Карен Уайт

Последний вечер в Лондоне

Karen White

The Last Night in London

© Harley House Books, LLC, 2021

© Миронов И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Тиму за все.

И тридцати двум тысячам жителей Лондона, погибшим во время Блица [1]. Вы не забыты.

…И чувства

Отрад забытых, тех, что, может быть,

Немалое влияние окажут

На лучшее, что знает человек, —

На мелкие, невидные деянья

Любви и доброты [2].

Уильям Уордсуорт

Пролог

Лондон

Март 1941 года

Холодная, ясная ночь содрогнулась и застонала, когда тишину разорвал нарастающий гул сотен двигателей. Выстроившиеся в цепочку самолеты, словно обозленные шершни, прорезали потемневшее небо над городом, уже одетым в черное в преддверии неминуемого траура.

Пробираясь сквозь толпу бегущих к бомбоубежищу лондонцев, она ощущала в горле привкус пыли и гари. Какой-то мужчина схватил ее за руку, словно хотел направить в другую сторону, но прозвучавший поблизости взрыв заставил его ослабить хватку и поторопиться за толпой. Она попыталась перехватить чемодан поудобнее – давление на грудь мешало дышать. На нее обрушились усталость и боль, но она только приветствовала их, потому что они скрывали кровоточащую рану невыносимого горя. Шатаясь, она двигалась вперед: незамеченные порезы на ноге и лбу сочились кровью, а едкий смрад взрывчатки перемешался с жутким запахом смерти.

Она с опаской передвигалась по неосвещенной главной улице, столь знакомой при дневном свете, но столь чужой для нее сейчас. Ночное небо расцвело пламенем и багровым светом, когда зенитные установки ответили громким лаем на завывания банши [3] сирен воздушной тревоги. Прижавшись к стене – словно так можно было спрятаться от этих звуков, этого шума и всего этого ужаса, – она закрыла глаза. «Лунная соната». Кто-то – она не помнила, кто именно, возможно, кто-то из подпольного клуба – однажды шепнул ей, что именно эту мелодию он называет музыкой ночных бомбардировок. Тогда она решила, что это превосходная мысль, чудесный способ найти что-то хорошее в чем-то настолько ужасном. Но тогда она была моложе. Тогда она более охотно соглашалась с тем, что мир еще не лишился своей красоты, в то время как все вокруг горело и тлело, а лишенные крыш здания, словно умирающие от голода птенцы, разевали рты в безучастное небо.

Неподалеку упала еще одна зажигательная бомба. Взметнулся еще один огненный шар. Разрушилось еще одно здание, еще один кров, еще одна жизнь, когда непоследовательный перст судьбы беспечно ткнул наугад. Тротуар загромыхал под ногами. Спотыкаясь, она сошла на дорогу, чуть не лишившись драгоценного багажа. Раздался пронзительный свисток уполномоченного по воздушной обороне, но он потонул в реве моторов в небе. Пока она бежала, малыш лежал смирно; полузакрытый верх саквояжа защищал его от пепла, летящего от горящих зданий.

Она нырнула к дверному проему, чтобы перевести дыхание, ощущая странную благодарность пожарам за то, что они освещали ей путь. Совершенно уверенная в том, что оказалась на МакФаррен-Плейс, она вжалась в немного утопленную в стене дверь, представляя себе, что слышит приближающиеся с той стороны шаги. Нужно было бежать, пока она не доберется до нужного места. Она не знала, что станет потом делать, но об этом можно было подумать позже.

Над головой пронеслась очередная цепь самолетов; рокот двигателей эхом отозвался в ее костях. Она готова была рухнуть на пороге и так и лежать, пока не наступит рассвет или смерть, что бы ни пришло раньше. Но она не могла. Она снова ощутила тяжесть саквояжа в руках, а легкое шевеление внутри напомнило ей, почему она не могла сдаться.

Она стояла, широко расставив ноги для равновесия и ложного ощущения силы, которое оно придавало ей. Пока земля вибрировала, она держалась за этот слабый проблеск силы воли, не позволяющий ей остановиться. И именно он снова вытолкнул ее на улицу и заставил двигаться, когда откуда-то сзади донесся рев следующей стаи самолетов.

Пока она пряталась в очередном дверном проеме, самолеты пролетели обратно, сбросив свои бомбы возле Оксфорд-Стрит. Ее плечи и руки ломило от тяжести саквояжа. Как такой небольшой предмет мог настолько много весить? Но остановиться она не могла. Не сейчас. Не после всего произошедшего. Она не выдержит еще одной потери, которая станет самой большой и заключительной дырой в чаше ее везения.

В ушах звенело от обрушившейся на город какофонии разрушения, во рту стоял медный привкус крови – она прикусила губу, сдерживая дрожь. Случайная бомба могла упасть прямо на нее и ее ценный груз, вне зависимости от того, где находилась намеченная цель – непредсказуемая рука судьбы никогда не знает, куда опустится.

Избегая уполномоченных и любого, кто мог сбить ее с пути, она продолжала торопливо двигаться вперед, пока не добралась до Дэйвис-Стрит и площади, где красивые дома Георгианской эпохи теперь были укрыты в черное, а их затемненные окна напоминали сонные глаза. Она знала этот дом и даже бывала внутри. Знала, что подвал используется как частное бомбоубежище, оснащенное электричеством и обеспеченное продуктами, мягкими матрасами и одеялами. Но сюда она пришла по другой причине. Она не собиралась оставаться здесь.

Светящиеся белые перчатки уполномоченного по воздушной обороне поманили двух женщин, одетых так, словно их только что вытащили с торжественного приема; они заковыляли за ним, когда он повел их в общественное бомбоубежище. Прижав крепче саквояж, она вжалась в кованую ограду дома и опустила лицо, чтобы скрыть его бледность. Когда эти трое исчезли, она с опаской двинулась вдоль забора, а затем отперла калитку. Осторожно спустившись по лестнице, она повернула дверную ручку, ни на секунду не задумавшись, что станет делать, если дверь окажется запертой.

Дверь открылась. Перед ней оказалось пустое помещение, заполненное лишь матрасами и диванными подушками, сваленными у окон и стен. В свете мерцающего огня уличного пожара она увидела закрытую дверь в дальнем конце помещения. Запомнив, где она расположена, она закрыла за собой вход, оставшись в кромешной темноте. Чем ближе она подходила, тем явственнее из-за двери раздавалось тихое бормотание. Она остановилась перед дверью и подняла руку, чтобы постучать, а затем замерла и одними губами прочитала старую, из детства, молитву к Богу, который, как ей казалось, уже не слушал ее. Закончив, она прошептала в темноту «Аминь», а затем отрывисто постучала костяшками пальцев по дереву.

Голоса смолкли; затаив дыхание, она прислушивалась к приближающимся шагам.

– Кто там?

Женский голос, звонкий и интеллигентный. Англичанка.

От облегчения у нее едва не подкосились колени.

– Это я. Откройте, пожалуйста, дверь.

Дверь рывком распахнулась, позволив ей разглядеть небольшую комнату с опрятными койками вдоль стен, небольшую хрустальную лампу, сверкающую на полированной поверхности круглого стола с изогнутыми ножками. Не будь она столь вымотана, она могла бы посмеяться над абсурдностью хрусталя и изысканной мебели в подобном месте, в подобное время, когда мир над ними густо покрывала кровь и пепел. Та, которой она когда-то была, повеселилась бы. Но она уже не была тем человеком.

Женщина вгляделась во тьму, словно ожидала увидеть там еще кого-нибудь в поисках убежища.

– Я одна. Больше никого.

На лице женщины отразилось понимание и печаль; она коротко кивнула и расправила плечи.

– Вы ранены, – произнесла женщина. Ее нежная кожа блестела в свете лампы, словно гипс. Протянув ухоженные руки с ярко-красным маникюром, женщина сказала: «Заходите. Скорее. У нас есть врач».

Она затрясла головой.

– Не могу. Я должна идти.

Впервые она ослабила пальцы, державшие саквояж. Поставив его на пол, она подняла ребенка, который сонно пошевелился в ее руках. Прижавшись губами к его мягкому лобику, она глубоко вдохнула, стирая смрад истерзанной ужасом ночи сладким ароматом новой жизни. Она подняла голову, затем передала малыша, пока не передумала и не погубила их всех.

Светлые глаза женщины удивленно распахнулись, а затем наполнились пониманием. Она приняла ребенка, прижала его к груди, а между ними в воздухе повис незаданный вопрос.

– Я должна вернуться. Он… – Она бесцельно взмахнула рукой. – Может, еще не поздно… – Отчаяние выплеснулось из ее груди, наполнив горечью рот.

– Но вы не можете уйти. Не сейчас. Там же воздушная атака.

– Я должна. Больше некому. – У нее встал ком в горле. – Я должна попытаться.

Ее взгляд опустился на шевелящийся сверток, но она усилием воли отвела глаза в сторону.

Женщина никак не отреагировала на эту новость, лишь коротко вздохнула. С напускным спокойствием она проговорила:

– Но вы ранены. Вы наверняка можете подождать еще пять минут.

– Нет. – Она тряхнула головой. – Я и так слишком задержалась. – Она шагнула назад в подтверждение своих слов. – Мне кажется, меня уже ищут.

– Тем более вы должны остаться тут. Мы сможем уберечь вас. Мы сможем помочь вам достать необходимые документы.

Она словно бы и не слышала женщину.

– Вы позаботитесь о малыше?

– Конечно, но…

– Хорошо.

Женщина выглядела такой очаровательной, стоя здесь, с отблесками света на стене за спиной и с ребенком в руках. Она сделала все правильно, придя сюда.

– Берегите себя, – проговорила женщина. – Но это не прощание. Мы увидимся снова, когда все это закончится.

– Надеюсь, – произнесла она, позволив себе еще раз бросить взгляд на бледную, словно луна, щечку малыша. Она сделала еще один шаг назад. – Когда все это закончится.

Она повернулась и через вторую дверь вернулась в израненную ночь.

Выйдя через калитку, она поспешила к перекрестку, но затем остановилась, оглядываясь, зная лишь одно – ей нужно продолжать бежать. Она позволила себе всего на секунду закрыть глаза, чтобы в последний раз увидеть личико малыша.

Резкий скорбный вопль разорвал воздух, заставив ее распахнуть глаза. Грудь сковало ударной волной от бомбы, попавшей в здание на противоположной стороне улицы; в воздух, словно надоевшие капризному ребенку игрушки, взлетели кирпичи, осколки стекла и штукатурка. Что-то тяжелое ударило ее в спину между лопаток, швырнув на тротуар. В голове промелькнула шальная мысль, что она никогда не сможет починить свой наряд. Лежа на земле, она наблюдала, как медленно, будто во сне, падали вокруг нее обломки, как опустился на тротуар и погас горящий кусок обоев в цветочек.

Она попыталась встать: боль обожгла, словно лихорадка, отогнав кровоточащие порезы на ладонях и лбу на второй план. Колено правой ноги согнулось не так, как положено. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Только не так. Сделав глубокий вдох, она поползла обратно к убежищу; угасающий проблеск самосохранения гнал ее вперед, прочь от наступающей на пятки смерти.

В ее глазах плясала тьма, соблазняла, манила ее. Она сопротивлялась: подползла к калитке, дотянулась до щеколды – заставляя себя оставаться в сознании, пока не почувствовала, как та поддалась. Оттолкнувшись локтями, она покатилась вниз по ступенькам. Ее тело с грохотом врезалось в дверь, лицо запрокинулось к небу в молчаливой мольбе. На короткий миг она представила себе, что прогуливается по песку, а в воздухе слышен звук далекого моря. Дом. Он был там, как и всегда, вне досягаемости.

Пожалуйста. Слово эхом отдалось в ее голове, но с губ не сорвалось ни звука. Темнота поглотила ее, и небо кричало над нею множеством безответных молитв.

Глава 1

Лондон

май 2019 года

Самолет, вздрогнув, коснулся взлетно-посадочной полосы Хитроу. Привычный дождь серого лондонского утра забрызгал окна, робкое солнце изо всех сил пыталось пробиться сквозь облака. Качнувшись, самолет, наконец, остановился, и утомленные путешествием пассажиры, встав в проходах, принялись вытаскивать сумки из багажных отсеков над головами; звуки «молний» и защелок заполнили ряды, словно это была срежиссированная процедура, сообщающая об окончании путешествия. Я осталась сидеть, перебирая в мыслях свежий сон, воскрешая в памяти образы старой магнолии и больших белых колонн в доме моей тети Кэсси и тех красных цветов, которые она каждый год высаживала вдоль парадных ступенек в память о моей маме.

Вежливое покашливание отвлекло мое внимание к проходу, где очередь пассажиров ожидала, когда я выйду. Я поблагодарила кивком, схватила свой рюкзак из-под сиденья и двинулась на выход, мыслями все еще находясь в том месте, которое я звала домом первые восемнадцать лет своей жизни и которое я называла, когда люди слишком настойчиво спрашивали меня, откуда я родом. Что было глупо вообще-то. Я жила в Нью-Йорке уже семь лет, не была в Джорджии последние три года и не собиралась возвращаться туда в ближайшем будущем.

По пути к зоне выдачи багажа я включила мобильный телефон. Он тут же тренькнул, выдав пять сообщений: одно от моего отца; одно – от мачехи, Сьюзан; одно – от сестры Сары Фрэнсис; одно – от тети Кэсси; и самое последнее – от Арабеллы, моей подруги из годичной оксфордской программы обучения за рубежом и причины, по которой я сейчас оказалась в Лондоне.

Разблокировав телефон, я сначала прочитала сообщение Арабеллы и тут же улыбнулась про себя, увидев, что она отслеживала мой полет в приложении на телефоне, знала, что я уже прилетела, и ждала меня на краткосрочной парковке. Я должна была написать ей, когда пройду паспортный контроль, чтобы она могла встретить меня снаружи у Терминала 2. Это типично для Арабеллы – она из тех людей, чьи организаторские способности были одновременно полезными и раздражающими. Несмотря на успешную карьеру редактора мод в британском «Вог», казалось, что ее основная работа – это организация календарей общественных мероприятий и жизней для большого круга друзей.

Я сунула телефон в рюкзак, решив, что остальные сообщения могут подождать, и влилась в толпу людей, проходящих паспортный контроль и таможенный досмотр, а затем, выбравшись наружу, начала писать Арабелле. Едва я успела напечатать первое слово, как услышала резкие гудки клаксона. Подняв глаза, я увидела свою подругу в красном кабриолете «БМВ», перешедшем ей от ее мамы, на котором Арабелла ездила еще в колледже. Несмотря на хмурое небо, верх был опущен, и я сумела разглядеть ее кудрявые волосы, создающие белокурый ореол вокруг ее мальчишечьего лица. Она походила на куклу Барби – образ, который ей нравилось поддерживать хотя бы потому, что он скрывал ее острый ум и сногсшибательный интеллект.

Я бросила удивленный взгляд на огромного зверя на водительском сиденье, пытаясь переварить увиденное, но вспомнила, что британцы ездят на другой стороне автомобиля и по другой стороне дороги, и поняла, что пес на самом деле сидел не за рулем.

– Мэдди! – закричала моя подруга. Автомобиль со скрипом остановился, одновременно распахнулась дверь. Она подбежала ко мне с совершенно небританским восторгом и заключила меня в объятия.

– Сто лет тебя не видела. – Она еще немного пообнимала меня, затем, сверкая сияющей улыбкой, отстранила меня на длину вытянутых рук. – Все такая же красотка, Мэдди. И все так же носишь те же джинсы и рубашку.

Я отстранилась, ухмыляясь.

– Ты просто завидуешь, что мне по утрам нужно всего пять минут, чтобы собраться.

– О, Мэдди, – проговорила она с чопорным акцентом, который я любила изображать почти так же часто, как и она – мой южный акцент. – Что же мне с тобой делать? – Она посмотрела мне за спину и нахмурилась, увидев стоящий в одиночестве небольшой чемодан. – А где остальной багаж?

Я с завистью и восторгом окинула взглядом ее спортивный костюм с леопардовым принтом и туфли на шпильках. Я любила трендовую одежду – при условии, что ее носил кто-то другой. Пальцы моих ног заболели из солидарности, когда я оценила высоту каблуков.

– Мой ноут и камера в рюкзаке, а одежда – в чемодане. Не беспокойся. Все джинсы чистые, и я прихватила одно платье. Ты сказала, что это займет не больше двух недель, но я на всякий случай набрала нижнего белья на три.

– Ну, Жанна Дюбо работала моделью у Коко Шанель в Париже. Так что ты быстрее найдешь с ней общий язык, если будешь одеваться так, как будто тебя это заботит.

– А меня и заботит история, и как ее написать в меру своих способностей. А не во что я одета, когда провожу интервью. Кроме того, Жанне Дюбо – девяносто девять. Сомневаюсь, что она обратит на это внимание.

Арабелла открыла багажник, все еще хмурясь.

– Как бы там ни было, не зови ее старой. Это ей не идет. Я знаю ее всю жизнь и, даже когда была ребенком, никогда не считала ее старой. Но она же твоя родственница, так что ты, возможно, уже знаешь это.

– Очень дальняя родственница, и я ее никогда не видела, не забывай. Предки по ее линии переехали в Теннесси из Джорджии сразу после Гражданской войны, поэтому не скажу, что наши семьи близки. По сути, я бы так никогда и не узнала, что мы родственники, если бы сестра не провела одно из генеалогических исследований и не нашла их. Мисс Дюбо я прихожусь пятиюродной внучкой или вроде того, а это значит, что я уже прощена за то, что называю ее старой, ведь мы не просто семья, но еще и южане. Она скажет «Господь с тобой» и пойдет себе дальше.

Я положила чемодан в крошечный багажник, оставив рюкзак при себе.

– Ну, вообще-то я никогда не слышала, чтобы она говорила «Господь с тобой». Но слышала, как она говорила: «Ты уверена, что хочешь это носить?», чаще, чем хотелось бы. – Арабелла захлопнула багажник. – Ты, наверное, вымоталась. Давай я отвезу тебя к мисс Дюбо, чтобы ты немного вздремнула. Я хотела, чтобы ты остановилась у меня, но мисс Дюбо была непреклонна. У нее большая квартира, и она редко выходит. За ней круглосуточно ухаживают, так что тебе ничего не придется делать, кроме как расспрашивать ее о том, как она работала моделью, и о тех обворожительных старомодных нарядах, которые мы вместе вытащили из кладовой. И там в передней комнате есть очаровательный стол, за которым ты сможешь писать. Выставка в музее пройдет не раньше июля, и мне бы хотелось опубликовать статью одновременно с открытием. Еще не аврал, конечно, но лучше не терять времени. – Она сделала паузу. – Мэдди, мисс Дюбо не в лучшей форме, так что я подумала, что чем раньше, тем лучше. У меня уже есть название и для выставки, и для статьи, но писатель у нас – ты, так что сможешь поменять их, если тебе они не понравятся. – Она прочистила горло. – «Меха, платья и униформы: меняющаяся роль моды мира в войне».

– Немного громоздко, но что-то в этом есть, – проговорила я, обходя машину. – Я не пойму, пока не поговорю с мисс Дюбо и не начну писать. Но такое ощущение, что у меня будет достаточно покоя и тишины, и никто меня не потревожит, так что смогу все быстро закончить, моргнуть не успеешь. Я уже освободила свое расписание и сдала несколько других проектов раньше, так что никакой спешки не будет.

– Чудесно. Хотя есть еще кое-что… – Она остановилась, улыбнувшись.

– Еще кое-что?

– Ну да… – Она подошла к водительской двери и нырнула внутрь, а я уставилась на большого зверя на пассажирском месте – то ли лошадь, то ли собаку, сказать было сложно, – чей свисающий язык заставил меня держаться на почтительном расстоянии.

– Мне назад сесть? – спросила я поверх темно-коричневой головы.

– О боже, прости. – Она повернулась к этому чудищу. – Давай, Джордж. – Она повернулась и похлопала по кожаной обивке заднего сиденья.

Пес испустил что-то похожее на вздох, поднялся над приборной панелью, затем протиснул свою тушу между спинок сидений и уселся на ужасно маленькое заднее сиденье.

– Джордж? – спросила я, забравшись в машину со своим рюкзаком и накинув ремень безопасности.

– В честь принца Джорджа – они вроде бы как одного возраста. Колин решил, что у маленького принца и этого пса одинаковые выражения лиц.

– Колин? – спросила я с неожиданным удивлением, которое вызвало это имя. – Твой двоюродный брат Колин, наш одногруппник? Колин, который все время избегал меня?

– Вообще-то он мне троюродный брат. Его дед Дэвид – муж его бабушки по отцовской линии Софии – и моя бабушка Вайолет были братом и сестрой. – Она избегала моего взгляда, сосредоточившись вместо этого на рычаге коробки передач. – И не тупи, Мэдди. Колин тебя избегал только потому, что ты четко дала ему понять, что не хочешь иметь с ним ничего общего. Вы двое просто… Ну, вы были разные, как небо и земля, но мне кажется, что все проблемы были из-за языка.

– Ха. Как будто это у меня был акцент.

Арабелла искоса глянула на меня.

– Надо признать, он немного разозлился, когда ты уехала из Оксфорда, не попрощавшись с ним. Он думал, что уж прощание-то заслужил.

Я втянула ртом воздух.

– Я ни с кем не попрощалась – дело совершенно не в нем. Попрощалась только с тобой, потому что ты отвозила меня в аэропорт. Сомневаюсь, что он сейчас помнит это… или меня. Прошло уже семь лет.

– Ну, в общем, он уехал в Девон – в Салькомб, небольшой прибрежный курорт, – на неделю с друзьями и попросил меня присмотреть за Джорджем. А раз уж… – Она остановилась, словно внезапно поняла, что собирается сказать.

– Что «раз уж»?

Арабелла успешно изобразила сосредоточенность, встраиваясь в уличное движение и чуть не чиркнув такси. В целях самосохранения я позволила ей вырулить из аэропорта, дождалась, когда мы окажемся на шоссе А4, и только тогда повторила:

– Что «раз уж»?

Она помолчала немного, а затем слова безостановочно полились из нее, словно быстрая речь могла помешать мне уловить их смысл.

– Раз уж Колин живет с мисс Дюбо, я решила, что убью одним выстрелом двух зайцев: привезу и тебя, и Джорджа за один раз.

Холодный пот выступил у меня на лбу.

– Извини? Колин живет там? В квартире, где я собираюсь остановиться?

– Да. Они очень близки, он всегда считал мисс Дюбо второй бабушкой. Она постоянно с ним нянчится, он даже зовет ее «бабушкой».

Я не могла представить себе, чтобы Колин со своим каменным выражением лица называл кого-нибудь таким ласковым словом. Я, например, всегда была для него Мэдисон – между нами всегда стояла крепкая кирпичная стена, которую я вряд ли когда-нибудь перелезла бы.

Арабелла продолжила:

– София, бабушка Колина, владела этой квартирой. Когда она умерла, ее унаследовали родители Колина. Но даже при жизни Софии она позволяла мисс Дюбо жить там. Они были большими подругами еще до войны. Дело в том, что мисс Дюбо никогда не была замужем, и детей у нее нет, поэтому она относилась к семье своей лучшей подруги как к собственной. Когда она поехала в больницу в прошлом месяце и врачи сказали ей готовиться к худшему, она попросила Колина переехать к ней, чтобы они могли проводить больше времени вместе и уладить все финансовые вопросы. Это его специальность, так что это вполне разумно.

– Ты сказала, что она не в лучшей форме. Значит, она больна?

– Никакой особенной болезни нет, но ей же девяносто девять. У нее слабое сердце, врачи говорят, что ее тело вот-вот перестанет функционировать. Хотя выглядит она неплохо. Без обследования и не подумаешь.

– Значит, мисс Дюбо, сиделка, Колин и я будем жить в одной квартире. Вместе.

– Точно. И Джордж тоже, не забудь. Это очень большая квартира, и Колин часто работает сверхурочно, так что вы, возможно, ни разу не пересечетесь.

Она замолчала, словно больше не считала нужным объяснять еще что-то.

– И ты не собиралась упомянуть об этом пораньше? Например, с самого начала, когда я согласилась? Что сказал Колин, когда ты сообщила ему?

Арабелла не отрываясь смотрела перед собой на дорогу и хранила молчание.

– Серьезно? Ты не сказала ему, что это буду я?

– Сказала, что внештатный журналист, которого я наняла для интервью с мисс Дюбо, остановится в свободной спальне на пару недель. Он совершенно не возражал.

– Но ты не сказала ему, что это буду я.

Она покачала головой.

– К слову не пришлось.

– А представь, что он не знает, что приедет кто-то знакомый с его университетских времен.

Я закатила глаза, хоть она и не могла меня увидеть.

Она слегка ссутулилась под своим костюмом с леопардовым принтом.

– Просто мисс Дюбо очень настаивала, чтобы ты пожила с ней, и было бы сложновато просить Колина съехать. Всего пара недель – может, чуть больше, если захочешь остаться. Уверена, вы сможете обойтись без конфликтов столько времени.

Я прижалась головой к спинке сиденья и на секунду закрыла глаза.

– Надеюсь, он меня не вспомнит. Я даже не думала о нем ни разу за последние семь лет. – Это была не совсем правда, но я не собиралась говорить об этом Арабелле. Она обладала настолько буйным воображением, что сочиняла истории там, где их не существовало. Я всегда ей говорила, что роль редактора ей не подходит и вместо этого ей нужно писать детективные истории в стиле «ретро».

– Значит, Колин понятия не имеет, что я вот-вот появлюсь у него в дверях?

– Вот сюрприз будет, да? – проговорила она.

Я выразительно покачала головой.

– Нет. Это будет катастрофа. Мне кажется, он недолюбливает американцев. Или, может, южан.

Арабелла рассмеялась.

– Не тупи. Мисс Дюбо – тоже южанка, не забывай, и Колин ее обожает.

Мне не хотелось признавать, что я заинтригована этой долгожительницей-южанкой и тем, что мы с ней состоим в дальнем родстве и встретимся впервые в Лондоне. Мне не хотелось знать, что Колин обожает ее и зовет бабушкой. Мне хотелось повернуть обратно в аэропорт и вернуться в свою стабильную, скупую на события жизнь, которую я себе создала в Нью-Йорке, следуя по стопам тети Кэсси. Несмотря на то, что она работала в рекламном бизнесе, а я была внештатным журналистом, мы обе смахнули со своих туфель красную глину маленького городка в Джорджии, чтобы начать новые жизни в большом городе. Она протянула десять лет, а я имела твердое намерение побить ее рекорд.

Арабелла повернулась ко мне, ухмыляясь.

– Забавно будет.

– Или нет, – предположила я, но мои слова поглотил внезапный порыв ветра, когда Арабелла нажала на педаль газа, и маленькая машина, набрав скорость, с шумом помчала нас по шоссе.

Я закрыла глаза, вдыхая запах собачьего дыхания и шерсти, пока ветер хлестал меня по лицу. Не имело значения, насколько ужасной могла стать поездка до Лондона с моей подругой за рулем; она бледнела в сравнении с реакцией Колина Элиота на мое появление у него в дверях.

Глава 2

Когда мы пересекли городскую черту и из-за плотного уличного движения пришлось сбросить скорость, я ослабила хватку на дверной ручке. Всклокоченные ветром волосы Арабеллы походили на стальную стружку, а Джордж выглядел так, словно его наэлектризовали.

Арабелла протянула руку к большой сумке, стоявшей у моих ног, и вынула оттуда шейный платок «Эрме». Элегантно повязав им волосы, она произнесла:

– Маме Колина, тете Пенелопе, не терпится познакомиться с тобой. Мне кажется, она немного волнуется из-за того, что ты будешь жить с мисс Дюбо, но я заверила ее, что хорошо тебя знаю и что ты порядочная и добрая. Это ее, естественно, успокоило, но рано или поздно нам придется нанести ей визит.

– Конечно, – проговорила я.

Несмотря на то, что видела их лишь издалека, я смутно помнила, что семь лет назад родители Колина показались мне пожилыми – минимум на десять-пятнадцать лет старше родителей моих друзей, с которыми я общалась дома и в колледже. Колин был единственным ребенком, и его мама часто присылала ему посылки с витаминами, шарфами и толстыми носками, как будто он в отсутствие родителей забывал, как о себе заботиться. Я вспомнила, как смеялась, в первый раз увидев эту большую коробку, как сказала Колину, что была одной из шестерых детей и за обеденным столом в моей семье всегда выживал наиболее приспособленный. Я могла слегка приукрасить историю и рассказать ему, что иногда проливалась кровь и половина из нас теряли зубы в этих стычках.

Это все было неправдой – уж точно не с тем количеством еды, которую моя двоюродная бабушка Люсинда выставляла на стол, – но я редко получала посылки. Я вовсе не винила в этом отца или Сьюзан; у них имелось еще пятеро детей, о которых нужно было заботиться. Но глядя на носки и вязаные шарфы Колина, я ощущала возвращение старой горечи, которую я сложила и упаковала, прикрыв толстым слоем отрицания и долгих лет отсутствия. А еще я ощущала злость из-за того, что он мог пренебрегать заботой и любовью своей мамы.

Арабелла снизила скорость и, не включая поворотника, свернула на мощеную дорожку между железными воротами и внушительным многоэтажным зданием из песчаника времен Эдуардов с множеством входов. Очаровательные карнизы окантовывали линию крыши, как глазурь на торте. Высматривая место для парковки, Арабелла пробормотала:

– Обычно Колин занимает парковочное место бабушки, так как у нее нет машины. Но он сказал, что оставит его сегодня мне. – Она побарабанила длинным красным ногтем по рулю. – Нужно только вспомнить, где оно.

Я взяла рюкзак и выглянула наружу.

– Красивое здание.

Арабелла кивнула.

– Его называют Домом Харли, – произнесла она, повернув слишком резко и ударив бордюр. – Его построили в тысяча девятьсот третьем для ирландских слуг, которые работали в больших домах поблизости. – Она переместила машину подальше от бордюра. На тротуаре на безопасном расстоянии от нас остановился мужчина с собакой. – Забавно, да? Через несколько десятилетий он стал домом для многих ВИП-персон – вроде киношников, писателей. Кит Ричардс и Мик Джаггер однажды тут жили. И Джоан Коллинз, актриса. – Она ударила по тормозам, остановившись прямо перед черным «Ягуаром», выезжавшим с парковочного места, и мне пришлось прикусить губу. – Теперь он в основном заселен американскими эмигрантами и залетными русскими олигархами. – Она начала сдавать задом на парковочное место вдоль бордюра, едва протискиваясь между двух других машин. Я затаила дыхание, словно это могло помочь подруге. – Я очень надеюсь, что место правильное – не уверена, что смогу повторить такое еще раз.

