хороши, за них я не тревожусь, но вот предсказания за прошлый год оказались совершенно никчемными. Мы наладили определенные связи, но что-то пошло не так, и наш самый крупный конкурент выставил нас на посмешище. Еще один такой год, даже сезон, – и все, до свидания.

– Журналу? – хмыкнул Вулф.

– Да нет же, мне. Поэтому я и решила обратиться к Лео Хеллеру. Мы публиковали статью о нем, так что я с ним уже встречалась. Идея заключалась в том, чтобы снабдить его всем у нас имеющимся – а у нас много чего есть – о фасонах, цветах и направлениях за последние десять лет, на основании чего он рассчитал бы вероятные изменения на шесть месяцев вперед. Он полагал, что подобное вполне осуществимо, и лично я не думаю, что он был мошенником. При появлении в редакции ему надо было познакомиться с сотрудниками, и, конечно же, мне приходилось скрывать подлинную цель его визита, но это оказалось не так уж и трудно. Хотите знать, что я для них сочинила?

– Пожалуй, нет, – пробурчал Вулф.

– В общем, он пришел. На следующий день я позвонила ему, и он сказал, что для определения, достаточно ли у него информации для выведения формулы вероятности, ему потребуется по меньшей мере неделя. Вчера я позвонила ему снова, и на этот раз он сказал, что ему надо кое-что со мной обсудить, и попросил зайти этим утром в его контору. Вот я и отправилась к нему. Остальное вам известно.

Она замолчала. Вулф и Кремер обменялись взглядами.

– Я хотел бы, – начал Вулф, – узнать имена тех шести тигриц, которые претендуют на ваше место.

Она побледнела. Я никогда еще не видел, чтобы краска оставляла лицо быстрее или же столь основательно.

– Будьте вы прокляты! – бросила она в бешенстве. – Вы такой же стукач, как и все остальные!

Вулф поднял руку ладонью вперед:

– Мадам, пожалуйста. Мистер Кремер скажет за себя сам, но лично я вовсе не намерен выдавать вас вашим врагам. Я всего лишь хочу… – Он осекся, поскольку дама встала, схватила норку с кресла, набросила ее на руку, развернулась и направилась к двери.

Стеббинс бросил взгляд на Вулфа, но тот лишь покачал головой, и сержант двинулся за ней.

Когда он вслед за ней покидал кабинет, Кремер крикнул ему:

– Веди Буша! – И затем, возмущенный, повернулся к Вулфу. – Какого черта, вы же ее раскололи! Зачем давать ей отдышаться?

– Стерва! – Вулф скорчил гримасу. – Жалкая стерва! Она и без того была пропитана женоненавистничеством, а теперь к нему добавилось и мужененавистничество. Она все равно отупела от ярости, тратить на нее время было бы бессмысленно. Но вы ведь ее не отпускаете?

– Правильно, не отпускаем. Для чего? – Он вскочил с кресла и свирепо уставился сверху вниз на Вулфа. – Скажите же мне – для чего? За исключением того, чтобы вытягивать правду из этой женщины, нет ни единой…

Его снова понесло. Я стараюсь не пропускать негодующих излияний инспектора Кремера – они доставляют мне удовольствие и благотворно сказываются на аппетите, – но, должен признать, в данном случае кое в чем он казался правым. Я по-прежнему не видел и не слышал каких-либо признаков, что заявление Вулфа, будто у него имеется версия, является чем-то иным, нежели просто уверткой, а уже настала половина третьего ночи, и мы обработали пятерых из них, оставался лишь один. Поэтому, пока Кремер орал на моего работодателя, я, конечно же, не награждал его аплодисментами и не преподнес ему орхидею, но в глубине души ощущал, что кое-какие из выражаемых им чувств вполне обоснованны. Он все еще заходился, когда дверь отворилась и вошел Стеббинс с шестым клиентом.

Сержант, сопроводив своего подопечного к месту перед Вулфом и Кремером, где перед этим сидели и все остальные, на этот раз не отправился к креслу у стены, которому благоволил на протяжении всего вечера. Вместо этого он опустил свою немалую массу в кресло слева от Кремера, практически в пределах досягаемости подозреваемого. Это меня заинтересовало, поскольку подразумевало, что из всей партии предпочтение он отдает Карлу Бушу, и хотя Стеббинс частенько ошибался, были мне известны и случаи, когда он оказывался прав.

Карл Буш был тем самым смуглым невысоким типом, пронырливым и ушлым, с зализанными назад волосами. В спецификации к его показаниям я заметил аббревиатуру БЯСС, означающую «без явных средств к существованию», но то был лишь реверанс общепринятой практике. Подробности доклада по нему, в сущности, не оставляли сомнений относительно практикуемых им источников дохода. Буш был бродвейским ловкачом третьего разряда. Он не имел непосредственного отношения ни к театру, ни к спорту, ни к кино, ни к какому-либо преступному бизнесу, но знал каждого, кто имел. Коль скоро деньги текли по уголкам Мидтауна и попадали в сети сборщиков, легальных или же нет, у Буша имелась сотня приемчиков, как ухватить кое-что и для себя.

Для него у Кремера был припасен тон, заметно отличавшийся от предыдущих.

– Это Ниро Вулф, – проскрежетал он. – Отвечай на его вопросы. Понятно, Буш?

Буш ответил, что понятно. Вулф, хмуро рассматривавший его, сказал:

– Вряд ли я чего добьюсь, мистер Буш, если примусь с вами за свою обычную болтовню. Я прочел ваши показания и сомневаюсь, что стоит тратить время и усилия, пытаясь поймать вас на противоречиях. Но вы трижды беседовали с Лео Хеллером, и в ваших показаниях какие-либо подробности этих разговоров отсутствуют, приводится лишь краткое изложение. Я хочу знать эти подробности, насколько только может позволить ваша память. Начинайте с первого, двухмесячной давности. Что именно он говорил?

Буш медленно покачал головой:

– Это невозможно, мистер.

– Не обязательно слово в слово. Но постарайтесь.

– Ага, конечно.

– Даже не попробуете?

– Ну это вроде того, как если я притащу вас на пристань и попрошу допрыгнуть до Бруклина. Что вы сделаете? Да скажете, что это невозможно, мол, вы только промочите ноги. Вот так же и я.

– Я велел тебе отвечать на его вопросы! – рявкнул Кремер.

Буш простер руку в драматическом жесте:

– Вы хотите, чтобы я сочинял?

– Я хочу, чтобы ты делал, что тебе сказано, в пределах своих возможностей.

– Ладно. Это другое дело. Я сказал ему: «Мистер Хеллер, моя фамилия Буш, я представитель…» Он спросил, представитель чего, и я ответил: да всего, от чего требуется представиться, просто в шутку, но у него было туго с чувством юмора, и он не врубился, так что я оставил это и объяснил, зачем пришел. Я сказал ему, что среди народа существует повышенный спрос на то, чтобы разжиться сведениями за день до скачек, да хотя бы и за час, какая лошадь на них победит, а я читал, чем он занимается, и подумал, что он вполне может удовлетворить этот спрос. Он ответил, что несколько раз задумывался о применении своего метода к скачкам, но никогда не пользовался им, чтобы самому делать ставки, потому что по характеру он не игрок, к тому же для составления формулы для всего лишь одного заезда потребуется проводить кучу исследований и в итоге обойдется так дорого, что в этом практически не будет смысла, если только кто-нибудь не рискнет кругленькой суммой.

– Вы передаете своими словами, – запротестовал Вулф. – Я предпочел бы именно те, которые произнес Хеллер.

– Это в пределах моих возможностей, мистер.

– Ладно. Продолжайте.

– Я сказал, что у меня самого кругленькой суммы нет, но речь вовсе не об этом, потому что я задумал оптовую схему. У меня даже были кое-какие наброски, чтобы показать ему. Скажем, он вычисляет десять скачек в неделю. Я могу, не отходя от кассы, собрать по меньшей мере двадцать клиентов. Ему вовсе не нужно проявлять божественную непогрешимость и постоянно угадывать. Достаточно процентов сорок или выше, и такой пожар займется – рекой не потушишь. При желании мы сможем собрать хоть миллион клиентов, но нам столько не понадобится. Отберем сотню, не больше, и каждый будет делать взнос по сотне баксов в неделю, что, насколько я силен в арифметике, будет составлять десять штук каждую седмицу. Это составит…

– Что? – взорвался Вулф. – Десять штук каждую – что?

– Седмицу.

– В смысле, неделю?

– Конечно.

– Где, черт побери, вы подхватили это утонченное старинное слово?!

– Оно вовсе не старинное. Один остряк запустил его где-то прошлым летом.

– Невероятно! Продолжайте.

– А на чем… Ах да. Это составит полмиллиона зеленых в год, и мы с Хеллером будем делиться. Я со своей половины буду оплачивать операции, а он со своей – расчеты. Ему придется довольствоваться где-то сотней штук на руки, да и у меня будет оставаться достаточно. Никаких бумаг мы не подписывали, но он понял, куда ветер дует, и после еще двух разговоров согласился для пробы посчитать три забега. Над первым он потрудился, и его ответом был фаворит, лошадка по кличке Белая Вода, и она выиграла. Но черт побери, для нее это было вроде разминки! В следующем забеге из девяти было две любимицы – орел или решка. В общем, Хеллер угадал победителя – Спешную, но при выборе пятьдесят на пятьдесят это еще не повод впадать в панику. А вот что касается следующего… – Буш для выразительности сделал драматический жест. – Итак, следующий заезд. Эта зверюга была полный провал – считай, гарантированный. Накачанная негнущаяся гиена по кличке Зеро. Одного лишь этого – клички Зеро – было достаточно, чтобы шестеро святых наложили на нее проклятие, но, кроме того, она еще и выглядела так, что хочешь не хочешь, но подумаешь: она ж на собачьи консервы только и годится. Когда Хеллер заявил о ней, я сразу решил: ой-ой, какой же он все-таки идиот, ну только он меня и видел! Э-э-э… вы тут просили меня передавать те самые слова, которые мы использовали, я и Хеллер. Если я упомяну хотя бы несколько вырвавшихся у меня, когда Зеро выиграла этот забег, вы меня в кутузку упечете. Хеллер не только проделал невозможное, но и добился самого… Эй, вы там что, спите?

Мы все посмотрели на Вулфа. Откинувшись назад и крепко зажмурившись, он сидел в кресле совершенно неподвижно, за исключением губ, которые выпячивались и втягивались, выпячивались и втягивались, снова выпячивались и втягивались. Кремеру, Стеббинсу и мне было прекрасно известно, что это означает: что-то дернуло за его крючок и он потянул и вытащил рыбку. У меня по позвоночнику пробежала дрожь. Стеббинс поднялся и встал подле Буша. Кремер пытался придать себе циничный вид, однако у него не получалось. Он, как и я, был взбудоражен. Подтверждением чему служило его непривычное молчание, он лишь сидел, не сводя глаз с Вулфа, как и все мы, уставившись на движения его губ, словно в них было что-то действительно особенное.

– Какого черта! – заходился Буш. – У него припадок, что ли?

Вулф открыл глаза и выпрямился.

– Нет, не припадок! – огрызнулся он. – Но он продолжался у меня весь вечер. Мистер Кремер, будьте так добры, выведите мистера Буша. Временно.

Кремер не задумываясь кивнул Пэрли, тот тронул Буша за плечо, и оба они вышли. Дверь за ними закрылась, но буквально через пять секунд снова отворилась. Вернулся Стеббинс. Ему, как и его шефу и мне, не терпелось взглянуть на рыбку.

– Называли ли вы когда-нибудь меня в сердцах болваном и маразматиком? – поинтересовался Вулф у Кремера.

– Ну, не так именно, но, конечно же, я обзывал вас.

– Теперь можете называть. Ваша самая низкая оценка моих способностей значительно превосходила мою собственную нынешнюю. – Он взглянул на часы, которые показывали пять минут четвертого. – Теперь нам нужны надлежащие декорации. Сколько ваших людей в моем доме?

– Четырнадцать или пятнадцать.

– Они все понадобятся здесь, ради эффекта присутствия. Половине придется захватить стулья с собой. Так же, естественно, те шестеро, которых мы допрашивали. Много времени занять это не должно… Возможно, час, хотя я сомневаюсь. Безусловно, я не собираюсь затягивать.

У Кремера мнение было противоположным.

– Вы и так уже слишком затянули. Вы хотите сказать, что готовы назвать его?

– Не готов. Не имею ни малейшего понятия, кто это. Но я готов предпринять атаку, которая изобличит его – или ее, – а если нет, моя оценка собственных способностей просто перестанет существовать. – Вулф положил ладони на стол, что для него было аналогом бурной жестикуляции. – Черт побери, неужели вы не знаете меня настолько, чтобы не понимать, когда я готов подсечь?!

– Я знаю вас слишком хорошо, черт побери! – Кремер бросил взгляд на сержанта, сделал глубокий вдох и выдохнул. – Ох, черт! Ладно, Пэрли, собирай публику.

Глава 7

Кабинет у нас довольно большой, однако, когда все собрались, свободного места в нем осталось немного. В общей сложности присутствовало двадцать семь человек. От одной стены до другой растянулось самое крупное сборище сотрудников убойного отдела, которое мне когда-либо доводилось видеть. Шестеро устроились на стульях, а четверо расположились на диване. Кремер уселся в красное кожаное кресло, Стеббинс разместился слева от него, а стенографист пристроился с краю моего стола.

Шестеро граждан занимали первый ряд, и никто из них не светился от счастья. Из присутствующих одна лишь Агата Эбби удостоилась двух кресел – одного для себя и второго для норки, – однако, несмотря на тесноту, подобная расточительность никого не взволновала. Всех занимало другое.

Вулф провел взглядом справа налево и обратно, осматривая подозреваемых.

– Мне придется кое-где чересчур углубиться в детали, – начал он, – чтобы вы все ясно поняли ситуацию. На данный момент я не решился бы даже предположить, кто из вас убил Лео Хеллера, однако теперь знаю, как это выяснить, и собираюсь это сделать.

Единственная видимая и слышимая реакция на его слова последовала в кашле Джона Р. Уинслоу.

Вулф сплел пальцы на своем объемистом животе:

– С самого начала у нас имелась некая подсказка, о которой вам не сообщалось. Вчера, то есть во вторник, Хеллер позвонил сюда и сообщил, что подозревает одного из своих клиентов в совершении тяжкого преступления, и изъявил желание нанять меня для расследования. По причинам, вдаваться в которые нет необходимости, я отказался, однако мистер Гудвин, подчиняющийся мне только тогда, когда это отвечает его настроению и интересам, взял на себя смелость нанести этим утром визит Хеллеру, чтобы обсудить с ним данное дело.

Вулф одарил меня взглядом, и я в ответ глаз не потупил. Какая наглость! Он вновь обратился к гражданам:

– Мистер Гудвин вошел в кабинет Хеллера, но обнаружил, что там никого нет. Он подождал какое-то время, заодно поупражнявшись в собственной весьма натренированной наблюдательности, и среди прочего заметил, что несколько карандашей и резинка из опрокинутого стакана образуют на столе нечто вроде узора. Позже данная деталь, конечно же, привлекла внимание и полиции – после обнаружения тела Хеллера и ее вызова. Этот узор и привел мистера Кремера ко мне. Он полагал, что Хеллер, сидевший за столом под угрозой револьвера и знавший или догадывавшийся о своей скорой смерти, разложил карандаши, чтобы оставить некоторое сообщение, а именно указать на личность убийцы. Здесь я согласился с мистером Кремером. Подойдите, пожалуйста, и взгляните на этот рисунок у меня на столе. Карандаши и резинка разложены примерно так же, как и на столе Хеллера, и рисунок обращен к вам, а не ко мне, то есть вы видите его так, как и планировал Хеллер.

Шестеро откликнулись на просьбу, к ним присоединились и другие. Со своих мест повставали и подошли поближе не только большинство младших сотрудников убойного отдела, но поднялся и бросил взгляд и сам Кремер. Возможно, лишь из любопытства, но от него сталось бы заподозрить Вулфа в какой-нибудь махинации. Впрочем, карандаши и резинка были разложены надлежащим образом, в чем убедился и я, встав и вытянувшись, чтобы взглянуть через головы подошедших.

Когда все вновь расселись по местам, Вулф продолжил:

– У мистера Кремера имелась собственная версия насчет послания, с которой я не согласился и которую излагать сейчас не собираюсь. Мое же собственное мнение о данном сообщении пришло мне в голову практически мгновенно и оказалось вовсе не coup d’éclat[6], а просто всплеском воспоминаний. Узор смутно напомнил мне нечто виденное ранее, и неопределенность разом развеялась, стоило мне лишь вспомнить, что Хеллер был математиком, с высшим и специальным образованием. Воспоминание было давнишним, и я проверил его, подойдя к шкафу за книгой, которую читал лет десять назад. Она называется «Математика для миллионов» Хогбена[7]. Удостоверившись, что память мне не изменила, я запер книгу в ящик, поскольку решил, что мистеру Кремеру незачем тратить время на ее изучение.

– Давайте продолжим! – рявкнул Кремер.

Вулф так и поступил.

– Как сказано в книге мистера Хогбена, две тысячи лет назад в Индии использовалось, как он это называет, «спичечное цифровое письмо». Три горизонтальные линии означали тройку, две горизонтальные линии – двойку и так далее. Письмо и вправду было примитивным, но обладало значительно бо́льшими возможностями, нежели громоздкие системы евреев, греков и римлян. Где-то во времена рождения Христа некий выдающийся индус усовершенствовал его, связав горизонтальные линии диагоналями, благодаря чему исключалась путаница между элементами. – Вулф указал на рисунок на своем столе. – Вот эти пять карандашей слева для вас образуют тройку в точности как ее изображали индусы, а три карандаша справа образуют двойку. Эти индийские символы являют собой одну из величайших вех в истории системы счисления. Заметьте, кстати, что наши собственные знаки для цифр три и два происходят непосредственно из этих индийских символов.

Двое поднялись взглянуть, и Вулф вежливо выждал, пока они снова не сядут.

– Итак, поскольку Хеллер был математиком и поскольку рисунки оказались известными символами из истории математики, я предположил, что послание состояло из цифр три и два. Но я не сомневался, что резинка также являлась частью сообщения, а потому ее тоже требовалось включить. Это сложности не представляло. Если математик хочет записать «четыре умножить на шесть» или «семь умножить на девять», для него привычнее использовать вместо «умножить на» не знак умножения, как делаем мы, дилетанты, а точку. Это столь распространенный прием, что мистер Хогбен пользуется им, даже не удосуживаясь давать пояснения, и потому я уверенно предположил, что резинка подразумевала именно знак умножения, а само послание означало «три умножить на два», или «шесть».