Удовлетворенная тем, как припарковалась, она заглушила двигатель и повернулась, чтобы потрепать Джорджа за ушами.

– Тетя Прешес раньше жила в этой квартире, в начале тридцатых, до войны – уверена, она тебе расскажет. Мэрилебон тогда считался не таким фешенебельным районом, но он всегда имел идеальное расположение – близко к магазинам и ресторанам. И к Риджентс-Парку, естественно.

Арабелла отстегнула ремень безопасности.

– Прешес? – спросила я. – Судя по генеалогическому древу моей сестры, ее зовут Жанна Дюбо.

– Ой, извини, я думала, что уже объяснила. Прешес – прозвище мисс Дюбо. Ее настоящее имя Жанна. Рассказывают, что, когда она родилась, медсестра взглянула на нее и сказала, что она прелестна [4]. С тех пор ее все так и называли. Мне кажется, это довольно мило.

– Для ребенка – да, но я представить себе не могу, что буду называть старую женщину Прешес.

– Ты только не…

– …Называй ее старой, – закончила я. – Я помню. Просто будет сложно употреблять ее прозвище. Хотя, если подумать, я росла с Милашкой и Вонючкой, так что может быть, это будет не так сложно, как показалось поначалу.

Арабелла искоса взглянула на меня. Достав чемодан из багажника, я проследовала за ней и Джорджем ко второму входу и поднялась по широкому лестничному пролету, ведущему к двум полированным застекленным дверям темного дерева. Они располагались под широкой аркой между двух ионических колонн из крапчатого мрамора. Когда мы подошли ближе, из дверей вышел высокий мужчина.

Джордж громко взвизгнул и бросился вперед, выдернув поводок из руки Арабеллы и едва не опрокинув мужчину. Лапы легли мужчине на плечи, а огромный язык принялся вылизывать ему лицо. Я захлопала глазами, узнав эти рыжевато-белокурые волосы, которые грозили завиться в кудри, будь они чуть длиннее. И темно-голубые глаза, которые внимательно изучали меня, словно он не мог до конца поверить в то, что видит перед собой. Краткая вспышка удивления быстро сменилась знакомой настороженностью.

– Привет, Колин, – сухо произнесла я. – Давно не виделись.

Когда он не ответил, в разговор вмешалась Арабелла:

– Ты помнишь Мэдди Уорнер, да? Мы вместе учились в Оксфорде.

Настороженность никуда не делась, пока мы рассматривали друг друга. Его глаза казались еще голубее из-за загара, он выглядел по-прежнему худощавым и мускулистым. Я припомнила, что он занимался греблей во время учебы в Оксфорде; похоже, он продолжал это делать. Еще я вспомнила, как он любил собак и «Звездные войны». А еще был ярым приверженцем безопасности и всегда проверял, все ли пристегнули ремни, когда он за рулем. Хотя я никогда не показывала ему, что замечала все это.

– Мэдисон, – коротко проговорил он. – Конечно, я тебя помню. Смутно. Ты любила ледяное пиво, и у тебя был целый словарик необычных фраз, которые никто никогда не понимал. Ты вбрасывала их, как бомбы, в разговоры. Тебе нравились ребячьи проказы, как, например, насыпать соли в сахарницу. И, видимо, не очень склонна прощаться, поэтому ты этого и не сделала. – Он наклонился, чтобы почесать Джорджа за ушами, и его пристальный взгляд скользнул на Арабеллу. – Полагаю, она и есть журналистка, которая пишет статью о бабушке? – проговорил он тоном, прозвучавшим где-то посередине между притворной вежливостью и диким раздражением.

– Разве не чудесно? Получается что-то вроде мини-встречи школьных друзей. Я хотела сохранить все в секрете, чтобы удивить вас.

Он поднялся, взяв поводок Джорджа.

– Ну хорошо, я удивился. Хотя остается только догадываться, почему ты не позвала ее в то время, пока я был на каникулах. В квартире будет довольно людно, ты так не считаешь?

– Не говори глупостей, Колин. Там куча места. И когда я упомянула, что тут остановится журналистка, ты не возражал.

Его взгляд мельком скользнул по мне.

– Ну да, это потому, что я не был полностью осведомлен. Я рад, что решил поработать сегодня утром из дома, так что избавился от шока, если бы вернулся домой после тяжелого дня и увидел Мэдисон в моей квартире. – Он протянул мне руку, словно хотел, чтобы я пожала ее, и произнес:

– Позволишь?

Я смущенно глядела на него, пока Арабелла не вырвала у меня из рук чемодан и не передала его Колину.

– Ему все уши прожужжат, если его мама или тетя узнают, что он позволил тебе нести собственный чемодан, – сказала она.

Прежде чем я смогла что-то возразить, Колин открыл одну из входных дверей и стал ждать, пока мы пройдем мимо него в вестибюль.

В фойе нас встретили высокие потолки, большая бронзовая люстра и недействующий камин, обрамленный темным деревом. Перед нами возник старомодный подъемник – или «лифт», поправила я себя; когда ты в Риме [5] и все такое, – за маленьким прямоугольным оконцем наружной двери просматривалась пустая шахта.

Колин нажал кнопку вызова, и мы несколько минут ждали, прислушиваясь к кряхтенью и стонам древнего аппарата. Когда лифт, наконец, прибыл, Колин открыл дверь, затем оттянул в стороны черные металлические складные ворота и жестом показал нам входить в отделанную деревянными панелями кабину. К задней стене крепилось обтянутое кожей сиденье. Когда подъемник, трясясь, ожил, я мысленно понадеялась, что скамейка тут не для того чтобы вздремнуть, пока нас вручную тянут на верхние этажи. Мы двигались, как улитки сквозь кормовую патоку зимой.

– А почему мы не пошли пешком? – спросила я, вспомнив лестницу в вестибюле: один пролет слева от подъемника вел вверх, второй справа – вниз.

Колин сунул руки в карманы.

– Я думал, что американцы не любят напрягаться физически, и мне показалось, что лучше вызвать лифт.

– Ты же знаешь, что нужно делать, когда кажется, да?

– Прекратите оба! – произнесла Арабелла, встав между нами. – Мне не доставляет удовольствия изображать из себя няньку, так что буду признательна, если станете вести себя как взрослые люди.

Лифт тренькнул, хотя сквозь перекладины ворот было видно, что мы еще не доехали. Мы молча слушали, как древний подъемник старчески скрипел и охал. Лязгнув, он каким-то чудом сумел остановиться на третьем этаже.

– Прекрасно, – проговорила Арабелла в ожидании, пока Колин откроет дверь в середине короткого коридора с черно-белыми квадратами на полу, расположенными в шахматном порядке. Две массивные двери темного дерева с веерообразными витражными стеклами возвышались в обоих концах коридора. Арабелла прошла налево к двери с золоченым номером 64 в центре. – Запомните, – сказала она, повернувшись, чтобы посмотреть на Колина и меня, – ведите себя как следует. – Она нажала кнопку звонка. – Я по-честному предупредила, – добавила она, опуская руку.

Следом за собачьим лаем из-за двери раздался звук приближающихся шагов. Дверь распахнулась, и перед нами возникла симпатичная немолодая брюнетка в очках в черепаховой оправе и с сияющей белозубой улыбкой.

Небольшая пушистая серо-белая собачонка сомнительной родословной и с ушками, похожими на антенны, выбежала из-за ее ног и принялась с серьезным видом обнюхивать наши ноги, а Джордж стал рваться с поводка, повизгивая от радости.

– Оскар, – проворчала женщина, – они не принесли тебе еду.

С почти слышным вздохом собачка успокоилась и уселась у ног женщины.

– Лаура, – приветливо произнес Колин. – И, конечно же, Оскар.

Он присел на корточки и улыбнулся с теплотой, которой сегодня я еще не наблюдала по отношению к себе. Собачка запрыгнула ему на руки, словно они были старыми друзьями. Они улыбнулись друг другу с взаимным обожанием, и мне пришлось признать, что эта картина на самую малую толику улучшила мое мнение о Колине.

– Лаура, я бы хотела познакомить тебя с Мэдисон Уорнер, она журналистка, о которой я тебе рассказывала, – произнесла Арабелла, пройдя вперед, чтобы по-дружески поприветствовать Лауру. – Она приехала, чтобы взять интервью у Прешес.

Лаура кивнула.

– Приятно с тобой познакомиться. Гостевая комната уже готова. Прешес сегодня немного ворчливая, но я знаю, что она ждет не дождется встречи с тобой.

Арабелла махнула рукой.

– Ой, не беспокойся, Мэдди моментом улучшит ее самочувствие. Все любят Мэдди.

Я выбрала именно этот момент, чтобы погладить Оскара, который влюбленно пялился на Колина и лизал ему подбородок. Собака дернула головой и огрызнулась на меня.

– Не принимай на свой счет, – сказала Лаура. – Оскар любит Колина. Он, наверное, думает, что ты пытаешься их разлучить. Она протянула мне ладонь. – Я – Лаура Аллен, сиделка мисс Дюбо, хотя она предпочитает называть меня своим спутником, потому что от слова «сиделка» чувствует себя старой.

Она приветливо улыбнулась, и я подумала, что если бы мне потребовались друзья, то я хотела бы видеть ее среди них. Я пожала протянутую руку.

– Мэдди Уорнер, – сказала я. – Ты американка?

– Боюсь, что да. Такое ощущение, что мы везде. Я приехала, чтобы ухаживать за бабушкой Колина Софией в ее последние годы. Когда она умерла, Пенелопа попросила меня остаться присмотреть за мисс Дюбо. Хотя – сама увидишь – за ней не особенно-то и нужно присматривать, даже учитывая ее недавнюю госпитализацию и ухудшающееся здоровье. Так что не нужно ее спрашивать, как она себя чувствует.

– Поняла.

Я подавила зевоту, прикрыв рот рукой.

– Ты, должно быть, вымоталась, – проговорила Лаура, взяв меня под руку и проводив в квартиру. – Я как раз собиралась приготовить чай мисс Дюбо. Давай и для тебя тоже.

Мы прошли в большое фойе, в котором господствовал отделанный красным деревом камин – похоже, уже неработающий. Высокие потолки и вычурная лепка заставили меня вспомнить дом в стиле греческого Возрождения, в котором росли моя мама и тетя Кэсси. Тщательно отполированный паркет отражал свет бронзовой люстры, свисающей с потолочного медальона тонкой работы. Мой взгляд привлекло закрытое витражными стеклами углубление в стене, в котором приютился один-единственный стул и стол с дисковым телефоном.

Квартира была, несомненно, роскошная – так я себе и представляла лондонское жилье времен Эдуардов. На поверхностях не виднелось ни пылинки, и если бы я подошла поближе к сияющей бронзовой фурнитуре на дверях и светильникам, то, наверное, увидела бы в них отражение своего уставшего лица и темных кругов под глазами. И все же… Я оборвала поток своих мыслей, задаваясь вопросом, что же заставило меня думать о тех странных днях после смерти мамы, когда день и ночь смешались воедино в окутавший всех нас серый туман.

Да, вот оно. Атмосфера задержанного дыхания, предчувствие, похожее на миг перед тем, как включить свет в темной комнате. И старинная мебель, и телефон, казалось, ждали, что вот-вот что-то случится, кто-то появится. Позвонит. Кто-то войдет во входную дверь после долгого отсутствия.

Я почувствовала неясное напряжение в глазах, удивительно похожее на подступающие слезы. Но тут же вспомнила, насколько измотана и как от усталости мое воображение начинает скакать как табун диких лошадей – мама когда-то рассказывала мне, что, когда я была маленькой, ей из-за этого приходилось лежать со мной, пока я не усну.

– Ты в порядке? – спросил Колин, удивив меня прозвучавшим в его голосе искренним беспокойством.

– Просто акклиматизация. Мне действительно требуется кофеин. Или прилечь, как предложила Арабелла.

– В новом часовом поясе лучше оставаться на ногах до конца дня, – сказала Лаура. – Прешес так не терпится тебя увидеть. Уверена, ты оживешь, как только мы вольем в тебя немного кофеина. – Она указала в угол фойе. – Можешь оставить чемодан прямо там – Колин позже перенесет его к тебе в комнату, – и пойдем за мной.

Лаура отвела нас и собак в светлую кухню с высокими окнами, черно-белым плиточным полом и прелестным дубовым столом на козлах посередине комнаты. Холодильник, едва ли больше холодильничков в общежитиях, стоял рядом с раковиной, а в углу аккуратно приютились две синие подстилки для собак: большая и маленькая.

– Всем чай? – спросила Лаура, наполняя чайник. Она, должно быть, заметила разочарование у меня в глазах. – У меня есть холодный чай для мисс Дюбо, если тебе он больше нравится, Мэдди.

Я почувствовала себя так, словно меня обняли.

– С удовольствием. Он сладкий?

– О да, – произнесла Лаура, утвердительно кивнув. – Я всегда кладу две чайные ложки сахара в холодный чай мисс Дюбо, чтобы он был достаточно сладким, но можешь сама себе насыпать.

– Я… – Я замолчала, не желая показаться грубой. Ни один уроженец Юга не станет подслащивать чай, кидая сахар в стакан с холодным чаем. По правилу чай нужно было заваривать с сахаром. Я знала, что с возрастом вкус слабеет, и именно поэтому Прешес не возмущалась и не требовала сделать все по правилам. Или ее южные корни сделали ее слишком вежливой, чтобы сказать что-то, способное оскорбить чувства Лауры. Именно по этой причине я улыбнулась и сказала: – Да, прекрасно… спасибо.

Болтая с Арабеллой и Колином, она добавила заварки в разрисованный розами чайник и налила кипятка. И Колин, и Арабелла кивнули, когда она выставила перед собой небольшой кувшин, а затем налила довольно много молока в две пустые чашки. Ожидая, пока настоится чай, она достала из холодильника холодный чай.

– Лимон? – спросила она.

– Конечно, – ответила я, размышляя, как же выпью целый стакан обычного чая с плавающими кристалликами нерастворенного сахара.

– Идемте? – спросила Лаура, ставя тарелку печенья «МакВитиз» на поднос рядом с нашими разнообразными чашками и стаканами. – Хорошо, что ты здесь, Колин. Твое присутствие всегда поднимает настроение Прешес. Ты так много работаешь, что для нее праздник, когда она видится с тобой днем.

Колин поднял поднос.

– Она в своей гостиной?

– Да. Я открою дверь.

Лаура раздала собакам угощенья и оставила их на кухне. Мы двинулись за ней через створчатую дверь, ведущую из фойе в длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Стены коридора оказались увешанными фотографиями в рамках. Я задержалась у одной, которая была больше других: черно-белый снимок фото с автомобилем, по всей видимости, тридцатых или сороковых годов с правым рулем. Элегантный стройный мужчина в смокинге и с зализанными назад темными волосами стоял возле задней двери машины, из которой выходила женщина в вечернем платье. Сосредоточившись на даме, он отвернулся от фотографа, тем самым скрыв свое лицо. Он протягивал ей руку; на ее длинном, стройном запястье не виднелось ни единого украшения. Одна изящная ножка в туфельке на высоком каблуке высовывалась из автомобиля, можно было разглядеть лишь тонкую лодыжку и бледное лицо над тяжелым меховым воротником. Но что это было за лицо! Меня покорила не его красота. Моя мачеха, Сьюзан, была профессиональным фотографом. Она учила меня, что делать фотографии так, чтобы большинство людей захотели посмотреть на них, не вдумываясь, несложно. Секрет профессионализма заключен в том, чтобы найти спрятанное под очевидной красотой и вычислить, что же именно притягивает взгляд зрителя.

Блестящие волосы и светлые глаза лучились энергией; постановка плеч и груди показывала уверенность, которой я обычно не замечала у столь молодых женщин. Но заставило меня остановиться и подойти ближе именно выражение ее лица. Рот был приоткрыт, словно она что-то говорила, и я непроизвольно подалась вперед, будто хотела расслышать ее слова. Приглядевшись к ее глазам, я подумала, что все же смогла расслышать: Помогите.

– Мэдди? Ты идешь? – обернулась Арабелла.

– Извини. Загляделась на фотографии.

Прежде чем отвернуться, я отметила изящную сумочку в форме коробки в правой руке женщины и бледность пальцев на фоне темной ткани.

– У тебя еще будет время полюбоваться ими. Ты видела дедушку и бабушку Колина на их свадьбе? Это происходило перед войной, его дед был в армейской форме, хотя, я уверена, он не служил. Но выглядел он довольно стильно. Колин, помнишь, как мы раньше играли в переодевания, и ты щеголял в этой самой форме?

– Хватит, Белла.

Колин обернулся и пристально посмотрел на свою двоюродную сестру.

Я двинулась за ними по коридору – мимо большой фотографии в золотой овальной рамке с невестой в белом и женихом в мундире. Они казались совершенными в своей красоте и невинности и выглядели такими молодыми и преисполненными надежд, что на них было почти больно смотреть. Жених держал головной убор в руке, демонстрируя густые темные волосы. Он склонился к своей невесте, словно не мог находиться вдали от нее. Ее маленькая кисть покоилась на сгибе его руки, прижатой к ее боку.

Я поспешила за Арабеллой.

– Он пережил войну?

И тут же пожалела, что спросила; если он не пережил, я не хотела слышать об этом.

– Дэвид? Ой, да. Слава Богу. У него и Софии был один-единственный ребенок, Джеймс – отец Колина, но все говорят, что они прожили долгую и счастливую жизнь.

– Это радует. – Моя радость выглядела чрезмерной, учитывая, что я никого из них не знала. И все же одна из причин моей любви к старым фото – истории, незримо присутствующие за ними.

Арабелла вошла вслед за Колином и придержала дверь для меня. Зайдя в комнату, я остановилась, моргая и стараясь привыкнуть к сумраку. Казалось, все было окутано темно-персиковым цветом, от шелковых обоев до тяжелых штор на высоких окнах. Даже толстый ковер был тех же мягких тонов, напомнивших мне дом моей младшей сестры Барби.

– Прешес говорит, что эти оттенки больше идут к цвету ее лица.

– Я, знаешь ли, прекрасно тебя слышу. – От тахты с мягкой обивкой под большим эркерным окном раздался мягкий голос с южным акцентом. Слова сочились, словно тающее масло; от знакомого акцента екнуло сердце и нахлынула тоска по дому.

Лаура распахнула шторы, открыв перила небольшого балкончика за застекленными дверями и осветив открытый проем в смежную спальню за тахтой. Колин поставил поднос на небольшой столик, а Лаура удалилась.

Я постаралась не пялиться на женщину на тахте, но затем решила, что она привыкла быть центром притяжения любой комнаты. Она была одета в длинный шелковый халат персикового цвета с покачивающимися перьями у шеи; на изящных скрещенных ступнях – персиковые атласные туфли с небольшими каблучками. Густые белокурые волосы идеальными волнами покоились на ее плечах, заставив меня задуматься, носит ли она парик, как моя тетя Люсинда, которая каждую ночь надевала свой на пластиковую голову, стоящую на комоде, или нет.

У нее были такие высокие скулы, как и у женщины на фотографии в коридоре, тот же аристократический нос и челюсть, хотя линии ее лица казались словно сглаженными шпателем. Еще она была худее, словно отдавала долг каждому прожитому году излишней кожей и тканями, превращаясь в женщину, которая на первый взгляд казалась изнуренной.

Или нет. Быть может, если бы я увидела ее с закрытыми веками, я бы в это поверила. Но ее светло-голубые глаза не выглядели глазами старухи, приближающейся к смерти. Они были как у кошки, взгромоздившейся на карниз и решающей: то ли подойти к незнакомцу, то ли раствориться в воздухе.

– Доброе утро, тетя Прешес, – произнесла Арабелла, наклонившись, чтобы поцеловать старую женщину в левую щеку.

Это определенно была та женщина, которая выбиралась из автомобиля на фотографии. Даже в ее годы черты лица и осанка, удлиненные конечности и изысканной лепки шея, почти безупречная белоснежная кожа все еще делали ее красивой женщиной. Я вспомнила книгу, которую читала на уроке литературы в старших классах, – о мужчине, который продал свою душу дьяволу, чтобы оставаться вечно молодым. Я всегда знала, что такого не бывает. Но сейчас, глядя в эти глаза, я почти поверила, что это возможно.

– Привет, бабушка!

Колин наклонился поцеловать подставленную щеку, и когда он выпрямился, Прешес взяла его за руку и крепко сжала.

– Сядь со мной, – проговорила она. – Чтобы я могла получше тебя разглядеть.

– Конечно, – ответил он. – Но позволь мне сначала представить тебе журналистку, которая будет брать у тебя интервью для статьи в «Вог».

– Я – Мэдисон Уорнер, – сказала я. – Друзья зовут меня Мэдди.

Я протянула руку, и она отпустила ладонь Колина, чтобы подать мне кончики пальцев, как в моих представлениях делала королева на встречах.

Прешес внимательно изучала меня. Интересно, она не носила очков из тщеславия или потому, что в них нет необходимости?

– Очень приятно, – протянула она, растягивая голосом слоги там, где этого не требовалось.

Я хотела выпустить ее руку, но она все смотрела на меня.

– Арабелла говорит, что мы родственники.

Она не предложила мне сесть, а Колин не сел бы, пока я и Арабелла не сделали этого, поэтому мы продолжали смущенно стоять.

– Да, родственники. Мы с Арабеллой случайно узнали об этом, когда учились в Оксфорде. Моя сестра прислала мне копию нашего генеалогического древа, а Арабелла увидела его и узнала ваше имя. Так я и выяснила, что вы были моделью до и после войны.

Она продолжала пристально изучать меня, и мне пришлось сдержаться, чтобы не заерзать на месте. Стоя так близко, я могла разглядеть пепельную бледность ее лица под макияжем, почувствовать хрупкие, как у птиц, косточки ее кисти. Это слишком сильно напоминало мне о маме, и мне захотелось отдернуть руку. Но она продолжала крепко держать ее, а глаза продолжали изучать мое лицо.

Наконец она отпустила мою руку.

– Я очень хорошо вижу людей, и, если бы меня спросили, я бы сказала, что у тебя самой есть что рассказать. Я это вижу в твоих глазах. – Прешес не стала дожидаться ответа. – Я передумала. Мэдди, сядь, пожалуйста, рядом. Колин, почему бы вам с Арабеллой не попить чай в гостиной, пока я познакомлюсь с Мэдди поближе?

Она не стала утруждать себя интонацией в конце предложения – это был не вопрос.

– Конечно, – весело произнесла Арабелла. – Мне все равно пора возвращаться на работу. Телефон уже дымится от сообщений. – Она наклонилась и чмокнула Прешес в щеку. Колин переставил стаканы с холодным чаем на стол, а затем взял поднос. Бросив мимолетный взгляд в моем направлении, он вышел из комнаты вслед за Арабеллой.

Внезапно я почувствовала себя так, словно меня выбросили из лодки без спасательного круга. Я задела столик, когда просовывала ноги под него, а когда задела еще и тахту, вовсе ощутила себя Алисой в Стране чудес. Интересно, как бы Колин с этим справился.

– Я рада, что ты приехала сюда, чтобы написать об одежде, а не обо мне. Не люблю говорить о своем прошлом, – произнесла Прешес без предисловий. Она потянулась слегка дрожащей рукой за стаканом с холодным чаем. Каким-то образом я поняла, что от помощи лучше воздержаться. – Хотя, наверное, дело во времени. Все говорят мне, что я умираю, поэтому я решила, что лучше прислушаться и рассказать свою историю кому-нибудь, пока не стало слишком поздно. Может, я просто ждала подходящего человека, которому я бы поведала ее.

Она наклонилась ко мне и пристально посмотрела на меня.

– Я действительно вижу семейное сходство. – Она скорее выдыхала слова, чем произносила, в ее голосе ощущалась тоска. Словно бы она желала, чтобы ее слова оказались правдой. Прешес откинулась назад. – Наверное, поэтому Арабелла и решила, что мы могли бы поладить, как бисквит и сироп.

Я смотрела, как она поднесла стакан к губам и сделала маленький глоток. Я подняла свой стакан и сделала то же самое, стараясь не сморщиться от пресного вкуса и не проглотить комочек нерастворенного сахара. Мы встретились взглядами в молчаливом понимании. Прешес смотрела в свой стакан на комочки сахара, плавающие по поверхности, словно маленькие айсберги.

– Бедная Лаура, она так любезна, что делает мне сладкий чай, но у меня не хватает духу сказать ей, что она делает его неправильно.

Поморщившись, она вернула стакан на стол. В ее глазах читалось облегчение: то ли из-за того, что смогла сделать глоток, то ли потому, что не уронила стакан.

– Ты должна кое-что обо мне знать – я очень хорошо подмечаю разные мелочи в людях. Почему Колин назвал тебя Мэдисон, если твои друзья называют тебя Мэдди?

Я собралась было уклониться от правдивого ответа, но помнила, что от ее острого взгляда ничто не скроется. Если я хотела от нее откровенности и открытости, мне следовало поступать так же.

– Потому что на самом деле мы не друзья.

Она приподняла свою изящную бровь.

– И почему же?

Я снова ощутила на себе ее проницательный взгляд, способный разглядеть правду за моей улыбкой. Я сделала глубокий вдох.

– Потому что я встречалась с некоторыми из его друзей.

Она нахмурилась.

– А Колин ни разу тебя не приглашал на свидание?

– Если честно, приглашал. Мы даже однажды ходили с ним на свидание.

Она промолчала, но продолжила смотреть на меня так, словно ждала от меня большего. Я вздохнула, решив оставаться искренней.

– Мы отлично провели время. Именно тогда я поняла, что Колин из тех парней, которых девушка может по-настоящему полюбить. Надолго. Поэтому я больше не ходила с ним на свидания, хоть он и просил. И не раз. А с его друзьями я не боялась появления чего-то постоянного.

Несколько секунд она не произносила ни слова – полагаю, переваривала мой ответ.

– А сейчас? – спросила она. – Ты все еще встречаешься с непостоянными мужчинами?

Я встретилась с ней взглядом.

– Да.

– В мое время было одно слово для девушек вроде тебя.

Я сглотнула ком в горле.

– Ну, если вас это смущает, то, уверена, Арабелла сможет найти другого журналиста.

Я стала подниматься с маленькой тахты и снова задела столик – на этот раз так, что пролила немного чая.

– Подожди, – проговорила она с напором, удивившим нас обеих. – Не уходи. Я – последний человек в мире, кто имеет право осуждать тебя.

Я остановилась и взглянула на нее, стараясь расшифровать эмоции, промелькнувшие на ее лице.

– Ты когда-нибудь теряла человека, которого любила? – спросила Прешес, и я поняла, что она говорит не о людях, в которых я ошиблась или которых оставила в прошлом. А еще задалась вопросом, не одна ли это из тех мелочей, которые она обычно подмечает?

– Да, – проговорила я. – Много лет назад.

Она кивнула.

– Тот, кто утверждает, что время лечит, – лжец. Горе – как призрак, не правда ли? Всегда следует за нами.

У меня защипало глаза.

– Извините, – произнесла я еще раз и встала, придерживая столик. – Я пойду. Было приятно с вами познакомиться.

– До свидания, Мэдди. Будь любезна, захвати чай и скажи всем, что я немного отдохну. Мы снова поговорим завтра после обеда. Тогда мы сможем поговорить об одежде. И как она изменила мой мир.

– Но…

Я остановилась. Прешес закрыла глаза, и, несмотря на то, что она не могла, пожалуй, так быстро заснуть, мне стало ясно, что с разговорами закончено.

Поняв, что освободилась, я подошла к двери, затем обернулась и снова взглянула на нее, восхищаясь прекрасными чертами ее лица и изумляясь историям, которые, я знала, прятались за этими закрытыми глазами. Горе – как призрак.

Да, там было множество историй. И я надеялась, что у меня будет время услышать их все.

– До завтра, мисс Дюбо, – сказала я ее неподвижной фигуре, а затем тихо закрыла за собой дверь.

Глава 3

Лондон

февраль 1939 года

Засвистел чайник, и Этель Молтби бросила по ложке концентрированного бульона «Боврил» в две чашки. Балансируя с чашками в руках, она старалась двигаться грациозно, не проливая ни капли, ставя одну ногу прямо перед второй, с ритмической точностью диктора «Би-би-си» по радио. Она почти не обращала внимания на то, что говорил этот человек, прислушиваясь к тому, как он говорил и насколько отчетливо он проговаривал слова.

Именно ради совершенствования произношения она со своей соседкой по комнате Прешес Дюбо раскошелилась на дневной сеанс кинофильма, который они уже смотрели в прошлое воскресенье, – «Леди исчезает». Тембр Маргарет Локвуд – вот к чему стремилась и чему обучалась Этель с тех самых пор, как она, двенадцатилетняя девочка, внезапно поняла, что йоркширский акцент всегда будет возвращать ее в мир стирки и штопки ее матери.

Этель аккуратно поставила чашки на небольшой стол возле кухонной плиты, который они использовали, чтобы есть, складывать почту и наносить макияж. Прешес громко чихнула, и Этель бросила на свою подругу встревоженный взгляд.

– Вот. Сейчас я уложу тебя в постель, положу на грудь горячий компресс и приготовлю тебе куриный бульон. Но сначала сбегаю в аптеку, куплю порошок «Сефоз». Поднимет на ноги в мгновенье ока – так говорят в рекламе.

Прешес чихнула, пристально глядя на свой «Боврил».

– Эх, если бы это был сладкий холодный чай, мне бы стало гораздо лучше. Но никто во всей этой стране, похоже, не знает, как его правильно готовить. Как только выздоровлю, научу тебя, чтобы хотя бы один человек знал.

– Жду не дождусь, – произнесла Этель. – А теперь, будь добра, выпей свой «Боврил» и тут же будешь в полном здравии.

Достав фланелевое покрывало и уложив Прешес в постель, Этель закрепила булавкой на голове шляпу. Застегивая пуговицы добротного шерстяного пальто, она бросила взгляд на свисающую с вешалки небольшую дамскую сумочку в форме коробки. Золототканые листья прорастали на темно-зеленом бархате, сверху крепилась такая же золотая веревочная ручка. У нее чесались руки потрогать сумочку, и вот она уже держала ее в руках и поглаживала мягкую ткань. Она постоянно касалась приятных на ощупь тканей в Доме Луштак, куда они с Прешес только что устроились в качестве моделей, но никогда не встречала сумочек, ни отделанных бархатом, ни в форме коробки. И уж, конечно же, она никогда не встречала чего-то столь изысканного в их квартире.

– Откуда она? – спросила Этель, повернувшись с сумочкой в руках, не в силах скрыть обвинительных ноток в голосе и перестать поглаживать мягкий бархат.

– Правда же, прелестная? Мадам Луштак повторила дизайн сумочки Эльзы Скиапарелли с показа прошлого сезона. Я не смогла удержаться. Заплатила за нее пять шиллингов, но если бы мы пользовались ей вместе, то вышло бы вдвое дешевле.