Вулф поджал губы и покачал головой:

– Это оказалось скоропалительным проявлением слабоумия. В течение целых семи часов я сидел здесь да копался в вас, пытаясь отыскать какую-либо связь с цифрой шесть, которая либо явственно выделила бы одного из вас, либо связала бы вас с совершением какого-то преступления, либо и то и другое вместе. Предпочтительнее, естественно, было бы третье, но вполне подошли бы и первые два. Цифра шесть и вправду с завидным постоянством всплывала в допросах, но без всякого многообещающего приложения, и мне оставалось лишь приписывать ее появление зловредной случайности.

В общем, в три часа ночи я находился в точности там же, откуда и начинал. И я даже затрудняюсь сказать, сколько бы у меня ушло времени на прозрение относительно своей вопиющей ошибки без случайного толчка. Но меня все-таки подтолкнули. По крайней мере, могу сказать, что отозвался я незамедлительно и действенно. Толчок поступил от мистера Буша, когда он упомянул кличку лошади. Зеро.

Вулф поднял руку ладонью вперед:

– Ну конечно. Зеро! Я был безмозглым ослом! Использование точки в качестве символа «умножить на» – методика определенно современная. Поскольку остальная часть послания – цифры три и два – передавалась индийским цифровым письмом, несомненно, относилась к нему и точка, при условии что индусы нашли ей какое-то применение. И ошибка моя была тем более непростительной, что индусы действительно использовали точку. Они использовали ее, как объясняется в книге Хогбена, для самого выдающегося и образного изобретения во всей истории системы счисления. Определившись раз и навсегда, как записывать тройку и как записывать двойку, как вы собираетесь различать тридцать два, триста два, три тысячи два и тридцать тысяч два? В системе счисления то была ключевая проблема, и греки и римляне при всем их интеллектуальном величии так и не смогли ее разрешить. Это удалось некоему индийскому гению двадцать веков назад. Он понял, что секрет заключается в позиции. Сегодня мы используем наш ноль в точности для того же, для чего применил и он, – чтобы указать позицию, – вот только вместо ноля он воспользовался точкой. Вот чем являлась точка в ранней индийской системе счисления – она выполняла функцию нашего ноля. И поэтому послание Хеллера означало не «три умножить на два», или «шесть», но «три ноль два», или «триста два».

Сьюзен Матуро вздрогнула, вскинула голову и вскрикнула. Вулф уперся в нее взглядом:

– Да, мисс Матуро. При взрыве и пожаре в Монтроузской больнице месяц назад погибли триста два человека. Вы упомянули это число в беседе со мной, но даже если бы и не сделали этого, оно столь запечатлено в сознании каждого, кто читает газеты или слушает радио, что ни в коем случае не ускользнуло бы от меня. И в миг, когда я осознал, что послание Хеллера означало число триста два, я в любом случае связал бы его с той трагедией, упомяни вы его или же нет.

– Но оно… – Сьюзен Матуро уставилась на Вулфа. – Вы хотите сказать, оно связано?

– Я продолжаю развивать это очевидное предположение. Я предполагаю, что на основании определенной информации, которую один из вас шестерых предоставил Лео Хеллеру для составляющих его формулы, у Хеллера возникло подозрение, что один из вас совершил тяжкое преступление, в то время как его послание – число триста два – указывает, что преступлением этим была закладка в Монтроузской больнице бомбы, взрыв которой привел к гибели трехсот двух человек, или же, по крайней мере, послание указывает на причастность к данному преступлению.

Я как будто даже увидел и ощутил, как по всей комнате напряглись мускулы. Большинство из присутствовавших детективов – быть может, даже все, – несомненно, работали по Монтроузскому делу. Кремер подобрал ноги, руки его сжались в кулаки. Пэрли Стеббинс извлек из кобуры револьвер и положил себе на колени, а затем наклонился вперед, чтобы удобнее было наблюдать за всей шестеркой.

– Итак, – продолжил Вулф, – послание Хеллера указывало не на личность, собиравшуюся убить его, не на преступника, но на преступление. Учитывая ситуацию, в которой он оказался, это было весьма находчиво, и мистер Хеллер заслуживает нашего глубочайшего восхищения. Моего, во всяком случае, он добился, и я отрекаюсь от какого-либо умаления его достоинств. Представлялось бы вполне естественным сосредоточиться на мисс Матуро, поскольку она, безусловно, была вовлечена в прискорбные события, но сперва давайте внесем в обстоятельства ясность. Я намерен спросить остальных: посещали вы когда-либо Монтроузскую больницу, или были с ней связаны тем либо иным образом, или имели дело с кем-нибудь из ее персонала? Отвечайте на вопрос так, как я его поставил. – Его взгляд метнулся в левый конец ряда. – Миссис Тиллотсон? Ответьте, пожалуйста. Как насчет вас?

– Нет, – едва слышно ответила она.

– Громче, пожалуйста.

– Нет!

Взгляд Вулфа переместился.

– Мистер Эннис?

– Нет. Никогда.

– Вас, мисс Матуро, мы пропустим. Мистер Буш?

– Никогда не был в этой больнице.

– Это ответ лишь на треть вопроса. Ответьте на весь.

– Ответ – нет, мистер.

– Мисс Эбби?

– Как-то посещала ее, года два назад, навестить пациента, моего знакомого. Это все. – Кончик ее языка появился и исчез. – Я не была с ней связана никаким образом и не имела дел с кем-либо из ее персонала.

– И последний. Мистер Уинслоу?

– «Нет» на весь вопрос. Безоговорочное «нет».

– Что ж… – Вулф отнюдь не выглядел разочарованным. – Казалось бы, мисс Матуро остается в одиночестве, но это вовсе не однозначно. – Он повернул голову. – Мистер Кремер, если личность, не только убившая Лео Хеллера, но и взорвавшая больницу, находится среди этих шестерых, я уверен, что вы ни в коем случае не захотите рискнуть упустить ее. И у меня есть предложение.

– Я слушаю, – пророкотал Кремер.

– Задержите их как важных свидетелей и по возможности не отпускайте под залог. Немедленно начинайте собирать как можно больше бывших работников больницы. Спаслись многие, и многие в ту ночь не дежурили. По возможности соберите их всех, не жалейте усилий, и пусть они посмотрят на этих людей и скажут, видели ли когда-либо кого-нибудь из них. Естественно, вы будете работать и с мисс Матуро, но вы слышали отрицания остальных пятерых, и в случае, если вы заручитесь достоверными показаниями, уличающими одного из них во лжи, уверен, моих дальнейших советов вам не потребуется. Действительно, если кто-то из них солгал и покинет эту комнату под стражей, так и не сознавшись во лжи, одно лишь это послужит залогом успеха. Мне жаль…

– Погодите минуту.

Все взоры устремились к источнику голоса. Им оказался Джек Эннис, изобретатель. Уголок его тонкого бесцветного рта чуть поднялся, однако отнюдь не в попытке улыбнуться. Выражение его глаз демонстрировало, что к веселью он не расположен.

– Я не сказал полную ложь, – произнес он.

Вулф прищурился, глядя на него:

– Значит, неполную ложь, мистер Эннис?

– Я хочу сказать, что не посещал ту больницу как больницу. И я не имел с ними дел, только пытался. Я хотел, чтобы они провели испытания моей рентгеновской установки. Один из них согласился было, но двое других его отговорили.

– Когда это произошло?

– Я был там три раза: дважды в декабре и один раз в январе.

– А я думал, в вашей установке имелся дефект.

– Она была небезупречна, но все-таки работала бы, причем лучше, чем любая из имевшихся у них. Я был уверен, что они возьмут мою установку, потому что он был «за». Его фамилия Хэлси. Я встретился сначала с ним, и он захотел испытать ее. Но двое других отговорили его, и один из них был очень… он… – Эннис замолчал.

– Очень каким, мистер Эннис? – подстегнул его Вулф.

– Он не понял меня! Он меня ненавидел!

– Такие люди встречаются. Всякие люди встречаются. Вы когда-нибудь изобретали бомбу?

– Бомбу? – Эннис снова скривил рот, и на этот раз мне показалось, что он и впрямь собирается улыбнуться. – Зачем же мне изобретать бомбу?

– Не знаю. Изобретатели много чего придумывают. Если вы никогда не пробовали свои силы в производстве бомб, вам, естественно, никогда и не выпадало случая заполучить необходимые компоненты… например, взрывчатые вещества. Будет только справедливо сообщить вам, что же теперь представляется мне разумной версией. Вы заложили бомбу в больнице в качестве мести за оскорбление, настоящее или же воображаемое. Среди данных, предоставленных вами Лео Хеллеру, оказалась деталь или несколько, на основании которых он заподозрил вас в совершении этого преступления. Из-за неких оброненных им слов вы, в свою очередь, заподозрили, что он заподозрил. Отправившись этим утром к нему, вы вооружились, чтобы быть наготове, если ваше подозрение подтвердится. Зайдя в дом Хеллера, вы узнали мистера Гудвина как моего помощника. Вы поднялись к Хеллеру в кабинет и спросили его, явился ли мистер Гудвин на встречу с ним, и его ответ усилил или подтвердил его подозрение, и тогда вы достали револьвер…

– Хватит! – рявкнул Кремер. – Дальше я займусь сам. Пэрли, выводи его и…

Пэрли чуть замешкался. Он поднялся, но Эннис оказался на ногах быстрее и тут же бросился к Вулфу. Я тоже бросился, схватил его за руку и дернул на себя. Он вырвался, но к тому времени туда подоспело уже все отделение. Они буквально облепили его, и я понял, что моей помощи больше не требуется, и отошел. Тут же кто-то набросился и на меня: передо мной, схватив за лацканы моего пиджака, стояла Сьюзен Матуро.

– Скажите мне! – потребовала она. – Скажите! Это он сделал?

Желая уберечь пиджак от уничтожения, я ответил ей незамедлительно и уверенно:

– Да.

Я был краток.

Два месяца спустя присяжные из восьми мужчин и четырех женщин согласились со мной.

Это вас не убьет

Глава 1

В конце шестого иннинга бостонская команда выигрывала у нью-йоркской с разгромным счетом 11:1.

Я бы в жизни не поверил, что настанет день, когда буду сидеть в переднем ряду, аккурат между «домом» и первой базой, на седьмом матче между «Джайентс» и «Ред сокс», решающем исход ежегодного чемпионата страны по бейсболу, и, вместо того чтобы следить за игрой, пялиться на девушку. Конечно, я способен засмотреться на красотку, если она того стоит, но только не на стадионе, где все мое внимание поглощено совсем другим. Однако в тот ужасный день вышло иначе.

Все и так обстояло непросто, поэтому мне следует кое-что объяснить. Каша заварилась еще до начала матча. К нам в гости заглянул Пьер Мондор, владелец знаменитого парижского ресторана «Мондор», который приехал в Нью-Йорк по делам. Уж не знаю почему, но он вбил себе в голову, что Вулф просто обязан сводить его на бейсбольный матч. А как гостеприимный хозяин, Вулф не счел возможным ему отказать. С билетами проблем не возникло. Нефтяной магнат Эмиль Чисхолм, совладелец клуба «Джайентс», чувствовал себя в долгу перед Вулфом, поскольку пару лет назад мы очень помогли ему в одном весьма непростом деле.

И вот в ту среду октября я довез на такси знаменитого частного детектива и знаменитого кулинара до стадиона «Поло граундс», помог им пробиться сквозь толпу к входу и провел по бетонным пандусам к нашему сектору.

На часах было двадцать минут второго. До начала матча оставалось всего десять минут, и трибуны были забиты битком. Я показал наши места Мондору, и он, пробравшись к ним, быстро сел. Вулф же стоял и гневно взирал на деревянные сиденья и металлические подлокотники.

– Ты что, с ума сошел? – резко спросил он.

– Я вас предупреждал, – холодно ответил я. – Они рассчитаны на людей, а не на мамонтов. Поехали домой.

Он поджал губы, заколыхал всей тушей и, опустившись, попытался втиснуть ее между подлокотниками. Тщетно. Тогда он вцепился обеими руками в находившееся перед ним ограждение, высвободил застрявшую задницу, после чего как мог пристроил ее на краешке сиденья.

– Арши, я во всем полагаюсь на вас! – крикнул мне Мондор из-за непомерного туловища Вулфа. – Вы должны объяснить, как идет игра! Что это за маленькие белые штучки?

Я люблю бейсбол, обожаю «Джайентс», более того, я поставил на их победу в этом матче пятьдесят баксов. И все-таки, будь моя воля, я бы сейчас не задумываясь встал и ушел. Останавливало меня одно: я был при исполнении, Вулф платил мне жалованье, а на свободе разгуливало немало людей, искренне полагавших, что он изрядно задержался на этом свете. Вулф редко выходил из дому и уж тем более оказывался на открытом пространстве, где был весь как на ладони. Достать его здесь не составляло труда. Поэтому я стиснул зубы и остался.

Бригада, следившая за состоянием поля, закончила подготовку к игре и удалилась, забрав с собой снаряжение. Арбитры, сбившись в кучу, посовещались и разошлись. На поле вышли и распределились по базам игроки «Джайентс». Толпа зрителей встретила их громким восторженным ревом.

Затем мы все встали: заиграл государственный гимн «The Star-Spangled Banner». Как только стихли последние ноты, мы сели, в том числе и Вулф. С мрачным видом вцепившись в ограждение, он примостился на двух крайних реечках сиденья.

После того как левша Эд Ромайк, очень неплохо выступавший весь сезон, выполнил несколько пробных подач, Лью Бейкер, кетчер, отбил их Тайни Гарту на второй базе. Затем спортсмен команды «Ред сокс», открывающий матч, подошел к белой черте, арбитр дал старт, и Ромайк, окинув взглядом поле, ковырнул носком землю, хитро извернулся, крутанулся и швырнул мяч, целясь во внешний угол «дома». Толпа издала короткий пронзительный рев.

Так начался мой кошмар. Мондор был нашим гостем, и всего восемнадцать часов назад я лично слопал три порции кнелей по-домашнему, которые он приготовил на нашей кухне. Я бы с удовольствием съел и четвертую, если бы у меня в желудке оставалось хотя бы еще немного места. Однако пытаться объяснить иностранцу, что такое «подача», а что такое «база», в самый разгар игры, особенно когда за биту взялся Оки Асмуссен, выше моих сил.

Что же до Вулфа, то на него и вовсе не хотелось смотреть. Он являл собой воплощенное страдание. И я нисколько не сомневался, что к завтрашнему дню он придумает, как свалить вину за свои мучения на меня, после чего у нас начнется очередная междоусобица.

Да, это был настоящий кошмар, который обещал стать еще ужаснее. Причем не только для одного меня.

Первая неприятность приключилась еще до начала игры, когда без всяких объяснений объявили, что на вторую базу встанет Тайни Гарт. На трибунах зашумели. С какой стати он, а не Ник Ферроне? Ник Ферроне, худой, долговязый, с большими ушами, попал в команду всего пять месяцев назад и за столь короткое время успел себя показать. Никто не сомневался, что его непременно объявят находкой года. А как иначе? Ведь в первых шести играх этой серии он набрал четыреста двадцать семь очков! Куда он подевался? Почему вместо него выставили Гарта?

А игра? Это уже был не мой личный, а общий кошмар, несчастье всех зрителей. Во время первой подачи Кон Прентисс, шорт-стоп «Джайентс», стоявший между второй и третьей базой, прозевал простейший мяч. А две минуты спустя Лью Бейкер, пытаясь перехитрить противника, послал мяч так далеко, что тот прошел футах в шести над головой Гарта и улетел в дальнюю часть поля. Пока «Джайентс» везло, и «Ред сокс» заработали только право бежать до базы.

Во втором иннинге центральный принимающий Нат Нил допустил нелепую, детскую ошибку, силясь отбить явно неудачную подачу, после чего порывался бежать сразу на все четыре стороны. Вскоре после этого Прентисс взял мяч и, скакнув, бросил его так, что тот шлепнулся прямо в грязь в трех шагах слева от третьей базы. К тому моменту, как судья удалил с поля троих игроков «Джайентс», команда Бостона заработала право на еще две пробежки до базы.

Когда же во втором иннинге пришел черед «Джайентс» браться за биту, трибуны встретили игроков громким свистом и насмешками.

В этот момент в нашем секторе произошло одно примечательное событие. По проходу, задев мой локоть, пробежал человек. Он остановился у передней ложи, в которой расположилось шестеро зрителей. Среди них был мэр Нью-Йорка и доставший нам билеты на матч нефтяной магнат Эмиль Чисхолм. Выглядел нефтяник совершенно безрадостно. Человек что-то прошептал ему на ухо, после чего Чисхолм обменялся парой слов с мэром и другим сидевшим в ложе лицом, встал, вышел в проход и, перемахивая через две ступеньки, побежал вверх по лестнице. Вслед за ним летел посланец и неслись едкие замечания узнавших Эмиля болельщиков. Когда я вновь перевел глаза на поле, то увидел, как шорт-стоп «Джайентс» Кон Прентисс, стоявший между второй и третьей базами, попытался поймать мяч и разминулся с ним почти на милю.

Какой смысл подробно рассказывать об этом безобразии? Как я уже упоминал, в конце шестого иннинга счет составлял 11:1. Ромайк справлялся неплохо, игроки бостонской команды отбили всего три мяча, но его усилия оказались каплей в море. Джо Эстон и Нат Нил допустили по две ошибки, а Лью Бейкер – целых три.

Под конец шестого иннинга зрители разошлись не на шутку. Трибуны улюлюкали и свистели. А что же я? Мне надоело наблюдать за разворачивающейся на поле трагедией, и я стал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь менее удручающего. Тут-то я и заметил девушку, сидевшую в ложе справа от меня.

Я принялся ее разглядывать, исподволь, не назойливо. На самом деле девушек было две.

Одной, рыженькой, судя по комплекции, грозила опасность через пару лет раздаться вширь. Я нашел ее очень хорошенькой, но ослепительной красавицей не назвал бы.

Другая, кареглазая, со светло-каштановыми волосами, была сущее загляденье. При этом мне почудилось, что я где-то уже видел ее, но вот где – никак не мог припомнить.

Увы, вполне насладиться красотой кареглазой мешало переполнявшее меня возмущение. Девушка радовалась. Ее глаза сверкали от восторга. По всей вероятности, эту особу более чем устраивало происходящее на поле.

Разумеется, никто не запрещает болельщикам «Ред сокс» приезжать на матчи к нам в Нью-Йорк, но я все равно возмутился, что, впрочем, не помешало мне по-прежнему ее разглядывать. Она была тем единственным за весь этот неудачный день, что не вызвало во мне неодолимого желания зажмуриться и больше не открывать глаза. Поэтому я все смотрел и смотрел на нее.

Неожиданно мне загородили обзор. Возле меня остановился мужчина, нагнулся ко мне и спросил:

– Вы Арчи Гудвин? – (Я ответил утвердительно.) – А это Ниро Вулф? – (Я кивнул.) – Мистер Чисхолм желает как можно скорее видеть его в клубе.

Я задумался на две секунды, решил, что незнакомца послал нам сам Всевышний, и тут же подался к Вулфу:

– Мистер Чисхолм приглашает нас проследовать в клуб. Он желает вас видеть. Там найдется где сесть. Пойдемте. Какой смысл досматривать игру? И так ясно, что нас наголову разгромили.