Прешес с надеждой посмотрела на Этель.

«Пять шиллингов!» – едва не вскрикнула Этель. Она не раскрыла рта, но ее пальцы никак не могли прекратить поглаживать мягкий бархат. Она представила себе, насколько нарядной будет выглядеть на улице, когда побежит в аптеку с этой прекрасной сумочкой, висящей на сгибе локтя.

– Ну, думаю, если ты так на это смотришь… – Она улыбнулась Прешес, приподняла подушки на кровати, не выпуская бархата из рук. Даже с красным носом и потускневшими глазами Прешес была прекрасна. Ее длинные золотые волосы – лишь самую малость светлее волос Этель – ниспадали на плечи, отражая свет прикроватной лампы; ее глаза, пусть влажные и воспаленные, были невероятного светло-голубого оттенка и казались бы ангельскими, если бы не находились на резко очерченном, точеном лице Прешес Дюбо.

– Ну, тогда я пошла.

Этель сбежала по трем лестничным пролетам, вдыхая запах вареной капусты и сосисок, перемешанный с другими кухонными ароматами, витающими, словно вонючий туман, по коридорам и лестницам их подъезда. У нее появилась привычка задерживать дыхание, сбегая на нижний этаж, чтобы не впитывать запахи рабочего класса. Она понимала, что профессия «бельевой прищепки» – как мадам Луштак называла своих моделей – в суждении большинства людей казалась весьма далекой от порядочности, но ей это представлялось гораздо благородней, чем стирать чужое белье. А если она продолжит заниматься речью и манерами, то когда-нибудь это изменит все к лучшему.

Она выскочила на улицу и сделала глубокий вдох. Несмотря на то, что было холоднее обычного, солнце отважно пробивалось сквозь нерешительные серые облака, а ледяной ветер удерживал гадкий туман на расстоянии. Пройдя четыре квартала, Этель остановилась, подождала, когда проедет красный автобус и два черных кеба, а затем перешла на главную улицу. Она вдруг поняла, что держит руку согнутой в локте, чтобы прекрасная дамская сумочка раскачивалась у нее на запястье во время движения, а золототканые листья отражали слабый солнечный свет. Ей хотелось верить в то, что все смотрят на нее – подняв голову и расправив плечи, она целеустремленно шла вперед, делая вид, что весь остальной ее наряд соответствует экстравагантности сумочки. Несмотря на свои поношенные – хоть и начищенные – туфли и вышедшее из моды пальто, она воображала, что могла бы быть Бетт Дэвис из кинофильма «Опасная».

Этель набрала все необходимое, затем аккуратно положила сумочку на прилавок и отсчитала монеты. Когда она брала протянутый пакет, аптекарь, пожилой мужчина, чья лысая голова была столь же круглой, как и его живот, произнес:

– Вам стоит поторопиться, мисс. Вот-вот польет как из ведра.

Этель бросила взгляд через витрину, с удивлением обнаружив, что солнце скрылось за темной дождевой тучей. Она забыла захватить зонтик и теперь – хоть ее шляпка и пальто могли выдержать промокание – она волновалась за сумочку.

– Благодарю вас, – пробормотала она, хватая покупки, а затем выскочила, не оглядываясь, на тротуар, с единственным желанием – обогнать дождь. Нагнув голову от летящих первых брызг, она краем глаза заметила, что рядом распахнулась еще одна дверь.

Она столкнулась с чем-то массивным и теплым, благоухающим добротной шерстью и сандаловым деревом. Две крепкие руки схватили ее за предплечья.

– Прошу меня простить, мисс. С вами все в порядке?

Глубокий голос бесспорно принадлежал мужчине и демонстрировал манеру говорить, которую Люсиль, швея из мастерской Луштак, живущая на востоке Лондона [6], назвала бы акцентом франта. Этель припомнила, что однажды подслушала беседу двух моделей о том, что социальный статус человека понятен с первых произнесенных им слов. Очевидно, что кем бы ни был этот мужчина, он гораздо выше ее по статусу.

Этель затрясла головой.

– Это моя вина, мне следовало смотреть, куда иду, но я боялась, что намочу свою сумочку.

Она осеклась, когда подняла взгляд и увидела мужчину, в которого врезалась. С очень загорелого лица из-под песочного цвета бровей на нее смотрели пронзительные зеленые глаза. Россыпь веснушек, украшавших переносицу и высокие скулы, придавали лицу очарования, а не ребячества. Его лицо было из тех, которые девушки запомнят; из тех, что заставляют верить в любовь с первого взгляда.

Этель снова взглянула ему в глаза; в них сверкнул огонек, похожий на насмешку, заставив ее думать, что он насмехается над ней. Из-за ее произношения? Понял ли он, что она еще отрабатывает правильное произношение и произнесла слово невнятно? Застыдившись, она попыталась вырваться, но почувствовала, что он сжал ее руки еще крепче и потянул ее к сводчатому входу в какое-то здание, прочь от внезапного ливня.

– Вашу сумочку? – спросил он; его благородной лепки губы изогнулись в улыбке, когда он взглянул на ее запястье. С рукава пальто свисали лишь ручки новой сумочки Прешес.

– О нет! Я ее потеряла! Я, должно быть, уронила ее в аптеке…

Она побежала было под дождь, но он удержал ее.

– Оставайтесь здесь, – произнес он. – Я заберу ее, если она в аптеке, и посмотрю вокруг, если она на тротуаре.

Прежде чем она смогла возразить, он натянул свою фетровую шляпу поглубже и выскочил под ливень. Этель отодвинулась назад; дождь, молотящий по тротуару, забрызгал ей чулки и туфли. Она представила, как ее волосы пошли кольцами от влаги, и почти испугалась, что незнакомец вернется и увидит ее в таком виде.

В этот момент он появился, прикрывая руками у груди что-то белое. Нырнув к ней под арку, он выставил предмет перед собой, и она узнала квадратную форму сумочки, завернутую в белый льняной носовой платок.

Она вздохнула с облегчением.

– Благодарю вас, сэр. Могу я вас?..

Она остановилась, чувствуя себя глупо. Она видела качественный пошив его пальто, дорогую обувь. Ему не нужен был шиллинг от нее.

Его губы изогнулись, словно он хотел улыбнуться.

– Для меня честь помочь прекрасной леди, оказавшейся в беде. Но если вы желаете отплатить мне, могу я попросить вас кое о чем?

Опасаясь того, что он может предложить, Этель лишь кивнула.

– Я разыскиваю Приходскую церковь Сейнт-Мэрилебон – старую, а не то огромное здание на Мэрилебон-Роуд. По-моему, оно когда-то использовалось в качестве церковного прихода, после того как было освящено новое здание.

– Так вы священник? – Слова сорвались с ее губ, прежде чем она смогла сдержать их или, по крайней мере, проверить их на предмет грубости. Она крепко сжала губы пальцами, будто наказывая их. Словно и не было всех этих часов, потраченных на просмотр кинофильмов и прослушивание Би-би-си.

Глаза мужчины блеснули, когда он улыбнулся. Его зубы выглядели ослепительно-белыми на загорелом лице.

– Нет, если честно, не священник, хотя не сомневаюсь, что моя мать пожелала бы для своего сына такой род деятельности взамен выбранного мной. Увы, я всего-навсего восхищаюсь архитектурой старых церквей. А поскольку мне выпала возможность оказаться в этом уголке Лондона, я решил, что мог бы ознакомиться с ней.

Этель покраснела; она обнаружила, что не может смотреть на него. Конечно же, он не был священнослужителем. Она могла бы это понять, стоило лишь увидеть его туфли.

– Вам сюда, – торопливо проговорила она, отведя взгляд и указывая нужное направление. – Как увидите заднюю сторону новой церкви, значит, вы пришли.

Спрятав сумочку под пальто, она вышла под дождь и побежала, не обращая внимания на сырость и желая одного – оставить в прошлом этого мужчину и свое унижение. Сбежать от уверенности, что ее мать была права, говоря, что Этель не сможет достичь большего, чем ей уготовано жизнью, для которой она была рождена.

– Я даже не знаю вашего имени, чтобы отблагодарить вас должным образом, – воскликнул он за ее спиной.

Этель заколебалась, а затем остановилась. Он хотел узнать ее имя. Конечно же, она не могла ему назвать его. Уж точно не имя, достойное какой-нибудь деревенской прачки. Она его никогда больше не увидит, но ей хотелось, чтобы у него в памяти остался кто-то с именем, уместным в тех кругах, в которых он, несомненно, вращается.

Она обернулась.

– Ева.

– Ева, – проговорил он, и это единственное слово в его устах звучало прекрасно. – Где я смогу увидеть вас, Ева?

Он шагнул к ней.

Она сделала вид, что не услышала его, и побежала, не останавливаясь до тех пор, пока не ворвалась в квартиру, заливая водой паркетный пол, которым так гордилась их домовладелица. Она бросила взгляд в угол: Прешес спала, повернувшись на бок спиной к двери. Только тогда она поняла, что платок мужчины до сих пор оборачивал сумочку. Отогнув уголок, она увидела вышитые темно-синими нитками инициалы «ГНС».

– Этель? Это ты? – пробормотала, не поворачиваясь, Прешес.

– Нет.

Она прикусила губу, чувствуя себя одновременно глупо и взволнованно.

– Это я… но теперь я хочу зваться Евой. Это звучит более благородно, чем Этель, как считаешь?

Сев на кровати, Прешес улыбнулась, ее глаза засияли.

– Да. Я в голове представляю себе совершенно другого человека, когда слышу «Ева». Как голливудская звезда. «Ева» может быть твоим псевдонимом, как «Прешес» у меня. У нас с тобой появится еще что-то общее. Разве что Ева – более особенное имя, ведь ты дала его себе сама.

– Ты так думаешь?

Прешес воодушевленно кивнула.

– Конечно. Ты перевоплощаешься, и поэтому вполне можешь взять себе новое имя. – Она высморкалась в салфетку, ее глаза тут же посерьезнели. – А твои родители не против? Это же они назвали тебя Этель.

Этель мало рассказывала подруге о своем прошлом – лишь то, что она жила на севере Англии с матерью, которая содержала их обеих, обстирывая богатые дома и работая швеей у состоятельных людей. Она сказала Прешес по секрету, что посылает матери деньги с каждой зарплаты, но так и не призналась, что не вкладывает туда письма, потому что ее мать не может ни читать, ни писать.

А еще она не упоминала о своем отце или его огромных кулачищах, или о том, как его отправили в тюрьму за то, что он чуть не до смерти избил человека в пьяной драке в баре, когда этот человек обвинил его в шулерстве. Она никогда не рассказывала Прешес о разбитом лице или сломанных пальцах своей матери, или о том, как они переезжали несколько раз просто на случай, если ее отец когда-нибудь выберется из тюрьмы и решится их разыскать.

Этель знала, что Прешес поймет ее, возможно даже, обнимет, чтобы показать это. Этель не рассказывала ничего подруге потому, что в ее сердце горел, словно живой, горячий стыд. В своей новой жизни в качестве лондонской модели она привыкла игнорировать его, как человек, который прикрывает маленькой заслонкой бушующий в печи огонь. Он никуда не делся, но пока она не смотрела на него, она могла жить своей жизнью, словно Этель Молтби вовсе никогда не существовала.

– Нет. Не думаю, что они против, – проговорила она, откалывая от волос вымокшую шляпку. – Пойду поставлю чайник, а потом займусь куриным супом для тебя.

Она сняла пальто, чуть не уронив сумочку, а потом поднесла платок мужчины к носу. Слабый аромат сандалового дерева навеял мысли о веснушках и глубокой ямочке на подбородке. О смеющихся глазах цвета полей, окружающих ее дом.

– Я встретила одного джентльмена на главной улице.

Не дождавшись ответа подруги, Этель повернулась к кровати и без особого удивления обнаружила, что Прешес снова заснула, прижавшись щекой к подушке.

Аккуратно свернув платок, Этель положила его в комод, на самый верх, чтобы видеть каждый раз, выдвигая ящик. Платок станет ее талисманом, напоминанием о дне, когда Этель Молтби перевоплотилась в загадочную женщину по имени Ева. И о мужчине, который спросил ее имя и заставил поверить в то, что мать могла ошибаться, что мир полон возможностей, которые она только-только начала рисовать в своем воображении.

Глава 4

Лондон

Май 2019 года

Я стояла возле телефона в небольшом алькове у входа в фойе. Сверкающие жемчужины солнечного света просачивались сквозь витражные стекла распашных окон и усеивали стены и пол, навевая мысли о призраках.

Горе – как призрак. Я представила себе годы призраков, заточенных в каждой пылинке и лучике света в старой квартире, ждущих, когда кто-нибудь освободит их. Изучая серый лист на стекле, я начинала видеть свое задание совершенно по-новому.

Я должна была взять интервью у девяностодевятилетней бывшей модели и написать статью о том, как повлияла Вторая мировая война на современную моду. Эта идея казалась очень понятной, и у меня было время, поэтому я согласилась. Арабелла планировала опубликовать мою статью в журнале параллельно с выставкой моды сороковых в Музее дизайна, для которой бо́льшую часть одежды предоставила Прешес. Все выглядело довольно обычным.

А затем я познакомилась с Прешес Дюбо и поняла, что задание оказалось не таким уж однозначным, как я представляла себе изначально.

Горе – как призрак. Быть может, Прешес Дюбо ждала все эти годы, чтобы выпустить некоторых из них.

Я зевнула, ощущая себя совершенно разбитой. Я так и не смогла заснуть после пяти часов – полночи по нью-йоркскому времени, – и не только из-за разницы во времени. Мой телефон тренькал с пяти часов из-за входящих сообщений от Нокси, в которых она просила меня позвонить ей. Я подозревала, что это все из-за секции таксидермии мелких грызунов, куда я записала сестру в качестве подарка на день рождения, и поэтому не торопилась перезванивать, даже если она просто хотела поболтать. Моя семья и Уолтон, штат Джорджия, казались такими далекими, словно фильм, который я смотрела и любила многие годы назад, а теперь он уже не имел значения. Именно так я хотела его воспринимать и именно поэтому я теперь жила в Нью-Йорке.

Глядя в телефон, я двинулась на кухню, испытывая острую необходимость в кофе.

Путь мне преградила крепкая грудь в накрахмаленной белой сорочке, от которой доносился еле уловимый запах мыла и собаки.

Я быстро шагнула назад и посмотрела в голубые глаза, то ли удивленные, то ли раздраженные – сложно было определить таким ранним утром и без кофе.

– Извини, – проговорила я. – Ты можешь мне показать, в каком направлении искать кофеварку?

– И тебе доброе утро, Мэдисон. Иди за мной.

Колин повел меня в кухню, а я послушно последовала за ним; телефон в кармане завибрировал от очередного сообщения. Дверь из кухни в маленькую спальню – как мне сказали, это бывшее помещение для прислуги, которое теперь занимали Лаура и Оскар, – была слегка приоткрыта, открывая вид на пустую комнату и заправленную кровать, из чего я сделала вывод, что сиделка уже находилась с Прешес.

– У меня кофейник. Надеюсь, тебя устроит. – Колин жестом предложил мне сесть за стол, пока он насыпал кофейные зерна в кофемолку и ставил чайник на огонь. На мой недоуменный взгляд он сказал: «Френч-пресс».

Я осмотрела кухонный стол за его спиной, чтобы убедиться, что там не стоит обычная капельная кофеварка или «Кеуриг».

– Меня устраивает, если там есть кофеин.

Слегка покачав головой, он зачерпнул кофе крупного помола и насыпал его в горячую воду, а затем придавил сверху крышкой.

– Похоже, хлопотное дело, – проговорила я.

– Некоторые вещи того стоят. Полагаю, именно поэтому фастфуд изобрели в Америке. Там важен не столько вкус и впечатления, сколько скорость, с которой это можно приготовить и съесть.

Он достал две кружки и пинту молока и поставил их на стол.

Я хотела поспорить с ним, но до первой чашки кофе обычно никуда не годилась. Да и, возможно, он был прав.

Прислонившись к кухонной стойке, он произнес:

– Я уже говорил с Арабеллой. Она не хотела беспокоить тебя, пока ты спала.

На моем телефоне завибрировало еще одно сообщение, и я подавила желание закатить глаза.

– Она скоро придет, чтобы посмотреть некоторые наряды, которые она отобрала для выставки, хотя она уверена, что у бабушки будет свое мнение, и она, скорее всего, попросит что-нибудь добавить или поменять. В кладовой внизу довольно много коробок, и я с радостью подниму их наверх после работы, но в комнате их для начала вполне достаточно. Арабелла подумала, что ты могла бы в качестве основы для статьи использовать воспоминания бабушки о том, когда она надевала ту или иную вещь и что происходило в Лондоне в это время. Это ее слова, а не мои.

Колин повернулся и налил молоко в кружку побольше, затем долил туда кофе и передал кружку мне. Я с благодарностью приняла ее и сделала глоток, после чего с удивлением посмотрела на него.

– Откуда ты знаешь, какой я люблю кофе?

Он посмотрел на меня поверх своей чашки.

– Наверное, у меня хорошая память.

Что-то в его голосе заставило меня отвести взгляд, словно меня только что отчитали.

– Почему ты решила стать внештатным журналистом? Ты же в институте не расставалась с камерой. Я думал, ты хотела стать знаменитым фотографом.

– Я и хотела. Когда-то. И до сих пор люблю фотографировать – я, собственно, прихватила с собой свой «Хассельблад» и собираюсь фотографировать Прешес и наряды для вдохновения. Знаю, Арабелла будет пользоваться услугами профессионалов из журнала до того, что попадет непосредственно в статью. Но фотографию я все еще люблю – даже не представляю, что прекращу этим заниматься. – Я сделала еще глоток, чувствуя, как пар щекочет мой нос. – Наверное, в какой-то момент я поняла, что иногда требуется печатное слово, чтобы закончить историю, начатую фотографией.

Я не стала сдерживать расползающейся по всему лицу улыбки.

– Удивлена, что ты помнишь такое обо мне.

Я едва не произнесла слово «смущена». Не из-за того, что он так много помнил, а из-за того, что я о нем помнила немного. И делала это намеренно. Потому что так много хотела помнить о Колине Элиоте и хранить это в себе. Или хранила бы, если бы жизнь сложилась иначе и мне суждено было иметь долгосрочные отношения.

– Как я уже говорил, у меня хорошая память. – Словно желая сменить тему, он продолжил: – Совсем забыл – несколько коробок со всякими вещами, принадлежащими моей бабушке Софии, хранятся в доме моих родителей в Кадоган-Гарденз. Документы, письма, может, несколько фотографий – все такое. Арабелла подумала, что они могли бы помочь тебе с твоей статьей.

Я с жаром кивнула.

– Несомненно. Они могут дать фон для той эпохи. Когда я могу их забрать?

– Будет проще, если я привезу их сюда – у меня до сих пор сохранился мой древний «Ленд Ровер».

Я удивленно улыбнулась.

– Я помню его… твои родители дали тебе его, когда ты пошел в университет. А это было практически до нашей эры, да? – Старые воспоминания накрыли меня с головой. – Я помню, меня не раз довозили на нем из местного паба. Мне кажется, ты всегда был трезвым водителем. – Я уставилась на него, вспомнив еще кое-что. – Ты выпивал?

Он забрал у меня пустую кружку и повернулся ко мне спиной, заново наполняя ее, чтобы я не увидела выражение его лица.

– Кто-то же должен был оставаться трезвым. Ты даже пинты пива не могла осилить без того, чтобы твои ноги не подгибались. А еще ты гораздо разговорчивее, когда выпьешь.

– Кто, я?

– А то кто же? – сказал он, снова повернувшись ко мне и вернув мне наполненную кружку. – Однажды ты обвинила меня в том, что я – женоненавистник, из-за того что я относил тебя в твою квартиру, когда у тебя ноги не работали как положено.

– Этого я не помню. А что еще я говорила?

Несколько секунд он молчал, раздумывая.

– Ты много говорила о ком-то по имени Роб. По-моему, ты была с ним помолвлена.

Свет на кухне словно потускнел, но я знала, что это никак не связано с потолочным светильником или облаками за окном. Это пришло изнутри меня, из темного места, которое я предпочитала прятать. До тех пор, пока кое-кто не сказал кое-что и не приглушил свет.

– Я тебе это говорила? – спросила я хриплым и неестественным голосом.

– Да, говорила.

Я отвернулась, заметив на столе возле раковины небольшой аквариум, в котором плавали две пухлые золотые рыбки, находящиеся в счастливом неведении, что они возвращались туда же, откуда начинали.

– Мы расстались.

– Я так и подумал.

– Сейчас он женат на какой-то девочке. Он, как и мой отец, работает учителем английского в старшей школе и тренирует футбольную команду.

– А ты так жить не хотела.

Я отодвинула стул, поднялась из-за стола и поставила пустую кружку в раковину.

– Нет, – тихо проговорила я.

Колин не спросил почему, словно знал, что я не отвечу. Он подошел к раковине и поставил свою кружку рядом с моей.

– Ну ладно. Мне пора на работу. Джордж с Лаурой и Оскаром, а Арабелла скоро придет. Увидимся вечером.

Я кивнула, не решаясь посмотреть ему в глаза и ожидая, когда в мои собственные глаза вернется свет.

Он остановился в дверях.

– Послушай, Мэдисон. – Он прочистил горло. – Я в таком же восторге от сложившейся ситуации, как и ты. Может, нам следует заключить перемирие, чтобы ты смогла делать свою работу и закончить ее?

– Конечно. Разумеется.

Я кивала, как китайский болванчик, не в силах остановиться. Напряжение между нами гудело, как невидимые радиоволны, бьющиеся о наши невидимые стены. Мне нужно было прекратить это, иначе я не смогу сосредоточиться.

– Итак… – начал он.

– Прости меня, – прервала его я, почувствовав необходимость выяснить отношения, чтобы ком вины не вставал у меня в горле каждый раз при виде него.

Он приподнял бровь.

– За то, что не попрощалась. Я не люблю прощаний, поэтому избегаю их. В этом не было ничего личного. И, если честно, я думала, ты и не заметишь.

– Буду иметь в виду, – произнес он. – И извинения приняты.

Он не улыбнулся, но, по крайней мере, больше не хмурился, глядя на меня.

Мы оба обернулись на звук открывающейся двери – в проходе стояла Арабелла, встревоженно оглядывая нас.

– Все в порядке?

– Кровь не пролилась, если ты об этом, – ответила я.

Она улыбнулась.

– Прекрасно. Тогда идем, Мэдди, посмотрим наряды. У меня всего полчаса, но ты дальше и сама справишься. Мне нет смысла стоять у тебя над душой. Моя помощница, Миа, свяжется с тобой попозже сегодня по поводу списка задач, которые я взяла смелость составить для тебя с людьми из музея. В том числе и историка – думаю, тебе будет приятно с ним познакомиться и поболтать. Ты, конечно, можешь спокойно говорить со всеми, кто тебе приглянется, но, думаю, этих для начала вполне хватит. А я с радостью передам тебе рычаги управления.

– Хорошо. С нетерпением жду, когда смогу с ними поговорить.

Я встретилась взглядом с Колином и поняла, что он сдерживается, чтобы не ухмыльнуться. Мы оба прекрасно знали страсть Арабеллы к группировке и расстановке по позициям друзей и остальных людей в границах своей сферы влияния, свойственную скорее профессиональному шахматисту.

Попрощавшись, Колин ушел, а Арабелла повела меня по длинному коридору с дверями, ведущими в спальни. Моя комната была в самом конце, возле комнаты Прешес, за всеми фотографиями на стене. Арабелла завела меня в первую из дверей по правой стороне. Как и все остальные двери в спальни, эта имела окно с витражным стеклом над ним, позволяющее свету из большого окна в дальней стене комнаты проникать в коридор, даже когда дверь закрыта. В небольшом скудно обставленном помещении находилась лишь железная двуспальная кровать, большой шкаф в стиле двадцатых годов и туалетный столик с табуреткой и закрепленным на нем трехстворчатым зеркалом, который смотрелся так, словно попал сюда из той же эпохи. За стеклом расцвели дымчатые тени, похожие на пигментные пятна на руках старика, искажая мое отражение.

– Ух ты!

Почти всю комнату занимали металлические стойки, почти не оставлявшие места для маневрирования между ними и мебелью. Это был гардероб мечты девочки: длинные платья со сверкающими камнями; целая вешалка, отданная под шубы – старомодные, из черно-белых кинофильмов, которые я смотрела с тетей Люсиндой, когда она разрешала мне не ложиться допоздна. На другой стойке висели платья из атласного шифона разных оттенков. Сшитые словно для Джинджер Роджерс, они, казалось, умоляли, чтобы их закрутили в танце.

– Ух ты, – повторила я.

– В те времена, до и после войны, когда тетя Прешес была моделью, тут, в Лондоне, а затем и в Париже, моделям разрешали оставлять себе некоторые наряды, которые они демонстрировали, или покупать их с большой скидкой. Это ее коллекция. Эти образцы очень ценные, но они задыхались среди нафталиновых шариков в кладовой, пока тетя Пенелопа – мама Колина очень сильно поддерживала Музей дизайна – не позвонила мне с идеей организации выставки. Я решила, что это восхитительно, и тут же подумала о тебе – не из личных интересов, а потому, что ты пишешь просто невероятно. Я знала, что ты сделаешь все по высшему классу.

Арабелла вошла за мной в комнату.

– Все эти платья и прекрасные ткани… – продолжила она. – Я иногда жалею, что мы так не одеваемся, но представить боюсь, сколько бы я отдавала за химчистку.

– И нет детей, которым это все можно оставить.

– Увы, нет, – проговорила Арабелла, покачав головой. – Я всегда удивлялась, почему она так и не вышла замуж. Из того, что я смогла узнать, у нее было множество воздыхателей. У тети Пенелопы множество увлекательных историй и из довоенного, и из военного времени – мисс Дюбо была настоящей героиней Французского Сопротивления, хотя сама об этом никогда не говорила. Все эти истории рассказала тете Пенелопе бабушка Колина София, так как они с Прешес близко дружили. Тетя Прешес никогда не проявляла желания разговаривать о своем прошлом. До сих пор, естественно. Полагаю, когда человек приближается к концу жизни, для него становится крайне важно передать свои истории, чтобы потомки не утратили их.

Она прошла мимо меня к ряду вечерних платьев; гроздья жемчуга и стразов переливались, словно морские стекла на пляже.

– Только взгляни на них! Представь, сколько они повидали. – Она аккуратно подняла длинный атласный рукав, расшитый бусинами цвета черного янтаря. – Я тут подумала, раз уж мы решили, какие образцы пойдут на выставку, то ты могла бы составить карточки с описанием, чтобы их использовали в музее.

Я кивнула, затем подошла ближе; до меня донесся слабый запах нафталина.

– Что с ними будет после выставки?

Меня поразила странная ностальгия. Такое же чувство я испытывала, просматривая альбом с вырезками своих первых восемнадцати лет жизни – тот, что начала моя мама, а Сьюзан закончила. Как и старые фотографии, эти платья являлись всего лишь слабой тенью бурной жизни, частью которой они когда-то были; застывшие напоминания о чем-то безвозвратно ушедшем.

Я отвернулась от них, ожидая ответа Арабеллы.

– Точно не знаю. Тетя Пенелопа старается утрясти этот вопрос. Она думает, что в одной из старых усадеб, которые теперь открыты для публики, могут заинтересоваться тем, чтобы принять их на хранение в качестве постоянной экспозиции. – Она одарила меня сияющей улыбкой. – Мне нужно бежать. А ты осмотрись и постарайся не истечь слюной. Ткани достаточно деликатные. И очень красивые.

Арабелла покинула меня, и я извлекла из рюкзака «Хассельблад», который мне подарила Сьюзан, когда я уезжала в колледж. Камера была старой, и ей не хватало современных технологий, но я все равно ее любила.

Я коснулась рукава твидового пиджака с толстым шалевым воротником, который выглядел скорее шелковым, чем шерстяным, и потерла его пальцами, наслаждаясь ощущением роскошной ткани. Я отпустила рукав, подняла камеру и принялась фотографировать наряды, равнодушно висящие на вешалках – они напоминали танцоров, ожидающих за сценой своего выхода.

Наконец, удовлетворенная, я присела и положила камеру в рюкзак. Когда я поднялась, отраженный от одной из вешалок свет привлек мое внимание. Я раздвинула несколько костюмов и обнаружила темно-зеленую бархатную сумочку в форме коробки, выглядывающую из-под шелковой подкладки женского пальто; с той же вешалки свисала золотистая цепочка.

В отличие от моих сестер Сары Фрэнсис и Нокси, меня не интересовали сумочки, но эта оказалась другой. Золототканые листья, казалось, росли прямо из бархата; ткань была немного мятой, но все еще мягкой. Пряжка из горного хрусталя – источник отражения, которое я увидела, – защелкивала крышку спереди. Я подняла сумку. Что-то в текстуре и выкройке золототканых листьев умоляло, чтобы я к ним прикоснулась. Сумочка, к моему удивлению, оказалась тяжелее, чем выглядела. Я коснулась пряжки, затем помедлила, чувствуя, что вторгаюсь в личную жизнь незнакомого человека. Мама учила меня другому.

Я отпустила сумочку, наблюдая, как она покачивается, снова ловя свет и будто подмигивая мне. В конце коридора открылась и захлопнулась дверь, после чего раздался перезвон собачьих бирок, провозгласивший приближение Лауры и собак. Я вышла из комнаты, почувствовав необходимость закрыть за собой дверь, словно желая защитить истории, витающие, словно моль, посреди старых тканей и внутри зеленой бархатной сумочки.

Глава 5

Лондон

февраль 1939 года

Ева сидела на мягкой скамье посреди хаоса из усеявших пол шелковых чулок, туфель и корсетов. Усталость после целого дня показов и беспощадных уколов во время подгонки нарядов для демонстрации весенней коллекции накрывала, и Ева с трудом держала глаза открытыми, пока ждала Прешес, чтобы вместе поехать домой на автобусе. Две модели, Одетта и Фрея, сидели на полу в своих пеньюарах, вытянув обнаженные ноги перед собой и разминая ступни.

– Ês-tu fatigué? [7] – спросила Ева Одетту.

Одетта весело улыбнулась.

– Oui. Très bien, Ева! У тебя произношение почти такое же хорошее, как и у меня.

– Merci beaucoup, – довольная собой, проговорила Ева.

Из-за своего острого слуха на акценты она решила проверить, распространятся ли ее таланты на изучение другого языка. Она выбрала французский не только из-за доступности носителя языка, но и потому, что благовоспитанных девочек обучали этому языку в школе. Все это было частью сочиняемого ею для только что созданной Евы жизненного опыта, истории, которая должна была стать чем-то бо́льшим, чем просто смена имени. Она не собиралась навсегда оставаться в моделях, но пока была твердо намерена изучить все, что могла, о манерах и поведении. Это должно было увезти ее как можно дальше от Йоркшира.

С важным видом вошла Элис, одетая в желтое, как подсолнух, платье, все в оборках и кружевах; следом за ней шла Прешес, уже одетая в повседневную одежду. Элис была самой молодой моделью и казалась настолько худой, что Ева всегда удивлялась, что она могла работать в ветреные дни. У нее была такая манера речи, словно ей смертельно скучно или она спросонья – подобное Ева подмечала во многих благовоспитанных молодых особах, делавших покупки у Луштак. Она с удовольствием подражала этому, чем обычно доводила Прешес и других моделей – кроме Элис – до хохота.

– Идет миссис Рэтклифф, – сообщила Элис в своей обычной отрывистой манере. – И она, кажется, не в очень хорошем настроении. Люсиль ушла до того, как ей подогнали наряд к последнему показу, а миссис Сейнт-Джон со своей дочкой уже едут сюда и ожидают, что им покажут весь гардероб. Полагаю, сейчас полетят булавки.

Одетта и Фрея успели подняться до того, как дверь в примерочную распахнулась, впуская их начальницу миссис Рэтклифф. Ее толстые щеки и бюст колыхались. Одной рукой она схватилась за дверной проем, вторая держала украшенное узорами вечернее платье из крепа. Командный голос миссис Рэтклифф Ева тоже с удовольствием передразнивала, когда была уверена, что начальница не слышит.

Миссис Рэтклифф подняла очки, висящие на цепочке на ее объемистой груди, словно якорь на борту судна, и водрузила их на кончик носа.

Сделав два глубоких вдоха, она обвела взглядом комнату, на секунду остановилась на Прешес, затем на Еве, после чего оглядела и всех остальных моделей, полураздетых в разной степени.

– Мне нужна модель подменить Люсиль, кто-то высокий и худой, чтобы ничего не подгонять. – Ее взгляд снова упал на Еву. – Давай ты. Приступай. Одевай это и спускайся в примерочную как можно быстрее. Подойди к мистеру Данеку. Он приведет тебя в презентабельный вид, прежде чем ты пойдешь в шоу-рум. Клиент требовательный, нельзя, чтобы ты выглядела уставшей и бледной как смерть.

Ева встала, проследив, чтобы спина была ровной, а плечи отведены назад.

– С удовольствием.

Она смахнула с плеч пеньюар, порадовавшись, что из-за усталости не успела снять чулки, трусики и бюстгальтер с открытой спиной.

Миссис Рэтклифф, поджав губы, снова посмотрела на Еву.

– Отлично. У тебя пять минут. И ни минутой больше. Мы и так сильно отстаем, и дальше откладывать нельзя.

– Нет, миссис Рэтклифф, – произнесла Ева, беря платье.

Как только начальница ушла, Прешес бросилась к Еве и забрала у нее платье.

– Фрея, Одетта, помогите, пожалуйста, Еве надеть платье. А я возьму ее туфли.

Одетта скомандовала:

– Закрой глаза и подними руки.

Ева так и поступила. Две модели через голову надели ей платье, аккуратно, чтобы не поцарапать булавками.

Прешес поставила хорошие туфли Евы – с ремешками, на высоких каблуках, которые они вместе купили после первой зарплаты, – перед ней на пол, вставила в них сначала одну, потом вторую ногу, а Одетта и Фрея тем временем подгоняли платье прямо на теле модели.

Прешес быстро расчесала волосы Евы и заколола их в небрежный пучок.

– Ну просто картинка, – сказала она. – А теперь поторопись. И главное, не споткнись. Я останусь и помогу тебе переодеться.

– Да не стоит. Кроме того, разве ты не должна сегодня идти в кинотеатр с тем молодым адвокатом, с которым познакомилась на прошлой неделе?

– Подождет. Я слышала, миссис Сейнт-Джон та еще хамка, так что тебе потребуется дружеское лицо и рука помощи каждый раз после возвращения из шоу-рума.

Ева улыбнулась с облегчением, бо́льшим, чем могла признаться самой себе.

– Спасибо. Я – твой должник.

– Я это запомню. А теперь иди. Встретимся в примерочной.

Ева отрывисто кивнула, а затем выбежала за дверь.

– Только булавки не выдергивай, – крикнула ей вслед Прешес, но Ева не останавливалась, пока не добежала до примерочной. Она обрадовалась, что кроме визажиста там никого не было.

– Мистер Данек! – с жаром воскликнула она, приблизившись к его рабочему столу с разбросанной косметикой.

– А, прекрасная Этель, – произнес он, улыбнувшись ей в ответ.

– Ева, помните? И я все еще работаю над фамилией, которая подойдет мне лучше, чем Молтби.

– Ну конечно. Я постараюсь. У меня есть для тебя несколько помад, которые, думаю, тебе понравятся.

Невысокий, жилистый мужчина лет шестидесяти с неопределенной европейской внешностью и седой шевелюрой, мистер Данек обычно воспринимался немым: он никогда не разговаривал, подготавливая девушек к показу. Ева подозревала, что это из-за того, что никто с ним не заговаривал. Ее подозрения подтвердились, когда она заметила, как перед прогоном мистер Данек, нагруженный коробками и сумками, пытается взобраться на крыльцо мастерской Луштак. Она предложила ему помощь. Он с благодарностью принял ее и даже улыбнулся, показав на удивление белые зубы.

Дружба зародилась, а затем окрепла благодаря частым визитам в кафе «Хорват» неподалеку от Дома Луштак, которым управляли то ли друзья, то ли семья мистера Данека. По крайней мере, так предположила Ева, поскольку в кафе его называли по имени на том же иностранном языке. Она точно не знала, каком именно, но не хотела показаться глупой или необразованной, выказав свое невежество. Прошла целая неделя, прежде чем она набралась смелости спросить и выяснила, что мистер Данек родом из Чехословакии, из городка под Прагой под названием Лидице. Для Евы это звучало очень экзотично, и с ее точки зрения такие названия звучали гораздо привлекательнее Йоркшира.

В обмен на помощь в изучении английского он отдавал ей неисправные тюбики с губной помадой и наполовину использованные баночки рассыпчатой пудры, а еще раскрошившиеся румяна и искривленные кисточки для туши, вместе с советами и подсказками, как их лучше всего использовать. Теперь же, когда она села за стол и пододвинула стул ближе, у него на ладони лежали два тюбика губной помады.

– Благодарю вас! – воскликнула она. – Мне даже не нужно смотреть – я знаю, что тут же влюблюсь в них. Вы всегда выбираете только правильные оттенки.

Его темные глаза засветились.

– Всегда приятно работать с таким безупречным полотном. С тобой и мисс Дюбо. Не нужно прикрывать никаких изъянов. Хорошо, что не все такие, иначе я остался бы без работы!

Он улыбнулся собственной шутке, перебирая баночки с румянами в ящике.

– Как продвигается твой французский?

– Très bien! – ответила Ева, стараясь держать лицо неподвижным.

– Может, когда-нибудь ты разрешишь мне обучить тебя моему языку?

Он положил палец ей на подбородок, чтобы придвинуть Еву чуть ближе, а затем погрузил кисточку в темную баночку.

– Может быть, – с сомнением протянула она. – Думаете, французского и английского будет недостаточно?

Их глаза на мгновенье встретились перед тем, как мистер Данек наклонился, чтобы накрасить ей ресницы.

– Мир очень велик, Ева. Хотя прямо сейчас в Германии некоторые пытаются сделать его меньше, поглощая страны, как голодные львы.

Он отстранился, чтобы полюбоваться результатом своей работы, и встретил ее смущенный взгляд.

– Старайся читать газеты, Ева, и быть в курсе дел. Так делают самые образованные женщины, хотя они, конечно же, никогда в этом не сознаются за праздничным столом. Но я знаю, как ты любишь казаться образованной.

Его слова не звучали ни осуждением, ни укором, а просто информацией к размышлению. Ева очень мало рассказывала ему о своем прошлом, если не считать того, что она из Йоркшира, а ее мать занималась стиркой и шитьем. Мистер Данек, казалось, без слов понимал, что она пыталась вырезать свое прошлое, как раковую опухоль.

– Ну хорошо, – произнесла она, откинувшись на спинку стула. – Тогда мне еще нужно придумать, где я обучалась – в каком-нибудь месте, где женщина по имени Ева жила бы уединенной, благовоспитанной жизнью.

Он облокотился о стол и тихо произнес:

– Если ты хочешь когда-нибудь повысить свое положение в обществе, тебе потребуется убедительная причина, объясняющая, почему ты модель. Понимаешь, круги, в которые ты хочешь попасть, смотрят на твою профессию свысока. Как и на актрис, и на оперных певцов. Но если у тебя есть солидная предыстория, тогда движение вверх возможно, да? – Он слегка повернул голову, словно хотел убедиться, что они все еще вдвоем. – У тебя очень хорошо получается перевоплощаться, Ева. Мне кажется, лучше всех. Ты далеко пойдешь с таким умением. – Откинувшись назад, он рассмеялся. – Ты напоминаешь мне ту девушку из кинофильма с Лесли Говардом – «Пигмалион».

– Вы имеете в виду Элизу? – Она замотала головой, ощущая вспышку гнева. – Я никогда не была такой замарашкой.

– Нет, не была. И сначала была пьеса. Ты должна знать такие вещи, Ева. Читай больше, ходи на пьесы и концерты. Запомни – перевоплощение.

В комнату влетела старшая швея миссис Уильямс, с сантиметром вокруг шеи и закрепленной на запястье подушечкой для булавок. Она взяла Еву за руку и помогла взобраться на платформу для подгонки одежды.

– Скорее, скорее. Нужно сшить все на живую до прихода мадам Луштак.

Ева оглянулась на мистера Данека и, увидев его ободряющую улыбку, выпрямилась и стала рассматривать себя в зеркало. Миссис Уильямс приступила к работе: ее белые дряблые руки трепетали, как пойманная рыба, пока она ползала вокруг платформы на коленях, делая замеры и втыкая в ткань булавки из браслета с подушечкой. Когда мистер Данек попрощался и ушел, в комнате стало очень тихо, если не считать тяжеловатого дыхания миссис Уильямс, которая крутилась вокруг Евы, оттягивая, подкалывая и время от времени делая небольшие стежки.

Зажатые туфлями пальцы ног Евы онемели, начала болеть спина, но она стояла смирно, двигаясь, только когда ее просили. В коридоре хлопнула дверь, после чего раздались торопливые шаги. Миссис Уильямс прервала свое занятие и повернула голову в сторону двери, но Ева продолжала стоять ровно, боясь пошевелиться и сорвать замысловатый бант со складками, закрепленный на талии.

– Миссис Уильямс, вы уже закончили?

При звуке голоса мадам Луштак миссис Уильямс встала и немного приотпустила ткань, не до конца выпуская ее из рук. Последние десять минут она собирала и подкалывала складки, чтобы они лежали как нужно.

– Не совсем, мадам. Сейчас я закончу с розеткой и складками, и все будет готово.

Ева видела осунувшееся лицо Мадам в зеркале, с точно таким же выражением, как и у миссис Рэтклифф за ее спиной. Темные глаза мадам Луштак придирчиво осмотрели наряд, внимательно изучая каждую линию и изгиб, и остановились на шее модели. Ева замерла, боясь пошевелиться. Мадам подошла ближе, изучая строчку, рукава-крылышки, тонкие складки длинного подола.

– Будьте любезны. – Она повернулась к миссис Рэтклифф. – Я буду ждать в шоу-руме. – Затем Мадам в первый раз взглянула на Еву. – Это очень важный клиент – ты это понимаешь? Миссис Сейнт-Джон привезла свою дочь из провинции. Она только что обручилась, и ей нужны новые наряды на все мероприятия, в которых она будет участвовать.

Ева кивнула.

– Да, мадам.

– Хорошо. И запомни: быть моделью – это не просто пройтись в красивом наряде. Это еще и показать радость и уверенность, которую вызывают мои наряды. Я уверена, ты меня не разочаруешь.

В комнате стояла тишина до тех пор, пока шаги Мадам не затихли в коридоре. Затем миссис Рэтклифф взглянула на Еву и нахмурилась.

– Миссис Сейнт-Джон рассчитывает приобрести несколько новых нарядов для дочери, чтобы та появлялась в них в разделе светской хроники. Мадам подумала, что это платье подойдет идеально. И она еще принесла из шоу-рума несколько других нарядов. Она рассчитывает, что ты покажешь их все, так что ты, в свою очередь, можешь рассчитывать на долгий вечер.

Это была не просьба, но Ева и не собиралась отказываться.

– Да, конечно.

Миссис Уильямс быстрым движением вдела нитку в иголку и принялась ушивать платье под Еву.

– Не волнуйся, лапочка. Миссис Сейнт-Джон – та еще стерва, но ее дочка – добрая душа. Она уже была у меня на примерке; она не позволит матери обижать тебя. Кроме того, ты прекрасно выглядишь.

Прешес с пудреницей и тюбиком помады в руках присоединилась к миссис Рэтклифф, стоявшей за спиной миссис Уильямс и ожидавшей, когда та сделает последний стежок. Затем Прешес освежила макияж подруге, а миссис Рэтклифф попросила Еву поднять голову, чтобы загримировать небольшую родинку на шее.

– Вот, – сказала Прешес, делая шаг назад. – Само совершенство. Теперь ее совсем не видно.

Ева склонила голову и посмотрела на свое отражение. Небольшое пятнышко настолько сроднилось с ней, что она его даже не замечала.

– Ты права. Спасибо.

Миссис Рэтклифф одобрительно кивнула.

– Ну, ты готова?

Не дожидаясь ответа, она повернулась и двинулась по коридору, даже не проверяя, успевает ли за ней Ева.

В шоу-руме горели все лампы, освещая стеллажи с готовой одеждой, выставленные в ряд по периметру просторного зала; яркие цвета нарядов на фоне белых стен напоминали румянец на белых щеках. Ева улыбнулась своей лучшей, в стиле Мирны Лой, улыбкой, которая, как она считала, придавала ей уверенности и одновременно отражала красоту и доступность.

Неспешной, уверенной походкой она прошла по центральному проходу шоу-рума к дальней части, где рядом с удобными диванами и стульями располагались столики из бронзы и стекла, заставленные бокалами с шампанским и пирожными. На небольшом диване сидели две женщины, держа в руках по бокалу. Когда Ева подошла к ним, их беседа прервалась. Старшая из них, видимо, миссис Сейнт-Джон, респектабельная и очень стройная, сидела, изящно скрестив лодыжки длинных ног. Она была облачена в твидовый костюм с узором в гусиную лапку; меховая накидка все еще лежала на ее плечах, словно она не собиралась задерживаться надолго. Она была привлекательной женщиной, а в юности, должно быть, считалась красавицей. Возможно, если бы выражение ее лица не выглядело столь мрачным. Разглядывая платье, она не улыбалась и не смотрела на Еву.

– О, мама, оно чудесное, не правда ли? Посмотри, как оно подчеркивает фигуру. Складки почти греческие, не правда ли?

Ева переадресовала свою улыбку другой женщине: более молодой, немного более полной версии своей матери, с русыми волосами и модной стрижкой, прикрытой элегантной шляпкой, с россыпью веснушек на переносице и карими глазами, окаймленными черными ресницами. Но именно улыбка и миниатюрный подбородок оживляли лицо и заставляли Еву жалеть, что они не могли быть подругами.

Ева сделала шаг назад и повернулась, чтобы они могли полюбоваться открытой спиной. Миссис Сейнт-Джон отпила из бокала и произнесла:

– Полагаю, оно смотрится лучше на высоких и стройных.

Сбоку подошла мадам Луштак, которая стояла в стороне, почти невидимая за манекеном, одетым в один из костюмов прошлого сезона.

– Оно было задумано с целью подчеркнуть достоинства женских форм, сделать акцент на талии или создать талию, если ее нет. И, конечно же, длину можно укоротить при необходимости. Это идеальный материал для межсезонья. Оно одинаково хорошо носится и при низкой температуре, и при высокой.

– Может быть, – с сомнением протянула миссис Сейнт-Джон. Она взмахнула рукой. – Пройдись еще немного, мы посмотрим, как оно двигается. Рукава довольно интересные.

Ева снова повернулась к женщинам лицом, поведя плечами, чтобы сделать акцент на колебании рукавов; затем она развернулась и двинулась от них, давая возможность получше осмотреть все платье целиком. Именно в этот момент она заметила мужчину, который сидел, положив ногу на ногу, на одном из мягких стульев. В одной руке он держал сигарету, в другой – бокал шампанского.

– А мне оно, скорее, нравится. – Он улыбнулся, и щеки девушки залились румянцем от столь непринужденного поведения молодого красавца. Ева лишь однажды видела эту улыбку, но с тех пор постоянно встречала ее даже в дневных грезах. Она даже засыпала каждый вечер, кладя под подушку носовой платок в надежде, что улыбка вторгнется и в ночные грезы.

Он поднял бокал, как бы приветствуя Еву, и, улыбнувшись еще шире, спросил:

– А оно водонепроницаемое?

Девушка запнулась, но быстро овладела собой, изящно развернувшись. Подол красиво взмыл вокруг ее лодыжек, и она заработала одобрительный кивок мадам Луштак.

– Право, Грэм, – произнесла миссис Сейнт-Джон. – Не говори глупостей. Оно не предназначено для того, чтобы слоняться в нем по полям.

Ева остановилась и положила кисти на бедра, делая вид, что показывает элегантную линию талии и изысканные рукава, но на самом деле она старалась справиться со слабостью в коленях. Ей нужно было выйти отсюда, не оконфузившись. Покачивая бедрами из стороны в сторону, она не посмела еще раз взглянуть на мужчину, но продолжила улыбаться двум женщинам.

– Само собой, – проговорил мужчина.

Грэм. Наконец у фантазии Евы появилось имя. Она украдкой, через плечо, взглянула на него еще раз и тут же снова зарделась, когда поняла, что он не опустил глаза.

– И все же, – продолжил он, глядя прямо на Еву, – мне кажется, что оно просто великолепно.

Казалось, что он говорит вовсе не о платье. Ева чувствовала себя так, словно стоит совершенно голая у всех на виду. Не дожидаясь кивка от мадам Луштак, она отвернулась от посетителей и размеренными, неспешными шагами дошла до двери шоу-рума, ни разу не оступившись. Закрыв дверь, она прислонилась к ней, часто дыша, словно только что пробежала большое расстояние.

Грэм. Его зовут Грэм. Она ощущала себя одновременно счастливой, обессилевшей и взволнованной – три эмоции, которые она никак не могла объяснить. Был ли он женихом? От этой мысли ее почти затошнило.

– Ты была великолепна, – произнесла Прешес. – Просто великолепна. Ты видела того мужчину? Он глаз от тебя отвести не мог!

Ева кивнула.

– Но мне кажется, что он – жених.

Прешес чуть опустила голову.

– Очень надеюсь, что нет, потому что тот мужчина положил глаз именно на тебя. Ни у одной девушки не было бы ни единого шанса. Если бы я баловалась ставками, то безусловно поставила бы на тебя.

Присутствие подруги и утешительные слова успокоили дрожь. Появилась миссис Рэтклифф. Она взяла Еву за руку.

– Поторопись, девочка. На болтовню времени нет. Миссис Сейнт-Джон не любит, когда ее заставляют ждать.

Ева кивнула, и вместе с Прешес они пошли за миссис Рэтклифф в примерочную. Миссис Уильямс гладила плиссированную юбку из кремового шелка и льняное уличное платье с болеро, украшенное фестончатой оборкой и воротником.

– Быстрее, быстрее, – подгоняла миссис Рэтклифф, начав расстегивать платье, не дождавшись, когда Ева остановится.

– Там в шоу-руме мужчина, – начала Ева.

– Мужчины часто бывают в шоу-руме, – отрезала миссис Рэтклифф. – Многим из наших леди требуется мнение джентльмена, прежде чем они совершат покупку.

– Значит, он жених миссис Сейнт-Джон? – честно говоря, Ева не хотела слышать ответ, но ей нужно было знать. Она раскинула руки, чтобы один наряд можно было снять, а второй – надеть, через голову. Он подошел практически идеально; один стежок на талии – и она была готова вернуться в шоу-рум, где ее ждал Грэм.

Миссис Рэтклифф раздраженно фыркнула, резко дернув плечами.

– Не твое дело. Иди. Они ждут.

Прешес подправила Еве макияж. Когда миссис Рэтклифф потянула Еву за собой обратно в шоу-рум, миссис Уильямс сочувственно улыбнулась ей.

В этот раз Ева чувствовала себя иначе. Увидев свое отражение в полноразмерном зеркале, она себя не узнала. Женщина, смотрящая на нее, была собранной. Искушенной. Прекрасной. Бесконечно далекой от Этель Молтби, которая села в поезд в Йоркшире всего с тремя шиллингами в кармане и с чемоданом, наполненным лишь надеждами.

– Ты выглядишь лучше всех, поэтому веди себя так, словно ты тут хозяйка, – громко прошептала Еве Прешес, придав подруге уверенности и заставив ее улыбнуться.

На этот раз, когда двери шоу-рума распахнулись, Ева чувствовала себя полностью готовой. Она была Мирной Лой, Бетт Дэйвис и Джин Харлоу одновременно. Этель Молтби начала блекнуть, ее сменяло прелестное создание по имени Ева, которое навсегда запомнит этот день, день, когда оно по-настоящему родилось. Она горделивой походкой двинулась через весь зал, улыбаясь мадам Луштак. Приблизившись к диванам и стульям, она сбавила шаг. Миссис Сейнт-Джон сидела с прямой, словно шомпол, спиной; ее дочь сидела рядом, улыбаясь. Но стул, где сидел Грэм, оказался пуст; в пепельнице дымился окурок его сигареты.

Ева отбросила в сторону свою досаду, чувствуя себя глупо из-за того, что навыдумывала себе, что он вообще проявлял к ней хоть какой-нибудь интерес. Она бросила все свои силы на то, чтобы продемонстрировать оставшиеся наряды, постараться подчеркнуть шелковые подкладки на пальто, практичные карманы на юбках. Когда она, с гудящими ногами и ноющей спиной, вернулась в примерочную в последний раз, миссис Рэтклифф по-настоящему искренне улыбнулась ей. Она сказала, что миссис Сейнт-Джон и ее дочь заказали все пять нарядов, которые Ева продемонстрировала им.

Когда миссис Рэтклифф ушла, взбудораженная Прешес набросилась на Еву.

– Ты узнала его имя? Ты выяснила, куда он ушел?

Ева покачала головой.

– Может, он вернется.

Она больше не улыбалась. Прешес обняла подругу.

– Вернется. Поверь мне. Мне уже нужно идти… Рональд ждет. Увидимся в квартире.

– Спасибо тебе за помощь. Ты хорошая подруга. Без тебя я бы слишком нервничала и наверняка споткнулась бы.

Прешес еще раз обняла Еву.

– Ни на секунду не поверю в это.

Она подмигнула и убежала.

Миссис Уильямс помогла Еве одеться. Натягивая девушке через голову простенькое платье, она поджала губы. А когда Ева взяла свое шерстяное пальто, она охнула и проговорила:

– У тебя что, больше нет другой одежды? Ты же так простудишься насмерть.

– Все будет хорошо… Я бо́льшую часть дороги на автобусе.

Но миссис Уильямс уже копалась в одной из вешалок. Выудив длинное красное пальто из кашемира, она передала его Еве.

– Надень лучше это. Оно прошлогоднее. В нем дырка от моли, но ты ее даже и не заметишь. Его в починку принесли, так что можешь его сегодня надеть. И вон с теми туфлями оно будет замечательно смотреться.

Ева хотела отказаться, сказать, что ее шерстяное пальто вполне по погоде. Но дотронувшись до мягкой ткани и увидев идеальное переплетение и качество кашемира, она не смогла отказаться.

– Благодарю вас, – проговорила она, пока швея надевала на нее пальто, а затем застегнула на шее большую обтянутую шелком пуговицу. Мисс Уильямс показала прорези, через которые продевались руки, а затем отошла на шаг назад, чтобы полюбоваться результатом; Ева тем временем натягивала на руки пару лайковых перчаток. Они были разными – потому-то Ева и смогла позволить себе их купить, – но достаточно похожими, чтобы никто не смог этого заметить, не приглядевшись внимательно. Ева не собиралась менять туфли, так как у нее болели ноги, и она не хотела рисковать и случайно повредить их, но миссис Уильямс была права. С пальто они смотрелись идеально.

– Прекрасно, – сказала миссис Уильямс.

Взглянув на свое отражение в высоком зеркале, Ева не смогла не согласиться.

Она вышла через заднюю дверь и взглянула на темное небо. Уличные фонари освещали дорогу. Поднимался ночной туман, воздух становился свежее. Он напомнил Еве о свежевыстиранном белье, которое она развешивала вместе с матерью. Белье пахло мылом и солнцем – два запаха, навечно слившихся воедино в ее сознании. Это было одно из немногих приятных воспоминаний о доме.

Ее поступь была легка, ноги почти не чувствовали усталости, когда она представила, как смотрится в этом щегольском пальто. Казалось, брызги звезд и узкий серп луны расположились на небе ради нее одной. Улыбка Бога. Так Прешес называла неполную луну, и в тот вечер Ева была готова в это поверить.

Она шла к своей автобусной остановке по Ганновер-Сквер; шла медленнее, чем обычно, пропитываясь этим вечером и своим жизнерадостным настроением. Раздумывая, не купить ли рыбы с жареным картофелем в магазине на углу, она заглянула в сумочку проверить, хватит ли денег, и в эту минуту чуть не врезалась в прохожего.

– Прошу меня… – начала она, но замерла, подняв глаза и встретившись взглядом со знакомыми зелеными глазами. – Ой! – От удивления Ева сделала шаг назад, стараясь унять поднявшееся волнение. – Это вы.

– Я думал, вас никогда не отпустят. Скамейки в парке крайне неудобны для долгого ожидания. Как, наверное, мучилась моя няня. – Он по-мальчишески улыбнулся, и Ева снова почувствовала, что волнуется. – Надеюсь, моя мать и сестра оправдали приложенные вами усилия.

Сестра. Ева сосредоточилась на этом слове, бессмысленно глядя на Грэма. Вот была бы здесь Прешес: она всегда знала, что и когда нужно говорить.

Когда Ева оставила реплику без ответа, он снял свою шляпу.

– Где мои манеры? Я боюсь, официально нас друг другу так и не представили. – Он отвесил шуточный поклон. – Мистер Грэм Сейнт-Джон. К вашим услугам.

Он снова улыбнулся, и очарованная Ева рассмеялась.

– А, так леди все же разговаривает!

Ева представила себя в красном пальто и изящных туфлях, и девушка по имени Этель Молтби исчезла окончательно. Подражая героине Кэтрин Хепбёрн из кинофильма «Дверь на сцену», она протянула ему кончики пальцев, спрятанные под перчаткой.

– Мисс Ева Харлоу.

Она почувствовала тепло его пальцев через перчатку.

– Мисс Ева Харлоу, – повторил он, и ее имя звучало подобно музыке на его устах, наполняясь значением. – И откуда же вы, мисс Харлоу?

В ее голове как будто зазвучал голос мистера Данека. Перевоплощение.

– Я из Девона. Приятно с вами познакомиться.

– Взаимно. – Он вернул шляпу на голову. – Я надеялся встретить вас еще раз. Хотел поблагодарить вас за то, что вы указали мне направление к церкви Сейнт-Мэрилебон. Я нашел там все, что хотел, и все благодаря вам.

– На самом деле, это все благодаря архитектору, который создал ее.

Он одарил ее широкой улыбкой, и ее сердце затрепетало в груди.

– Да, вы, несомненно, правы. Но я никогда не нашел бы ее без вашей помощи. Вы позволите мне отблагодарить вас должным образом, пригласив на бокал вина или – смею ли надеяться – на ужин?

Ева, не отрываясь, смотрела на этого красивого мужчину, удивляясь, неужели ей, наконец, улыбнулась удача. Или если она моргнет, то он, пальто и туфли вмиг исчезнут?

Неверно расценив ее молчание, Грэм произнес:

– Вы уже познакомились с моей матерью и сестрой, так что можете быть уверены в моей добропорядочности.

– Раз так… – начала Ева.

Он протянул ей руку, и она просунула свою ладонь ему под локоть, позволив ему вести ее по пешеходной дорожке, а звезды и луна светили над ними, озаряя своим светом безграничные возможности.

Глава 6

Лондон

май 2019 года

Мой телефон загудел, и, открыв глаза, я поняла, что лежу, скрючившись, на изысканной кушетке в одной из двух передних гостиных в квартире Прешес Дюбо, а у моих ног похрапывает Джордж. Оскар сидел передо мной на полу, не сводя с меня глаз. Взгляд не враждебный, но определенно настороженный.

Последнее, что я помнила, – как включила телевизор, чтобы посмотреть утренние новости. Судя по каретным часам на каминной полке, это было четыре часа назад. Я села и схватила телефон, уставившись на него так, словно пыталась вспомнить, как по нему отвечать. Телевизор кто-то – видимо, Лаура – выключил; тот же человек, предположила я, укрыл меня вязаным одеялом.

Телефон замолчал. Я уже собралась снова заснуть, когда на экране выскочило сообщение:

Я внизу. Привез коробки. Бабушка позвала на обед.

А еще я обнаружила, что несмотря на то, что не раз в сообщениях просила Нокси просто звонить, если возникала какая-то срочность, или – если срочности не было – писать, чтобы я могла ответить, когда появится возможность, она оставила три сообщения, в каждом из которых написала:

Позвони мне.

Моему затуманенному разуму понадобилось некоторое время, чтобы понять, что последний звонок и сообщение были от Колина. Прежде чем уяснить смысл написанного, я обратила внимание на то, что он писал коротко, но не использовал никаких условных обозначений в тексте. Конечно, я бы ему об этом не сказала, но была благодарна ему за это. Я думала, что я – единственный человек в моей возрастной группе, который так делал.

В фойе зазвенел колокольчик лифта, выдернув меня из прострации. Я доковыляла до входной двери и, открыв ее, обнаружила Колина, вытаскивающего гофрированные коробки из лифта в коридор.

– Кажется, это все, что было в таунхаусе, – сообщил он. – Но в кладовой еще довольно много. Я боялся принести больше – тут просто места не хватит. Я подумал, что после того как Арабелла и Прешес отберут то, что им не нужно, мы сможем заменить некоторые коробки на новые.

– Так и поступим. Давай помогу, – сказала я, подняв одну из коробок и обнаружив, что она на удивление легкая. – Куда поставить?