Вулф даже не рыкнул в ответ: «С какой стати?» Он вообще не стал показывать характер. Просто повернулся к Мондору, буркнул что-то, рывком поднялся и, обогнув меня, выбрался в проход. За ним последовал и Мондор. Мы двинулись к выходу. Впереди шел незнакомец, а замыкал процессию я.

Когда мы начали подниматься по ступенькам, откуда-то слева донесся крик:

– Давай, Ниро! Задай им жару!

Вот что значит слава.

Глава 2

– Это срочно! – взвизгнул Эмиль Чисхолм. – Срочно!

В клубной комнате так и не нашлось кресла подходящего размера, способного вместить Вулфа, однако там обнаружился просторный кожаный диван, на который он и уселся, тяжело дыша и сердито хмурясь.

Чисхолм, широкоплечий, крепко сбитый мужчина с длинным прямым носом и широким толстогубым ртом, был чуть ниже меня ростом. Ход игры настолько вывел его из себя, что он не мог ни сидеть, ни стоять, а мерил комнату шагами, бурля от возмущения.

Мондор примостился на стуле у стены на безопасном расстоянии, а я стоял у открытого окна. Неожиданно оттуда до нас донесся протяжный рев зрителей, становившийся все громче и громче.

– Да закройте же это чертово окно! – рявкнул Чисхолм.

Я подчинился.

– Я еду домой, – самым решительным тоном объявил Вулф. – Однако предпочту задержаться здесь, пока не разойдется толпа. Если бы вы могли изложить вкратце…

– Мы проиграли чемпионат! – проорал Чисхолм.

Вулф закрыл глаза, а мгновение спустя снова открыл их.

– Вы не могли бы говорить тише? – попросил он. – За сегодняшний день я устал от шума. Если проблема заключается в этом, боюсь, я ничем не могу вам помочь.

– Естественно! Тут уж ничего не поделаешь. – Чисхолм встал перед Вулфом. – Признаю, я не сдержался и должен взять себя в руки. Итак, случилось вот что. Еще до начала игры Арт заподозрил…

– Арт?

– Арт Кинни. Это наш менеджер. Естественно, он смотрел за ребятами в оба, глаз с них не спускал. Вот ему и показалось, что творится какая-то ерунда. Сначала…

– А почему он смотрел за ними в оба?

– Потому что это его работа! Он же менеджер! – До Чисхолма дошло, что он снова орет, поэтому он замолчал, стиснул зубы, сжал кулаки и только потом продолжил: – А тут еще пропал Ник Ферроне. Он был в раздевалке с остальными, надел форму. А когда пришла пора выходить на поле, словно сквозь землю провалился. Арт отправил за ним в раздевалку доктора Соффера, но док его не нашел. Пропал, и точка. Вместо него пришлось поставить на вторую базу Гарта. Понятное дело, случившееся насторожило Кинни, и он обратил внимание на кое-какие странности. На то, как выглядели ребята, как они себя вели. Все это показалось ему подозрительным. Потом…

Вдруг дверь распахнулась, в комнату вбежал парень и выкрикнул:

– Фитч попал по мячу, Нил прошел, и Асмуссен заработал очко! Фитч на третьей базе!

Тут я его узнал, в основном по сломанному носу. Эту травму он получил еще в далекие двадцатые, когда играл в «Кардинале». Это был Бики Даркин, агент «Джайентс», занимавшийся поиском новых талантов. Долгое время дела у него шли под уклон, но недавно карьера поперла в гору, поскольку именно ему удалось откопать в Арканзасе Ника Ферроне.

Чисхолм вскинул руки и замахал ими на Даркина:

– Пошел вон! Пошел к черту отсюда! – С угрожающим видом он сделал шаг вперед. – Дуй за доком! Ух ты, а вот и он! Эй, док, давайте сюда!

Даркин, попятившись, столкнулся в дверях с доктором Соффером, бессменным врачом команды «Джайентс», лысым, коротконогим, с длинным, вытянутым туловищем. На носу у врача посверкивали очки в черной оправе. Выглядел он так, словно только что у него на руках скончались десять самых щедрых пациентов.

– Слушайте, док, я просто в бешенстве – двух слов связать не могу, – бросил ему Чисхолм. – Это Ниро Вулф. Расскажите ему все сами.

– Вы кто? – осведомился Вулф.

Врач подошел к нему поближе и отрывисто проговорил:

– Я доктор Хортон Соффер. Четверо, а может, даже пятеро членов команды подверглись воздействию одурманивающего вещества. Сейчас они на поле, пытаются играть, но не могут. – Он замолчал с таким видом, словно вот-вот разрыдается, дважды сглотнул и продолжил: – Еще перед игрой мне показалось, что с ребятами что-то не так. Это заметил не только я, но и Кинни. А после первого иннинга это стало окончательно ясно. Пропали всякие сомнения. Во время второго иннинга сделалось только хуже… Я говорю про все ту же четверку. Речь идет о Бейкере, Прентиссе, Ниле и Эстоне. И тут меня осенило. Я изложил свою догадку Кинни, и он отправил меня сюда во всем разобраться. Вы это видите? – Он ткнул пальцем в белый эмалированный холодильник у стены, возле которого сидел Мондор и таращился на нас.

– Вижу, – кивнул Вулф. – И что?

– В этом холодильнике в основном хранятся бутылки с разными прохладительными напитками. Я знаю, какие у ребят привычки. Знаю их все до последней мелочи. Есть у них и одна очень важная традиция. Насколько мне известно, четверка, о которой я говорил, надев форму, берет из холодильника по бутылке «Бибрайта» и…

– Что такое «Бибрайт»?

– Содовая. Только вместо сахара в ней в качестве подсластителя используется мед. Каждый из четверых, перед тем как выйти на поле, выпивает по бутылке. Не всегда осушает ее, но сколько-нибудь, как правило, выпивает. Именно эта четверка находится в ужасающем состоянии. Никогда раньше такого не видел. Как раз поэтому мне в голову и пришла одна мысль. Кинни в таком отчаянии, что велел мне вернуться сюда и все проверить, что я и сделал. Обычно после выхода команды на поле в клубе убирает один паренек. Но сегодня он ничего не трогал. Сами понимаете: чемпионат, решающая игра. Какой был беспорядок, такой и остался. Помимо всего прочего, на столе стояла бутылка «Бибрайта» с остатками содовой, буквально на донышке. Пахла она как обычно, а пробовать ее на вкус я не стал: не хотел тратить понапрасну ни капли. Я отправил за мистером Чисхолмом. Когда он пришел, мы стали думать, что нам делать. Он отправил на трибуну за Бики Даркином. Даркин знает Ферроне лучше других, вот мы и решили, что ему могут прийти в голову какие-нибудь дельные мысли. Я отнес бутылку с остатками «Бибрайта» в ближайшую аптеку и попросил разрешения сделать два анализа. Первый, тест Ранвеза, ничего не показал, думаю, по причине…

– Раз он ничего не показал, давайте опустим подробности, – негромко произнес Вулф. – Рассказывайте дальше.

– Я и рассказываю, – вскинулся Соффер, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание. – На тест Ранвеза ушло полчаса. Второй анализ – по методу Эккерта – занял меньше времени. На всякий случай, для большей уверенности, я проделал его дважды. Нет никаких сомнений, что в «Бибрайте» содержался фенобарбитал натрия. Точное количество в такой спешке мне определить не удалось, однако, полагаю, в бутылке его было два грана. Может, чуть больше. Фенобарбитал достать проще простого, а уж для человека, желающего сделать крупную ставку на исход решающей игры чемпионата, это и вовсе не составит никакого труда. Кроме того…

– Сукин сын! – прошипел Чисхолм.

– Совершенно верно, – кивнул Соффер. – Один сукин сын достал фенобарбитал, а другой добавил его в бутылки, прекрасно зная, что четверка игроков непременно перед началом игры выпьет напиток. Всего и делов-то – отвинтить крышки, кинуть внутрь таблетки, завернуть крышки и чуть-чуть встряхнуть бутылки. Фенобарбитал прекрасно растворяется. Нисколько не сомневаюсь, что злоумышленник сделал это сегодня после полудня. В противном случае велика была вероятность, что содовую выпьет кто-нибудь еще. Кроме того, если бы прошло слишком много времени, напиток выдохся бы, и ребята непременно обратили бы на это внимание. Значит, фенобарбитал добавил некто…

Чисхолм быстрым шагом дошел до окна, резко повернулся и выкрикнул:

– Это сделал Ферроне, черт бы его подрал! Кинул эту дрянь в бутылки и сбежал!

Тут показался Бики Даркин. Влетев в комнату, он застыл в дверях. Даркин дрожал, и все его лицо, за исключением кривого носа, заливала мертвенная бледность.

– Ник этого не делал, – хрипло произнес он. – Кто угодно, только не он. Мистер Чисхолм, Ник совершенно ни при чем!

– Да неужели? – со злобой в голосе спросил Чисхолм. – Да кто тебя вообще спрашивал? Притащил нам счастье из Арканзаса! Лучшая находка года! И где он? Давай иди, найди его, приведи сюда! Уж я ему задам! Ступай ищи его! Что встал? Ты будешь его искать или нет?

– Где мне его искать?

– А я, черт подери, откуда знаю?! Ты имеешь представление, куда он мог запропаститься?

– Нет.

– Ты будешь его искать или нет? – (Даркин беспомощно развел руками.) – Он твой подопечный, а не мой! – зверея, прорычал Чисхолм. – Отыщи его, приведи сюда, и я предложу ему новый контракт. Всем контрактам контракт! Давай! Пошел!

Даркин скрылся, а Вулф недовольно заворчал.

– Сядьте, пожалуйста, – попросил он Чисхолма. – Когда я к вам обращаюсь, то хочу видеть вас перед глазами, а шея у меня не резиновая… Благодарю вас, сэр. Итак, вам требуются мои услуги?

– Да. Я хочу…

– Подождите, пожалуйста. Давайте уточним, правильно ли я вас понял. Четыре лучших игрока вашей команды были отравлены тем способом, который описал доктор Соффер, и не смогли играть в полную силу. В итоге вы проиграли матч, а значит, и чемпионат. Все верно?

– Да, мы проигрываем. – Взгляд Чисхолма устремился к окну, после чего снова вернулся к Вулфу. – Да что там говорить… Разумеется, мы уже проиграли.

– И вы подозреваете человека или группу лиц, сделавших крупную ставку на исход сегодняшнего матча. Сколько мог составить выигрыш?

– Если речь идет о сегодняшней игре – сколько угодно. Пятьдесят тысяч, а то и все сто. Запросто.

– Ясно. В таком случае вам нужно обратиться в полицию. Немедленно.

Чисхолм покачал головой:

– Черт подери, мне бы этого очень не хотелось! Бейсбол – потрясающая игра, в ней нет места махинациям, это самая честная из всех игр. Сегодняшняя история – наимерзейшее из всего, что случалось в истории бейсбола за последние тридцать лет. Надо действовать быстро, но при этом благоразумно и осторожно. Вы лучший частный детектив из всех, кого я знаю, и вы сейчас здесь. Бог знает, что случится, когда сюда ввалится орава полицейских. Если потом вы посчитаете нужным обратиться к ним – пожалуйста. Я не имею ничего против. Но раз уж вы здесь, беритесь за дело.

– Вы полагаете, что преступник – Ник Ферроне, – хмуро произнес Вулф.

– Да не знаю я! – снова завопил Чисхолм. – Откуда мне знать? Ник – деревенщина, а вдобавок легкомысленный сопляк. Он пропал. Куда он делся? Почему сбежал? Это я хочу узнать в первую очередь.

Вулф кивнул с тяжелым вздохом:

– Хорошо. Как минимум я могу принять кое-какие меры, а дальше поглядим. – Он показал пальцем на дверь, за которой исчезли Бики Даркин и доктор Соффер. – Там у вас кабинет?

– Да, эта дверь ведет в кабинет менеджера Кинни.

– В таком случае там должен быть телефон. Позвоните в полицейское управление, сообщите о пропаже Ника Ферроне и попросите его отыскать. Если это дело срочное, я не в силах вам помочь. Когда будете говорить с полицейскими, ведите речь только об исчезновении мистера Ферроне. Если, конечно, хотите сохранить остальное в тайне. Где раздевалка игроков?

– Вон там. – Чисхолм показал еще на одну дверь. – Сперва идет раздевалка, а за ней – душевая.

Взгляд Вулфа переместился на меня.

– Арчи, походи там и оглядись. Осмотри все помещения клуба, кроме этой комнаты. Ее можешь доверить мне.

– Обращать внимание на что-то конкретное? – уточнил я.

– Нет. У тебя острый глаз и неплохо варит голова. Используй и то и другое.

– Если надо, я могу обождать со звонком в полицию, пока вы… – начал Чисхолм.

– Нет! – оборвал его Вулф. – Через десять минут после вашего звонка на поиски мистера Ферроне бросится десять тысяч человек. И обойдется это вам всего в десять центов. Советую раскошелиться. Я и за меньшее беру куда более солидные суммы.

Чисхолм скрылся за дверью слева от нас. За ним последовал доктор Соффер. Поскольку Вулф велел мне осмотреть все помещения, я решил двинуться в том же направлении. Миновав коридор, я оказался в другой комнате, просторной, обставленной столами и стульями, заваленной спортивным снаряжением. В углу на стуле сидел Бики Даркин, прижав ухо к тихо бубнившему радио. Док Соффер направился к нему. Чисхолм рявкнул:

– Выключи это радио к чертовой матери! – и поспешил к столу, на котором стоял телефон.

При других обстоятельствах я бы с удовольствием тщательно осмотрел кабинет менеджера «Джайентс» Арта Кинни, но у меня имелось другое задание, да и ненужных свидетелей здесь было многовато. Я вернулся в клубную комнату и взял курс на дальнюю дверь.

Краем глаза я заметил, что Вулф стоит у раскрытого холодильника, держит в брезгливо отставленной руке бутылку «Бибрайта» и с омерзением ее разглядывает. Рядом с боссом застыл Мондор.

Закрыв за собой дверь, я оказался в длинном и широком помещении с двумя рядами шкафчиков, скамейками, табуретами и парой стульев. На шкафчиках, помимо номеров, имелись таблички с фамилиями игроков. Я попытался открыть три из них. Все они оказались заперты.

Отворив дверь слева, я переступил порог душевой. Здесь было прохладно, в воздухе висела сырость.

Я прошел душевую до самого конца, заглядывая в кабинки. Во мне тлела надежда обнаружить где-нибудь баночку из-под фенобарбитала. Увы, я не обнаружил ничего интересного и, разочарованный, вернулся в раздевалку.

Один из шкафчиков справа, примерно в середине раздевалки, если верить табличке, принадлежал Ферроне. Дверца его была заперта. У меня есть набор ключей и отмычек, позволяющий справиться практически с любым замком, вот только я не беру его с собой на бейсбольные матчи. От тех же ключей, что у меня имелись, не было никакого проку.

Решив, что в первую очередь следует заглянуть именно в этот шкафчик, я вернулся в клубную комнату, по дороге скорчив рожу Вулфу, и направился в кабинет Кинни. Чисхолм уже закончил разговаривать по телефону и теперь сидел за столом, мрачно уставившись в пол. Бики Даркин и доктор Соффер расположились у радио, буквально приникнув к нему. И неудивительно, работало оно на пределе слышимости.

– У вас есть ключи от шкафчика Ферроне? – спросил я Чисхолма.

– Что? – раздраженно переспросил он, вздернув голову.

– Мне нужен ключ от шкафчика Ферроне.

– У меня его нет. Думаю, он есть у Кинни, но я не знаю, где тот его держит.

– Пятнадцать – два, – сообщил нам Даркин. Впрочем, возможно, он разговаривал сам с собой. – «Джайентс» на девятом иннинге. У нас уже два промаха по мячу. У Гарта возврат на домашнюю базу. Все…

– Заткнись! – обрушился на него Чисхолм.

Поскольку Кинни так и так скоро должен был к нам присоединиться, а в первую очередь мне хотелось заглянуть в шкафчик Ферроне, я решил обождать менеджера «Джайентс» прямо здесь.

Однако сидеть сложа руки я не мог, ведь на меня сверкал глазами клиент. Требовалось имитировать бурную деятельность. Поэтому я прогулялся по комнате, окинул ее взглядом, после чего подошел к канцелярским шкафам и принялся их изучать.

Затем я открыл дверь, увидел коридор, ведущий к устремленной вниз лестнице, попятился и затворил дверь. Снова обвел комнату взглядом, подошел к другой двери, напротив, и открыл ее.

Я не испытывал и тени сомнения, что и за ней не скрывается ничего интересного, поэтому вполне допускаю, что вздрогнул или издал удивленный возглас. Потому что увидел труп. Впрочем, на меня все равно не обратили внимания. Постояв на пороге секунды три, я переступил через порог и присел на корточки, чтобы получить ответ на главный вопрос.

Я встал и крикнул Софферу:

– Взгляните-ка сюда, док! Кажется, он мертв. Проверьте сами и, если я прав, присмотрите за телом.

Врач ахнул, несколько мгновений молча таращился на меня и наконец бросился к двери, возле которой я стоял. Я твердым шагом прошествовал в клубную комнату, подошел к Вулфу и сказал:

– Я кое-что нашел. Открыл дверь в туалет и обнаружил в нем Ника Ферроне. Он лежит на полу, одетый в форму. Рядом с ним – бита. Голова проломлена. На мой взгляд, он мертв. Однако, если вам нужно мнение профессионала, можете обратиться к Софферу. Он сейчас осматривает тело.

Вулф, сидевший на кожаном диване, недовольно заворчал.

– Значит, мистер Ферроне? – раздраженно спросил он.

– Да, сэр.

– Это ты его нашел?

– Да, сэр.

Босс едва заметно пожал плечами:

– Вызывай полицию.

– Слушаюсь, сэр. Один вопрос. В любую минуту сюда войдут игроки. Полиции очень не понравится это столпотворение. Здесь же все следы затопчут. Стражи порядка решат, что мы были обязаны это предотвратить. Ну как? Плевать? Возможно, этим делом будет заниматься и не Кремер. Как нам поступить?

– Вулф! Сюда! Идите сюда! – раздался из-за дверей рев Чисхолма.

Раздраженно заворчав, Вулф встал.

– Мы ничем не обязаны полиции, – сказал он. – Уважительно к ней относиться? С чего бы? Впрочем, у нас есть клиент… Думаю, что есть. Ладно, посмотрим. Ты пока здесь посиди. Задерживай всех, кто будет заходить в эту комнату, и не спускай с них глаз.

С этими словами он направился в кабинет Кинни, из которого доносился рев Чисхолма.

Открылась еще одна дверь, в западной стене, и в комнату, играя желваками, вошел центральный принимающий «Джайентс» Нат Нил. Глаза его метали молнии. За ним показался Лью Бейкер, кетчер. Позади них, на лестнице, слышался топот ног.