– Где место найдешь, туда и поставь. А то, что не поместится, можем отнести в столовую. Я еще могу принести дюжину шляпных коробок из кладовой. Они занимают много места, так что я решил, что ты захочешь просмотреть сначала эти.

Он выпрямился, когда дверь в квартиру раскрылась шире. Мимо меня пронеслись Оскар и Джордж, которые тут же напали на Колина со всей своей бьющей через край любовью.

– Надеюсь, ты хорошо вздремнула, – сказала мне Лаура из дверей. – Я боялась, что собаки тебя разбудят, но ты была в полной отключке. Обед почти готов, и Прешес ждет вас обоих. – Она посмотрела мне за спину, где Колина зализывали насмерть две собаки. – Рада, что ты получил мое сообщение; она очень хочет тебя увидеть. Хорошо, что успел.

Он поднял большую коробку и понес к двери.

– Я не смогу остаться надолго – у меня в два встреча.

– Уверена, она поймет. Я добавила на стойки в спальне побольше вешалок, так что сможете повесить еще одежды. Не понимаю, как у человека может быть столько нарядов.

Я положила коробку на кухонный стол и вернулась в коридор. Оскар обнюхивал коробку. Когда я наклонилась почесать его за ухом, он зарычал.

Лаура взяла собачку на руки.

– Ему требуется какой-то срок, чтобы подружиться с незнакомцами. Дай ему немного времени, и уверяю, скоро он будет подставлять пузо, чтобы ты его почесала. – Она ободряюще улыбнулась. – Пойду проверю, что Прешес готова встретиться с тобой. Обед минут через десять.

Я смотрела на милую мордашку Оскара на плече Лауры, пока она шла по коридору. Я не могла расшифровать его взгляд, но решила, что он мне все равно нравится. Я взяла следующую коробку и перенесла ее в спальню, поставив на туалетный столик. Затем подошла к окну, чтобы расчистить место для Колина, который опустил коробку на кровать. Я раздвинула в стороны приоткрытые шторы, подвязав их толстыми шнурами, прикрепленными к раме.

По комнате разлился свет. Я могла заглянуть в окна квартир соседнего дома, что объясняло наличие плотных штор. Но если раскрыть шторы, прислониться лбом к стеклу и посмотреть поверх крыш террасных домов позади Дома Харли, можно было увидеть Риджентс-Парк. Утром большинство окон оставались темными, и я заметила, что эркеры с узорчатыми витражными стеклами были рассыпаны по фасадам обоих зданий совершенно абсурдно – в шахматном порядке.

– А почему некоторые витражные окна отсутствуют? – спросила я.

Колин оторвал взгляд от очередной коробки, которую только что опустил на пол.

– Блиц. – Когда я не ответила, он добавил: – Немцы. Во время войны. Они сбросили на Лондон очень много бомб.

Я бросила на него взгляд, которым обычно смотрела на своих младших братьев и сестер, когда они оправдывались или пытались избежать наказания. Взгляд означал многое, но, как правило, использовался, чтобы дать им понять, что я не дура, и дальнейшее поведение в том же духе получит последствия.

– Я знаю, что такое Блиц. Помню еще со школы. Просто… – Я пожала плечами. – Я знала, что погибло много мирных жителей. Но я всегда, видимо, считала, что бомбы сбрасывали у реки или еще у какого-нибудь стратегически важного места. Но… не здесь. Не где жили люди. Возможно, я забыла, потому что это все так ужасно.

Колин встал рядом со мной у окна и указал на тыльную сторону террас, которые я уже видела. Проследив за его пальцем, я увидела на одном из задних двориков женщину, покачивающую малыша на лошадке-качалке.

– Одна упала прямо на Йорк-Террас-Ист – было разрушено целое здание, а вот это немного повреждено. Как минимум, одна бомба упала перед Домом Харли на Мэрилебон-Роуд. Осколки и обломки разлетелись довольно далеко и разбили несколько окон. Урон домам и мирным жителям причиняли намеренно. Гитлер считал, что это заставит Британию сдаться в считаные недели. Вместо этого британцы выдержали около девяти месяцев почти еженощных налетов. Бомбардировка прекратилась только потому, что Германии понадобились самолеты для войны с русскими.

Девочка на лошадке болтала ножками в воздухе, и мне казалось, что я слышу ее звонкий смех.

– А людей предупреждали, чтобы они могли уйти в какое-нибудь безопасное место?

– Да, были сирены и уполномоченные, которые показывали, где ближайшее бомбоубежище.

– А Прешес? Она тут жила во время Блица?

– Какое-то время жила, по-моему. Бабушка никогда особенно не рассказывала о войне.

Я повернула голову, чтобы что-то сказать, но обнаружила, что стою к нему настолько близко, что наши носы почти соприкасаются. За моей спиной стоял платяной шкаф, поэтому отступить назад я не могла. Колин не сдвинулся с места, и я была вынуждена посмотреть в его глаза чистого голубого цвета без единого вкрапления другого оттенка.

– Ну, хорошо, что я здесь – смогу сама спросить ее.

Мой телефон заиграл «Super Freak» Рика Джеймса.

– Это тетя Кэсси… – начала я объяснять, но Колин уже вышел из комнаты.

Я хотела рассказать ему, как во время моего последнего приезда домой мой тогда одиннадцатилетний брат Гарри с самым невинным видом попросил у меня телефон поиграть. А затем привязал отдельный рингтон к контактам всей нашей семьи – без моего ведома и разрешения. Сильно подозреваю, что ему помогал мой дядя Сэм, и Гарри отомстил мне за то, что я отправила его в школу с детским питанием в пакете для завтрака. С тех пор прошло уже почти три года, а я все еще не поменяла мелодии.

Я нажала кнопку ответа.

– Алло?

– Привет, моя милая Мэдди. Это тетя Кэсси. Есть у тебя минутка?

Я взглянула на нераспакованные коробки на кровати и на полу.

– Конечно, только давай я переключу тебя на громкую связь.

Я включила громкую связь и положила телефон на туалетный столик.

– Как дела?

Сосредоточившись на большой коробке, стоявшей на кровати, я просунула палец под клейкую ленту и начала отдирать ее.

– А, как обычно – ношусь, как курица с отрубленной головой. Рекламное агентство процветает, и я наняла еще несколько человек, так что теперь мне не приходится так много путешествовать и по большей части я могу работать из дома. Кстати, твой дядя Сэм и двоюродные братик с сестренкой, Сьюзи и Сэм-младший, передают тебе привет.

– Передай им обратный, – сказала я, чувствуя, как звук ее голоса наполняет меня теплом. Хоть я и познакомилась с сестрой моей матери, когда мне исполнилось четырнадцать, за прошедшие с тех пор годы тетя Кэсси с лихвой компенсировала упущенное время.

Раскрыв клапаны коробки, я обнаружила аккуратно сложенную одежду. Прикоснувшись к ней, я ощутила кончиками пальцев мягкую шелковую тафту и выудила платье полуночно-синего цвета; когда я поднесла его к свету, ткань из темно-синей превратилась в черную. Я протянула руку за вешалкой, висящей на одной из стоек.

– А раз уж ты никак не соизволишь взять телефон и позвонить своей сестре, то я звоню за нее. – Я расслышала улыбку в ее голосе. – Она помолвлена!

Я уронила платье.

– Но ей всего девятнадцать! Она еще слишком маленькая!

Голос Кэсси звучал ласково и успокаивающе – ей пришлось заново учиться этому, когда она вернулась домой из Нью-Йорка почти пятнадцать лет назад.

– Они с Тайлером встречаются с начала старших классов. У них обоих есть головы на плечах, и они серьезно настроены получить дипломы. У них хорошие отметки в Университете Джорджии, и они собираются поступать на юридический факультет, если тебе от этого будет легче. И, как Нокси постоянно всем напоминает, твоя мама была в том же возрасте, когда вышла за твоего отца. Не говоря о том, что вы с Робом Кэмпбеллом были помолвлены в девятнадцать.

Я подняла с пола платье и повесила его на место.

– Это случилось сто лет назад, когда я была молодой и глупой. – Я снова ощутила покалывание в глазах и сглотнула появившийся в горле ком, притворившись, что совершенно забыла о своей злосчастной помолвке.

– Так почему она звонит не мне, а тебе? Я же говорила ей звонить мне, если это важно.

Колин появился с очередной ношей, поставил ее рядом с другой коробкой и снова ушел. Потянувшись за следующим платьем, я услышала, как Кэсси выдохнула в трубку.

– Нокси сказала, что она писала тебе почти целых два дня и решила, что ты избегаешь ее, поэтому она и попросила меня позвонить. У нее была к тебе просьба, и она подумала, что у меня больше шансов получить от тебя положительный ответ. Потому что я вроде бы как командирша.

Я попыталась улыбнуться и пошутить по поводу правоты сестры, но страх выбил из меня дух, и теперь мне не хватало воздуха.

– Она хочет отпраздновать свадьбу на Рождество. Это любимое время года твоей мамы, и раз уж Нокси выходит замуж первой, она подумала, что это вполне логично.

– Ну да. Конечно. – Я подождала, когда страх уйдет, но он все звенел у меня в голове, словно ночной кошмар.

– Ну отлично, что ты «за». Потому что есть еще кое-что.

– Это из-за таксидермии? Скажи Нокси, что это всего на год.

В ее голосе послышалась улыбка.

– Нет. Кстати, это довольно забавно, хотя Нокси теперь боится открывать свою почту. Нет, кое-что другое.

Я крепко зажмурилась, ожидая взрыва.

– Она хочет, чтобы ты стала ее свидетельницей, а это означает, что ты должна приехать домой. Она говорит, что ты можешь остаться на пару дней: на репетицию и на торжество с приемом, но она будет рада, если ты погостишь подольше. Мы все будем рады, Мэдди. Ты три года не была дома.

Я хотела возразить, что не настолько долго, но знала, что настолько. Знала так же хорошо, как и то, что каждый декабрь моя семья клала рождественские игрушки и пуансетии маме на могилу. И как они ждали наступающего следом января, чтобы отпраздновать день рождения Гарри с месячным опозданием. Это Кэсси придумала разделить оба события, чтобы день рождения младшего из Уорнеров не оставался в тени.

Стук по полу у кровати возвестил о возвращении Колина.

– Не уверена, что смогу, – сказала я, вывешивая жакет с шалевым воротником и большими пуговицами. – У меня очень непредсказуемый рабочий график.

– Мэдисон Уорнер. – Тон моей тети и использование моего полного имени напомнил мне, почему мы называли ее командиршей и почему Нокси попросила позвонить именно ее. – Мы вообще-то говорим о твоей семье. Твоя младшая сестренка, которая всегда равнялась на тебя и которая тебя любит, просит тебя приехать на ее помолвку. Это не такая уж большая просьба, и она должна быть на первом месте.

Я закрыла глаза, но их тут же пришлось открыть, чтобы избавиться от образа кухонного стола, за которым сидели мы все, от образа магнолии перед старым домом, где родилась и выросла наша мать. От образа вечерней ловли светлячков на заднем дворе и банок с арахисовой пастой, на которых наклеены наши имена.

– Дай мне время подумать.

Тетя Кэсси вздохнула.

– Хорошо. Позвоню тебе завтра. Но, как говорит твой дядя, ответ тут может быть только один, и другого я не приму.

Я открыла было рот, чтобы сказать, что она лишает меня выбора, но она заговорила снова.

– Как твои менструальные циклы?

Звук отрывающейся от картона клейкой ленты заставил меня обратить внимание на стоящего рядом Колина.

– Тетя Кэсси! Ты на громкой связи, и я тут не одна. Мы можем обсудить это в другой раз?

– Мэдди, тут нечего стыдиться. Ты девочка, а у всех девочек бывает менструация. Это жизненный факт. И ты больше кого бы то ни было должна знать, почему так важно быть внимательной к своему телу.

Колин выкладывал одежду из коробки и не смотрел на меня, но у него были уши, и они приобрели любопытный оттенок розового.

– Ну хватит, тетя Кэсси. Давай попозже об этом поговорим, хорошо? Завтра, когда ты мне позвонишь.

– Конечно. Есть еще кое-что. Сэм был на медицинской конференции в Атланте и столкнулся с доктором Грей. Она упомянула, что в ее отделение от твоего врача в Нью-Йорке пришли какие-то твои анализы, но на ее предложение записаться на прием она ответа так и не получила, и поэтому она начала беспокоиться. Что происходит?

Меня удручала близость Колина.

– Да ничего серьезного, просто анализы крови. Я хотела, чтобы доктор Грей посмотрела их. Ничего страшного.

Я буквально слышала, как мозги Кэсси работают в паузе перед ответом.

– Ну хорошо. Ты сможешь записаться к ней на прием, когда приедешь на помолвку к Нокси. Если ты, конечно, уже не сходила к своему врачу в Нью-Йорке. Хотя я понимаю, почему ты хочешь увидеться именно с доктором Грей. Она через многое прошла с нами, правда?

В телефоне раздался громкий визг, после чего моя пятнадцатилетняя племянница закричала на своего одиннадцатилетнего брата: «Отдай, Сэм-младший! Он мой!» Хлопнула дверь, а затем, еще громче, Сьюзи закричала: «Ты как вошь – никак не прибьешь!»

Я сделала ошибку, когда подняла глаза и увидела взгляд Колина и его вздернутые вверх брови.

– Так, – спокойно проговорила Кэсси. – Я лучше положу трубку, пока тут не началась третья мировая, и пойду посмотрю, что там задумали эти два хулигана, которым я подарила жизнь. Наберу тебя завтра. Люблю тебя.

– И я тебя, – проговорила я, но она уже отключилась. Колин продолжил вытаскивать одежду из коробки, а я все смотрела на телефон и старалась придумать какое-нибудь объяснение нашему разговору.

– Извините.

Я подняла взгляд и с облегчением увидела, что в дверях появилась Лаура.

– Обед готов.

– Прекрасно, – сказала я, – потому что я готова проглотить целую лошадь. – Я подняла глаза: они оба смотрели на меня со странным выражением на лицах. – Простите. Это присказка моего дяди Сэма, которую тетя Кэсси просила меня не повторять.

Лаура улыбнулась.

– Пойду скажу мисс Дюбо, что ты пришла.

Покраснев, я постаралась сообразить, сколько из нашей беседы Колин на самом деле услышал, когда он сказал:

– Интересно, стоит ли мне гуглить слово «вошь» и искать какое-то иное значение, или я все правильно понял?

Я уткнулась в коробку, но недостаточно быстро, чтобы скрыть смешок, сорвавшийся с моих губ. Опустив на кровать очередной ворох одежды, я поймала уголком глаза какой-то блик. Та самая сумочка в форме коробки, которую я обнаружила накануне. Я стянула ее с вешалки и подняла перед собой.

– Смотри, что я нашла. Может, мне ее взять, чтобы начать разговор?

– Конечно, – ответил Колин. – Моя мама вообще-то собрала целую коробку сумочек. Я оставил их в таунхаусе, не думал, что они нам понадобятся. Если Арабелле потребуется больше, мы выясним, где они лежат.

Я кивнула и накинула ручку себе на запястье, обратив внимание на небольшой ремонт: нити веревки скрепляли почти незаметные стежки. Я показала это Колину.

– Эта повреждена, и ее могут не взять на выставку. Будет очень жаль. Она такая красивая и необычная.

– Может, история о том, как она сломалась, сделает ее интересной для демонстрации?

– Именно так, – проговорила я, пораженная его способностью размышлять как писатель.

Мы прошли по коридору в сторону комнат Прешес, остановившись лишь на секунду, чтобы я достала карандаш и блокнот. В плане конспектирования я была консервативна – обожала скрип карандаша по бумаге. Оливер встретил нас в дверях рычанием, пока не увидел Колина, который сгреб его в охапку, видимо, для того, чтобы уберечь мои лодыжки.

– Привет, бабушка, – поприветствовал Колин. – Мы пришли.

Вышла Лаура, поприветствовала нас и забрала собачку.

– Мисс Дюбо на балконе.

Прешес встречала нас за круглым столом кованого железа, одетая в шелковые домашние брюки персикового цвета и тунику с длинными рукавами той же расцветки. Несмотря на то, что стол стоял в тени, она надела соломенную шляпу с огромными полями и ленточкой персикового тона на тулье. Ее глаза скрывали большие солнечные очки. Она походила на кинозвезду из гламурной эпохи старого Голливуда. Я подождала, пока Колин расцелует ее, а затем приветственно протянула руку ей.

– Глупости, – проговорила она, подставляя щеку для поцелуя. – Мы же родственники, помнишь?

– Конечно.

Я наклонилась поцеловать ее, снова заметив пепельный оттенок ее кожи под макияжем.

– У нас есть сэндвичи с соусом «пименто» на пшеничном хлебе с отрезанной корочкой. – Она с заговорщицким видом наклонилась вперед. – Лаура нашла рецепт в «Южной жизни». Они не так плохи, но и близко не стоят с теми, что раньше готовила моя мама.

Я села на стул, который выдвинул мне Колин, прежде чем сам расположился напротив Прешес, и положила блокнот на колени. Не зная, куда деть сумочку, я аккуратно поставила ее на стол.

Улыбка Прешес поблекла. Ее персиковые губы приоткрылись, но с них не сорвалось ни звука; унизанная кольцами рука легла на грудь.

– Вы в порядке? – спросила я с тревогой.

Колин привстал, но она махнула рукой.

– Со мной все отлично. Я просто немного удивлена, вот и все. Она вызвала много воспоминаний. – Она погладила бархат, нежно потеребила один из вышитых листьев, а затем снова разгладила его пальцем. – Разве ты иногда не хочешь, чтобы вещи могли говорить?

– Хочу.

Я подумала об одежде моей мамы, которая долгие годы провисела в шкафу, прежде чем тетя Кэсси убедила моего папу позволить ей вывезти ее.

– Я так и подумала, – тихо произнесла Прешес. Подняв сумочку, она слегка встряхнула ее. – Интересно, не осталась ли там моя пудреница.

Она подвинула сумочку поближе и неловко попыталась отомкнуть защелку из горного хрусталя.

– Я могу помочь? – спросила я.

Поджав губы, она пристально посмотрела на упрямую защелку, словно хотела открыть ее одной лишь силой мысли. Наконец Прешес кивнула, признав свое поражение. Я крутила и вертела в руках пряжку, пока та не раскрылась, щелкнув. Крышка откинулась, и, дождавшись одобрительного кивка от Прешес, я просунула ладонь вглубь сумочки и выудила тонкую прямоугольную коробочку из серебра, потемневшего до тускло-бронзового цвета.

– Думаю, это портсигар. – Я нажала на узкую кнопочку с краю, и коробочка раскрылась. Еле уловимый аромат табака исчез, едва достигнув моих ноздрей. Одна-единственная сигарета, усохшая и пожелтевшая, наискосок лежала на дне. Я повернула портсигар набок, но прилипшая к своей темнице сигарета не выкатилась.

– Бабушка, ты курила? – спросил Колин, наблюдая, как я перевернула портсигар, чтобы мы смогли увидеть причудливый орнамент на серебре.

– Нет. – Одинокое слово прозвучало так, словно его протащили по наждачной бумаге. – Это не мое. Он принадлежал подруге.

Она сглотнула.

– Подруге? – переспросила я, подталкивая Прешес к продолжению рассказа.

– Да. Другой модели. Мы утратили связь. Это произошло во время войны, видишь ли. Так легко было утратить связь с друзьями.

Ее рука потянулась к сумочке, и я положила портсигар ей на ладонь. Прешес аккуратно захлопнула его. Ее пальцы неторопливо прошлись по тусклому пятну на крышке, немного приоткрыв рельефную эмблему в центре. Она походила на какое-то насекомое. Коробочка выскользнула из рук Прешес и со стуком упала на стол. Я поймала взгляд Колина, а потом посмотрела снова на Прешес и протянула ладонь к портсигару.

– Вы позволите? – спросила я.

Она колебалась всего мгновение, после чего кивнула. Я подняла коробочку, а затем большими пальцами стала оттирать символику, ощутив себя археологом, когда стала проявляться фигура пчелы. Теперь я могла разглядеть тщательно выгравированные линии полупрозрачных крыльев и полосатого тельца, пушистые сегменты лапок, пару небольших усиков. Изучив насекомое, я перевернула коробочку, стараясь найти объяснение. Было в этой гравировке что-то столь нарочитое, столь продуманное, что я хотела, чтобы она оказалась не просто украшением.

Я снова потерла тусклое пятно большими пальцами, приоткрыв фирменный символ английского фунта в одном углу и строку крошечных слов по нижнему краю. NIL CREDAM ET OMNIA CAVEBO. Я знала достаточно, чтобы определить, что это латынь. Но не пройдя курса латыни ни в Уолтонской средней школе (и я почему-то сомневалась, что он там вообще имелся), ни в колледже, я понятия не имела, что это означало.

Я выставила портсигар перед собой, чтобы Колин и Прешес смогли увидеть надпись.

– Кто-нибудь знает, что это значит?

Колин кивнул.

– Дай мне минутку. – Он молча прочитал слова, двигая глазами слева направо, а затем в обратном направлении. – Это старая латинская поговорка, которую я когда-то в школе читал. Если примерно перевести, думаю, это означает: «Я ничему не верю и буду защищаться от всего».

Прешес подалась вперед, взяла в руки тонкую коробочку и крепко сжала ее.

– Предай сама, прежде чем предали тебя.

– И это принадлежало вашей подруге? – спросила я.

Прешес сняла очки: бледные пальцы дрожали, а голубые глаза казались яркими пятнами на фоне белизны ее кожи. Она медленно кивнула.

– Ее звали Ева. Именно она мне и рассказала, что это означает. – Ее губ коснулась тень улыбки и тут же исчезла. – Мы были как сестры. – Она опустила глаза, изучая пчелу на портсигаре.

Предай сама, прежде чем предали тебя. Эти слова крутились у меня в голове. Интересно, что же они значили? И почему эта Ева выгравировала их на своем портсигаре? Меня осенило.

– Прешес, Ева ведь все еще может быть жива. А раз вы обе были моделями, я бы с радостью взяла интервью для статьи у вас обеих. У нее ведь может сохраниться и ее собственная коллекция одежды! Хотите, чтобы я нашла ее?

Глаза Прешес затуманились, но не из-за слез. Казалось, какие-то давние воспоминания пытались вернуться, а она закрывала ставни, чтобы не видеть их.

– То, что человек пропал, еще не значит, что он хочет, чтобы его нашли.

Колин подался вперед.

– Но вы же были как сестры. Разве ты не хочешь снова увидеть ее?

– Это было бы интересно, – добавила я. – Две подруги обсуждают моду во время войны и на протяжении десятилетий.

Прешес посмотрела мне в глаза; в ее собственных глазах, словно неуловимые призраки, промелькнули тени.

– Да, Мэдди. Ты права. – Она сделала глубокий вдох. – И мне кажется, ты именно тот человек. Чтобы найти Еву. Чтобы рассказать наши истории. Для наших семей. Ты понимаешь, верно?

Я кивнула, потому что действительно понимала. Истории, которые передавались из поколения в поколение, служили краеугольным камнем традиций семьи южан. И будет правильно, что я как кровная родственница – пусть и весьма далекая – расскажу ее историю.

– И даже если я не смогу разыскать Еву, вы сможете включить ее в свою историю, и так она останется в памяти.

– И так она останется в памяти, – повторила Прешес. Улыбка коснулась ее окрашенных в персиковый цвет губ. – Мне это нравится. Очень нравится.

Несмотря на уверенность в ее словах, я все еще видела тени в ее глазах. Горе – как призрак.

– Хорошо, – проговорила я. – Сегодня и начну.

Колин наклонился вперед.

– А как ее фамилия?

– Попробую вспомнить. Это было так давно. – Прешес положила ладони на край стола. – Я себя плохо чувствую. С вашего позволения, я прилягу. – Колин отодвинул ее стул и помог ей встать. Она одарила меня неуверенной улыбкой. – Я попрошу Лауру упаковать вам сэндвичи с «пименто», чтобы вы могли устроить пикник в Риджентс-Парк. Сады Королевы Марии просто очаровательны в это время года. Было бы обидно потратить напрасно такой прекрасный денек. Я дам тебе знать, когда буду готова к следующей беседе. Может быть, вечером или завтра утром. Но у тебя для вдохновения есть все эти наряды. Выбери тот, который тебе покажется наиболее интересным, с него и начнем.

Тоже поднявшись, я встретилась с Колином взглядами, но он лишь коротко покачал головой, провожая Прешес в комнату. Я взяла портсигар, чтобы положить его в сумочку, и заметила ярлык, вышитый на атласной подкладке. Прочитать написанное было сложно, но стежки когда-то сделали золотой нитью, и солнечный свет выхватил буквы:

ДОМ ЛУШТАК, ЛОНДОН

Я застегнула пряжку, а в голове эхом прозвучали слова Прешес. То, что человек пропал, еще не значит, что он хочет, чтобы его нашли.

Скользнув взглядом по крышам террасных домов в сторону парка, я постаралась представить, как с неба падают бомбы, а воздух наполняют пламя и осколки. И не смогла. Двойственные образы были слишком несовместимы, словно песок и море.

Я внесла сумочку в дом и закрыла за собой дверь балкона, размышляя, почему Ева, где бы она ни была, решила остаться пропавшей.

Глава 7

Лондон

март 1939 года

Ева остановилась перевести дыхание у дверей кафе «Хорват»: она переводила взгляд с нарисованных на стекле витрины букв, рекламирующих «Завтраки рабочего», «Хорликс» и «Боврил», на свое отражение. Она опаздывала на встречу с мистером Данеком, но ей не терпелось показать ему свой новый образ и получить одобрение по поводу шикарного наряда, на который она потратила почти всю свою зарплату. Это было глупо, она понимала. Но наряд был ее вкладом в будущее. Если она хотела повысить собственный статус в обществе, ей было необходимо приодеться для своей новой роли.

Она вошла. Снимая пальто, она заметила, что в кафе что-то изменилось, а разговоры на беглом чешском внезапно прервались и растворились, словно тайна, в клубах сигаретного дыма, висевшего над небольшими столиками.

Затем из-за непрозрачной стеклянной барной стойки кто-то выкрикнул заказ на английском, и все снова стало как обычно. Почти. Ева выбросила из головы ощущение, что она что-то прервала, желая как можно скорее поделиться подробностями последних двух недель с мистером Данеком.

– Ева.

Она повернулась на оклик. Расправив плечи, она двинулась к столику в дальней части кафе, аккуратно вышагивая в своих новых замшевых туфлях и ощущая на себе взгляды всех посетителей. Она чувствовала внимание людей по пути на остановку, от остановки и в автобусе. Как мужчины, так и женщины смотрели на нее так, словно она какой-нибудь приз, который нужно выиграть. Или мечта, которую нужно воплотить.

И она была и тем, и другим. Она была леди Блейкни из фильма «Алый первоцвет», предметом зависти. Умной и красивой женщиной, вызывающей у всех восхищение; женщиной, способной привлечь внимание интеллигентного и благородного мужчины со средствами.

При ее появлении мистер Данек встал с места, преисполненный искренним восхищением. Слишком высоко витая в облаках эйфории и не насторожившись поэтому от приглушенных голосов в кафе или от мятой газеты на столе, Ева покружилась, щеголяя шикарным светло-голубым костюмом-двойкой. Превосходно скроенный, он идеально сидел на ней; очаровательный красный бант на кармане и точно такой же слева на груди облегчали однотонность цвета. Фетровая шляпка с загнутыми краями и пальто под стать ей, небрежно перекинутое через руку, создавали ощущение, что Ева нарядилась для чаепития в королевском дворце. Лайковые перчатки и сумочка Прешес послужили – со слов самой Прешес – восклицательным знаком в конце предложения. И, поворачиваясь еще раз, Ева совершенно точно понимала, что Прешес имела в виду.

– Ты выглядишь сногсшибательно, – проговорил мистер Данек, выдвигая ей стул. – Но, надеюсь, ты оставила немного денег на еду.

Ева рассмеялась, но мистер Данек не поддержал ее. В этот момент она и заметила за столом другого мужчину, почти скрытого завесой табачного дыма. С круглого, красного от оспин лица на нее смотрели, не отрываясь, два темных глаза. Сшитый на заказ пиджак идеально сидел на широких плечах и крупных, мускулистых руках мужчины. Он не поднялся при ее приближении, а в его взгляде читался лишь легкий интерес, словно перед ним ползла ничтожная букашка.

– Ева, это еще один мой соотечественник, Иржи Земан.

Незнакомец посмотрел на нее. В его взгляде не читалось ни угрозы, ни дружелюбия. Руки он не подал.

– Ева Харлоу, – проговорила Ева с натянутой улыбкой.

– Приятно познакомиться с вами. – Голос Иржи оказался тоньше, чем она ожидала. Он подвинул стул, освобождая место. – Антон мне о вас рассказывал.

Ева, не произнеся ни слова, снова улыбнулась и принялась сосредоточенно расправлять юбку на стуле, не желая признаваться себе в том, что ей-то мистер Данек ни разу не говорил про него.

Мистер Данек выкрикнул что-то на чешском бармену, и на столе перед Евой появилась чашка дымящегося кофе.

– Я бы сделал комплимент твоему макияжу, – проговорил он, – но мне кажется, лицо у тебя сияет от чего-то другого.

– Я влюбилась, – сообщила Ева чуть громче, чем хотела. Конечно же, она не собиралась сообщать об этом в присутствии незнакомца. Но ее это не волновало. Впервые в жизни она поняла, из-за чего возникала вся эта суматоха в кинофильмах, которые она смотрела в кинотеатрах.

Иржи ничего не сказал, а лишь продолжал смотреть на нее со странной улыбкой. Мистер Данек откинулся на стуле и поднес сигарету к губам. У него красивые руки, подумала Ева. Впервые она заметила их, когда он наносил макияж одной из моделей. Это были руки пианиста или художника. Однажды она сказала ему об этом, а он окинул ее таким грустным взглядом, что она тут же пожалела, что не промолчала. И только спустя какое-то время, когда они собирали наборы для макияжа, он сказал ей, что учился музыке в Карловом университете в Праге, но был вынужден забросить и фортепиано, и свои амбиции, когда умерла его жена. Оставшись один, он перебрался в Англию. Когда Ева спросила, почему, он ответил, что уехал, пока еще мог выбирать.

– А-а-а, – протянул мистер Данек. – Теперь понятно, почему ты так мило зарделась. – Его лицо помрачнело. – Приятно осознавать, что любовь еще существует в наши дни, когда по всему миру творятся такие ужасные вещи.

Теперь Ева заметила измятый экземпляр «Дейли Миррор» на столе. Она развернула его и прочитала набранный жирным шрифтом заголовок: «ГИТЛЕР ПРИБЫВАЕТ В ПРАГУ». Она снова подняла глаза на мистера Данека, жалея, что обращала внимание на дикторов Би-би-си только для того, чтобы скопировать их произношение. Не то чтобы она не интересовалась событиями в мире; она интересовалась. Просто все это казалось таким далеким от того счастья, которое она испытывала впервые в жизни. Ева указала пальцем в строку вводного абзаца.

– Тут говорится, что вторжение было бескровным.

Внезапно из-за соседнего столика поднялся невысокий темноволосый мужчина.

– Бескровным? – Он шумно выдохнул. С сильным, как у мистера Данека, акцентом, он произнес: – Попомните мои слова – это лишь начало. – Он ткнул в сторону Евы коротким пальцем. – Ваш Чемберлен и его Мюнхенское соглашение, которые говорят, что отдать Судетскую область Гитлеру – это «мир для нашего времени». – Он брезгливо помотал головой. – Все, что он сделал, – это скормил тирану небольшую часть моей страны, и от этого тиран захотел еще больше. Теперь он забрал всю Чехословакию и все еще голоден. Кто следующий, а? Посмотрите, что он сделал с Австрией, как евреев повыкидывали с их должностей, а их синагоги и дома сожгли. Он намеревается поглотить всю Европу, пока в ней не останется ни одного еврея.

Он наклонился к Еве. Она чувствовала в его дыхании запах кофе и сигарет.

– Гитлер не остановится, пока не переедет в Букингемский дворец. И это будет не бескровно. Помяните мое слово.

Мужчина бросил деньги на столик и удалился из кафе, громко хлопнув дверью. Удивленно повернувшись на странный звук поблизости, Ева увидела Иржи. Он, как оказалось, смеялся. Но это был не тот выражающий радость смех, к которому она привыкла, а болезненный, захлебывающийся звук, словно Иржи только что проглотил что-то горькое.

Наклонившись вперед и затушив сигарету в пепельнице, Иржи произнес:

– Невоспитанные и невежественные люди будут всегда. И они никогда не увидят историю со всех сторон.

Ева обнаружила, что не может смотреть на него. Вместо этого она принялась разглядывать кофейники – разношерстную коллекцию всех размеров, форм и цветов, – расставленные на длинной полке над стойкой. Мужчина, вылетевший из кафе, хлопнув дверью, показался ей не невеждой, а человеком, страстно отстаивающим свои убеждения и более сведущим в ситуации, которую она посчитала недостаточно серьезной, так как лично ее она не затрагивала. У нее защипало глаза от стыда, и ей пришлось подождать, пока зрение не прояснится настолько, чтобы можно было прочитать меню на стене. Только после этого она повернулась к мистеру Данеку.

– Это правда? Все так ужасно, как сказал этот мужчина?

– Мы с Иржи как раз это и обсуждали. Верно?

Иржи закурил еще одну сигарету резким и решительным жестом.

– Это то, что ты называешь «говорить не умолкая»? – Он выпустил изо рта целое облако дыма. – Если прерывать того, кто пытается высказать свое мнение, то и не будет противоположной точки зрения, да?

Мистер Данек вымученно улыбнулся Еве.

– Ситуация в нашей стране беспокоит многих. Кто-то видит в ней что-то хорошее. Другие видят в этом иностранное вторжение. Иржи достаточно тверд в своих взглядах. Он надеется переубедить и меня и других. – Он улыбнулся, и Ева попыталась притвориться, что не заметила, как ей не хватает всеобщего восхищения, к которому она уже привыкла. – Я же предпочитаю подождать и посмотреть, чтобы сформировать собственное мнение.

Иржи, встал, стукнув стулом о стол.

– А я предпочитаю разговаривать с человеком не столь твердолобым. – Он слегка поклонился Еве. – Мисс Харлоу, – произнес он и вышел.

Он на удивление легко двигался, создавая впечатление танцующей гориллы.

– Иржи руководил большой конюшней в поместье под Карловыми Варами в Судетской области, которым владел дядя нашего общего друга. Он объезжал лошадей.

Мистер Данек выпустил дым изо рта, подчеркивая значимость своих слов.

– Он уехал из Чехословакии потому же, почему и вы?

– Что-то вроде. Но достаточно о грустном.

Стараясь скрыть облегчение, Ева потянулась в сумочку Прешес за сигаретой «Матини». Она купила их только из-за рекламного сообщения в газете, гласившего, что умные женщины курят такие сигареты.

Ее пальцы дрожали, и она с удивлением почувствовала, как ей на руку опустилась ладонь мистера Данека. Их глаза встретились, и он улыбнулся.

– Не стоит стыдиться того, что у тебя в голове другие вещи, Ева. Твоя работа – делать мир прекрасным. Красота всегда желанна, даже в тяжелые времена. Любовь и красота стоят того, чтобы их оберегать. Именно они проливают свет на этот мрачный мир.

– Спасибо вам за ваши слова.

Нахмурившись, Ева опустила взгляд на свой портсигар. Она отыскала его в благотворительном магазине; на нем были выгравированы чужие инициалы, и она хорошо сторговалась. Теперь же одна петля сломалась, и незакрепленные сигареты вываливались в сумочку. Она вздохнула и подняла портсигар, чтобы показать мистеру Данеку. – Придется ждать следующей зарплаты и покупать новый.

– Или кто-нибудь подарит тебе новый. Например, твой ухажер. Расскажи мне – кто он?

Ева почувствовала, как при одной лишь мысли о Грэме ее щеки заполыхали. Они дважды ходили в ресторан, танцевали в «Кафе де Пари» и слушали концерт на открытом воздухе в Риджентс-Парке. Еще они пошли покататься в парке на лодках, но обнаружили, что озеро закрыто до конца марта. Пошел дождь, и к тому времени, когда они нашли укрытие на скамейке под большим ясенем, оба промокли насквозь. Он целовал ее, и его губы были мягкими и нежными – все происходило именно так, как Ева себе представляла. Она ощущала на своих губах его вкус: вкус дождя и зноя, вкус прошедшей зимы и молодой весны, – и ей хотелось раствориться в нем и кануть в их новый мир под прикрытием листьев ясеня.

– Он очарователен, – проговорила Ева, представляя себе не только зеленые глаза и широкие плечи Грэма, но и звук его голоса, произносящего ее имя, и его чуть кривоватую улыбку, и ямочку на подбородке. А еще ей нравился небольшой шрам над левой бровью – в восемь лет он упал с дерева, пытаясь спасти котенка сестры. Все для нее было вновь. То, как ее грудь пылала, когда он был рядом, как покалывало кожу, когда он смотрел на нее. То, как целый мир теперь, казалось, наполнял свет, а прошлое казалось лишь бледной тенью за ее спиной.

Откашлявшись, она продолжила:

– Его зовут мистер Грэм Сейнт-Джон. Последние два года он служил в Дипломатическом корпусе в Рангуне, столице Бирмы, и только что вернулся в Лондон. Он работает на Уайтхолл, в Министерстве внутренних дел. Точно не знаю, кем именно – что-то связанное с противопожарной системой. Он говорит, что не хочет утомлять меня всякой рутиной. Он остановился у своей сестры Софии в особняке их родителей на Беркли-Сквер, пока не подобрал себе квартиру. София собирается замуж в июле, и ее родители отдают дом ей и ее жениху Дэвиду в качестве свадебного подарка.

Официант поставил еще одну чашку перед мистером Данеком. Мистер Данек несколько секунд смотрел на кофе, а потом снова поднял глаза.

– Ты же позволишь мне сделать тебе макияж на твою свадьбу, да?

Ева поднесла чашку к губам, чтобы скрыть свое настроение, не желая, чтобы он увидел надежду на ее лице. Было слишком рано надеяться на что-то.

– Когда – и если – я действительно буду выходить замуж, мистер Данек, обещаю, что никому, кроме вас, не доверю мой макияж.

Внезапно ее озарило.

– София на следующей неделе устраивает званый вечер и пригласила меня – официально мы еще не знакомы. Вы же не откажетесь сделать мне макияж на это мероприятие? Я хочу выглядеть лучше всех.

– Конечно, – ответил мистер Данек, наклонившись вперед, чтобы затушить сигарету в пепельнице. Затем снова откинулся назад и положил ногу на ногу. – Я обязан спросить. Значит ли это, что твой мистер Сейнт-Джон знает об Этель Молтби? Он и его любезная сестра София принимают твое прошлое?

Пальцы Евы замерли на ручке чашки. Она так сильно сжала ее, что пришлось опустить ее на стол, чтобы не разбить.

– Нет, – тихо проговорила она. Подняв глаза на мистера Данека, она более уверенно произнесла: – По крайней мере, пока. Я не хотела все испортить. Мне кажется, что он чувствует ко мне то же самое, но мне нужно больше времени, чтобы понять наверняка. – Она закусила губу. – Я сказала Грэму, что я – единственный ребенок в семье врача и его жены из Девона. Сказала, что мои родители погибли в автомобильной аварии и что у меня не было другой родни и средств к существованию, поэтому я приехала в Лондон, чтобы достойно зарабатывать на жизнь в качестве модели.

– И что Грэм на это сказал? Дочери сельских врачей обычно не оказываются в столь же высоком обществе, что и Сейнт-Джоны.

Ева выпрямилась и расправила плечи.

– Грэм сказал, что ему нравится моя находчивость и он восхищается моей отвагой. А еще он сказал, что уж если он считает меня замечательной и достойной, то и София будет так считать. Они очень близки.

Глаза мистера Данека лучились доброжелательностью, смягчавшей резкость его слов.

– Но ведь ты же скажешь ему правду, да? Потому что ложь – не лучший фундамент для любых отношений. Она может разрушить все, что на ней построено.

– Я скажу ему. Обязательно. Мне просто нужно больше времени, чтобы убедиться в его чувствах ко мне.

Мистер Данек сузил глаза.

– Ты очень умная девушка, Ева. И очень амбициозная. И то и другое достойно восхищения. – Он опустил ногу на пол. – Только не забывай о благоразумии.

Она рассердилась.

– Я всегда благоразумна. Всегда. Я бы не смогла пройти весь этот путь без него, верно ведь? – С ужасом она поняла, что в ее речи зазвучал йоркширский акцент. Иногда так бывало – в минуты усталости или раздражения. Ей следовало быть осмотрительней. Особенно с учетом приближающегося званого ужина у Софии.

Мистер Данек достал еще одну сигарету и снова закурил.

– Можешь еще что-нибудь рассказать мне о своем Грэме? Уважь меня, Ева. Мне кажется, я неплохо вжился в роль отца.

Ева, признательная за появившуюся в его голосе мягкость, улыбнулась. Она отпила кофе, обдумывая ответ.

– Он очень интересуется архитектурой, и его мама желала бы его видеть не чиновником, а архитектором. Ей кажется, что эта профессия более благопристойна.

Мистер Данек выпустил кольца из дыма, и Ева смотрела, как они поднимались к потолку, пока не растаяли в воздухе. Она торопливо заговорила, желая направить беседу в нужное русло.

– Грэм обещал взять меня в июле на крикетный матч между Итоном и Хэрроу в Лордз Крикет-Граунд. Он посещал Итоном и очень гордится тем, что Итон побеждает уже тридцать один год. Должно быть, будет потрясающе.

– Ты поклонница крикета?

На этот раз улыбка мистера Данека выглядела искренней.

– Я о нем ничего не знаю, но Фрея обещала научить меня, чтобы я не выглядела невеждой. У нее три брата, и все они играют. Она посетила больше матчей, чем хочет вспоминать.

– А Фрея? Она сделает это бесплатно?

Ева покачала головой.

– Нет. Взамен я позволю ей взять мое новое пальто с воротником из лисьего меха на два вечера по ее выбору. Я решила, что сделка справедливая.

Мистер Данек задумчиво курил, глядя на нее чуть сузившимися глазами. Это заставляло Еву нервничать, словно она неправильно ответила на экзамене.

– Чья это была идея – предложить плату, – твоя или ее?

– Конечно, моя, – с гордостью проговорила Ева. – Никто ничего не получает просто так. Так это не делается.

– Значит, ты всегда ждешь плату за доброту?

Ей показалось, что он над ней смеется. Ева почувствовала, что краснеет.

– Я оплачу вам макияж.

Мистер Данек помахал рукой в воздухе.

– Я не приму платы. Это подарок, который дается просто так. Так и должно быть между друзьями, да?

– Да, конечно.

– Тогда позволь, я дам тебе бесплатный совет как друг.

Ева разозлилась, с горечью понимая, что не смогла провести мистера Данека. Она подумала было встать и выйти из кафе, но вместо этого осталась на месте и кивнула.

– В моей стране есть старая присказка: Čeho nelze předělati, darmo na to žehrati. В вольном переводе это означает: принимай мир таким, какой он есть.

Ева нахмурилась, не понимая. У нее всегда лучше получалось с однозначными вещами, с цифрами и точными ценами на товары. Поговорки и присказки были для нее словно сказки матери, которые та рассказывала ей в детстве, – истории о придуманных людях в воображаемых мирах, которые не имели никакого отношения к тому, как заполнить желудок.

Мистер Данек взял ее ладонь в свою.

– Это означает, что ты не можешь контролировать все, Ева. Пусть все происходит, как должно, иначе ты сойдешь с ума.

Ее злость вырвалась наружу, и она заговорила, прежде чем успела обдумать свои слова.

– Как с вашей страной? Зачем бороться с Гитлером, если он все равно победит?

Мистер Данек продолжал улыбаться.

– Быть может, тут речь скорее о выборе того, что для нас важнее всего. И о выборе времени борьбы за наши убеждения. Ты, Ева, еще слишком молода и красива, чтобы заниматься сейчас чем-то иным вместо получения удовольствия от жизни. – Его лицо помрачнело. – Жизнь коротка и непредсказуема. Наслаждайся ею, пока можешь.

Она опустила глаза на свои руки.

– Я люблю Грэма. И не хочу, чтобы что-то менялось.

– Все всегда меняется, Ева. Ты не можешь контролировать изменения. Ты можешь лишь подготовиться к ним.

Она не очень хорошо поняла, что он имел в виду, но ей очень захотелось уйти, прежде чем его слова проникнут слишком глубоко в ее сознание.

– Мне нужно бежать. До свидания, мистер Данек. Скоро еще пообщаемся!

Она встала и быстро пошла к выходу.

Мистер Данек крикнул ей вдогонку:

– У меня есть для тебя помада. Совершенно новая, от «Макс Фактор», такая есть только в Голливуде. Говорят, ее обожает Кэрол Ломбард.

Ева хотела уйти, показать ему, что ей плевать на помаду, что ее не соблазнишь подарком. Но он снял колпачок и показал ей насыщенный вишнево-красный оттенок, идеально подходящий к платью, которое она собиралась надеть на званый вечер Софии. Против собственной воли Ева вернулась к столику, а ее рука протянулась, чтобы взять тюбик, еще до того как она смогла запретить себе брать его.

– Она прекрасна, – проговорила она. – Благодарю вас. – Она снова повернулась к двери, но остановилась. – Мистер Данек, не в моих правилах давать миру действовать, как ему заблагорассудится. Если бы это было не так, я бы сейчас стирала белье вместе со своей матерью в Йоркшире.

– Это вызывает восхищение. Такое мужество сослужит тебе хорошую службу. И твой мистер Сейнт-Джон согласился бы со мной. Если бы знал, конечно.

Еве хотелось разозлиться на него за критику. Но в его взгляде было так много отчаяния и грусти, что она сдержалась. Такое же выражение она видела в глазах своей матери, которые с каждым годом, казалось, омрачались все больше – до такой степени, что Ева уже решила: если она не уедет, то утонет в отраженном в них страдании.

– До свидания, мистер Данек. И еще раз спасибо за помаду, – вместо этого сказала она и вышла из кафе.

Она шла по тротуару. Шуршание ее новой юбки и постукивание новых замшевых туфель снова подняли ей настроение, так, что она почти забыла грусть в глазах мистера Данека и все, что он ей сказал. Почти забыла.

Глава 8

Лондон

май 2019 года

И снова я летела по шоссе с Арабеллой в ее красном «БМВ» – на этот раз в направлении дома родителей Колина в Гилфорде, графство Суррей. Мой телефон зажужжал, но мне не было нужды смотреть на него – я и так знала: снова звонила Кэсси, чтобы узнать, приеду ли я домой на Рождество и свадьбу Нокси. Уж если я что и знала о своей тете, так это то, что она упрямее термита в ветхом амбаре.

Стоял теплый и солнечный денек – точнее, теплый и солнечный для весенней Англии, – и Арабелла опустила крышу. Когда навстречу нам пронеслась очередная машина, я различила уже привычные шокированные лица пассажиров внутри.

– В Соединенном Королевстве ведь существует ограничение скорости, да? – спросила я, стараясь перекричать ветер.

Арабелла, казалось, всерьез задумалась.

– Думаю, да. – Ее телефон, лежащий в подстаканнике, зазвенел. – Ты можешь взять трубку и попросить, чтобы они позвонили моей помощнице? Я ей дала указание отвечать сегодня на все мои звонки, пока я работаю вне офиса.

Я искоса посмотрела на нее, а затем перевела взгляд на экран. Мы поехали в командировку, чтобы найти пропавшую подругу Прешес, Еву, и выяснить все возможное о прошлом Прешес. Арабелла видела, как ее идея для статьи перерастает в нечто гораздо большее, чем кто-либо из нас мог себе представить вначале: то, что изначально планировалось просто статьей о моде до и во время войны, теперь разрослось до более личного взгляда на жизни, влюбленности и дружбу людей, которые сами это пережили. Именно поэтому мы направлялись в Суррей и именно поэтому она имела право называть нашу поездку «работой вне офиса».

– Какой-то Уил. Фотографии нет.

Щеки Арабеллы зарделись.

– А, ну хорошо. Можешь тогда ответить ему сообщением, что я перезвоню ему позже?

– Конечно, – проговорила я, нажимая на экран. Я не стала спрашивать, кто такой Уил. Не то чтобы я не интересовалась – я, конечно же, интересовалась. Просто мне не нравилось потом отвечать взаимностью, рассказывая о себе. Кроме того, я знала, что в конце концов она мне все расскажет.

– А что в той сумке? – спросила Арабелла, указывая на заднее сиденье.

– Вчерашний пикник. Лаура приготовила его для меня с Колином, но ему пришлось возвращаться в офис. Поэтому я взяла его для нас. Ты ведь любишь «пименто», да?

Она скривила мордочку, чему я тихо порадовалась – это значило, что мне больше достанется.

– Думаю, нам она не пригодится. Ехать чуть больше часа, а тетя Пенелопа ждет нас на обед. – Она окинула меня взглядом. – До сих пор не понимаю, почему Колин не пришел. Он говорил, что ему интересно помочь нам в расследовании, и вроде бы это его действительно увлекло.

Я не ответила, продолжая сосредоточенно смотреть на стремительно исчезающий асфальт перед нами. Сквозь ветер я расслышала, как она вздохнула.

– Он что, не знает?

Я отвернулась, чтобы она не увидела виноватого выражения моего лица.

– Когда я предложила попросить его мать помочь нам найти Еву, Колин сказал, что это хорошая мысль, но, наверное, стоит подождать до выходных из-за его работы. А я ждать не хотела, поэтому позвонила тебе.

И это было чистейшей правдой. Правда, я не упомянула, что не хотела проводить времени с Колином больше, чем необходимо. Было между нами что-то неразрешенное, туман, который вот-вот мог рассеяться. Меня все устраивало в нынешнем виде, потому что в Колине Элиоте всегда было нечто способное изменить мое решение, касающееся взаимоотношений.

– Значит, я оказалась злодейкой. Умно, Мэдди. Или, скорее, даже вероломно.

– Я пытаюсь сделать свою работу и осчастливить старую леди, найдя ее давно потерянную подругу. Где тут вероломство?

Арабелла состроила рожицу.

– Мы обе с тобой знаем, что тут скорее дело в тебе и тех чувствах, о которых ты не говоришь. Просто знай, что Колин не обрадуется, когда узнает, что ты действуешь у него за спиной.

– Я? – с невинным видом переспросила я. – Это же ты звонила его матери.

Она свирепо зыркнула на меня, а затем сосредоточилась на дороге.

Чтобы поменять тему, я произнесла:

– Я никогда не была в загородном доме его родителей. Он старый?

– Да, довольно-таки старый. Изначально на территории стояло средневековое поместье, но в шестнадцатом веке родоначальник Сейнт-Джонов построил этот дом. И он с тех пор всегда принадлежал семье.

– Ух ты. А я-то думала, что дом моего деда старый. Его построили в середине девятнадцатого века.

– Все равно довольно старый по американским меркам, – снисходительно проговорила Арабелла. – Но держу пари, Овенден-Парк видел побольше почетных гостей.

– Овенден-Парк? У дома Колина есть название?

– О да. А еще есть молочная ферма. Вообще-то дом называется Овенден-Холл, а все остальное поместье – Овенден-Парк. Мы можем сходить погладить парочку коров, если будет время. Ты же слышала об овенденском мороженом?

Она съезжала с дороги, дав мне несколько секунд подумать.

– Почему я раньше ничего об этом не слышала?

– Ты же никогда и не спрашивала, так ведь? Ты и о себе не особенно откровенничаешь. Если бы не твой акцент и не моя удивительная способность к дедукции, мы бы даже не узнали, что ты из Америки. Что касается Колина… ну, у него тоже свои причины. Хорошо, что у вас двоих есть я, иначе вы бы никогда не познакомились.

Я молчала, пока она маневрировала по узкой улочке, окруженной с обеих сторон густой живой изгородью, которая грозила оторвать наружные зеркала.

– Ты упомянула почетных гостей.

– Ну, как-то раз приходила Королева Елизавета Первая, и пару раз, по-моему, ее наследник – Король Яков Первый.

– Твоя взяла, – сказала я. – Генерал Шерман со своей армией промаршировал мимо дома моего деда во время похода к морю в Гражданскую войну, но не остановился там. По крайней мере, я об этом ничего не знаю. И он не поджег дом [8], что было довольно мило с его стороны. Легенда гласит, что моя пра-пра-бог-ее-знает-какая-бабушка встретила его с метлой в руках на крыльце, и он был так поражен ее отвагой и красотой, что приказал не причинять вреда дому и его жильцам.

– Ну, это уже кое-что, – с ослепительной улыбкой заявила Арабелла.

– Да, наверное, – проговорила я. От мысли о доме защемило сердце, и именно в этот момент снова зажужжал мой телефон.

– Не возьмешь? – спросила Арабелла.

Я отключила звук и убрала телефон в сумочку.

– Не сейчас. Позвоню ей позже.

– Ей?

– Моей тете Кэсси.

– Твоей тете Кэсси? Так у тебя есть тетя?

– Сестра моей матери. Я о ней точно рассказывала. Она теперь живет в доме моего деда. – Я подалась вперед и посмотрела сквозь ветровое стекло. – Долго еще? Я с голоду умираю.

– Нет, вроде не упоминала. Наверное, что-то срочное, раз она продолжает звонить. Мы уже почти приехали, но я могу ехать помедленнее – ты как раз сможешь перезвонить.

Я вздохнула.

– Это не срочно. Она просто хочет узнать, приеду ли я на Рождество. Моя сестра выходит замуж.

– По мне, ответ несложный, – сказала Арабелла, останавливая машину перед воротами, за которыми пасся скот.

– Я открою, – ответила я, желая закончить разговор. Арабелла отлично умела копаться в душе. Я же получила достаточно профессиональной терапии и знала: то, что во мне не так, исправить нельзя. Выйдя из машины, я вдохнула знакомый аромат пропитанной солнцем травы и еще один запах, который, видимо, относился к коровам. Не совсем уж неприятный, но определенно грубее привычного. Я отперла ворота и вернулась в машину, избегая взгляда Арабеллы, уверенная, что она все еще ждет объяснения, почему я не хочу ехать домой.

Мы не произнесли ни слова, пока ехали по гравийной дороге, снизив скорость из-за камешков, царапающих красную краску «БМВ». Затем за изгибом дороги появился дом, и я – что со мной случалось крайне редко – потеряла дар речи. Это был даже не дом, а скорее монастырь, как в «Аббатстве Даунтон»: белокаменный, с многочисленными флигелями по обе стороны от главного входа, шестью дымовыми трубами и с таким количеством крутых фронтонов на двускатной крыше, что их трудно пересчитать. Окон с множеством маленьких секций было больше, чем камня, и я тут же представила себе счет за тепло зимой.

Арабелла въехала на широкую круговую дорожку и припарковалась перед главным входом, расположенным под массивным полуфронтоном и рифленым веерным окном. Стоящие вплотную к дому каменные колонны с каннелюрами обрамляли дверь и при этом совершенно не контрастировали с яркостью, которую придавали входу расположенные по обе стороны от него горшки с живыми цветами. К двери поднимались две истертые мраморные ступени, и прежде чем я смогла предложить войти через задний вход, дверь распахнулась, и на пороге появилась высокая стройная женщина под семьдесят. Она была одета в штаны для верховой езды и белую блузку на пуговицах; на ее морщинистом лице играла широкая приветливая улыбка. Я вспомнила, что родители Колина были старше, хотя в этой женщине чувствовалась моложавость, не вяжущаяся с возрастом. На штанах для верховой езды виднелись пятна грязи, но вместо сапог для езды она надела сабо.

– Все четко по расписанию! Я только что вынула киш [9] из духовки и раздумывала, достаточно ли тепло, чтобы расположиться в саду за домом.

Она обменялась с Арабеллой поцелуями, а затем повернулась ко мне.

– Тетя Пенелопа, это Мэдди Уорнер, моя и Колина школьная подруга с Оксфорда.

Я хотела поправить ее, что настоящей подругой Колину я не была, но прежде чем я успела открыть рот, тетя Пенелопа взяла мои руки в свои и тепло улыбнулась мне.

– Это ведь ты сделала те прекрасные фотографии Арабеллы и Колина в университете, верно? У тебя настоящий талант.

Я уже и забыла те ознакомительные попытки заняться портретной съемкой, скорее всего, из-за того, что у меня не сохранилось ни одной фотографии.

– Благодарю вас, – проговорила я, стараясь скрыть свое удивление. – Приятно с вами познакомиться, миссис Элиот.

– Прошу тебя, зови меня Пенелопой. Могу я называть тебя Мэдисон? У меня ощущение, что мы с тобой давно знакомы, хотя мы же никогда с тобой не встречались, верно?

– Да, уверена, что не встречались. И называйте меня Мэдди. Все друзья меня так зовут.

Между ее бровей пролегла морщинка.

– Все, кроме Колина?

Не дожидаясь ответа, она проводила нас в невероятно величественный и светлый вестибюль, походивший на собор.

– Прошу прощения за свой наряд. Фрида, моя кобыла, поскользнулась во время утренней прогулки, и я отвела ее обратно. Увы, времени переодеться не хватило. Надеюсь, мой знаменитый киш загладит мою вину.

Она рассмеялась грудным фыркающим смехом, который никак не вязался с образом мамы Колина.

Ее смех и улыбка были столь заразительными, что я не удержалась и улыбнулась в ответ. У Пенелопы было милое, свежее лицо женщины, любящей чистый воздух и живущей в климате, позволяющем находиться под солнцем без риска получить солнечный ожог. Россыпь мелких морщинок покрывала лоб и пряталась в уголках глаз. Я решила, что последнее – из-за того, что она часто улыбалась. Из косметики она использовала лишь тушь для ресниц, которая делала ее голубые глаза выразительнее; на щеках же красовался естественный румянец. Дай волю тете Люсинде, она бы покрыла ее косметикой с ног до головы, но я должна была признать, что мама Колина настолько хорошо вписывалась в образ хозяйки загородного поместья, что я бы ничего не меняла.

– Давайте пройдем в сад за домом, – сказала Пенелопа, беря Арабеллу под руку. – Меня очень интересует поиск подруги Прешес, но сначала нам нужно перекусить. Я умираю от голода.

Они двинулись в обход исполинской лестницы, я же остановилась, пораженная настолько, что могла лишь молча смотреть. Сквозь широкое эркерное окно, тянущееся до высокого потолка, сочился свет. Старинные напольные часы расположились возле мощной деревянной балюстрады широкой лестницы; они бы терялись в этом пространстве, если бы не темные резные панели, которые окружали большой зал и поднимались по стенам. Они придавали холлу привлекательности и уюта. Громадная латунная люстра свисала с кессонного потолка, освещая подвешенные над панелями написанные масляными красками картины с изображением людей в старомодных нарядах.

На лестнице в доме моего деда тоже было множество старых картин с давно умершими Мэдисонами, жившими еще до моего рождения. Мне всегда казалось странным, что за мной следят мертвые люди, и я быстро проносилась по лестнице, чтобы избежать их жутких взглядов. Я попыталась представить себе, как маленький Колин спешит промчаться по лестнице поскорее по той же самой причине, но не смогла. Он не походил на человека, пасующего перед детскими фантазиями.

Я приблизилась к одной из самых больших картин. На ней семья – мать, отец, трое детей – и большой пес позировали в том же самом зале, где я сейчас стояла, на том же самом ковре, лежащем на том же самом месте. Сзади приблизились шаги.

– Ты как будто смотришь в зеркало и видишь там прошлое, правда ведь? – спросила Пенелопа, словно прочитав мои мысли.

– Это точно. Сколько лет этой картине?

– Думаю, она середины восемнадцатого века. Но холсты на другой стороне комнаты гораздо старше. Говорят, они с шатра для пиров Короля Генриха.

– Короля Генриха? – спросила я, повернувшись, чтобы осмотреть разноцветные полотна со сценами охоты, покрывающие большую часть стены.

– Восьмого. Того, у которого было шесть жен и страсть к отрубанию им голов.

Ошарашенная эпохальностью увиденного, я с трудом вспомнила, что нужно закрыть рот. И все это висело в отчем доме Колина!

– Офигеть можно, – пробормотала я.

Услышав приглушенный звук за спиной, я обернулась и увидела хихикающую в кулак Арабеллу. Пенелопа стояла с удивленным видом. Я уже готова была извиниться за слово «офигеть», произнесенное в приличном обществе, но тут Пенелопа издала один из своих смешков, и я поняла, что прощена.

Все еще посмеиваясь, она взяла меня под руку и провела нас через сводчатый дверной проем.

– Давайте перекусим. А потом поговорим о нашей дорогой Прешес и ее подруге. Просто невероятно, что вы с ней родственницы, пусть и дальние. Мир тесен, правда ведь?

Молодая женщина в джинсах и кроссовках, представленная как Анна, принесла обед и поставила блюда на металлический стол, спрятавшийся в тени дома. Буйная россыпь цветов заполняла все горшки и ящики на задней террасе, а чуть дальше виднелся более организованный сад с аккуратно подстриженной живой изгородью и еще большим количеством цветов.