Игра закончилась. «Джайентс» проиграли.

Глава 3

Помимо отмычек, я также не беру на бейсбольные матчи револьвер. И в тот день я несколько раз сильно об этом пожалел. Даже продув обычную игру, «Джайентс» вряд ли обрадовались бы, обнаружив по возвращении незнакомца, который преграждает им путь в раздевалку и заявляет, что не пустит их туда, потому что случилось ЧП. А в тот день они проиграли чемпионат и готовы были друг друга порвать на части, не говоря уже о каком-то чужаке.

Бейсболисты уже надвигались на меня, готовые пустить в ход кулаки, как вдруг появился Арт Кинни. Пробившись ко мне, менеджер потребовал объяснений. В ответ я предложил ему проследовать в свой кабинет и обо всем расспросить Чисхолма. После этого команда отступила, взяв тайм-аут на размышления. За исключением Билла Мойса, второго кетчера.

Этот амбал весом в двести фунтов и ростом под шесть футов задержался и пришел позже других, вслед за Кинни. Выпятив грудь колесом и сжав кулаки, он попер на меня. Его ждет жена и ему надо переодеться, поэтому либо я дам ему пройти, либо он поможет мне убраться с дороги.

– Слышь, Билл, ты покажи этому типу ее фотку! Тогда он тебя сразу пустит в раздевалку! – крикнул какой-то остряк.

Мойс развернулся и кинулся на него. В амбала тут же вцепилось несколько пар рук. Его оттаскивали, но он упрямо рвался вперед. Удалось ему врезать обидчику или нет, сказать затрудняюсь. Разве что-нибудь разглядишь от двери в такой свалке? Кроме того, при упоминании о жене Мойса и ее фотографии в уме моем возникла картина иного рода.

Я вспомнил снимок, напечатанный пару месяцев назад в «Газетт». Подпись под ним гласила, что эта красотка-танцовщица – невеста бейсболиста Уильяма Мойса. На нее-то, сидевшую в соседней ложе, я и пялился, когда нас вызвали к Чисхолму. Точно, это была она. Занятно, очень занятно. И не исключено, что имеет отношение к делу.

Кутерьма, которую поднял Мойс, сыграла мне на руку. На время все позабыли о моем существовании. Три-четыре игрока блокировали Мойса, а остальные окружили остряка – Кона Прентисса, шорт-стопа между второй и третьей базами.

Все говорили хором, не слушая друг друга, отчего в комнате стоял оглушительный галдеж. Крепкий, жилистый Прентисс скалил зубы в неприятной усмешке.

Неожиданно Мойс резко развернулся и ломанул ко мне. На сей раз ему, скорее всего, удалось бы прорваться в раздевалку. Да, я был готов встать у него на пути, хотя сражаться с такой горой мышц мне представлялось бесполезным занятием. Что ж, хотя бы людей повеселю, подумал я, приготовившись к схватке.

Тут из коридора, ведущего в кабинет менеджера, донесся громкий голос:

– Эй! А ну, всем тихо!

На пороге стоял Арт Кинни. Он был мертвенно-бледен, а жилы, перевивавшие его шею, нервно подрагивали. Все присутствующие повернулись к нему. Повисла тишина.

– Я сыт по горло! – заявил Кинни, в голосе которого слышались истеричные нотки. – Частный детектив Ниро Вулф должен вам кое-что сказать.

Кинни скрылся в коридоре, и его место в дверном проеме занял Вулф. По комнате прошелся шепоток. Вулф обвел команду взглядом:

– Джентльмены, вы вправе требовать объяснений, но у нас мало времени. Вот-вот приедет полиция. Вы проиграли матч по вине мошенников. Четверо из вас подверглись одурманивающему воздействию вещества, добавленного в содовую, и потому не могли играть в полную силу. Подробности…

Голос Вулфа потонул в диком реве, полном возмущения и ярости.

– Джентльмены! – прогремел Вулф. – Вы меня дослушаете или нет? – Он сердито посмотрел на игроков. – Подробности вы узнаете позже. Сейчас есть дела поважнее. В одном из помещений клуба обнаружено тело вашего товарища, мистера Ника Ферроне. Он убит. Предполагается, что эти два преступления – отравление игроков и убийство – связаны между собой. И если вы не в курсе, чем оборачивается расследование убийства для каждого, кто имел несчастье оказаться вблизи места преступления, вам вскоре предстоит это узнать. Не важно, причастны вы к нему или нет. Пока вам запрещается выходить из этой комнаты. Когда приедет полиция, вам сообщат…

В коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и вошел полицейский в форме, за ним – еще трое. Первый, с сержантскими нашивками, остановился и с возмущением спросил:

– Что происходит? Где он?

Бейсболисты молча уставились на стражей порядка. Сказать им было нечего.

Глава 4

Инспектор Хеннесси из отдела по расследованию убийств Верхнего Манхэттена, высокий, поджарый седовласый субъект с худым, костлявым лицом и юркими серыми глазами, года два назад пригрозил Вулфу искупать его в реке Гарлем, если тот еще раз вмешается в расследование убийства на подведомственной инспектору территории.

Но это было давно, а сейчас – шел уже десятый час вечера – Хеннесси, который быстрее ветра пронесся по комнате, даже не удостоил взглядом Вулфа, сидевшего на кожаном диване с бутылкой пива в одной руке и сэндвичем с ветчиной в другой. Инспектор был слишком занят.

В кабинете менеджера вместе с Чисхолмом и остальными работниками клуба заседал комиссар полиции. В раздевалке окружной прокурор с помощником и следственной бригадой убойного отдела по третьему, а то и по четвертому разу допрашивали игроков. Кроме того, в клубе крутилось еще несколько десятков копов – и это притом, что и фотографы, и эксперты уже закончили работу и уехали.

Я находился на особом положении. Во-первых, труп был обнаружен именно мной, а во-вторых, ни для кого не составляло тайны, что я работаю на Вулфа.

Вообще говоря, Вулф как будто не собирался расследовать убийство. Чисхолм поручил ему выяснить, кто отравил игроков, причем еще до обнаружения тела. Тем не менее никто не мешал мне заниматься сбором сведений, которые я потом намеревался сообщить Вулфу.

Я видел, как вскрыли шкафчик Ника Ферроне и осмотрели его содержимое, не обнаружив там ничего интересного.

Пока я торчал в кабинете у Кинни, наблюдая, как грузят на носилки тело убитого, до слуха моего донеслось, как лейтенант распорядился по телефону прошерстить всех, кто делает крупные ставки на исход матчей.

Чуть позже я ненароком прихватил со стола стопку листков с письменными показаниями свидетелей, присел и прочитал все от первого до последнего, не привлекая внимания. Когда в клуб прибыли комиссар и окружной прокурор, там одновременно работали восемь-девять следователей, допрашивавших свидетелей, а Хеннесси прикладывал чудовищные усилия, чтобы скоординировать действия своих подчиненных.

Я собрал для Вулфа всю информацию, какую только мог. Как выяснилось, злоумышленник проломил голову Ферроне отнюдь не рядовой битой, а ценным, чуть ли не музейным экспонатом. Много лет назад этой самой битой один из легендарных игроков «Джайентс» отбил решающую подачу, благодаря чему получил право пробежки до домашней базы и в результате выиграл чемпионат. Бита висела на стенде в кабинете менеджера, откуда и взял ее убийца. Четких отпечатков пальцев на ней не было.

После выхода игроков на поле в холодильнике оставалось восемь бутылок «Бибрайта». Анализ показал, что две из них, стоявшие в первом ряду, сдобрены снотворным, а остальные шесть – нет. Проверили и другие напитки в холодильнике, но и там фенобарбитала не нашли. О том, что Бейкер, Прентисс, Нил и Эстон любят «Бибрайт» и всегда выпивают по бутылке перед игрой, знали буквально все. Отпечатков пальцев на бутылках не нашли. Флакон из-под таблеток обнаружить не удалось.

Ситуация складывалась безрадостная.

Взять, например, мальчика на побегушках Джимми Бёрра. Обычно, не застав его на месте, игроки оставляли в коробке расписки за взятое имущество. Не было Джимми и в этот раз. Кто-то раздобыл ему билет на матч, и мальчишка умчался на трибуну, пока бо́льшая часть игроков еще переодевалась перед игрой. Услышав об этом, сержант воспрянул духом. Кто удалил Джимми из клуба? Кто достал ему билет? Увы, этим добрым человеком оказался менеджер Арт Кинни.

В районе восьми вечера полицейские махнули на все рукой. Двадцати членам клуба «Джайентс», включая тренеров и ассистентов, было разрешено переодеться под неусыпным надзором стражей порядка. После этого всех распустили по домам, велев оставаться на связи.

По всей вероятности, ни один из них не был причастен к преступлению. Пока вырисовывалась следующая картина. Ферроне приехал в клуб где-то в начале первого и надел форму. Это видели с десяток игроков, находившихся в тот момент в раздевалке. Он присутствовал на летучке, которую Кинни устроил у себя в кабинете перед игрой. Никто не помнил, как Ник куда-то ушел после нее. Исчезновение Ферроне обнаружилось, только когда команда вышла на поле и расселась на скамейках в своем секторе перед началом игры.

Полицейские сочли, что Ферроне не могли проломить голову в кабинете Кинни, когда в клубной комнате, всего в нескольких футах от него, сидела команда. Это очищало от подозрений всех игроков, вышедших на поле и остававшихся там весь матч.

Когда полицейские разрешили игрокам покинуть клуб, с ними ушел и Пьер Мондор, жестоко поплатившийся за свое желание посмотреть бейсбол. Повезло ему, нечего сказать.

Как я уже говорил, в десятом часу по клубной комнате ветром пронесся Хеннесси, направлявшийся из раздевалки в кабинет Кинни. Мы с Вулфом сидели на кожаном диване, но инспектор не удостоил нас и взглядом. Он скрылся за дверью, но вскоре вернулся.

– Вулф, зайдите-ка сюда, – встав на пороге, сказал он.

– Я ем, – бесстрастным голосом ответил Вулф.

– Комиссар желает вас видеть.

– Он ест?

Не дожидаясь ответа, Вулф повернул голову и проревел:

– Мистер Скиннер, я обедаю!

Я счел, что Вулф поступает невежливо, ехидничая по поводу пива и сэндвичей, которые распорядился принести Чисхолм. Хеннесси, похоже, был со мной согласен и даже начал какую-то фразу, но так ее и не договорил. Позади него показался комиссар Скиннер. Хеннесси отодвинулся, и Скиннер вошел в комнату. За ним появился Чисхолм. Оба подошли к дивану, и комиссар спросил:

– Обедаете, значит?

– Да, сэр. – Вулф взял еще один сэндвич. – Сами видите.

– Обычно вы обедаете иначе.

Вулф недовольно заворчал и впился зубами в сэндвич.

– Игроков отпустили, – дружелюбным тоном продолжил Скиннер, – но та четверка – Бейкер, Прентисс, Нил и Эстон – все еще здесь. Когда инспектор Хеннесси спросил, что они здесь делают, игроки ответили, что им велел задержаться мистер Чисхолм. Сам же мистер Чисхолм сказал, что выполнил вашу просьбу. Насколько он понял, вы желаете побеседовать с ними, после того как отсюда уедет следственная бригада. Это так?

– Мне показалось, я все объяснил яснее ясного, – кивнул Вулф.

– Мм… – протянул комиссар, задумчиво глядя на Вулфа. – Видите ли, какое дело… Я вас достаточно хорошо знаю. Вряд ли торчать здесь полночи и допрашивать игроков – предел ваших мечтаний. Кроме того, по просьбе мистера Чисхолма мы уже позволили вам побеседовать не только с этой четверкой, но и с некоторыми другими игроками. Вы что-то замышляете. Эти четверо бейсболистов пострадали от воздействия снотворного. Однако они вышли на поле с другими членами команды, а значит, здесь их не было. Поэтому мы думаем, что ни один из них не может являться убийцей Ферроне. А что думаете вы?

– Пока ничего, – ответил Вулф, проглотив последний тщательно прожеванный кусочек сэндвича.

Хеннесси глухо зарычал. У него на скулах заходили желваки.

– Я вам не верю, – заявил Скиннер все так же дружелюбно, но было ясно, что это дружелюбие дается ему с большим трудом. – Вы что-то замышляете, – с настойчивостью в голосе повторил он. – Скажите, зачем вам понадобились эти четверо игроков?

– Нет, сэр, – покачал головой Вулф.

Хеннесси шагнул к Вулфу:

– Слушайте, вы находитесь на подведомственной мне территории. Моя фамилия Хеннесси. Не смейте превращать расследование убийства в салонную игру!

Вулф в деланом удивлении поднял брови:

– Расследование убийства? Меня оно совершенно не интересует. Мистер Чисхолм нанял меня для того, чтобы я выяснил, кто одурманил игроков. Вполне допускаю, что эти два преступления связаны между собой, но расследование убийства – ваша работа. Кроме того, вовсе не обязательно, что преступления связаны. Насколько я понимаю, бейсболист по фамилии Мойс сейчас беседует с окружным прокурором. – Вулф ткнул пальцем в сторону раздевалки. – Вам удалось выяснить, что за последний месяц он дважды кидался с кулаками на мистера Ферроне, который весьма неосмотрительно проявлял интерес к супруге Мойса. Мойс задержался в клубе и присоединился к команде на поле через три-четыре минуты, как раз перед тем, как обнаружилась пропажа Ферроне. Эти сведения, мистер Хеннесси, могут очень вам помочь в ходе расследования убийства, но для меня они совершенно бесполезны. Мне, напоминаю, нужно отыскать злоумышленника, добавившего фенобарбитал в бутылки с содовой. Мистеру Мойсу уже предъявлено обвинение?

– Нет, – коротко ответил Хеннесси. – Так, значит, убийство вас не интересует?

– Я не собираюсь заниматься его расследованием. Это не моя работа, мне за нее не платят. Однако, если хотите услышать мнение профессионала, скажу, что, на мой взгляд, вы слишком поспешно вцепились в одну версию, отказавшись от всех остальных.

– Мы ни от чего не отказывались.

– Вы одним махом выпустили отсюда двадцать человек, задержав Мойса по указанным мной причинам. Вы также задержали доктора Соффера. Думаю, потому, что, когда хватились Ферроне, за ним в клуб отправился Соффер. Врач мог застать Ферроне здесь живым и убить. Кроме того, вы пока решили не отпускать мистера Даркина, который имел возможность остаться в клубе наедине с Ферроне. Даркин утверждает, что ушел из клуба незадолго до выхода команды на поле и сразу же направился к своему месту на трибуне, где и оставался. Вам удалось подтвердить или опровергнуть его слова?

– Нет.

– Таким образом, вы считаете его одним из подозреваемых?

– Да.

– А почему вы не отпускаете мистера Чисхолма? По той же причине?

Чисхолм крякнул, а Скиннер и Хеннесси уставились на Вулфа.

– Мистера Чисхолма мы не задерживаем, – сказал комиссар.

– И напрасно. Надо быть последовательными, – заявил Вулф. – Сегодня днем, когда мы добрались до своего сектора – нам удалось достать билеты только на переднем крае, – я обратил внимание, что мэр и его сопровождающие уже находятся в ложе, а вот мистер Чисхолм отсутствует. Он пришел только через несколько минут. Сказал, что когда около часа дня явился на стадион с компанией, в которую входил и мэр, то попросил помощника проводить их до мест, а сам направился в клуб обменяться парой слов с командой. По его словам, он долго пробирался сквозь толпу, потом махнул на свою затею рукой, сходил в туалет, после чего присоединился к остальным на трибуне. Вы задержали не имеющих алиби людей, у которых была возможность совершить преступление. Но такая возможность была и у мистера Чисхолма.

Все трое мужчин крайне нелестно отозвались о предположении Вулфа, между тем как он поднес бутылку к губам, запрокинул голову и принялся глотать пиво. Вообще-то, вместе с пивом принесли и бумажные стаканчики, но Вулф их терпеть не мог.

Отставив пустую бутылку в сторону, он мягко произнес:

– Я просто поделился с вами своим профессиональным мнением об убийстве. Что же касается моей непосредственной задачи – выявить злоумышленника, отравившего игроков, – то я даже толком еще не взялся за дело. Да и как я мог за него взяться посреди такого балагана, черт бы его подрал?! Здесь топчется целая армия. Да, мне позволили присесть и кое с кем поговорить, но мне в затылок дышала целая орава ваших подчиненных. Один из них даже жевал резинку! – Вулф возмущенно фыркнул. – Как можно расследовать убийство и жевать жвачку?

– Мы его уволим, – сухо произнес Хеннесси. – Комиссар спросил вас, что вы затеваете, задержав здесь эту четверку.

– Почему четверку? – удивился Вулф. – Я сказал мистеру Чисхолму, что мне также надо пообщаться с доктором Соффером, мистером Кинни, мистером Даркином и, разумеется, с ним самим. Я не устраиваю салонных игр. Частный сыск – мое ремесло. Я зарабатываю им на жизнь. Я взялся за работу, и мне нужна помощь этих людей. Ну а вам досталось чуть ли не самое сенсационное дело за всю вашу карьеру, а вы, вместо того чтобы им заниматься, болтаете со мной. Мне кажется, я знаю почему. Вы подозреваете, что я задумал какую-то хитрость. Угадал?

– Да, черт подери, угадали!

– Ну да, – кивнул Вулф.

– Вы и вправду что-то затеяли?

– Ну разумеется. – Неожиданно Вулф пришел в раздражение. – Я что, зря сидел пять часов посреди кромешного ада, который вы тут устроили? У вас на руках те же факты, что и у меня, плюс масса других, мне неизвестных. У меня один-единственный помощник, а у вас под началом десять, а то и двадцать тысяч человек. Что, разве не так? Меня удивила одна маленькая деталь, которую вы, по всей вероятности, оставили без внимания. И я, будучи в столь жалком и столь отчаянном положении, решил вцепиться в нее и копнуть поглубже. Для этого мне требуется помощь, за которой я обратился к мистеру Чисхолму, и…

– Мы тоже будем рады вам помочь, – перебил его Скиннер. – Какая именно деталь привлекла ваше внимание? И в каком направлении вы собираетесь копать?

– Ну нет, сэр. – Вулф был неумолим. – Эта деталь – единственный, ничтожно малый шанс отработать гонорар. Я намереваюсь…

– Возможно, мы даже не знаем об этой детали.