Стол украшала посуда из костяного фарфора – вероятно, английского – и все те же цветы, а сам обед из киша с салатом словно сошел со страниц одного из журналов Люсинды со светскими сплетнями. А может, из «Ливинг» Марты Стюарт. Мы ели десерт из свежей клубники со взбитыми сливками, и я все гадала, как Колин смог уехать отсюда.

Анна вернулась с заварочным чайником, и я, смирившись, согласилась еще на одну чашку горячего напитка. Все еще скучая по душистому чаю, я была вынуждена признать, что начинаю привыкать к английскому варианту, если его сделать более удобоваримым с помощью щедрой порции молока и сахара.

Пока мы потягивали чай, Пенелопа отлучилась. Вернулась она с двумя большими холщовыми хозяйственными сумками «Сэйнсбериз» и поставила их на землю у моего стула.

– Одна из них принадлежала моей свекрови Софии. Именно через нее мы знаем Прешес и то, как Прешес стала для Колина бабушкой. К сожалению, моя мать умерла, когда я только-только вышла замуж, но милая Прешес чудесно подошла на роль второй бабушки. София умерла пять лет назад, так что Прешес – наша последняя связь с тем поколением.

Она указала на одну из сумок.

– Тут бо́льшая часть фотоальбомов, писем и шкатулок со всякой мелочью, которые я нашла в комнате Софии после ее смерти. Не думаю, что она бы стала возражать, что ты немного поизучаешь их, но только при условии, что потом они все вернутся на место. Если у Колина когда-нибудь появятся дети, они будут рады получить их. И я совершенно уверена, что если эта самая Ева была близкой подругой Прешес, то значит, моя свекровь тоже знала ее. Быть может, здесь прячется единственная возможность найти ее следы.

– Потрясающе… спасибо, – проговорила я. – И все-таки интересно, откуда ваша свекровь знала Прешес.

– Они познакомились благодаря моде, ни больше ни меньше. До войны. Прешес была моделью, а моя свекровь – покупателем, которая сдружилась с несколькими моделями, демонстрировавшими ей наряды. София была из тех редких людей, которые сходились с кем угодно, независимо от класса или национальности. Конечно же, она всегда помнила о своем статусе и могла иногда становиться тем еще снобом, но, мне кажется, это из-за мира, в котором она росла. Я всегда знала ее как добрую и бескорыстную женщину.

Пенелопа подняла чашку и задумчиво отпила из нее.

– София всегда была великолепной хозяйкой. В ее бомбоубежище никогда не переводились джин и шампанское – не спрашивай, как она умудрялась это провернуть со всеми этими дефицитами и нормированиями. Званый вечер мог запросто переместиться из гостиной в бомбоубежище до тех пор, пока бомбежка не заканчивалась. Она устраивала пышные вечеринки на неделю тут, в Овенден-Парке, для целых эскадрилий. Мне кажется, там есть несколько газетных вырезок, – указала она на одну из сумок.

Появилась Анна, чтобы убрать со стола, а мы встали, собираясь уезжать. На обратном пути через дом я попыталась сосредоточиться на словах Пенелопы и перестать таращиться на архитектурные элементы и произведения искусства, мимо которых мы проходили.

– Арабелла упоминала, что ты из Атланты, – сказала Пенелопа. – Часто домой ездишь?

– На самом деле я из Уолтона – это час езды от Атланты, – но о нем никто никогда не слышал, так что Атланта сгодится, – улыбнулась я. – А езжу не часто. Работа не оставляет свободного времени.

– Но я уверена, что приятно иметь родной город, в который можно возвращаться. Атланта – прелестный город.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Вы там бывали?

Пенелопа обменялась быстрыми взглядами с Арабеллой.

– Да. Я немало времени провела в Атланте. Но это было много лет назад. – Она натянуто улыбнулась, давая понять, что на эту тему ей больше сказать нечего. Мы дошли до входной двери. – Было приятно наконец-то познакомиться с тобой, Мэдди. Я так много слышала о тебе за эти годы. Хорошо, что теперь я лично узнала героиню этих рассказов. – Она с заговорщицким видом наклонилась ко мне. – Мне особенно нравится история о стаде коз в столовой. Довольно остроумно, но никому не говори, что я это сказала. – Она подмигнула. – И еще с меня запоздалая благодарность за то, что в университете ты вытащила Колина из его скорлупы. Боюсь, это наша вина – есть у нас склонность к витанию в облаках. Так что спасибо тебе.

Я хотела ей сказать, что Колину нравилось сидеть в своей скорлупе, что ему не особенно-то и нравились мои «ребячьи проказы», как он их называл. Вместо этого я сказала:

– По-моему, Арабелла приукрашивала некоторые истории.

– Арабелла? – произнесла она, покачав головой. – Это Колин рассказывал о твоих подвигах. Мы с его отцом любили эти смешные истории – они как будто делали нас частью университетской жизни сына. Хотя, я совершенно уверена, до всех историй нас не допускали, и слава богу.

Она снова рассмеялась, и, несмотря на смущение, я поймала себя на том, что улыбаюсь.

– Спасибо вам, Пенелопа. За обед и за это все. – Я подняла одну из сумок. – Даже если мы не найдем в них Еву, там могут оказаться фотографии и письма, которые я смогу использовать для статьи и выставки.

– Держи меня в курсе. Обожаю загадки. Помню, София любила рассказывать о своей жизни во время войны. Но не Прешес. То немногое, что знаю, я по крупицам выудила у Софии. И она никогда не рассказывала свои истории в присутствии Прешес, или Прешес просила ее остановиться. Но я знаю, что Прешес вела довольно роскошный образ жизни модели в Лондоне до войны, а затем после войны – в Париже.

– Она считалась одной из первых супермоделей, – вмешалась Арабелла, – еще до того, как люди узнали, что это такое. Она была востребована и вращалась в кругах, которым была совершенно не ровня в начале своей карьеры в тридцатых. Удивительно, как меняются времена, правда?

– Конечно, – сказала Пенелопа. – Прешес жила в Париже – в «Ритце», прямо как Коко Шанель, – до семидесятых, после чего вернулась в Лондон.

– Арабелла говорила что-то о том, что Прешес была героем Французского Сопротивления, – сказала я. – София упоминала когда-нибудь об этом?

Пенелопа покачала головой.

– Боюсь, очень мало. София оставалась в Англии на протяжении всей войны. Я уверена, что в этих сумках могут оказаться несколько писем от Прешес – немного, конечно, ведь это все же было военное время. Но, надеюсь, найдется что-нибудь полезное.

Она обеими руками отворила тяжелую входную дверь, и меня вдруг охватило, цепко, словно паутина, воспоминание из детства. Оно было о моей матери, со смехом тянущей на себя неподатливую входную дверь дома, в котором выросла. Мне снова напомнили о доме и о семейной истории, прячущейся в старых стенах.

Голос Пенелопы вернул меня в настоящее.

– Спасибо вам обеим, что приехали. Пожалуйста, возвращайтесь поскорее и прихватите с собой Колина. Может, когда муж будет дома. У Джеймса прекрасное чувство юмора, которое ты, Мэдди, должна оценить.

– С удовольствием. И еще раз спасибо.

Мы распрощались. Арабелла и я забрались в «БМВ», на этот раз подняв крышу, так как начинал накрапывать дождь. Мы ехали молча, пока я обдумывала наш с Пенелопой разговор.

В конце концов я повернулась к Арабелле.

– Откуда Пенелопа знает о фотографиях, которые я делала в Оксфорде? Это же было почти восемь лет назад. Ты отдала ей те, где я сфотографировала тебя и Колина?

– Если честно, я совершенно о них забыла. Должно быть, Колин о них рассказал. Может, он показал ей ту шикарную фотку, где ты тайком сняла его на Мосту Вздохов.

Несколько секунд я молчала, размышляя. Я раздала все свои портретные снимки тем, кто был на них сфотографирован, хотя была уверена, где-то – вероятнее всего, в комоде в спальне дома в Уолтоне – у меня хранились негативы.

– Непонятно, зачем. Он вроде бы никогда не интересовался моими фотографиями. Как и всем, что касалось меня.

– Насколько я помню, он очень тобой интересовался, и насколько я помню, этот интерес был взаимным. Но после одного свидания – хоть ты и говорила мне, что вы чудесно провели время, – ты с Колином больше никогда никуда не ходила. Я помню, что после того свидания ты готова была встречаться с кем угодно, кроме Колина. Мы, кажется, о многом тогда не договорили, да?

Не дождавшись от меня ответа, Арабелла вздохнула и снова сосредоточилась на дороге. Снова зажужжал мой телефон, и на экране появилось лицо тети Кэсси. Я сбросила звонок, заметив, что она звонила уже восемь раз.

– Тебе стоит ответить, Мэдс. И стоит сказать ей, что ты приедешь на свадьбу своей сестры. Так будет правильно.

Телефон зазвонил снова, но я не даже не шелохнулась, чтобы ответить. Арабелла продолжала:

– Я знаю, что ты любишь свою семью. Просто мне хотелось бы, чтобы ты рассказала мне, почему ты их держишь на расстоянии вытянутой руки. – Она шумно выдохнула. – Ты и со мной так же поступаешь. И из-за этого очень сложно узнать тебя получше. Это очень не по-американски с твоей стороны, между прочим. Большинство американцев расскажут всю свою жизнь за пятнадцать минут первому встречному в метро. – Она улыбнулась, пытаясь смягчить свои слова. – Я знаю тебя много лет, Мэдди, и примерно столько же времени мне понадобилось, чтобы узнать имена твоих братьев и сестер. Из нас именно я всегда звоню, всегда задаю все вопросы. Я бы давно сдалась, но мне кажется, что я нужна тебе в твоей жизни. Ну, и ты мне, в общем-то, нравишься. Ты довольно забавная и интересная, когда не увиливаешь и не уходишь в себя.

Трудно было спорить с человеком, который совершенно прав. Я и сама-то себе не могла этого объяснить, поэтому промолчала. Почувствовав жужжание телефона, на этот раз я провела пальцем по экрану и ответила.

Отвернувшись от Арабеллы, я тихо проговорила в трубку:

– Я не могу сейчас разговаривать. Можно я перезвоню позже? И если это по поводу свадьбы, то я, если честно, еще это не обдумала.

– Это не по поводу свадьбы, Мэдди, хотя мы на этот вопрос тоже ждем ответ. Я звоню тебе из-за тех результатов тестов. Доктор Грей ничего не сказала, но мне известно достаточно, чтобы волноваться по поводу того, попросила ли она тебя записаться на прием – обсудить это. Я буду спать куда лучше, зная, что ты уже записалась. Сэм просил меня не волноваться, но ты же для меня как дочь. Это все равно что велеть лягушке не квакать.

– Запишусь, тетя Кэсси… со временем. Я просто сейчас кое-чем занята. Подумаю об этом, когда вернусь в Штаты.

– Но тебе нельзя тянуть, милая.

– Мне нужно бежать, – прервала я ее. – Я тебе завтра наберу.

Я нажала на красную кнопку и закончила разговор, зная, что моя тетя так легко не сдастся.

После недолгого молчания Арабелла сказала:

– Я знаю, что немного болтлива, но я могу и хорошо слушать. Если захочешь со мной поговорить о чем-нибудь, я готова. А еще я хорошо храню секреты. Можешь Колина спросить.

Я удивленно взглянула на нее.

– У Колина есть секреты?

Она искоса глянула на меня.

– У всех есть секреты, Мэдди.

Отвернувшись, я смотрела, как мимо проносится дорога, следя за сбегающими по моему окну ручейками воды. Я уплыла мыслями назад – к загадочному портсигару Евы из сумочки Прешес и латинской надписи. Предай сама, прежде чем предали тебя.

– Как ты думаешь, что означает эта латинская фраза на портсигаре? – спросила я.

– Я думала о том же самом. Столько способов предать человека! Предательство любимого человека, или в семье, начальника или подчиненного. Политические предательства. Удивительно, что мы еще спим по ночам при такой россыпи возможностей.

Я снова отвернулась к окну, думая о еще одном виде предательства – о том, которое Арабелла не упомянула. О том, с которым человек родился, которое сидело в нем, как бомба замедленного действия, готовая вот-вот взорваться.

– Да уж, удивительно, – тихо проговорила я, после чего включила радио, чтобы заглушить свои мысли и жужжание телефона, который не собирался останавливаться, как бы я того ни желала.

Глава 9

Лондон

март 1939 года

Ева сидела за туалетным столиком в комнате для моделей в Доме Луштак, отвернувшись от зеркала и закрыв глаза. Мистер Данек брал из небольшой баночки тени с блестками и аккуратно наносил ей на веки. Почувствовав, что он отошел, она открыла глаза и улыбнулась.

– Ну как?

– Идеально. Тебе ничего и не требуется – у тебя кожа прямо-таки фарфоровая. Немного румян, ммм?

Она кивнула, и он достал еще одну баночку. В комнату влетела миссис Уильямс с аккуратно перекинутым через руку шелковым платьем персикового цвета. Поджав губы, она принялась изучать Еву.

– Мне кажется, нужно больше туши, мистер Данек. У нее такие прелестные глаза. – На ее лице появилась улыбка. – Твое платье выглажено, и я нашла меховую накидку из прошлогодней коллекции – можешь взять ее. Только обещай мне, что ничего не повредишь. – Она закрыла глаза и прижала руку к груди. – Пообещай мне это. Показ на следующей неделе, и у меня не будет времени перешивать или отчищать пятна.

– Обещаю вам, я буду крайне аккуратна.

Подняв глаза, чтобы мистер Данек мог нанести ей черную тушь на верхние ресницы, Ева сказала:

– Не знаю, как вас обоих отблагодарить. Жаль, что вы не разрешаете мне оплатить вашу помощь.

– Пустяки, – ответила миссис Уильямс, махнув рукой. – Мне в любом случае сидеть тут до полуночи и шить для показа. А так я немного отвлеклась. И я очень признательна за пирог с мясом и почками на ужин. Очень мило с твоей стороны.

– Присоединяюсь, – произнес мистер Данек со скромной улыбкой.

Ева улыбнулась ему в ответ, но в глаза не посмотрела. Она призналась ему, что не хочет, чтобы Грэм увидел, где она живет; чтобы он нюхал по пути к ней горелый жир и остальные ароматы, исходящие от ее соседей. Скоро они с Прешес подберут более респектабельную квартиру с адресом, который не стыдно называть водителю такси. Или Грэму.

Когда мистер Данек закончил, Ева откинулась на спинке стула.

– Теперь можно смотреть?

После его кивка Ева развернулась на табурете и посмотрела на свое отражение в зеркале. Казалось, она смотрит в будущее, на женщину, которой хотела стать, – изящную и красивую. Обеспеченную. Леди. Пытаясь обнаружить в отражении дочь прачки, она подалась вперед, удивленная той нитью печали, что обвилась и сжималась вокруг ее радости. На одно короткое мгновение ей внезапно захотелось, чтобы здесь оказалась ее мать и увидела ее. Разделила с ней ее счастье.

– У тебя прелестная прическа, – произнесла швея из-за спины девушки.

– Благодарю вас, миссис Уильямс. Я сама ее сделала. – Ева коснулась нежных кудряшек, обрамлявших ее лицо и собранных на затылке в тугой пучок. Она обучилась этому стилю, штудируя журналы мод и изучая прически актрис в кинофильмах. Не из одного газетного киоска ее выгнали за то, что она читала журналы, а не покупала их. Но ей ведь были нужны деньги на позолоченные босоножки с высокими каблуками и ремешками, которые она увидела в «Селфриджиз» и в которые моментально влюбилась.

– Ну, смотрится она так, словно ты ходила в один из модных салонов красоты. Ну теперь-то, – проговорила пожилая женщина, расплываясь в улыбке, – ты готова надеть платье? Я перекроила его, так что должно сидеть как влитое.

Шелк персикового цвета, нежный и струящийся, скользнул по плечам девушки.

– Оно… – Ева остановилась, не в силах выразить, что испытывает чувство, словно воплотилась ее мечта. Всколыхнулось воспоминание о матери: та стояла, склонившись над стиральной доской, ее когда-то прекрасные волосы стали блеклыми и безжизненными. Ева рассказывала ей о только что увиденном кинофильме – «Оклеветанная» с Мирной Лой – и о прекрасной девушке из богатой семьи, носившей красивые наряды. Но мать прервала ее на середине фразы.

– Выше головы не прыгнешь. Тебе бы лучше это запомнить.

И Ева помнила. Но только для того, чтобы доказать, что мать неправа.

– Оно совершенно, – закончил за нее мистер Данек.

Ева кивнула.

– Как вы считаете, стоит надеть какую-нибудь бижутерию, ожерелье или сережки? Чтобы придать платью блеска?

Мистер Данек покачал головой.

– Нет. Пестрые украшения теперь не в моде, дорогая. Поверь мне, это платье, твое лицо и твоя фигура – все, что тебе нужно. Люди подумают, что ты принцесса. Сегодня в Лондоне со всеми этими правительствами в изгнании только начни говорить с иностранным акцентом, сразу всех одурачишь.

Ева рассмеялась.

– Это я могу. По акцентам я настоящий специалист, мистер Данек. – Она изобразила его собственное произношение настолько точно, что он откинул голову и засмеялся.

– Да, дорогая. Ты – молодец. Ты, должно быть, хороший слушатель.

Ева кивнула с серьезным видом.

– О да. Я всегда слушаю – в автобусе, в театре и других девушек мадам Луштак. Одетта говорит, что мой французский лучше ее!

Мистер Данек снова засмеялся и принялся убирать косметику.

– С твоего позволения я передам тебя в умелые руки миссис Уильямс. У меня есть бутылка холодного шампанского к приходу твоего джентльмена. Небольшой бокал поможет тебе успокоить нервы.

Ева хотела сказать, что она не нервничает из-за официального знакомства с сестрой Грэма, или притвориться, что она вполне комфортно себя ощущает в высшем обществе, и что никто точно не догадается об ее истинном происхождении. Но это было бы ложью. Она весь день не могла проглотить ни куска, и даже мысль о шампанском вызывала у нее тошноту.

– Благодарю вас, мистер Данек.

В ответ он склонил голову и удалился.

– Думаю, я готова, – произнесла Ева на удивление спокойным голосом.

– Кроме этого.

Миссис Уильямс протянула ей меховую накидку.

– И сумочки, – добавила Ева, поднимая сумочку Прешес.

Миссис Уильямс проводила ее до двери.

– Я приду завтра рано утром, еще до мадам Луштак. Пожалуйста, не опаздывай и верни платье с накидкой вовремя.

– Не волнуйтесь, я приду.

Очень аккуратно Ева прошла по коридору до двери в шоу-рум и открыла ее. Горело всего несколько ламп, и, судя по всему, все ушли. Она подавила свою досаду и вошла в комнату, закрыв за собой дверь.

– «Она идет во всей красе, светла, как ночь ее страны» [10].

Ева повернулась на звук голоса Грэма. Трепет от его присутствия омрачила лишь мысль о том, что ей следовало знать поэму, которую он процитировал. Образованная дочь врача из Девона точно бы знала. А он замолчал, словно ждал, что она закончит четверостишие.

– Грэм, – произнесла она вместо этого. Быстро подойдя к нему, она крепко поцеловала его.

– Любимая, – прошептал он. – Какое очаровательное приветствие.

– Я скучала. – Ева подошла еще ближе и снова поцеловала его. – Прошел уже целый день.

Его руки скользнули ей за спину, теплые пальцы легли на ее обнаженную кожу. Он глубоко вздохнул, а затем слегка отстранился от нее.

– Может, бокал шампанского? Иначе я сомневаюсь, что мы доберемся до приема, и София огорчится.

– Что ты ей рассказал обо мне? – спросила Ева.

Он, казалось, удивился вопросу.

– Как что? Правду, конечно.

– Правду? – переспросила она. Во рту внезапно пересохло.

– Да, любимая. Тебе нечего стыдиться. Она тебя, кстати, помнит. С того дня, когда ты демонстрировала наряды ей и нашей матери. Она подумала, что ты очаровательна. А еще она находит достойным восхищения то, что ты сама пробилась в жизнь после такой трагедии. Быть «бельевой прищепкой» в доме мод с хорошей репутацией – достойно уважения. – Он взял ее ладони в свои. – Наша мать не столь прогрессивно мыслит, но она поменяет свое мнение, уверен. Я могу быть весьма убедителен.

Он улыбнулся, и Ева ответила ему улыбкой, но губы ее дрожали. В этот момент она чуть не рассказала ему всю правду. Но она не хотела портить такой момент. И еще она уверенно могла сказать, что уж если миссис Сейнт-Джон считала дочь врача, ставшую моделью, неподходящей партией для сына, то страшно представить, что произошло бы, узнай она правду. Грэм потянулся к открытой бутылке на маленьком столике и налил шампанское в два предусмотрительно подготовленных бокала. Один он протянул Еве, не отрывая от нее глаз.

– Ты выглядишь просто потрясающе, Ева. Полагаю, остальные дамы могли бы одеться в рубища, и никто из джентльменов этого не заметит.

Она отпила из своего бокала и улыбнулась.

– Меня интересует внимание только одного джентльмена. А он и сам выглядит сегодня превосходно. – Она остановила свой взгляд на сшитом на заказ черном смокинге Грэма, который облегал его стройное тело и подчеркивал широкие плечи; на черном галстуке-бабочке и белой с вкраплениями золота сорочке с отложным воротником, оттеняющей его загар. – И смотрится довольно экзотично – как Эррол Флинн в «Капитане Бладе».

Он наклонился и поцеловал ее; его губы вкуса шампанского не сразу оторвались от ее губ.

– Что это за пьянящий аромат?

– «Вол де Нуи». – Ее внезапно осипший голос, казалось, принадлежал не ей, а кому-то еще. Покупая босоножки, она прошла мимо стойки, за которой продавщица предлагала подушиться на пробу. Ева знала, что эти духи ей просто необходимы, но она не могла позволить себе купить их. Поэтому по пути к Дому Луштак она остановилась у «Селфриджиз» побрызгаться духами из бутылочки-пробника.

– Это означает «Ночной полет», – сообщила она, заранее выяснив у Одетты перевод и попрактиковав произношение – которое, по словам Одетты, было безупречным. – Из книги Антуана де Сент-Экзюпери о тяге человека к приключениям и преодолению невзгод.

Продавщица рассказала ей об этом еще до того, как поняла, что Ева – клиент неденежный, и быстро ушла помогать одетой в норковую шубу покупательнице.

Грэм поцеловал Еву за ухом, куда она нанесла изрядную порцию духов; она почувствовала, как участился ее пульс.

– Так значит, у тебя есть тяга к приключениям и жажда преодоления невзгод?

Она улыбнулась, продолжая поцелуй.

– Конечно.

– Тогда я скажу, что мы друг другу отлично подходим. – Когда он шагнул назад, на его губах играла улыбка, но глаза оставались серьезными. – Нам нужно идти. София хочет, чтобы мы пришли раньше других гостей, чтобы у нее было время познакомиться с тобой получше. – Он взял пустой бокал из ее пальцев и поставил его на стол рядом со своим, после чего поправил меховую накидку у нее на плечах. – А-а… – протянул он, когда она взяла сумочку и повесила себе на руку. – Этой сумочке мы многим обязаны, не правда ли? Если бы ты не уронила ее перед аптекой, мы бы так и не встретились.

– Это была судьба, правда? Как у Ромео и Джульетты, – гордо произнесла Ева, довольная, что смогла щегольнуть своей осведомленностью. Последовав предложению мистера Данека, она стала постоянно посещать библиотеку и брать книги, которые, по ее разумению, могли развить ее умственные способности. Она даже прочитала «Пигмалион».

– Очень надеюсь, что не так. Мне хочется верить, что нам не уготован такой трагический конец. – Он подмигнул ей, чтобы сгладить суровость сказанного, надел шляпу и пальто, а затем вывел ее на улицу, где перед входной дверью, ожидая их, стоял длинный темный автомобиль.

Водитель в униформе держал открытой заднюю дверцу. Грэм, должно быть, почувствовал колебания Евы, потому что положил ладонь на ее кисть, покоящуюся на сгибе его локтя.

– К сожалению, он не мой – я всего лишь второй сын, да к тому же еще и скромный государственный служащий. Этот автомобиль я одолжил у моего будущего зятя, Дэвида Элиота. Он гораздо обеспеченней меня. Полагаю, единственная наша забота – это превратится ли он в тыкву в полночь или нет.

Она рассмеялась, и он снова ее поцеловал, а затем, взяв за руку, помог ей сесть на заднее сиденье. Он покинул Еву лишь для того, чтобы перейти на другую сторону машины и забраться в салон. После этого на протяжении всего пути до Сейнт-Джордж-Стрит он крепко держал руки девушки в своих.

Автомобиль снизил скорость, свернув на Беркли-Сквер, щеголяющую плоскими кирпичными фасадами четырех- или пятиэтажных зданий с равномерно распределенными подъемными окнами и латунными дверными ручками. Изящные особняки, окружающие закрытый сад в центре сквера, придавали всему району иллюзию совершенного оазиса, несмотря на близость к суматохе торгового района по соседству.

Водитель притормозил у края тротуара перед солидным парадным под железным навесом с каретными фонарями. Единственная каменная ступень вела к большой черной двери. Под замысловатым веерным окном с рифленым стеклом в центре двери, разинув в рыке пасть, их приветствовала медная львиная голова дверного молотка. На секунду Еве показалась, что она говорит ей: «Иди к заднему входу, где тебе и место».

Водитель вышел из автомобиля и открыл дверь Евы. Грэм повернулся к ней и тихо спросил:

– Ты готова?

Он сжал ее ладонь. Он без слов понимал, как она нервничает, и за это она любила его еще сильнее.

– Грэм, – проговорила она, внезапно испугавшись и страстно захотев уехать отсюда. Но его взгляд, устремленный на нее, был открытым и честным, его глаза – полны света и вожделения.

– Да? – подбодрил он ее.

– Я… – Она остановилась. – Я рада, что ты сегодня со мной. Я чувствую себя такой растерянной, когда тебя нет рядом.

Его глаза расширились.

– Хорошо, – произнес он, и на его губах появилась улыбка. А затем он неспешно поцеловал девушку, долго не отрываясь от ее губ.

Парадная дверь особняка распахнулась. Слова, которые Грэм, возможно, хотел произнести, так и не прозвучали. Он выбрался из автомобиля и проводил Еву до двери, где их ожидал дворецкий.

Ева краем глаза разглядела величественный вестибюль с черно-белыми мраморными полами и вычурной лепниной, нижнюю ступень парадной лестницы, видневшуюся в сводчатом проеме в дальнем конце фойе. Перед высоким позолоченным зеркалом их ожидала красивая молодая пара. Ева узнала Софию, отметив, что та надела одно из платьев, которые Ева демонстрировала на показе в Доме Луштак. Светло-голубое шелковое платье было более консервативного кроя, чем наряд Евы, но оно подчеркивало достоинства более полной фигуры Софии и ее округлой груди. Единственным дополнительным украшением – если не считать массивного обручального кольца с изумрудом на левой руке – была двойная нить жемчуга и сочетающиеся с ней серьги.

Грэм поцеловал сестру в каждую щеку и обменялся рукопожатиями с высоким темноволосым мужчиной рядом с ней. Грэм повернулся к Еве, но прежде чем он смог представить ее, София взяла Еву за обе руки.

– Грэм так много мне о тебе рассказывал, что мне кажется, будто я уже с тобой знакома. Я помню тебя в Доме Луштак. Ты была так красива во всех этих нарядах, что мне хотелось купить каждый комплект в надежде, что я буду смотреться в них как ты. – Она улыбнулась, отчего ямочки на ее щеках стали чуть глубже. – Конечно, это невозможно, но надеяться-то я могу.

София отпустила руки Евы и повернулась к мужчине.

– Это мой жених, Дэвид Элиот. Если бы он не был без памяти влюблен в меня, я бы ни за что не пригласила в дом столь прекрасное создание, как ты.

Она с сияющей улыбкой подняла глаза на Дэвида, и вернувшийся к ней взгляд, полный обожания, ясно дал понять, что она совершенно права.

Поздоровавшись с ними, Ева почувствовала неприятное покалывание в затылке. Слегка повернув голову, она буквально наткнулась на взгляд пары серых глаз, настолько светлых, что они казались серебристыми. Глаза, прячущиеся под густыми бровями, принадлежали мужественному лицу, которое нельзя было назвать идеальным из-за своей угловатости и носа, который был сломан, по меньшей мере, единожды. Он бы выглядел суровым, если бы не острые скулы и широкий лоб, разделенный «вдовьим пиком» темных волос. И улыбка, которую он адресовал Еве, поднося сигарету ко рту.

Дэвид проследил за ее взглядом.

– А, Александр. Познакомься с нашими гостями.

Мужчина затушил сигарету в пепельнице, а затем подошел к группе в фойе, небрежно ступая по мраморному полу. Он был крепкого телосложения, хоть и невысок; выражение его лица, казалось, говорило, что он проявляет интерес ко всему, но почему-то не находит того, что ищет.

– Александр Гроф, – представился он, протягивая руку Грэму. – Мы с Дэвидом старые друзья – еще с Хэрроу.

Они пожали друг другу руки. Грэм представился, а затем, положив руку Еве между лопаток, подвел ее ближе.

– Это мисс Ева Харлоу.

Необычные глаза мужчины встретились с ее глазами, и ее пронзило что-то похожее на разряд электричества. Но не подобный тому, какой она ощущала от взгляда Грэма. Это было скорее ощущение удивления, вызванное незваным гостем, пытающимся проникнуть через запертую дверь. Александр поцеловал ей руку, заставив ее пожалеть, что вечерние перчатки уже не в моде. Она не стала смотреть на свою кисть, уверенная, что его губы оставили на ней какой-нибудь след.

– Приятно с вами познакомиться, мистер Гроф, – проговорила Ева, хотя приятно ей вовсе не было. Он был эффектным, притягательным мужчиной, но походил на сочное красное яблоко, свисающее с дерева: на вид прекрасное, но внутри, быть может, ядовитое. Возможно, она просто смотрела слишком много кинофильмов, но все же не могла избавиться от чувства беспокойства, которое он ей внушал; от ощущения, что наступила в зыбучий песок.

– Взаимно, – произнес он и одарил ее столь очаровательной улыбкой, что она усомнилась в своем первоначально отрицательном впечатлении о нем. – Боюсь, я немного расстроил нашу очаровательную хозяйку, явившись без приглашения и образовав за ужином нечетное число. Я пытался уйти, но София и Дэвид настояли, чтобы я остался. Говорю это лишь для того, чтобы вы не подумали худо о способностях мисс Сейнт-Джон принимать гостей, которые выше всяких похвал. Заявляю это со всей прямотой как человек, неоднократно бывавший у нее в качестве гостя.