– Еще как знаете! В ходе нашего разговора я достаточно ясно дал вам понять, что не скажу, о какой детали идет речь. Поступи я иначе, вы все безнадежно испортите. Речь идет о деле весьма деликатного свойства. Есть у меня задумка, которую я хочу опробовать. Я, в отличие от вас, не расследую убийство. Мое дело не такое срочное, как ваше, однако у меня есть обязательства перед клиентом. Мне не нужно искать серьезный мотив, способный толкнуть человека на убийство. Мне достаточно выяснить, что заставило злоумышленника добавить фенобарбитал в содовую. Речь идет о куда менее тяжком преступлении. Итак, что это было? Тысяча долларов? Двадцать тысяч? Все сводится к доле в выигрыше со ставки на исход чемпионата, с которой не надо платить налогов. Да, из-за подоходного налога криминальное ремесло становится все привлекательнее. Как добавили снотворное в содовую? Рано утром, пока здесь никого не было, сюда мог проникнуть кто угодно. Злоумышленник подмешал фенобарбитал в бутылки и поставил их в холодильник, заработав целое состояние. Мистер Хеннесси, вы выпустили двадцать человек. Вы можете со стопроцентной уверенностью назвать хотя бы одного, который не мог этого совершить?

– Я могу сказать, что, на мой взгляд, ни один из них не убивал Ферроне. – Инспектор сердито посмотрел на Вулфа.

– Все это прекрасно, но убийство меня не интересует. Расследование этого преступления – ваша забота. – Вулф повернул руку ладонью вверх. – Видите, почему я вынужден пойти на жалкую хитрость. Это единственная возможность избежать трудоемкого и, вероятно, бесплодного…

Он не договорил. На пороге раздевалки показался еще один человек – окружной прокурор Мегалеч. Он держался властно, как и полицейское начальство, и был лыс как коленка. Подойдя к Скиннеру и Хеннесси, он сказал, что хочет с ними поговорить, взял обоих под руки и увел в кабинет Кинни. Чисхолм развернулся и последовал за ними, хотя его никто не звал.

Вулф взял сэндвич и откусил от него большой кусок. Я встал, стряхнул крошки, одернул брюки и посмотрел на Вулфа с высоты своего роста:

– А что это за деталь, о которой вы говорили? Она действительно такая существенная?

– Не особенно, – ответил он, дожевав и проглотив кусок. – Впрочем, выбора у нас нет. Так что придется выяснить, стоит она чего-нибудь или нет. Слугам закона вообще похвастаться нечем. В противном случае… Да ты и сам их слышал.

– Ага. Вы сказали, что им известно то же, что и нам. Это правда или вы солгали? О какой детали идет речь? Вы имеете в виду то, что я рассказал вам о миссис Мойс? Вы хотите копать в этом направлении?

– Нет.

– Не исключено, что она все еще где-то поблизости, ждет мужа. Кто знает, быть может, мне удастся добыть что-нибудь еще, кроме вашей детали? Ну как? Даете добро?

Вулф пробурчал что-то невнятное. Я принял это за знак согласия и двинулся прочь. В коридоре, ведущем к выходу, дежурил полицейский в форме.

– Мистер Вулф захотел пикулей, – сообщил я ему. – Мне нужно получить особое разрешение на вход и выход?

– Вам? Нет, конечно, – процедил сквозь зубы полицейский. – Валяйте проходите.

– Ага, большое спасибо, – бросил я, минуя его.

Глава 5

На самом деле удивляться было глупо, и тем не менее увиденное меня поразило. Конечно, я мог догадаться, что новость об отравлении игроков «Джайентс», приведшем к проигрышу в матче и чемпионате, и об убийстве Ника Ферроне, находки года, соберет у клуба толпу небывалых размеров. Полицейские дежурили внутри у лестницы, и целый полк их стоял снаружи в оцеплении.

Пока я объяснял сержанту, что еще вернусь, ко мне рванулись трое доведенных до отчаяния журналистов. Один из них был мне знаком. Все они желали знать правду, только правду, и ничего, кроме правды. Пришлось нагрубить. Меня не раз донимали газетчики, но никогда прежде они не проявляли такой неумной настырности. Поняв, что так просто от них не отделаешься, я прошел за оцепление и нырнул в толпу.

Дело представлялось безнадежным. С западной стороны Восьмой авеню были припаркованы только полицейские машины. Я выбрался из толпы и прошел два квартала на юг.

Сидя в клубе, я не терял времени даром. Помимо всего прочего, я расспросил двух игроков «Джайентс» и потому знал, что должен отыскать голубой «кертис-седан». Шанс, что он все еще здесь, был невелик, но попытка не пытка.

Я перешел авеню и направился на парковку. Два копа в конце оцепления внимательно на меня посмотрели, но, поскольку парковка их не интересовала, даже не попытались остановить.

В блеклом свете я разглядел три машины, припаркованные в северном конце стоянки, а подойдя поближе, убедился, что одна из них – «кертис-седан». Я подошел еще ближе и удостоверился, что он голубого цвета.

Встав вплотную перед ним, я увидел на передних сиденьях двух девушек, взиравших на меня сквозь лобовое стекло. Одна из них была той самой красоткой, на которую я пялился во время матча. Внутри автомобиля играло радио. Я открыл дверцу и поздоровался.

– Вы кто? – спросила красотка.

– Меня зовут Арчи Гудвин. Если вы миссис Мойс, я даже предъявлю вам свои документы.

– Что вам надо?

– Если вы не миссис Мойс, то ничего.

– А что, если я миссис Мойс?

Приятное впечатление, которое она произвела на меня во время матча, быстро улетучивалось. Нет, за эти несколько часов она, разумеется, не подурнела, но выражение ее лица было неприязненным и кислым, а в голосе слышалась враждебность. Я достал бумажник и вынул из него удостоверение:

– Если это так, то вот мои документы.

Она даже не посмотрела на мою лицензию частного детектива.

– Ладно, ваша фамилия Гудман. Что дальше?

– Не Гудман. Меня зовут Арчи Гудвин. Я работаю на Ниро Вулфа, который сейчас сидит в клубе «Джайентс». Я сам только что оттуда. Может, вырубите радио?

– Я бы лучше вырубила вас, – со злобой произнесла она.

Ее спутница, рыженькая девушка, сидевшая рядом с ней на трибуне, протянула руку к регулятору громкости, и радио смолкло.

– Слушай, Лайла, – с жаром произнесла рыженькая, – ты ведешь себя как дура. Пригласи его в машину. Может, он приличный человек. Может, его послал Билл.

– Ты слышала, что сказал нам Уолт? – резко бросила ей Лайла. – Ниро Вулф помогает в клубе копам. – Она повернулась ко мне. – Вас послал мой муж? Докажите!

Согнув ногу в колене, я ненавязчиво поставил ее на подножку:

– Вот потому-то отчасти мистер Вулф и не выносит женщин. Все дело в вашем образе мышления. Я вовсе не утверждал, будто послан вашим мужем. Он этого не делал. Не смог бы, даже если бы захотел. Последний час его допрашивает в раздевалке целая свора ищеек из убойного отдела. Он и сейчас там. Меня послал мистер Вулф. Однако в каком-то смысле меня привела сюда проблема личного характера, и помочь с ней можете только вы.

– Ваша проблема – вы ее и решайте, а ко мне не лезьте.

– Как скажете. Но на вашем месте я бы сперва послушал. Вплоть до настоящего момента у полицейских имелся лишь один серьезный повод уделять вашему мужу такое пристальное внимание. Команда вышла из клуба на поле и направилась в свой сектор. За исключением одного игрока, который задержался и присоединился к остальным позже. Это был Билл Мойс. Так говорят все, да и Билл этого не отрицает. Полицейские решили, что он мог увидеть или услышать нечто такое, что заставило его заподозрить Ника Ферроне в преступлении. Кстати, вы знаете, что это Ник подсыпал снотворное в содовую, которую пили игроки? «Бибрайт» называется.

– Да, Уолт Гойделл уже рассказал.

– Так вот, Билл мог задержаться, чтобы объясниться с Ником начистоту. Тот осерчал, Билл схватился за бейсбольную биту, ну и понеслось… Это версия полицейских. Вот почему они так вцепились в Билла. Однако у меня есть причина полагать, что полицейские ошибаются. О своей догадке я не сказал никому – только Ниро Вулфу. Мистер Вулф склонен с ней согласиться, но решил пока ничего не говорить полицейским. Дело в том, что Чисхолм захотел воспользоваться его услугами, и мистер Вулф рассчитывает на щедрый гонорар. Так вот, моя версия заключается в том, что если Билл и прикончил Ферроне… Подчеркиваю – если… Так вот, если он это и сделал, то не потому, что увидел, как Ферроне добавляет лекарство в содовую. Нет, все как раз наоборот. Это Ферроне застал Билла за таким занятием, захотел всем об этом рассказать, и Билл его прикончил.

Красавица выпучила на меня глаза:

– Да как у вас хватило наглости… – У нее просто не было слов. – Ах ты, грязный…

– Не торопитесь, я еще не закончил. Сегодня днем я был на матче. Сидел на одной из трибун. Когда дело дошло до шестого иннинга, я был уже сыт по горло происходящим на поле и стал поглядывать по сторонам, желая хоть как-нибудь отвлечься от игры. И тут я увидел чертовски привлекательную девушку. Я пригляделся к ней повнимательнее. У меня возникло ощущение, что я уже где-то видел ее, вот только никак не мог вспомнить где. Счет был одиннадцать – один, «Джайентс» проигрывали вчистую. И хорошенькая мордашка оказалась именно тем, в чем я нуждался. Одна беда: красотка радовалась. Эту радость выдавали глаза, и выражение лица, и жесты. Она пришла в восторг от того, что творилось на поле. Это мне не понравилось, но я все равно на нее глядел.

Миссис Мойс попыталась что-то сказать, но я ей не позволил, чуть повысив голос:

– Имейте терпение и дайте мне закончить. Чуть позже, после матча, Билл Мойс сказал, что его ждет жена. И какой-то остряк предложил ему показать мне фотографию супруги. И тут у меня словно что-то щелкнуло в голове. Я вспомнил, что видел фотографию невесты Мойса в «Газетт». Как раз ее я и приметил на трибуне. Чуть позже, когда представилась возможность расспросить кое-кого из игроков, я узнал, что она, как правило, приезжает на матчи в голубом «кертисе» Билла и ждет муженька. Мне показалось очень занятным, что жена игрока «Джайентс» радовалась, когда команда супруга проигрывала решающий матч чемпионата. Вулф со мной согласился, но отпустить меня не мог: я был нужен ему в клубе. Наконец он послал меня узнать, где вы. Все еще ждете или уже уехали домой. И вот я перед вами. Как раз об этой нашей общей проблеме я и хотел с вами поговорить. Почему вы так радовались проигрышу «Джайентс»?

– Я не радовалась.

– Нелепость какая! – фыркнула рыженькая.

– Протест отклонен, – покачал я головой. – Так не пойдет. Мистер Вулф знает, что я разбираюсь в девушках. Если я говорю, что девушка миленькая или дурнушка, умница или глупышка, грустная или веселая, то для Вулфа так оно и есть. В этом деле он целиком и полностью полагается на меня. Если я сейчас вернусь в клуб и скажу, что вы все отрицаете, ему не останется ничего другого, кроме как выложить все в полиции. И тогда дело примет для вас печальный оборот. Они решат, что вы желали «Джайентс» проигрыша, потому как знали о планах Билла. Естественно, у следователей тут же появится новая версия, согласно которой Ферроне увидел, как Билл добавляет снотворное в содовую, и тот его прикончил. Они снова возьмутся за Билла, а если они…

– Перестаньте! – хрипло выкрикнула она. – Перестаньте, ради бога!

– Я просто хотел сказать, что если они…

Тут вмешалась рыженькая. Она навалилась на руль и, повернувшись ко мне, вздернула подбородок.

– Вы что, совсем тупой? – сердито спросила она.

– Если это риторический вопрос…

Рыженькая презрительно фыркнула:

– А еще говорит, что разбирается в девушках! А в женах бейсболистов вы разбираетесь? Я вот замужем за бейсболистом! Меня зовут Хелен Гойделл, я жена Уолта. Да, сегодня днем во время матча мне очень хотелось врезать Лайле за то, что она злорадствовала! У меня так и чесались руки, хотя я ее люблю! Но я, в отличие от вас, не тупица! Она замужем не за командой, а за Биллом! Лью Бейкер заработал двести тридцать два очка за последние шесть матчей серии, а тут допустил две ошибки и прощелкал три базы, но его все равно не поменяли на Билла. Все эти шесть матчей Лайла сидела и молилась, чтобы Биллу дали шанс, хотя бы один, но нет! Какое ей дело до исхода матча и чемпионата? Ей хотелось, чтобы на поле выпустили Билла, причем надолго, а не на один раз. Вы же сами видели, что сегодня днем творил на поле Бейкер. Хорошо, допустим, его опоили снотворным, но ведь Лайла этого не знала. Да что вы понимаете в девушках?! Кретин!

В ее глазах полыхал огонь. Я не стал обижаться на оскорбления.

– Я всегда рад узнать что-то новое, – сказал я примирительным тоном. – Она права, миссис Мойс?

– Да.

– Значит, в главном я тоже прав? Вы радовались, видя, как «Джайентс» проигрывают?

– Я лишь сказала, что она права.

– Ну да. Вот только проблема никуда не делась. Если я приму вашу версию, пойду и доложу ее Вулфу, он ее тоже примет. Он полагает, что я разбираюсь в девушках, вне зависимости от того, что думаете на этот счет вы. Таким образом, я беру на себя определенную ответственность. А что, если вы куда ловчее и хитрее, чем я думаю? Вашего мужа подозревают в убийстве. С ним до сих пор работают следователи. А что, если он виновен и полицейским под силу выжать из вас информацию, которая поможет поймать его на крючок? Само собой, рано или поздно они все равно до вас доберутся и тогда либо выжмут из вас нужные сведения, либо нет. А что, если выжмут? Как в таком случае буду выглядеть я? Вот в чем моя проблема. Какие-нибудь предложения на этот счет есть?

У Лайлы предложений не имелось. Она даже не смотрела в мою сторону, а сидела, понурив голову и разглядывая сцепленные в замок руки.

– Вот теперь вы ведете себя почти как приличный человек, – сказала Хелен Гойделл.

– Это впечатление обманчиво, – признался я. – Иногда я веду себя прилично, а иногда нет. Если я решу, что у нее есть сведения, которые могут оказаться полезными мистеру Вулфу, то не остановлюсь ни перед чем. Коли понадобится, даже за волосы буду таскать. Однако в данный момент мне кажется, что она ничего не знает. Я считаю, что она чиста, невинна и добродетельна. Ее супруг – совсем другое дело. Надеюсь ради нее, что он как-нибудь сумеет выкрутиться, но ставки на это я принимать не готов. Вроде он пришелся полицейским по душе, а я в них разбираюсь не хуже, чем в девушках. – Я убрал ботинок с подножки. – Ну ладно, пока.

Я развернулся и двинулся прочь.

– Секундочку! – послышался голос Лайлы.

Оглянувшись, я увидел, что она подняла голову и смотрит на меня.

– Вы не врете? – спросила она.

– Насчет чего?

– Вы скажете Вулфу, что довольны мной?

– Ну… «Доволен» – понятие растяжимое. Я скажу, что вы – вернее, миссис Гойделл – объяснили, чему вы радовались во время матча, и меня это объяснение удовлетворило.

– Но вы ведь можете и соврать?

– Не только могу, но и нередко вру, только не сейчас.

– Ударим по рукам? – внимательно на меня посмотрев, предложила она.

Я протянул ей руку. У нее были холодные пальцы и крепкая хватка. Через четыре секунды температура наших ладоней сравнялась. Наконец она высвободила руку.

– Может, расскажете мне, что там с Биллом? – попросила она. – Неужели полицейские считают, что он убил Ника Ферроне?

– Они этого не исключают.

– Я уверена, что он никого не убивал.

– Это делает вам честь. Но вас в клубе не было, и потому вы лишены права голоса.

Она кивнула. Характер у нее оказался твердый, но при этом она не была лишена практичности.

– Его арестуют? Ему что, и правда предъявят обвинение в убийстве?

– Сложно сказать. Вполне возможно, что это решается прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем. Полицейские понимают: весь город ждет, чтобы они хоть кого-нибудь отправили за решетку. Билл – главный подозреваемый.

– В таком случае мне надо что-то делать. Как бы я хотела узнать, что он им рассказал! Вы не слышали?

– Он утверждает, что ему ничего не известно об убийстве. Насчет остального я не в курсе. Билл говорит, что задержался в клубе, потому что пошел в раздевалку переодеть кроссовки.

– Я не про то. – Она покачала головой. – Я хотела бы знать, сказал ли он им про… – Красавица замолчала. – Нет. Не верю. Я знаю, он бы не стал этого говорить. Мы с ним кое-что знаем… Про человека, который был заинтересован в определенном исходе матча. Только Билл этого не скажет. Из-за меня. Мне надо кое с кем повидаться. Составите мне компанию?

– С кем это вы собрались встретиться?

– Расскажу по дороге. Ну как, едете?

– Куда?

– В район Пятидесятых улиц и Восьмой авеню.

– Господи, Лайла, ты хоть соображаешь, что говоришь?! – выпалила Хелен Гойделл.

Не знаю, ответила ей Лайла или нет. Я как раз в этот момент огибал машину. Не мешкая ни секунды, я принял ее предложение. Наконец хоть какая-то зацепка. Конечно, я поступал немного своевольно и даже опрометчиво, решив уехать с девицами и оставив Вулфа наедине с невкусными сэндвичами, теплым пивом и мелкой, жалкой деталькой, которую он предпочел от всех утаить. Однако выбора у меня не было. Похоже, я напал на след.

Пока я подходил к двери, Хелен уже успела ее открыть и теперь выбиралась наружу. Когда ее ноги коснулись земли, она повернулась и произнесла:

– Лайла, я не хочу иметь к этому ни малейшего отношения! Господь свидетель, как я жалею, что осталась с тобой, а не уехала с Уолтом!

Лайла пыталась ей что-то возразить, но Хелен не пожелала ее слушать. Повернувшись к подруге спиной, она быстрым шагом направилась к воротам, ведущим на улицу. Я забрался в автомобиль и захлопнул дверь.

– Она все расскажет Уолту, – произнесла Лайла.

– Ага, – кивнул я. – А она знает, куда мы едем?

– Нет.

– Тогда поехали.

Она повернула ключ зажигания, включила заднюю передачу и начала сдавать.

– К черту таких подруг! – буркнула она, по всей видимости самой себе.

Глава 6

В обычных обстоятельствах я бы, возможно, сказал, что она неплохо водит машину, но этот вечер выдался для девушки далеко не обычным. Когда мы резко свернули направо, на Сто пятьдесят пятую улицу, с моей стороны что-то негромко лязгнуло. Мы чуть зацепили крыло припаркованной у тротуара машины. Затем у мыса Куганс-Блафф проскочили между двумя такси, оставив буквально дюймовый зазор между машинами. Вслед нам раздался возмущенный гул клаксонов.

Когда нам пришлось остановиться на светофоре, Лайла повернулась ко мне и сказала:

– Это все мой дядя Дэн. Его фамилия Гейл. Прошлым вечером он заехал ко мне и попросил…

Она утопила педаль газа в пол, и автомобиль рванул вперед. Но ей тут же пришлось ударить по тормозам: мы чуть не врезались в автомобиль, водитель которого пытался проскочить перекресток, когда уже включился красный свет. Мы едва успели с ним разминуться. Она снова выжала газ, и «кертис» рывком сорвался с места.

– Поедете по Вестсайдскому шоссе? – спросил я.

– Да, так быстрее.

– Если мы ни в кого по дороге не врежемся. Сосредоточьтесь на управлении автомобилем. С рассказом можно подождать.

Ей удалось добраться до автострады, никого при этом не задев. Перестроившись в левый ряд, она снова наддала газа. Когда мы, судя по показаниям спидометра, развили скорость пятьдесят пять миль в час, она заговорила опять:

– Если я вам все расскажу, назад дороги не будет. Так вот, он просил меня уговорить Билла помочь команде соперника. Обещал за это десять тысяч долларов. Я даже не хотела рассказывать об этом Биллу, но дядя настоял, и я сделала, как он просил. Я заранее знала, что скажет на это Билл… – Ей пришлось прерваться на маневрирование.

Перестраивалась она ловко. Сперва бросила машину в средний ряд, потом в правый, проехав немного, снова перестроилась в средний ряд перед коричневым кабриолетом, затем метнулась обратно в левый ряд. Теперь мы ехали впереди двух машин, из-за которых ей изначально пришлось сбросить скорость до пятидесяти миль в час.

– Слушайте, – начал я, – если вам повезет, вы таким образом выиграете максимум две минуты. А если не повезет и нас остановит полиция, мы потеряем десять минут, пока нам будут выписывать штрафной талон. Ведете машину – ведите ее, но не пытайтесь одновременно разговаривать.

Она не сочла нужным со мной спорить, но и скорость сбрасывать не стала. Я повернулся и принялся смотреть в заднее окно. Так и просидел до Пятьдесят седьмой улицы. Мы свернули на булыжный съезд с шоссе, проскочив квартал, двинулись налево, на Пятьдесят шестую улицу, а Одиннадцатую авеню пролетели на зеленый свет. Немного не доехав до Десятой авеню, метнулись к тротуару и остановились. Лайла взялась за ручной тормоз и резко его дернула.

– Теперь готов вас выслушать, – объявил я. – Продолжайте. Итак, ваш дядя Дэн делает ставки?

– Нет. – Она повернулась ко мне. – Я вся дрожу. Посмотрите, как у меня трясутся руки. Я его боюсь.

– Чем он занимается?

– Он держит аптеку. Она ему принадлежит. Именно туда мы и направляемся, чтобы с ним повидаться. Я знаю, что думает Хелен. Она считает, я все должна была рассказать, но я не могла. Отец с матерью умерли, когда я была еще маленькой, а дядя Дэн был ко мне по-своему добр – насколько мог. Если бы не он, меня бы отправили в приют. Естественно, прошлым вечером Билл хотел все выложить Арту Кинни, но не стал этого делать из-за меня. По той же причине он ничего не скажет и полицейским.

– Может, и скажет.

– Я знаю Билла, – покачала она головой. – Раз уж мы решили ничего не говорить, он не скажет ни слова. Дядя Дэн, прежде чем обратиться ко мне с просьбой, взял с меня обещание, что мы ничего никому не расскажем.

– И в этом случае он сильно рисковал. Выложил вам свои планы, прежде чем убедился, что привлек вас на свою сторону. Если ваш дядя попросил Билла подсыпать снотворное в содовую…

– Да ведь в том-то и дело, что он этого не просил! Он не объяснил, каким образом Билл должен помочь команде соперника. Сказал лишь, что это будет очень просто. Он не стал вдаваться в подробности, потому что Билл сразу же наотрез отказался. Именно этого я и ожидала.

– Вы уверены? – Я внимательно на нее посмотрел. – Он мог побеседовать с Биллом отдельно от вас и поделиться с ним своими планами.

– Уверена, абсолютно уверена. Не мог дядя этого сделать. Я все время была рядом.

– Все это случилось прошлым вечером?

– Да.

– В котором часу?

– Около восьми. Мы рано пообедали с Хелен и Уолтом Гойделл, а потом, когда приехали домой, нас уже ждал дядя Дэн.

– А где вы живете?

– У нас квартира на Семьдесят девятой улице. Сперва он переговорил со мной наедине, а потом настоял на том, чтобы я спросила Билла.

– И Билл наотрез отказался?

– Ну конечно же!

– И больше он с вашим дядей не встречался?

– Разумеется, нет!

– Ладно-ладно, успокойтесь, а то еще чуть-чуть – и вы в меня вцепитесь. Я должен был задать этот вопрос. Хорошо, что вы предлагаете делать дальше?

– Сейчас мы едем к дяде. Скажем ему, что собираемся все выложить полицейским, и попытаемся заставить его отправиться с нами. Потому я и хотела, чтобы вы сопровождали меня. Я боюсь его… То есть боюсь, что он меня отговорит. Но полицейские непременно должны знать, что Билла просили помочь команде противника и он отказался это сделать. Если все плохо кончится для дяди Дэна, что ж, мне очень жаль, но я ничего не могу поделать. Я хочу помочь Биллу. Он для меня все.

Я заставил себя смотреть ей в глаза. Наказывал себя таким образом. Да, я испытывал то, что на моем месте чувствовал бы любой мужчина, рядом с которым сидит и просит о помощи попавшая в беду красивая женщина. Но мои чувства были сильнее из-за груза ответственности и вины, которую я ощущал.

Ведь это я, перегнув палку, представил все так, чтобы у нее сложилось впечатление, будто ее ненаглядный Билл – главный подозреваемый и полицейские вот-вот его арестуют. Я даже не упомянул, что следователи уделяют ее мужу столь пристальное внимание главным образом потому, что он несколько раз полез с кулаками на Ферроне, который проявлял к ней излишний интерес. Естественно, это не имело никакого отношения к попытке мошенническим способом предрешить исход матча.

Да, она была в отчаянии и до того, как я заговорил с ней, но теперь из-за меня страдала еще больше. Сейчас ей требовались сочувствие и утешение. Ее подруга Хелен сбежала, и сейчас Лайла могла рассчитывать только на меня. Так кто же я в первую очередь – мужчина или частный сыщик?

– Ладно, – посмотрев на нее, произнес я. – Давайте проведаем дядю Дэна.

Тихо урчал двигатель – когда мы остановились, она не стала его глушить. Лайла сняла автомобиль с ручного тормоза, нажала на газ, и мы поехали. Через три минуты мы добрались до Восьмой авеню, а оттуда свернули к центру. Часы на приборной панели показывали пять минут двенадцатого. Я глянул на свои часы: то же самое. Улицы были запружены машинами. Лайла перестроилась в правый ряд, и мы поплелись в общем потоке. Через два квартала Лайла остановилась у тротуара, поставила автомобиль на ручной тормоз, выключила фары, заглушила двигатель и, вынув из замка зажигания ключ, убрала его к себе в сумочку.

– Вот она, аптека «У Гейла», – сказала Лайла.

Аптека располагалась в десяти шагах от нас. Окна подсвечивались неоном, но в остальном заведение выглядело тускло и уныло.

– Здесь нельзя парковаться, – предупредил я. – Нам могут выписать штраф.

Лайла ответила, что ей плевать. Я вышел из машины и придержал ей дверь. Выбравшись из автомобиля, она взяла меня под руку.

– От меня ни на шаг, – строго распорядилась девушка.

– Вам не о чем волноваться, – успокоил я. – Я легко нахожу общий язык с дядями.

Когда мы вошли в аптеку, я никак не мог отделаться от ощущения, будто полураздет. По ходу расследований некоторые персонажи нередко ударяются в крайности, и на этот случай я всегда ношу с собой револьвер. Увы, сейчас его со мной не было. Как уже говорил, я не беру с собой оружие на бейсбол.

Впрочем, на первый взгляд Дэниел Гейл не производил впечатления человека, способного удариться в крайности. В его аптеке царила такая теснота, что толстяку пришлось бы пробираться боком между витринами с одной стороны и табуретами у барной стойки – с другой. Из-за узости прохода помещение казалось длинным, хотя на самом деле таковым не являлось. Паренек торговал содовой. У барной стойки сидело пять-шесть посетителей. Женоподобный юноша стоял на весах и любовался на себя в зеркале. На другом конце аптеки слева женщина разглядывала прилавок с косметикой. За прилавком застыл плюгавый мужичонка в очках без оправы с бледным худым небритым лицом и терпеливо ждал.

– Это он, – шепнула Лайла.

Мы остановились. Все внимание дяди Дэна было сосредоточено на покупательнице, и потому он нас не заметил. Наконец женщина выбрала нужный ей товар, и Дэн, отрывая кусок упаковочной бумаги от рулона, поднял глаза и увидел Лайлу. От его внимания не ускользнул и я. Дэниел замер. Так, не двигаясь, он простоял секунды четыре. Потом пришел в себя, завернул покупку и протянул женщине. Пока Гейл возился с кассовым аппаратом, мы успели подойти к прилавку. Лайла обратилась к нему в тот самый момент, когда он передавал покупательнице сдачу.

– Дядя Дэн, мне надо тебе сказать…

Она замолчала, поскольку говорить стало не с кем. Не говоря ни слова, Дэниел развернулся и стремительно скрылся за дверью позади витрин. Мне это не понравилось. С другой стороны, не хотелось поднимать лишнего шума, перепрыгивая через прилавок. Поэтому я обогнул его и направился к двери. Взявшись за ручку, я обнаружил, что дверь заперта. И что теперь делать? Вышибать ее?

– Эй, слышь, вылезай оттуда! – крикнул мне продавец содовой.

– Все в порядке, – успокоила Лайла. – Я племянница Дэна. Я хотела сказать – мистера Гейла.

– Знаете, леди, я что-то вас раньше здесь не видел.

– Я тебя тоже здесь вижу в первый раз. Давно тут работаешь?

– Немало – уже два месяца. Слушай, а давай я тоже буду твоим дядей. Эй, мужик, я кому сказал выйти из-за прилавка? Встань, где стоял. Ты что, тоже чей-то дядя?

Пара человек у стойки рассмеялась. В аптеку с улицы зашел мужчина, устремился к прилавку и торопливо произнес, обращаясь ко мне:

– Дайте-ка аспирина.

Дверь, возле которой я стоял, приоткрылась, и на пороге рядом со мной возник дядя Дэн.

– Я же просил, дайте аспирина! – потребовал мужчина у прилавка.

– Генри! – крикнул Гейл.

– Я здесь, – отозвался продавец содовой.

– Обслужи этого джентльмена и присмотри за аптекой. Мне надо отойти по делу. Давай, Лайла, заходи.

Лайла обогнула прилавок, прошагала по узенькому проходу и приблизилась к нам. Здесь было настолько тесно, что я не смог проявить галантность и пропустить ее вперед, поэтому двинулся за Гейлом первым. Мы оказались в маленькой кладовке, загроможденной коробками с лекарствами и всякой всячиной. Коробками были забиты и ряды полок, за исключением тех, что стояли у стены справа. На них поблескивали бутылочки с разнокалиберными наклейками. Гейл встал у двери, а я прошел чуть дальше. Моему примеру последовала и Лайла.

– Не хочу, чтобы нас понапрасну тревожили, – пояснил Гейл и запер дверь на щеколду.

– Это почему? – поинтересовался я.

Аптекарь повернулся ко мне. Нас разделяло футов шесть с небольшим. Между нами стояла Лайла, однако это не помешало мне наконец всмотреться в глаза Гейла, посверкивавшие из-за стекол очков. Ни разу в жизни не видел таких глаз. Ни следа радужек. Сперва я подумал, что это бельма, но аптекарь был явно зрячим, хотя и страдал близорукостью. Осталось предположить лишь одно: Господь, увлекшись актом творения, забыл раскрасить Гейлу радужки. Понятное дело, такие глаза не добавляли аптекарю красоты.

– Вы еще спрашиваете. Да потому, – пояснил мне Гейл, – что мы сейчас будем говорить о деле глубоко личного свойства. Видите ли, мистер Гудвин, я вас узнал. Вы не столь известны, как ваш босс, однако ваши фотографии тоже несколько раз мелькали в газетах. Кроме того, я уже слышал новости и успел подумать о вас. По радио передали, что на матче присутствовал Ниро Вулф со своим помощником и мистер Чисхолм обратился к ним за помощью. Так что, увидев вас рядом с племянницей, я сразу понял, кто вы такой, и сообразил, что нам нужно поговорить с глазу на глаз. Однако вы молоды и вспыльчивы, а то, что я собираюсь сказать, вам может не понравиться. По этой причине я хочу выдвинуть несколько условий. Я останусь стоять у двери. Вы отойдете назад, сядете вон на тот ящик, будете держать руки у меня на виду и пообещаете не делать лишних движений. Моя племянница возьмет стул и сядет передо мной лицом к вам. Таким образом, она будет находиться между вами и мной. На таких условиях я готов разговаривать.

Я решил, что аптекарь не в своем уме. Как это защитит его от моей вспыльчивости или оружия, если бы оно у меня было? Бред какой-то! Однако я решил пойти у него на поводу. Сдав назад, я сел на ящик и положил руки на колени. Увидев, что я подчинился, Лайла взяла единственный в кладовке стул и села так, как попросил ее дядя, спиной к нему. Поначалу мне показалось, что он сейчас куда-то позвонит. Аптекарь действительно потянулся к телефону, расположенному под полками с пузырьками на узкой стойке справа от него, но лишь отодвинул его в сторону. Затем он взял большую бутылку с бесцветной жидкостью, вынул стеклянную пробку и понюхал содержимое.

– Это чтобы в обморок не грохнуться, – с виноватым видом пояснил он. – Мне что-то нехорошо. Когда я увидел вас с племянницей, то был потрясен до глубины души. Я кинулся сюда, в подсобку, силясь понять, что бы это могло значить, но так ничего и не надумал. Может быть, вы объясните?

– Это сделает ваша племянница. Говорите, Лайла.

Она попыталась повернуться к дяде, но он ее остановил:

– Нет, дорогуша, сиди как сидишь, лицом к мистеру Гудвину.

Гейл снова понюхал содержимое бутылки, которую держал в руке.

Она послушно повернулась ко мне.

– Я здесь из-за Билла. Его собираются арестовать по обвинению в убийстве, а этого не должно произойти. Его отпустят, когда мы расскажем, как ты обещал ему деньги, если он поможет «Джайентс» проиграть, а он отказался. Сам он следователям ничего не скажет из-за меня. Я знаю, что обещала тебе молчать, но теперь не смогу сдержать слова. Сам видишь, дядя Дэн, у меня нет другого выхода. Мне пришлось во всем сознаться мистеру Гудвину, чтобы он поехал со мной. Нам лучше всего…

– Лайла, милочка, а полицейским ты в чем-нибудь созналась?

– Нет. Я решила, что лучше всего приехать сюда и уговорить тебя отправиться в полицию со мной. Однако я боялась появляться здесь одна, потому что знаю, чем для тебя может закончиться вся эта история. Но если мы смолчим, для Билла она закончится еще печальнее. Дядя, ну как ты не понимаешь…

– Не поворачивайся Лайла. Я настаиваю. Вот так, как сидела спиной, так и сиди. – Голос аптекаря, как и прежде, был тих, но теперь он вдобавок звучал сдавленно, словно у него перехватило горло. – Сейчас я объясню, зачем попросил тебя сесть спиной ко мне так, чтобы я не видел твоего лица. А ты, Гудвин, ни с места! Понял? В этой бутылке серная кислота. Она, ясное дело, не пахнет. Я нюхал ее для вида, чтобы у вас не возникло вопросов, зачем я держу ее в руках. Думаю, вам обоим известно, что способна сотворить серная кислота. Бутылка почти полная, и я держу ее аккуратно. Еще бы! Одна капля попадет на кожу – и шрам от ожога останется на всю жизнь. Именно поэтому, Лайла, я и попросил тебя сесть спиной ко мне. Я тебя обожаю… Сидеть, я сказал! Так вот, я тебя обожаю и не хочу видеть твое лицо, если мне придется пустить в ход кислоту. Но если ты, Лайла, дернешься, я вылью ее на тебя. Тебя это тоже касается, Гудвин… Тебя в особенности. Надеюсь, вы оба меня поняли?

Лайла застыла и, выпучив глаза, уставилась на меня. Наверное, я тоже застыл, уж во всяком случае не двигался. Это точно. Аптекарь держал бутыль в поднятой руке, где-то в шести дюймах над головой девушки. Судя по виду Лайлы, она могла запросто грохнуться в обморок.

– Не двигайся, – сказал я ей, – и, ради бога, не кричи.

– Точно, – одобрил дядя Дэн. – Мне следовало упомянуть, что крик приравнивается к попытке пошевелиться и карается тем же образом. Я был просто обязан рассказать о кислоте, прежде чем мы перейдем к делу. Твое вздорное предложение, Лайла, меня нисколько не удивило. Я знаю, что ты набитая дура. А вот ты, Гудвин, меня поразил. Неужели ты всерьез думал, что я приму предложение, ставящее крест на моей жизни? Когда я увидел племянницу и узнал тебя, то сразу догадался, что она тебе все выболтала. Естественно, в тот момент ты еще не знал, с кем тебе предстоит иметь дело, но сейчас знаешь. Неужели Лайла убедила тебя в том, что я дурак и размазня?

– Похоже что так, – признался я. – А на самом деле что вы за человек?

Он начал объяснять, а я делал вид, что слушаю. Одновременно я старался не отрывать глаз от его бледного худого лица. Это было непросто. То и дело я переводил взгляд на чертову бутылку с кислотой, которую он держал над головой Лайлы. Я напряженно соображал. Если аптекарь не конченый псих, бутыль с кислотой ему нужна для того, чтобы выиграть время. Но зачем?

– …сделаю, непременно сделаю, – закончил он очередную мысль. – Это тебя, Лайла, не убьет, но страшно обезобразит. Я этого не желаю, поэтому вылью на тебя кислоту только в случае крайней необходимости. Но ты не сомневайся, рука у меня не дрогнет. Ты ведь меня толком не знаешь. Еще бы, для тебя я просто дядя Дэн. Ты не в курсе, что когда-то я ворочал миллионами, был человеком влиятельным и очень опасным. Да, меня знали и боялись, но в какой-то момент удача отвернулась от меня. Я играл, выигрывал целые состояния, а потом просаживал их. Знаешь, как это расшатывает нервы? Такая жизнь быстро меняет твой взгляд на мир. В итоге я занял денег и купил на них аптеку… Долгие годы работал как проклятый, и дела шли в гору… Я заработал достаточно, чтобы расплатиться со всеми долгами. Из-за этого я и сорвался! Больше я никому ничего не был должен, в кармане завелось немного деньжат, вот я и решил устроить себе праздник и сыграть. Что за беда? Ну проиграю сотню долларов старым друзьям, всего лишь сотню… Но я не проиграл! Я, наоборот, выиграл несколько тысяч. Я продолжил игру и спустил весь свой выигрыш. Больше того, я проиграл аптеку. Она теперь принадлежит не мне, а моим старым друзьям. Это очень старые, очень хорошие друзья. И они дали мне шанс вернуть себе аптеку. Лапочка Лайла, я все это тебе рассказываю для того, чтобы ты поняла. Я обратился к вам с Биллом с тем предложением, потому что не имел другого выхода. И ты мне пообещала, ты мне поклялась, что никому ничего не расскажешь. Да, мне не везло, иногда я давал слабину, но мне надоело. Я больше не желаю быть слабаком и никогда им не буду! Не двигайся, я сказал!

Лайла, чуть приподнявшая голову, снова замерла. Я сидел и смотрел на Гейла. Мне представлялось очевидным, что он попросту тянет время. Но ради чего? На что он рассчитывает? Вариант только один: он явно кого-то ждет. Он ждет помощи. Значит, успел ее вызвать. Вопрос – когда? Ответ очевиден. Когда скрылся в подсобке, увидев нас. Он отсюда кому-то позвонил. Значит, помощь уже в пути, причем помощь такого рода, что ни я, ни Лайла больше не будем представлять для аптекаря опасности. Подобную помощь вполне могут оказать любители больших ставок, готовые запросто выложить десять тысяч за то, чтобы предрешить исход матча. Они избавятся от Лайлы, от меня, а заодно и от дяди Дэна. Такие ребята аккуратно подчищают концы и не оставляют лишних свидетелей. Значит, жизнь Гейла тоже в опасности, но это уже его проблемы.

Итак, либо я прав и моя версия верна, либо у аптекаря съехала крыша. Других вариантов просто нет. Если я прав, гости могут нагрянуть в любую секунду. Не будет же он стоять всю ночь, держа в руке бутыль с кислотой? Вполне возможно, прямо сейчас они заходят в аптеку. Они постучатся в дверь, он отведет руку назад, нащупает и отодвинет щеколду, впустит их в подсобку, и все… Это может случиться в любую секунду.

– …не думал, Лайла, что ты способна на такой поступок после всего, что я сделал для тебя, – бубнил аптекарь. – Ты же дала слово хранить молчание. А сама разболтала все Гудвину. Теперь уже ничего не поделаешь. Если я чуть-чуть, совсем немного наклоню бутылку…

– Придурок! – с чувством сказал я, не повышая голоса. – Тоже мне, гениальная находка – рассадить нас в подсобке одного перед другим. Вполне допускаю, что тебе и не хочется видеть лица племянницы, но как можно было сажать ее к себе спиной? А что, если она резко пригнется и ринется вперед? Да, может, кислота и попадет ей на одежду или на ноги, но перед тобой, прямо у тебя на дороге, будет стоять стул. Об этом ты подумал? А вот вариант еще лучше: Лайла может неожиданно кинуться вбок, в проем между коробками. Стоит ей сорваться с места, сорвусь и я. Поскольку она уже не будет загораживать мне дорогу, я доберусь до тебя прежде, чем ты выплеснешь кислоту. Да, для нее это будет рискованный шаг, но всяко лучше, чем сидеть и ждать невесть чего. Разумеется, Лайле лучше прыгнуть в сторону, пригнувшись и вытянув руки вперед. Сам видишь, на поверку твоя задумка – страшная глупость. С другой стороны, если ты заставишь ее пересесть лицом к себе…

Девушка рванулась с места. Она кинулась влево, опустив голову и выставив плечи, стараясь скрыться за ящиками.

Я потерял десятую долю секунды из-за того, что не осмелился отвести назад ноги для толчка. Ни мгновения больше впустую. Я не прыгнул – я просто бросился вперед, вложив в это все силы, на какие только был способен. Целился я в основание левой передней ножки стула. Все сработало отлично. Аптекарь не успел мне помешать и уйти из-под удара. Толчок стулом отшвырнул его к двери, а я, закрепляя успех, схватил его за щиколотки и рванул. Разумеется, я понимал, что бутылка с кислотой может грохнуться прямо на меня, но мне было нужно сбить противника с ног. Дернув Гейла за щиколотки, я попытался как мог спрятать лицо, однако, когда Гейл повалился, бутылка на меня так и не упала. В следующее мгновение я уже сидел верхом на аптекаре и, сдавив его горло рукой, прижимал негодяя к полу. Но где же бутылка? Повертев головой, я обнаружил, что она так и не долетела до пола, упав на коробку футах в шести от меня. Из нее, булькая, выливалась кислота. Она мне не угрожала – пол шел под уклон к стене.

– Слушай, Лайла, мне нужна твоя помощь, – сказал я.

Она подошла ко мне на нетвердых ногах:

– А он… а кислота… – Девушка хихикнула.

– Так не пойдет. Если у тебя начнется истерика, я скажу Биллу. У меня на тебя не поднимется рука, поэтому сама дай себе пощечину. Бутылка упала на коробку, кислота пролилась. Туда не подходи…

– Но он… Боже, он…

– Закрой рот. Нам надо сматываться, сейчас сюда приедут его дружки. Мне нужен пластырь. Любой. Найди.

Она кинулась на поиски, принявшись обшаривать полки и выдвижные ящики. Я же продолжил разговаривать, рассчитывая, что это может помочь:

– Аптека – удобное место. Тут тебе и серная кислота, и лейкопластырь. Чего здесь только нет. Смотри под ноги, кислота уже просочилась на пол. Когда я говорил, что прекрасно нахожу общий язык с дядями, то имел в виду не таких дядюшек. Этот твой родственничек, конечно, тот еще кадр. Вполне допускаю, что он…

– А вот и пластырь.

– Умница. Оторви кусок дюймов шесть длиной. Вот так. Нет, сама, сама. Если я отпущу его горло, он заорет. Теперь заклей ему рот, да получше. Нет, не так, а по диагонали. Правильно. Теперь еще кусок – крест-накрест. Пожалуй, сойдет. Спасибо, из тебя получилась бы прекрасная медсестра. Так, а теперь найди бинты, да попрочнее.

Когда она выполнила мою просьбу, я велел ей подержать дядюшкины руки, пока я, сидя у него на коленях, связывал ему лодыжки. Затем я стянул ему руки за спиной, перехватив их в районе запястий, а конец бинта примотал к ручке дверцы запертого выдвижного ящика. Присев на корточки, я осмотрел пластырь, которым Гейлу залепили рот, убедился в том, что он держится крепко, встал, подошел к двери, отодвинул щеколду и бросил девушке:

– Пошли.

– Но нам надо…

– Пошли, черт тебя подери! Если дружки твоего дяди уже мчатся сюда, а скорее всего, так оно и есть, они не станут с нами цацкаться и попусту угрожать бутылками с кислотой. Если тебе здесь нравится, можешь оставаться, а я пошел. Ну?

Я открыл дверь, пропуская Лайлу, и она вышла. Я последовал за ней, прикрыв за собой дверь. На барных табуретах все так же сидели посетители, правда другие, а Генри отпускал покупателю пачку сигарет. Замедлив шаг, я сказал Генри, что мистер Гейл скоро выйдет, после чего открыл дверь на улицу и пропустил Лайлу вперед. Выбравшись наружу, я велел девушке ждать в машине, пока я позвоню. Но она дрожала как осиновый лист, и мне пришлось довести ее до автомобиля и усадить на переднее сиденье. Потом я отправился искать телефон.

В двадцати шагах от аптеки я приметил гриль-бар. Зайдя в него, я набрал номер полицейского управления и попросил позвать к аппарату сержанта Пэрли Стеббинса. Взяв трубку, он тут же спросил, где я, не на стадионе «Поло граундс»?

– Нет, не на стадионе, – ответил я. – Что значит «где»? Это секретная информация. У меня для вас роскошный подарок. Записывай адрес. Восьмая авеню, девять-два-три-два, аптека «У Гейла». Пришлите сюда ближайшую патрульную машину, а за ней подкрепление, да побольше. Согласно моим сведениям, Гейл выступил посредником между исполнителем и заказчиками, пожелавшими, чтобы «Джайентс» сегодня проиграли. Сейчас он лежит в подсобке, связанный по рукам и ногам и с заклеенным лейкопластырем ртом. Причина…

– Ты что, шутишь?

– Нет. Причина…

– Ты где?

– Будешь меня перебивать – брошу трубку. Причина для спешки простая. Гейл позвонил дружкам и попросил прислать помощь, чтобы разделаться с недругами, которым уже удалось сбежать. Поэтому будет здорово, если вы поторопитесь и, приехав первыми, устроите мерзавцам теплый прием. Чтобы их не спугнуть, не ставьте рядом с аптекой полицейских машин. Кстати, предупреди ребят, чтобы смотрели в подсобке под ноги. Там лужа. На первый взгляд вода, а на самом деле серная кислота. Все. Адрес записал?

– Да. Я хотел бы знать…

– Извини, но мне надо торопиться. Меня ждет дама. А тебя, возможно, лейтенантские нашивки. За дело!

Я вышел из гриль-бара и вернулся к машине. Лайла сидела за рулем, вцепившись в него обеими руками. Когда я открыл дверь, она повернулась ко мне лицом.

– Двигайся, – сказал я. – На этот раз я поведу сам.

Она подчинилась. Я залез в машину, захлопнул дверцу и где-то с полминуты сидел неподвижно.

– Куда мы поедем? – наконец спросила она. Ее голос звучал так тихо и устало, что я едва разобрал слова.

– Обратно на стадион. К Биллу.

Ага, если он еще там.

– Почему мы стоим?

– Я позвонил полицейским. Если дружки Гейла их опередят и приедут первыми, я хотел бы на них посмотреть. Кстати, хочу сделать тебе комплимент, а то вдруг потом забуду. Там, в подсобке, ты прекрасно со всем справилась. Чудесный прыжок. И момент ты выбрала самый подходящий. Я твой навеки. Разумеется, в духовном смысле. Ведь ты замужем и счастлива в браке.

– Мне хочется побыстрее убраться отсюда и увидеть Билла.

– Придется немного подождать. Тебе надо успокоиться.

Ждать действительно пришлось недолго. Не прошло и четырех минут, как из-за угла показались двое полицейских. Поднявшись по ступенькам аптеки, они вошли внутрь. Кинув взгляд на Лайлу и увидев, что девушка смежила веки, я повернул в замке ключ зажигания.

Глава 7

Когда я остановил автомобиль у тротуара через улицу напротив главного входа в «Поло граундс», часы показывали половину двенадцатого. Толпа почти полностью рассосалась, рассеялась до мелких кучек зевак, а из полицейских машин осталось всего три. Двое копов болтали о чем-то между собой у входа, а еще один подпирал стену.

Лайла не теряла времени даром. Пока я выбирался на тротуар и захлопывал дверь, она уже успела обогнуть машину и встать рядом со мной. Я отдал ей ключи от машины, и мы начали переходить улицу, как вдруг она ахнула, вцепилась мне в руку, тут же ее отпустила и бросилась бежать. Я сделал еще один шаг и остановился.

На выходе из стадиона показался Билл Мойс. Слева и справа от него шагало по сыщику, а еще один, третий, шел сзади. Лайла буквально прыгнула на шею мужу, заключив его в объятия. Изумленные детективы сперва замерли в растерянности, а потом принялись ее оттаскивать. Они заговорили все разом, довольно громко. На помощь им поспешили двое копов в форме.

Я бы предпочел передать Лайлу с рук на руки Вулфу или, на худой конец, Хеннесси, но никакая сила не смогла бы сейчас оторвать ее от мужа. Кроме того, мне не хотелось тратить время, объясняя нижним чинам, как стал шофером у миссис Мойс. Поэтому я просто обошел всю эту компанию, миновал вход и направился к лестнице, ведущей к клубу.

Услышав доносившиеся сверху шаги и голоса, я тихонько сдал назад и спрятался за колонной. Кто-то двигался в моем направлении, и один из голосов явно принадлежал Хеннесси. Я нисколько не сомневался, что Стеббинс оповестил все силы правопорядка о моем звонке насчет аптеки «У Гейла». Если так, Хеннесси наверняка прицепится ко мне и заберет с собой, куда бы ни направлялся. Я не рискнул выглянуть из-за колонны, но, судя по звукам шагов, по лестнице спустилось человек пять. Как только шаги стихли, я вернулся к лестнице и кинулся вверх по ступенькам.

Не могу сказать, что находился в приподнятом настроении. Лайлу с собой я не привел. Отсутствовал больше двух часов. Вулф мог уже уехать домой. И вообще, возможно, все давно разошлись.

Но нет, обошлось. Вулф по-прежнему восседал на кожаном диване в клубной комнате. Там же находился и Чисхолм. Когда я вошел, они повернулись ко мне.

– Тебя разыскивает полиция, – холодно обронил Вулф.

– Угу, – равнодушно отозвался я, подойдя к нему, – только что едва не столкнулся с целой толпой стражей закона.

– Зачем тебе понадобилось ехать в аптеку?

– Так вы уже в курсе? – изумленно поднял я брови.

– Да. Мистер Хеннесси оказался настолько любезен, что рассказал мне об этом. – Вулф был само ехидство. – Знаешь, для меня это в новинку. Правда, прежде мне не приходилось рассчитывать на благорасположение полицейского, чтобы узнать о твоих приключениях.

– Я был настолько занят, что не мог позвонить. – Я кинул взгляд на Чисхолма. – Быть может, нам с вами стоит поговорить с глазу на глаз?

– Черт подери, это расследование превращается в какой-то фарс! – прорычал Чисхолм.

Галстук миллионера сдвинулся набок, глаза налились кровью, а уголок рта был перемазан горчицей.

– Нет, – ответил Вулф, не обратив внимания на Чисхолма. – Докладывай, что произошло. Только короче.

Я подчинился. Благодаря его наставлениям и многолетнему опыту я так натренировался, что могу почти слово в слово воспроизвести все разговоры, имевшие место за целый день. Впрочем, сейчас этого не требовалось. Вулф попросил быть кратким, поэтому я изложил все сжато, но при этом не упустил ничего важного. Когда я закончил, он хмуро на меня посмотрел:

– Получается, ты даже толком не знаешь, замешан Гейл в преступлении или нет. После того как его постигла неудача с четой Мойс, он мог махнуть на свою затею рукой.

– Сомневаюсь.

– Тебе ничего не стоило развеять все сомнения. Ты же в буквальном смысле слова на нем сидел. В конце концов, мог бы доставить его сюда.

Мне хотелось сказать в ответ пару-тройку резкостей, однако я придержал язык. Меня остановило присутствие постороннего. Решив взять себя в руки, я спокойно возразил:

– Быть может, я был недостаточно внятен, поэтому повторю. Я счел, что, скорее всего, аптекарь вызвал на помощь дружков, прибытие которых и развеяло бы все сомнения. Они могли появиться в любую секунду. Не то чтобы я сильно испугался, нет. У меня просто не было на это времени. И мне хотелось еще разок повидаться с вами.

– Ладно. – Вулф оперся руками о диван, чтобы встать. – Хорошо. Попытка не пытка, – пробурчал он и направился к двери.

– Инспектор Хеннесси сказал, чтобы его немедленно поставили в известность, как только появится Гудвин, – встрял Чисхолм.

Вулф резко повернулся к нему и прорычал:

– Что-то меня память подводит. На кого я работаю? На вас или на мистера Хеннесси? Ах да, на вас! И как я мог забыть? Поставить мистера Хеннесси в известность? Еще чего! – И он двинулся к кабинету Арта Кинни.

– Фарс. Нелепый фарс, – пробормотал Чисхолм и поспешил вслед за ним.

Я последовал его примеру.

Все были в сборе. Четыре лучших игрока «Джайентс» выглядели удручающе. Их силы стали угасать еще во время первого иннинга злосчастного матча. И похоже, десять часов спустя иссякли совсем. Кетчер Лью Бейкер и шорт-стоп Кон Прентисс сидели на краешке стола. Центральный принимающий Нат Нил и третий бейсмен Джо Эстон, устроились на стульях.

Менеджер Арт Кинни стоял у окна. Доктор Соффер скрючился за столом Кинни. Поставив локти на колени, он прикрыл ладонями лицо.

Бики Даркин с измученным видом привалился к столу.

– Надеюсь, вы принесли хорошие вести, – изрек кто-то.

Кто именно, я не разобрал, поскольку был занят. Требовалось поставить кресло для Вулфа так, чтобы он мог видеть всех присутствующих сразу, не ворочая головой. После того как он едва в него втиснулся, я сел на свободный стул у радио. Там же, справа от меня, расположился и Чисхолм.

Вулф обвел собравшихся взглядом.

– Ну а я надеюсь, что вы не рассчитываете на слишком многое, – раздраженно произнес он.

– Я уже давно ни на что не рассчитываю, – буркнул Кинни.

– Мне понятно, что вы сейчас чувствуете, мистер Кинни. Да и не только вы, а все здесь. Вы измотаны и пали духом. Вас унизили, причем не только как профессионалов своего дела, но и по-человечески. Вас всех долго допрашивали. Я бы сказал – излишне долго. Простите, что задержал вас, но пришлось дождаться отъезда полиции. Кроме того, не имея ни доказательств, ни улик, я должен был посмотреть, не найдет ли таковые полиция. Они в этом настоящие мастера, работают скрупулезно. Увы, они тоже остались ни с чем.

– Они забрали Билла Мойса! – громыхнул Кон Прентисс.

– Да, но никаких доказательств у них нет – только подозрения. Конечно, должен признать, что я нахожусь в том же положении. У меня тоже нет доказательств, но есть подозрения. Правда, быть может, несколько более обоснованные, чем у полицейских. Я подозреваю, что один из восьми присутствующих здесь человек подмешал снотворное в содовую и убил Ферроне. Что же…

Все расшумелись так, что Вулфу пришлось замолчать. Призывая к тишине, он выставил вперед руку:

– Прошу вас, господа, потише. У меня к вам есть вопрос. Как уже сказал, я подозреваю одного из вас, но у меня нет доказательств, и быстро получить их вряд ли получится. Именно поэтому я попросил мистера Чисхолма задержать вас здесь, чтобы побеседовать с вами после отъезда полиции. Итак, вопрос у меня такой: вы готовы мне содействовать? Я объясню, какие у меня есть основания для подозрений, и попрошу помочь мне добыть доказательства, подтверждающие мою правоту. Думаю, вам это будет под силу, надо лишь захотеть.

– Один из нас – преступник? – спросил Джо Эстон.

На них было забавно глядеть. Естественно, всем восьми, кроме одного, захотелось посмотреть на прочих подозреваемых, но каждый сделал это по-своему. Чисхолм по очереди зондировал взглядом всех, кто был в кабинете. Бики Даркин быстренько переводил глазки с одного на другого. Доктор Соффер, нахмурившись и поджав губы, медленно повел головой справа налево.

– Ну же, черт подери! – выпалил Кинни. – Вам есть что сказать или нет?

– Есть. Конечно есть, – заверил его Вулф. – Вот только я не знаю, чего стоят мои подозрения. Без вашей помощи за них не дадут и цента.

– Чем сможем – поможем. Давайте выкладывайте их.

– Хорошо. Вернемся к самому началу и зададимся вопросом, связаны ли между собой два преступления – отравление игроков и убийство? Вполне резонно ответить на этот вопрос утвердительно, пока у нас не появились доказательства, свидетельствующие об обратном. Далее: если эти преступления связаны, то как? Может быть, один из игроков застал Ферроне за тем, как тот подсыпал фенобарбитал в напиток, пришел в ярость и проломил ему голову битой? Мне эта версия представляется маловероятной. – Взгляд Вулфа остановился на Бики Даркине. – Мистер Даркин, опрос свидетелей подтвердил почти все, что вы рассказали. Однако мне не дает покоя одна вещь. Вы знали Ферроне, как никто другой. Вы отыскали этот самородок, благодаря вам он стал членом команды. Вы жили с ним бок о бок, помогали советом. Вы сказали, что в этом сезоне он показал себя так, что в следующем руководство клуба обещало удвоить ему жалованье. Вы объяснили мне, что он всем сердцем мечтал выиграть матч и чемпионат. У него самого стояли на кону две тысячи долларов. В случае победы на чемпионате он расплатился бы со всеми долгами, и даже после этого у него остались бы деньги. Вы знали его очень близко и решительно отвергаете возможность того, что его могли подкупить. Вы утверждаете, что он не мог отравить содовую. Это так?

– Конечно. Все в точности так. – Голос Даркина звучал хрипло, и ему пришлось прочистить горло. – Ник был очень талантлив. – Он посмотрел по сторонам, будто бы ожидая возражений, но никто не проронил ни слова.

– Я знаю, – кивнул Вулф. – Надо сказать, я тоже не сомневаюсь в истинности всего того, что сказал. Может, у кого-нибудь все-таки есть возражения?

Возражений ни у кого не нашлось.

– Тогда с нашей стороны будет просто глупо, не имея доказательств, предполагать, что напиток отравил Ферроне. Перейдем к другой, альтернативной версии, также подразумевающей, что два преступления связаны между собой. Все могло произойти ровно наоборот. Некто отравил содовую, Ферроне об этом узнал или же заподозрил злоумышленника, решил его разоблачить и поэтому был убит. Эта версия мне гораздо ближе. Итак, назовем злоумышленника Икс. Икс мог…

– К черту эти иксы с игреками! – взорвался Кинни. – Кто убийца? Назовите его имя!

– В свое время я это сделаю. Итак, Икс мог поставить отравленную содовую в холодильник когда угодно. Это случилось сегодня, поздним утром. Он выждал удачный момент – и дело в шляпе. Что именно заставило Ферроне заподозрить злоумышленника? На этот вопрос у меня нет ответа, но вариантов масса. Вполне допускаю, что подозрения Ферроне были недостаточно серьезными. Но даже если так, преступнику уже грозила смертельная опасность. Ведь Икс знал, что случится во время матча. Когда Ферроне полез к нему с расспросами, пришлось действовать. Они вдвоем, разумеется, находились в этом кабинете, тогда как все остальные члены команды в этот момент выходили на поле. Порок толкает человека на преступление, которое, в свою очередь, ведет к следующему, еще более тяжкому. Такое случалось со многими, и мистер Икс не стал исключением. Сперва ему хотелось заработать легких денег. Это толкнуло его на подлость, а она, в свою очередь, подвела к убийству товарища.

– Хватит краснобайства! – гаркнул Чисхолм. – Имя!

– Назвать имя – дело нехитрое, – отозвался Вулф. – Но сейчас в этом нет смысла. Более того, злоумышленник может подать на меня в суд, требуя защиты чести и достоинства. Чтобы разоблачить преступника, я нуждаюсь в вашей помощи. Мне известна некая деталь, касающаяся одного из вас. Она известна всем присутствующим и полиции. С моей точки зрения, данная деталь свидетельствует о вине мистера Икс, хотя, не буду отрицать, поддается и другой интерпретации. Судить об этом лучше не мне, а вам, поскольку вы успешнее с этим справитесь. Как же ее половчее вам преподнести?

Он посмотрел на Бейкера и Прентисса, сидевших на краешке стола, медленно поднял руку и почесал кончик носа, затем впился взглядом в доктора Соффера. Резко повернув голову влево, Вулф уставился на Чисхолма, а потом столь же резко дернул ее вправо, взглянув на Бики Даркина.

– Попытаюсь объяснить, что я имею в виду, – сказал Вулф. – Возьмем, к примеру, вас, мистер Даркин. Вы дали показания, которые никто не подтвердил, но и не опроверг. Вы утверждаете, что вышли из клуба незадолго до того, как это сделала команда, после чего заняли свое место на трибуне.

– Все так и есть. – Голос Даркина звучал по-прежнему хрипло. – Но я не убивал Ника.

– Я этого и не утверждал. Я просто пытаюсь рассуждать. Вы настаиваете на том, что сидели на трибуне и следили за игрой вплоть до третьего иннинга. Потом за вами прислал Чисхолм, и вы вернулись в клуб. Это тоже никто не может ни подтвердить, ни опровергнуть. Ясное дело, когда за вами прислали, вы были на трибуне, однако где доказательства, что вплоть до этого момента вы безвылазно сидели там?

– Ничего не знаю насчет доказательств, но я действительно никуда оттуда не отлучался. Быть может, мне удастся отыскать парня, который сидел рядом со мной. Он подтвердит мои слова.

– Итак, вы утверждаете, что никуда с трибуны не отлучались?

– Точно.

Вулф огляделся по сторонам:

– Вот, джентльмены. Именно этого я и не могу объяснить. А вы?

Все, разинув рот, уставились на Вулфа.

– А что тут объяснять? – сердито спросил Бейкер.

– Ну как же? – В голосе Вулфа послышались стальные нотки. – Подумайте сами. Вспомните, какие отношения были у Ферроне и Даркина. Даркин отыскал этот самородок. Ник оказался самой славной из его побед. Даркин его холит и лелеет, буквально сдувает с него пылинки. Сегодняшний, вернее, теперь уже вчерашний матч должен был стать окончательным триумфом Ника, блестящим завершением чемпионата, который он столь безупречно отыграл. Даркин идет в раздевалку, видит там Ферроне и остальных игроков. Ник уже надел форму, он молод, силен, пышет здоровьем, готов к борьбе и победе. Даркин выходит из клуба, поднимается на трибуну и вскоре наблюдает, как команда выходит на поле. Ферроне среди игроков нет. Даркин продолжает сидеть. Вскоре по громкоговорителю объявляют, что вторую базу займет не Ферроне, а Гарт. Даркин ни с места. Игроки встают на позиции, начинается игра, а Ферроне все нет. Даркин как сидел, так и сидит. Первый иннинг оборачивается кошмаром. Даркин сидит. Второй иннинг столь же ужасен, как и первый. Даркин сидит…

– Боже мой! – вскинувшись, закричал Арт Кинни.

– О чем и речь. – Вулф поднял руку. – Господа, я бы попросил всех оставаться на своих местах. Итак, происходит нечто совершенно невероятное. Когда Даркин услышал, что на второй базе вместо Ника будет играть Гарт, то мог подумать, что диктор оговорился. Вполне это допускаю. Но потом, когда Даркин увидел, что игроки вышли на позиции, а Ферроне среди них нет, он, по идее, должен был сходить с ума от беспокойства за своего подопечного. Ну никак он не мог в таком состоянии остаться на трибуне и как ни в чем не бывало смотреть матч. Так почему же вы остались на трибуне, мистер Даркин?

– Я не думал… – севшим голосом проговорил Бики и попытался прочистить горло, отчего создалось впечатление, будто его мучит приступ удушья. – Я ничего не мог поделать… Что я мог сделать?

– Откуда мне знать? Как уже сказал, я не способен объяснить ваше поведение, но попробую высказать догадку. Полагаю, отсутствие Ферроне вас не удивило, потому что вы знали, где он и что с ним стряслось. Более того, полагаю, вы пребывали в состоянии глубокого потрясения, поскольку только что убили его. Вот почему вы остались сидеть. Мне это объяснение представляется весьма правдоподобным. Может быть, есть и другие? Вот у вас лично они есть?

Даркин сделал один шаг, потом второй.

– Послушайте, – промямлил он, – вы не имеете права обвинять меня в таких вещах. Я не обязан сидеть здесь и выслушивать ваши оскорбления и клевету. Я не обязан такое терпеть, а раз не обязан, то и не буду!

Он направился к двери, но неожиданно путь ему преградил Лью Бейкер.

– Сдай назад, Бики, – проговорил он. – Я сказал – назад!

Бики послушался, выполнив требование Бейкера буквально. Он начал пятиться, пока не ткнулся в стол. Почувствовав сзади твердую поверхность столешницы, Даркин вцепился в нее обеими руками.

– Мистер Даркин, – мрачно произнес Вулф, – я вас ни в чем не обвинял, а лишь излагал свою версию случившегося. А вот теперь я готов вас обвинить, что и сделаю. Назвав вас Иксом, я объяснил, как вы действовали и что вами двигало. – Вулф перевел взгляд на остальных. – Господа, взгляните на этого человека. Посмотрите ему в лицо, вглядитесь в глаза. Видите, как он в страхе и отчаянии вцепился в стол? Да, я обвиняю его. Я утверждаю, что этот человек отравил вашу содовую. По его вине вы проиграли матч. И самое главное, страшась разоблачения, он убил вашего товарища по команде.

Все закричали и вскочили со своих мест, в том числе и Арт Кинни.

– Стойте! – рявкнул Вулф, и все повернулись к нему. – Должен вас предупредить, что если вы захотите выместить на нем свой гнев, то будете действовать на свой страх и риск, поскольку доказательств у меня нет. Да, вы хотите отвести душу, выбить из него признание, но признание еще не доказательства, а нам нужны именно они. Поэтому предлагаю вам сосредоточиться на них. Даркин пошел на преступление из-за денег. Понятное дело, если он не конченый дурак, то взял аванс. Где эти деньги? Естественно, не в кармане, ведь вас всех обыскали, но где-то ведь они должны быть. Будет просто здорово, если мы их найдем. Ну и где же они?

Лью Бейкер добрался до Даркина раньше других. Тонким, звенящим от напряжения голосом он произнес:

– Я не желаю марать о тебя руки, Бики. Говори, где аванс! Куда ты дел бабки, сволочь?!

– Лью, Богом клянусь…

– Заткнись! Еще Богом клянется. Ты нас подставил, так? Ты убил Ника. Мне, честное слово, не хочется марать о тебя руки, но, если придется это сделать, ты очень пожалеешь!

К ним подскочили Кинни и доктор Соффер. Даркин повалился на стол, по-прежнему цепляясь за его край. Я подошел поближе и встал. В этой комнате собрались крепкие и суровые мужчины, у которых вдобавок выдался очень тяжелый день. И вот теперь им в руки попался человек, не только убивший Ника Ферроне, которого они, быть может, не особенно и любили, но и виновный в том, что они вели себя как стадо полоумных макак в ходе самого важного матча своей жизни, за которым следили по радио пятьдесят миллионов человек по всей стране. Я понял, что, если парни сейчас сорвутся, в этой комнате появится еще один труп.

– А ну-ка, ребята, посторонитесь, – произнес Нат Нил. – Сейчас я ему врежу.

Даркин не дрогнул. Да, у него тряслась челюсть, в глазах застыло безумное выражение, но он не дрогнул.

– Погоди, не торопись, – остановил Ната Кон Прентисс. – Смотри, он же именно этого от нас и добивается. Он хочет, чтобы мы его забили до смерти. Он сволочь, но не трус. Ты видел его глаза, когда сказал, что ему врежешь? Он этого и хочет.

– Это вопрос принципа, – изрек Джо Эстон. – Мы должны об этом помнить и действовать соответствующе.

Арт Кинни протиснулся между двумя игроками и, подавшись вперед, наклонился к Даркину так, что их лица разделяло всего дюймов десять:

– Слушай, Бики, ты в бейсболе без малого тридцать лет. Ты всех знаешь, и мы тебя знаем. Как думаешь, что тебя ждет? Сбежать ты не можешь. Ты в наших руках, и мы тебя не выпустим. Сейчас я пошлю за остальной командой. Приедут все ребята, все до одного. Как тебе это понравится?

– Я требую адвоката! – неожиданно выпалил Даркин.

– Бог ты мой! – взревел Нил. – Адвоката ему подавай! А ну, с дороги, сейчас я его отделаю!

– Нет, Бики, адвокатов не будет, – покачал головой Кинни. – Сейчас я отправлю за ребятами, а когда они приедут, мы запремся здесь. Где деньги? Мы знаем, что они у тебя. Где они?

Даркин понурился. Кинни сунул кулак ему под подбородок и поднял его голову:

– Нет, так не пойдет. Смотри на меня. Мы тебя разоблачили. Впрочем, даже если это не так, куда ты денешься? Где ты будешь спать и есть? Все кончено, Бики. Где деньги?

– Дай-ка я ему подбородок подержу, – попросил Нил. – Заодно и челюсть сверну на хрен!

– Заткнись! – бросил Эстон. – Это вопрос принципа.

Кулак Кинни все еще подпирал подбородок Даркина.

– Мне кажется, – начал Арт, – что ребятам следует на тебя поглядеть. Все равно они после того, что пережили, не спят. Кон, бери телефон и начинай их обзванивать. Ты, Лью, займись тем же – воспользуйся телефоном в клубной комнате. Пусть все приедут сюда. Дозвонитесь до кого только сумеете. Они приедут, можете не сомневаться. Скажите, чтобы держали язык за зубами. Нам не нужны здесь легавые, покуда мы не…

– Не надо! – пронзительно закричал Даркин.

– Чего тебе, Бики, «не надо»?

Кинни убрал кулак.

– Я не хотел убивать Ника, – распустил Даркин нюни. – Клянусь, Арт, не хотел! Он меня заподозрил… Я поставил тысячу на наш проигрыш, а он узнал, полез с расспросами… Я привел его сюда, чтобы объясниться, но он не поверил, собрался все вам рассказать… Он рассердился, полез на меня с кулаками, вот я и схватил биту… Я просто хотел его остановить… Потом я глянул, а он уже мертвый… Господи, Арт, я не хотел убивать Ника…

– За то, что сыпанул отравы в содовую, ты явно получил больше тысячи. Сколько тебе заплатили?

– Я все расскажу, Арт. Выложу все как на духу. Потом можешь проверить. Я получил пять штук аванса, и мне обещали еще пять. У меня не было другого выхода, Арт. Букмекеры меня прижали. Если бы я отказался, мне бы точно пришел конец. Деньги были у меня, но я знал, что, раз приедут легавые, нас будут обыскивать, вот я бабки и спрятал. Видишь, Арт, я сам все рассказал. Я заныкал бабки в радио.

– Какое радио?

– Вон то. Сунул их в щель.

Несколько человек одновременно рванулись к радио. Прентисс налетел на стул и повалился с ним на пол, поэтому первым к финишу пришел Нат Нил. Рванув на себя радио, он наклонил его и кинул взгляд на заднюю панель. Она была на шурупах.

– Слушайте, у меня есть… – начал я, но Нат не стал меня слушать.

Отведя руку, он с оттяжкой ударил кулаком, которым так хотел врезать Даркину. Сунув пальцы в образовавшуюся от удара трещину, Нат с силой рванул и отодрал сразу половину задней панели. Заглянув внутрь, он поспешно сунул туда руку, но я с силой отпихнул его плечом. Ко мне подскочило еще три человека.

– Ничего не трогать! Ясно? – бросил я и склонился над радио.

Там, между ламп, я увидел купюры.

– Ну? – спросил меня Вулф, когда я распрямился.

– Пачка достаточно толстая, – объявил я всем присутствующим. – Верхняя купюра стодолларовая. Как вы думаете…

Лежавший на столе Бики Даркин, предоставленный сам себе, неожиданно сорвался с места. Вскочив на ноги, он рванулся к двери. Джо Эстон, рассуждавший о принципе, кинулся наперерез, в два прыжка достиг цели и нанес беглецу удар правой в челюсть. Даркин полетел на пол, треснулся головой и затих.

– Довольно! – произнес Вулф с видом человека, заслужившего право отдавать приказы. – Благодарю вас, джентльмены. Мне нужна помощь. Арчи, свяжи меня с мистером Хеннесси.

Я подошел к столу Кинни и потянулся к телефону. В тот самый момент, когда мои пальцы коснулись аппарата, он зазвонил. Поэтому мне не пришлось набирать номер – я просто снял трубку:

– Временный штаб Ниро Вулфа. Арчи Гудвин слушает. – Мне очень хотелось немного похулиганить.

– Это вы, Гудвин?

Я ответил утвердительно.

– Это инспектор Хеннесси. Даркин у вас?

Снова утвердительный ответ.

– Отлично. Проследите, чтобы он никуда не уходил. Мы раскололи Гейла, он нам все выложил. Это Даркин. Гейл на него вышел и купил со всеми потрохами. Да, Гейла добыли вы, я с этим не спорю, однако буду крайне обязан, если вы пока придержите язык и дождетесь полиции. Мы приедем и арестуем Даркина через пять минут. Никуда его не отпускайте.

– Да мы и так его уже схватили. Он валяется на полу. Мистер Вулф вывел его на чистую воду. Кроме того, внутри радио мы обнаружили пачку зеленых.

– Ну вы и враль, Гудвин! – рассмеялся Хеннесси. – Впрочем, ладно, должен признать, сегодня вы отличились, так что вам многое прощается. Веселитесь дальше. Мы будем через пять минут.

Повесив трубку, я повернулся к Вулфу:

– Это звонил Хеннесси. Гейла раскололи, он все рассказал. Он сдал Даркина, сейчас за Даркином приедут. Хеннесси не верит, что мы уже разоблачили Бики, ну да ничего: у нас есть свидетели. Вопрос в другом: что в этом деле сыграло решающую роль – ваша деталь или аптекарь, которого я добыл? Вы же не станете отрицать, что Хеннесси позвонил прежде, чем я снял трубку? Ну и как нам быть?

Мы до сих пор не пришли к согласию. Миновал уже не один месяц, а мы с Вулфом все еще спорим, кто из нас двоих внес бо́льшую лепту в разгадку преступления.

1

Паштет из рубленой свинины (фр.).

2

Трипсы, или пузыреногие, – мелкие насекомые, злостные вредители домашних растений.

3

Стэн Мьюзайл (1920–2013) – прославленный американский бейсболист.

4

Вымышленная марка оружия.

5

Приведенные цитаты: первая – старинная пословица, вторая – У. Шекспир, «Буря», акт III, сцена 2 (перев. М. Донского), третья – строка из пьесы «Как это называется» английского поэта и драматурга Дж. Гея.

6

Достижение, успех (фр.).

7

Ланселот Томас Хогбен (1895–1975) – английский ученый, биолог, создатель искусственного языка Интерглосса.

Content

Рекс Стаут
Трое вне игры

Приглашение к убийству

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Без улик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Это вас не убьет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

1