– О, Алекс, какой вздор, – пробормотала София, премило покраснев. – И неужели я для тебя и в самом деле мисс Сейнт-Джон? Я убеждена, что нам всем стоит называть друг друга по именам. Те из нас, кто хорошо знают друг друга, – очень хорошие друзья, а те, кто еще нет, – скоро станут таковыми. – Она взяла Еву за руку и легонько сжала, а затем повела ее через сводчатый проем к лестнице. – Пожалуйста, зови меня Софией. И могу ли я называть тебя Евой?

– Я была бы признательна, – ответила Ева, проникаясь симпатией к девушке.

Когда они дошли до лестницы, Ева бегло взглянула в комнату напротив и увидела книжные полки и массивный письменный стол – видимо, это была библиотека. София повела ее наверх, в изящно оформленную гостиную. В камине потрескивал огонь, который придавал комнате уюта, но не мог изгнать дрожь Евы, возникшую то ли из-за открытой спины платья, то ли от ощущения, что что-то идет наперекосяк.

Она отыскала взглядом глаза Грэма; он улыбнулся ей. Ее тревога тут же исчезла. София заметила, что она дрожит, и подвела ее к небольшой кушетке возле камина, обтянутой темно-синим бархатом.

– Я сказала, чтобы все комнаты прогрели, а ты до костей промерзла.

Она сверкнула глазами на дворецкого, который тут же нажал звонок, видимо, вызывая горничную, чтобы та растопила камин.

Ева опустилась на кушетку, радуясь возможности дать ногам отдых.

София продолжала:

– Мне стоило бы избавиться от большинства из них – они совсем разнежились от жизни в Лондоне. Работники из деревень, говорят, гораздо лучше. Не такие интеллигентные, но работают усердно. Мне кажется, что они так сильно мечтают сбежать из своих лачуг и жить в лондонском особняке, что готовы работать вдвое больше за половину платы. – Она улыбнулась своему остроумию, по-видимому, не заметив каменного выражения лица Евы. И оно было связано не с температурой в комнате, а со сказанными Софией словами, в особенности «лачугами».

После того как София извинилась и пошла встречать остальных гостей, Ева снова взглянула на Грэма, мечтая, чтобы он сел рядом с ней. Он стоял к ней спиной. Она хотела окликнуть его, но перед ней, закрыв собой Грэма, появился Александр. После короткого поклона и дежурного «Вы позволите?» он, не дожидаясь ответа, сел возле нее.

Она еще не успела отреагировать на внезапное соседство, как к ним приблизился Дэвид.

– На сегодняшний вечер я официально ответственный за ваши напитки. София говорит, что я довольно неплохо с этим справляюсь и что это основная причина, почему она выходит за меня замуж.

– Вполне логично, – произнесла Ева, радуясь его появлению. – Прошу вас «Френч семьдесят пять».

Прешес заверила ее, что все умные женщины любят этот коктейль с шампанским.

– Сделай два, – добавил Александр, одарив Еву еще одной очаровательной улыбкой. Он сидел на почтительном расстоянии от нее, оставляя между ними большое свободное пространство, что отчасти ее успокоило.

Спустя несколько минут обсуждения погоды горничная в форменной одежде принесла на подносе напитки. Александр взял оба и протянул один Еве.

– Ваше здоровье, – произнес он, поднимая бокал. Ева поступила так же и сделала маленький, подобающий леди, глоток.

– Вы – чех? – спросила она, с запозданием узнав акцент, кроющийся за безупречным английским.

Он удивленно посмотрел на нее.

– Браво, Ева. Моя мать – англичанка, но мой отец – наполовину чех, наполовину немец, выросший в Праге. Как и я до того, как поступил в Хэрроу, в совсем юном возрасте тринадцати лет. Я считаю, что моя верность распределилась между тремя странами. – Он сделал еще глоток и уважительно окинул ее взглядом. – У вас прекрасный слух.

Взгляд его серебристых глаз был столь проницательным, что Еве пришлось посмотреть в сторону. Она сосредоточенно глядела на пузырики, поднимающиеся к поверхности коктейля, и отпила еще немного.

– А где вы слышали мой родной язык? – спросил он.

– От моего друга Антона Данека. Он делает макияж моделям Дома Луштак.

– А, – проговорил он, медленно кивая. – Я подозревал, что вы – модель. У вас редкая красота. Красота, которая заслуживает того, чтобы ее подчеркивали драгоценности и прекрасные наряды.

– Благодарю вас, – снова занервничав, ответила девушка. В том, как он говорил, чувствовался скрытый намек на нечто непристойное; от этого у Евы запылали щеки. Она поставила свой бокал на край стола и нащупала в сумочке портсигар. Она неловко попыталась раскрыть его и уронила на пол. Петля, которую Прешес склеила лаком для ногтей, сломалась, и по персидскому ковру рассыпались сигареты.

Горничная бросилась к ней и подала ей обломки портсигара с тремя оставшимися внутри сигаретами.

– Благодарю вас, – проговорила Ева, положив все, кроме одной, сигареты, к себе в сумочку. Горничная, девушка еще моложе Евы, выглядела встревоженной, словно застеснялась от того, что ее заметили.

– Позвольте мне, – произнес Александр, подавшись вперед с зажженной спичкой в руке.

Дрожащей рукой она вставила сигарету в рот. Он зажег ее сигарету, затем прикурил сам, не отрывая глаз от ее лица.

– Так откуда вы?

– Из Девона, – ответила она.

Откинувшись назад, он внимательно посмотрел на нее.

– Нет, вы не из Девона.

Когда она вставляла в рот сигарету, стараясь скрыть пробудившийся в душе дикий страх, ее рука тряслась.

– У вас очень правильный акцент, но время от времени я слышу интонации не совсем правильные – и они также не свойственны жителям Девона. Видите ли, Ева, не только у вас хороший слух.

Она выпустила дым изо рта, выжидая, стараясь обдумать ответ. Мистер Данек говорил ей, что если хочешь солгать правдоподобно, нужно смешать ложь с правдой.

– Я родилась в Йоркшире, в небольшом городке под названием Макер. Мы переехали в Девон, когда я была маленькой, но, полагаю, именно там я и заговорила.

– А, да, вполне возможно. – Он выпустил струю дыма изо рта; его губ коснулась заговорщицкая улыбка, а глаза продолжали изучать ее.

Радом с Евой появилась София.

– Мне кажется, ты единолично захватил внимание нашего нового друга, Алекс. Прости нас. Нам о многом нужно поговорить. – Она протянула руку, и Ева, вставая, постаралась не выказать своей поспешности и нетерпения. Она поймала взгляд стоящего в дальнем конце комнаты Грэма и почувствовала, как ее нервы успокаиваются от тепла его глаз. В венах пульсировала кровь. Ей хотелось, чтобы они снова оказались в шоу-руме, только они вдвоем.

Александр встал и церемонно поклонился.

– Было очень приятно.

Ева ответила неопределенной улыбкой, а затем позволила Софии увести себя. Остаток вечера прошел как в тумане. Позднее Ева не смогла припомнить ни имен, ни того, чем ее угощали, о чем разговаривали и что она отвечала. Все, что она запомнила, – это близость Грэма, его ногу, прижатую к ее ноге под столом, и пугающие серебристые глаза мужчины, взглядов которого она так старалась избежать на протяжении всего приема.

Глава 10

Лондон

май 2019 года

Раздался звонок в дверь. Я оторвала взгляд от ноутбука, в который набрасывала описания и истории к нарядам, отобранным Прешес и нами с Арабеллой к выставке. Комплекты, юбки и жакеты валялись вокруг меня на кровати, и когда я встала открыть дверь, персиковое шелковое платье соскользнуло на пол.

Наклонившись, я провела пальцами по ткани, все еще мягкой после восьмидесяти лет, прошедших с того времени, когда платье надевали последний раз. Я положила его рядом с черным тюлевым платьем на одно плечо, и мне нестерпимо захотелось коснуться и его тоже. Я по-новому взглянула на моду, просто разговаривая с Прешес и делая заметки, что было довольно удивительно, учитывая мой обычный наряд, состоящий из джинсов и рубашек с пуговицами. Я бы даже предложила новое название к выставке и статье, которое Арабелле понравилось: «Война и красота: мир моды в мире войны».

Мне нравилось буквально все в этом задании. Мне нравилось разговаривать с Прешес и узнавать об индустрии моды в конце тридцатых и в сороковых годах, и мне нравились прекрасные наряды, окружающие меня. Мне нравилось все, кроме присутствия Колина Элиота.

Как Арабелла и обещала, он работал сверхурочно. Хоть так было всего три вечера, я все же сумела рассчитать, что если стану ужинать пораньше, то смогу возвращаться в комнату до его прихода. Но даже после первого вечера я обнаружила, что с нетерпением жду звука поворачиваемого в замке ключа. И обижалась на него, что было – я признавала это – совершенно нелепо. И даже несправедливо.

Снова раздался звонок в дверь, и я пошла открывать, чуть поспешнее, чем нужно. Была суббота, а Колин упоминал прошлым вечером, что он по субботам обычно едет в офис, как минимум на полдня. Я ждала Арабеллу, которой тоже нужно было в офис, но она собиралась завезти сюда сумки «Сэйнсбериз», которые мы забыли в багажнике после поездки к Пенелопе.

Открывая дверь, я услышала знакомое рычание из кухни. Повернувшись, я обнаружила Оскара, тянущего за собой красный клетчатый поводок, а за ним – Лауру. Арабелла закрыла дверь и присела на корточки, чтобы почесать за ухом собачонку, которая пристально следила за мной.

– Извини, – сказала Лаура, укорачивая поводок, чтобы можно было подойти к нам. – Он любит Колина, а следовательно, любит и Арабеллу – должно быть, он чует родственную связь между ними или что-то подобное. Может, он завидует тебе и тому вниманию, которое Колин переадресовал тебе.

– Ой, нет. – Я с жаром замотала головой. – Никакого внимания нет, поверь мне. Оскар может выкинуть из головы эту мысль. Может, ему просто требуется время, чтобы пообвыкнуться?

Оскар теперь тихо сидел в ногах у Арабеллы, глядя на меня снизу вверх с милым выражением мордашки.

– Ну что, будем друзьями?

Я присела, чтобы дать понюхать ему свою руку, но Оскар издал утробный рык, и я тут же отдернула ее.

– Будем стараться, – сказала Лаура. – А сейчас мы идем на прогулку. Джордж с Колином, а мисс Дюбо уже позавтракала и теперь отдыхает. Увидимся.

Мы попрощались. Затем Арабелла повернулась ко мне, широко улыбаясь.

– Ну, хотя бы Джорджу ты нравишься. Конечно, ему все нравятся, но это ведь только начало, так ведь?

Прежде чем я нашлась что ответить, задняя дверь квартиры распахнулась, и Джордж, стремительно пролетев по коридору, радостно поприветствовал меня, положив лапы мне на плечи и облизав мне лицо своим длинным языком. Сзади приблизился Колин с выражением, которое иначе чем враждебным назвать было нельзя, и аккуратно оттащил пса за ошейник.

– Хватит, Джордж. – А потом менее дружелюбно произнес: – Как съездили в Суррей, дамы?

Это прозвучало скорее обвинением, чем вопросом.

Арабелла смахнула со лба белокурую прядку.

– Чудесно. Спасибо. Тетя Пенелопа была обворожительна, как всегда, и приготовила нам вкусный киш. – Она передала Колину пакет «Сэйнсбериз» и указала на второй возле двери. – Будь так добр, отнеси это в гостиную. А если у тебя найдется несколько минут, то можешь помочь нам.

– Мне кажется, в этом нет необходимости, Арабелла, – проговорила я. – Я здесь именно для этого, помнишь?

Колин слегка замешкался, словно хотел что-то сказать, а затем взял сумки и последовал за Арабеллой в столовую, в которую я еще не заглядывала. За отполированным до блеска столом красного дерева могли с легкостью уместиться человек двенадцать.

– Вот это стол, – произнесла я, – он бы идеально подошел для меня и моих пятерых братьев и сестер, вне всяких сомнений. По крайней мере, убирать его легче. Вся брошенная через него еда не попадала бы в цель, ну кроме разве что бросков Джоуи – он бейсболист.

Уголки рта Колина дернулись почти против его воли.

– Пять братьев и сестер – та еще суматоха, наверное.

– Представь себе, каково это – делить ванную с пятерыми и драться за переднее место в минивэне. Я много раз мечтала быть единственным ребенком в семье.

– Бедная ваша мама. Она, должно быть, святая.

Я почувствовала на себе взгляд Арабеллы, но не повернулась к ней. Старая рана, отвыкшая от прикосновений, снова заболела. Обычно я была более подготовлена к неожиданным ударам.

– Да. Она, безусловно, святая. – Я наклонилась к одной из сумок и вытащила, судя по всему, коробку для канцелярских принадлежностей, обтянутую ленточкой, которая когда-то, должно быть, была ярко-красной. Не поднимая глаз, я проговорила: – Она умерла, когда мне было четырнадцать.

Комната наполнилась тишиной, если не считать мягкого постукивания когтей Джорджа, который вошел в комнату и улегся у моих ног.

– Прости, – пробормотал Колин. Он больше ничего не сказал, словно знал, что все дальнейшие слова не оправдают, не объяснят, не уменьшат и не ослабят моего чувства потери. А мне оставалось только гадать, какое событие собственной жизни заставило его понять это.

– Спасибо.

Желая сменить тему, я вынула из сумки пачку фотографий и положила их на стол рядом с коробкой.

Колин откашлялся и подошел ближе, чтобы рассмотреть получше.

– Полагаю, все это вам дала моя мать?

Арабелла сдернула выцветшую ленту, опоясывающую коробку, и тут же убрала руку, когда узел развалился, а остатки ткани рассыпались как пыль.

– Да. Это все принадлежало твоей бабушке. Твоя мама предположила, что раз София знала Прешес во время войны, то возможно, она знала и Еву. Я решила, что никому хуже не будет, если я попытаю счастья с ее письмами и фотографиями. Тетя Пенелопа говорила по телефону, что она уже столько раз все это перебирала после смерти твоей бабушки, и не нашла ничего скандального, если ты беспокоишься об этом.

– Да нет. Мне просто любопытно, почему меня не позвали.

Арабелла бросила на меня быстрый взгляд.

– У меня было на работе небольшое окошко, и мы решили использовать его с умом. Без всякой задней мысли, уверяю тебя.

Колин посмотрел на меня, словно ожидая, что я скажу что-нибудь, но меня отвлек вибрирующий телефон. Я на него даже не взглянула. Я знала, кто это. Прошлым вечером я написала Нокси и тете Кэсси сообщение, что мне требуется больше времени. Но, видимо, пока не получат от меня положительного ответа, они продолжат звонить и писать.

Колин залез во вторую сумку и вынул оттуда небольшую шляпную коробку, крышку которой удерживал потертый и надорванный ремень.

– Пока мы не начали, предлагаю разложить все по видам. После этого мы сможем разложить вещи внутри каждого вида в хронологическом порядке, насколько это возможно.

Он взял пачку газетных вырезок, которые я до этого вынула из древней желтой папки.

– Это так в стиле Колина, – сказала Арабелла. – Все организовать, проанализировать цифры и тому подобное.

Он поднял бровь.

– Я аналитик, Арабелла. Я этим на жизнь зарабатываю.

Я внезапно вспомнила, как аккуратно и методично он подходил ко всему, от выбора меню до планирования пути из паба домой. И всегда сидел за рулем. И теперь мне стало интересно: может, он так делал не потому, что хотел быть трезвенником в нашей группе, а потому, что хотел контролировать ситуацию?

– Я помню, Колин, – сказала Арабелла. – Именно поэтому ты можешь себе позволить такие дорогие выходные со своими приятелями.

Он хмуро взглянул на нее, а затем принялся изучать небольшую пачку пожелтевших вырезок. Я наблюдала, как он аккуратно раскладывал их на столе ровными рядами лицом вверх.

– Теперь, когда мы обо всем договорились, почему бы мне не начать с нее? – произнесла Арабелла, выдвинув стул и расположившись на нем. Она придвинула к себе коробку для канцелярских принадлежностей и аккуратно подняла крышку.

– Судя по всему, это остается мне.

Я подняла шляпную коробку. Внутри лежала небольшая пачка конвертов, и я вынула ее с твердым намерением рассортировать все как можно лучше.

Бо́льшая часть была адресована «Мисс Софии Сейнт-Джон», несколько – «Мистеру Дэвиду Элиоту». На основном количестве писем красовался небрежный мужской почерк на лицевой части, с именем Д. Элиот в левом верхнем углу. Предположив, что они были от ее мужа, я отложила их в отдельную пачку.

На многих конвертах из дорогой льняной бумаги стоял штемпель «Суррей». Почерк напомнил мне о старых письмах от моей бабушки, хранившихся в столе деда, – каждая буква была идеальна вплоть до наклона. Это был присущий старшему поколению почерк, хранящийся теперь в музеях и на чердаках, на смену которому пришли удаляемые сообщения и электронные письма. Мне посчастливилось родиться до появления смартфонов, и у меня имелся тайник с записками и письмами от матери – надежное напоминание о том, что когда-то она была частью моей жизни.

Я подумала, а не могла ли эти письма написать мать Софии, и тоже положила их в отдельную пачку. Обнаружив несколько писем с разными отправителями, я сложила их в отдельную стопку и, пролистав, заметила конверт с необычным почерком. Буквы выглядели маленькими и аккуратными, словно писавший – скорее всего, женщина, предположила я – потратил порядочно времени, тщательно выводя каждую. Это напомнило мне, как дети учатся прописям, но тут чувствовалась рука взрослого. Человека, который усиленно старается показать, что у него прекрасный почерк.

Обратного адреса не значилось, но на штемпеле стояла дата: 12 марта 1939. На темно-красной печати в верхнем правом углу был изображен профиль короля, но я не смогла вспомнить, кто правил Британией в 1939 году. Я смотрела «Уоллис и Эдуард», так что знала, что не Эдуард, но в памяти никак не всплывало имя его брата. Мое любопытство оказалось сильнее наставлений Колина – я достала лист бумаги из конверта, но затем остановилась, услышав легкое покашливание.

Подняв взгляд, я увидела, как Колин уставился на меня своими серьезными голубыми глазами. Прежде чем он спросил, чем я занята, я произнесла первое, что пришло в голову, чтобы отвлечь его.

– Как получилось, что сын Софии, твой отец, унаследовал Овенден-Парк? Она была единственным ребенком?

– Нет. У нее были два старших брата. – Он остановился, подбирая слова. – Они близнецы. Я никогда их не видел. Старший – по-моему, всего на несколько минут, – Уильям, погиб во время войны. Что случилось с другим братом, точно не знаю. Про него как-то не говорили. Возможно, мои родители знают больше. Ни у одного из близнецов детей не было, так что София в итоге все и унаследовала. – Он выразительно посмотрел на вскрытый конверт. – Как идет сортировка писем?

Я улыбнулась, приняв невинный вид.

– Давай прочитаем всего одно. Меня заинтриговал почерк.

Он, очевидно, собрался отказаться, но вмешалась Арабелла.

– Конечно! Что там написано?

Будь Колин не англичанином, он бы закатил глаза.

– Валяйте. Похоже, вас не остановить.

Я вынула письмо и, прочистив горло, принялась громко читать.

«Дорогая мисс Сейнт-Джон.

Благодарю вас за чудесный прием вчера вечером. Мне было крайне приятно подобающим образом познакомиться с вами, а также с вашим женихом, мистером Элиотом, и его друзьями. Общение с ними доставило мне истинное удовольствие, равно как и восхитительная пища и вино. Я весьма признательна вам за приглашение.

При нашем уходе был такой шквал прощаний, что я забыла взять свою сумочку. Это небольшая зеленая сумочка в форме коробки с вытканными золотом листьями. Я положила ее под стул в гостиной, и за всеми этими чудесными беседами совершенно забыла о ней.

Я бы хотела навестить вас в четверг около полудня, если это не доставит вам неудобств. Мне бы не хотелось быть назойливой, поэтому, если вы будете столь любезны и сообщите горничной о моем приходе, то я зайду с заднего входа.

Еще раз благодарю вас за радушный прием.

Искренне ваша

мисс Ева Харлоу».

Я подняла глаза и победно улыбнулась.

– Теперь у нас есть фамилия! Уверена, что Прешес в конце концов вспомнила бы ее, но приятно получить дополнительное подтверждение.

– Великолепно, – проговорила Арабелла и захлопала в ладоши. – Теперь наверняка найти ее будет гораздо легче.

Удивительно, но Колин улыбнулся ей в ответ.

– Молодец, Мэдисон.

– Ты что, только что похвалил меня?

– Не зазнавайся слишком сильно.

Складывая письмо и возвращая его в конверт, я даже не старалась скрыть улыбку. Я потянулась за следующим письмом, когда Арабелла хлопнула по столу рукой. Я подняла глаза – в другой руке она держала фотографию.

– Обалдеть. – Она, казалось, лишилась дара речи. Наконец, она произнесла: – Колин? Твой дед служил в Королевских ВВС?

– Нет, в сухопутных войсках. А что?

Она перевернула фотографию, чтобы посмотреть оборотную сторону, затем тряхнула головой. – Не знаю. Тут нет имени. Но кто-то написал на обороте: «Сладких снов, моя любовь».

Я встала за ее стулом и посмотрела на сделанный крупным планом снимок молодого человека в летной форме; меня охватило чувство дежавю. Изображение не было статичным, как большинство военных фотографий того времени. Уж точно не с такими кривыми улыбками и смеющимися глазами. Легкий намек на веснушки на переносице и высокие скулы. Наклон головы, словно он разговаривал с фотографом.

– Он…

– Красавчик, – произнесла Арабелла, повернувшись ко мне. – Ты это хотела сказать?

– Я пыталась подобрать более изящное слово. – Я улыбнулась, вспоминая, что говорила Сара Фрэнсис о мальчике, на которого она заглядывалась издалека в старших классах. – Я бы точно не стала выгонять его из постели за то, что он ест крекеры.

Арабелла деликатно фыркнула.

– Ну да, гораздо изящней получилось. – Она снова сосредоточилась на фотографии. – Он сногсшибательный, это точно. – Она наклонилась чуть ближе. – Разве что…

Нас осенило одновременно. Прежде чем я смогла закрыть ей рот, она выпалила:

– Он выглядит прямо как Колин! Или, скорее, Колин выглядит как он, поскольку этот джентльмен однозначно жил раньше. Но это просто поразительно. Вплоть до веснушек на носу и ямочки на подбородке.

Я увидела в ее глазах знакомый блеск и попыталась с помощью телепатии предостеречь ее, чтобы она не сказала того, что собиралась. Не сработало.

– А это означает, что ты считаешь Колина красавчиком!

– Я этого не говорила, Арабелла, – сообщила я, глядя куда угодно, только не на ее двоюродного брата. Дело было не в том, что я не находила Колина привлекательным. Нужно было быть слепой, чтобы не признавать его красоты. Я просто предпочитала оставаться на нейтральной территории, где никогда не возникало ни жгучей страсти, ни холодного безразличия. Мне не хотелось попадаться в ловушку отношений, потому что результат всегда один, как бы я ни хотела его поменять.

– Это может быть мой дед Дэвид, – сказал Колин. – Муж Софии. Бабушка всегда говорила, что я весь в него. Я никогда не встречался с ним, а на фотографиях, которые я видел, он был уже в возрасте, так что не знаю. – Он подошел и встал за мной, и я внезапно поняла, насколько он высок и сколько жара излучает его тело. Он протянул руку к фотографии. – Я щелкну фото и отправлю своим родителям, хотя и не уверен, что между нами есть сходство.

Встретившись взглядами с Арабеллой, я закатила глаза.

Наши телефоны зазвенели одновременно. Я звонок проигнорировала, но подруга поглядела на свой телефон.

– Это моя помощница Миа. У нас там небольшая чрезвычайная ситуация, так что мне нужно лететь.

– Не волнуйся, – сказала я. – Я закончу тут и сообщу тебе, если что-нибудь найду.

– И не забудь про собрание в редакции в три. Я хотела разобрать некоторые идеи, которые ты обсуждала с Адамом, директором музея. Он в восторге от этого совместного проекта, и я хочу убедиться, что мы все на одной волне.

– Мне тоже нужно бежать, – сказал Колин, отодвигаясь от стола. – Пойду выгуляю Джорджа и поеду.

Большой пес поднял голову, услышав свою кличку, и заулыбался. Я наконец-то заметила, что он и вправду напоминает принца Джорджа из-за больших глаз и выразительной формы бровей.

– Пойди с ними, Мэдди. Проветрись, – невинно улыбнулась Арабелла.

– У меня столько работы…

– Можешь присоединиться к нам, Мэдисон. Сегодня отличный денек. Мы с Джорджем можем показать тебе Риджентс-Парк.

Я не поняла, предложил ли он это из вежливости или просто хотел показать Арабелле, что может быть приветливым.

Мне стоило отказаться. Но день и вправду стоял прекрасный, а я все утро проработала в четырех стенах. Я сказала себе, что в любом случае пошла бы прогуляться. Присутствие рядом Колина ничего не значило.

Мы попрощались с Арабеллой и ушли вслед за нетерпеливо тянущим нас вперед Джорджем. Мой телефон еще раз зазвонил, когда мы спускались по лестнице, а потом снова – через пять минут, когда мы уже вошли в парк.

– Ты не будешь отвечать?

Я взглянула на телефон, вспомнив, как рассказывала Колину о своей матери. Откуда-то я знала, что он понимает больше, чем кто бы то ни было.

– Это тетя Кэсси – сестра моей матери. Она хочет, чтобы я приехала на Рождество на свадьбу сестры.

– А ты не хочешь?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет», но остановилась, и сама вдруг удивилась собственной нерешительности. Не то чтобы мне не хотелось ехать. Просто в жизни есть вещи, размышлять над которыми для меня слишком болезненно, и, следовательно, их легче просто избегать.

Вместо этого я сказала:

– Я не люблю зиму. Может пойти снег.

– Что, в Джорджии зимой много снега? – Колин посмотрел на меня с еле заметной улыбкой. Джордж заметил белку и, залаяв, потянул за собой Колина в попытке нагнать ее.

Я покачала головой.

– Нет. Вообще-то нет. – Я наблюдала, как белка бросилась в сторону детской площадки. На качелях в одиночестве сидел ребенок: он туго закручивал цепи, а затем, задрав ноги, бешено вращался с закинутой вверх головой. Я помнила это чувство из детства, до того как мне пришлось повзрослеть. Может, из-за этого я открыла рот и произнесла:

– Мама любила снег, но почти его не видела, если не считать нескольких снежинок. Она погибла в одну из редких в Джорджии сильных снежных бурь. Такое ощущение, что она ждала его, чтобы вычеркнуть из своего списка желаний и спокойно умереть.

Я не очень понимала, зачем рассказала это Колину. Я никогда ни с кем не делилась такими подробностями о гибели матери. Но в этом заключалось какое-то облегчение, словно ты рассказал кому-то свой ночной кошмар, и он внезапно стал не таким страшным. А еще сказалось сочувствие Колина, когда он узнал, что моя мать умерла, когда мне было четырнадцать. И он не старался исправить ситуацию. Потому что знал, понимал: ничто ее не исправит.

– Ты должна поехать, – проговорил он.

Я с удивлением посмотрела на него.

– Почему ты так думаешь?

Не сводя глаз с дорожки, он ответил:

– Потому что жизнь коротка.

Второй раз за день я ощутила пульсацию старой раны, от которой сдавило сердце и перехватило дыхание.

– Да, – сказала я. – Коротка. – С удивлением обнаружив, что у меня вспотели ладони, я вытерла их о бедра. – Я скучаю по своей семье. Но меня там ожидают вещи, с которыми тяжело столкнуться лицом к лицу.

– Ты должна поехать, – повторил он.

– Ты не понимаешь…

Я растеряла все слова. Я не знала, как закончить предложение. Или, быть может, я хотела, чтобы Колин закончил его за меня.

– Тебе удалось попрощаться с твоей мамой?

Я сглотнула, вспомнив.

– Да. Я бы никому из своих любимых не пожелала пройти через такое. Это слишком тяжело.

Он пристально посмотрел на меня.

– Ты умираешь?

Я покачала головой.

– Нет. Пока нет. – Я перевела взгляд на покрытую травой площадку, не замечая ничего, кроме мелькавших перед глазами кадров из собственной жизни. Не поворачиваясь к нему, я проговорила: – Мы все умираем, разве нет?

Он помолчал некоторое время.

– Да, возможно. Но сегодня-то ты живешь, и у тебя есть семья, которая тебя любит, безотчетно, быть может. В любом случае, они хотят, чтобы ты провела с ними Рождество и пошла с ними на свадьбу. Это всего-навсего неделя твоей жизни, а затем можешь вернуться к своей работе или что ты там еще делаешь, и дальше день за днем жить так, словно ты умираешь, если уж это делает тебя счастливой.

– Я не говорила, что это делает меня счастливой.

– Тогда зачем ты это делаешь?

Он говорил тихо, его вопрос не звучал враждебно и даже не требовал ответа. И все же он меня рассердил.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Правильно. Ты же взяла за правило много о себе не рассказывать.

Меня затрясло от злости из-за его наглости и уверенности в том, что он так запросто мог растолковывать, что может сделать меня счастливой. Я повернулась к нему, сжав кулаки, не в силах сдержать желание броситься на него.

– Моя бабушка и мать умерли от рака груди. Они передали мне этот ген, что почти наверняка гарантирует, что и у меня он, в конце концов, будет. Приехав домой, я увижу только жалость в глазах сестер, которым повезло избежать этой генетической лотереи. И я до сих пор помню, что́ со всеми нами сделала смерть матери. И не хочу смотреть, как они снова через это проходят.

Некоторое время он молча рассматривал меня, и в его голубых глазах не было ни шока, ни жалости. Только понимание. В очередной раз я задумалась о его собственном прошлом, о том, откуда он знал, как себя вести перед лицом несчастья.

– Мне кажется, все довольно просто. Твоя семья любит тебя, Мэдисон. А ты любишь их. Как посторонний человек, я могу сказать, что тебе, кажется, стоит съездить домой.

От этого слова повеяло запахом жарящегося бекона и пекущегося в духовке печенья тети Люсинды, говорящими наперебой голосами, перемежающимися криками и смехом. Моя злость развеялась, оставив после себя пылающую реку воспоминаний и лиц. Босых ног, бегущих по теплой летней траве. Живительного чувства, что тебя любят.

Снова зазвонил мой телефон, и я уставилась на экран.

– Послушать тебя – все так легко.

– Возможно, потому, что это и вправду так.

Мой телефон замолчал ненадолго, а затем начал заново. Возможно, потому, что это и вправду так. Прежде чем я смогла передумать, я набрала ответ и отправила его.

– Я позвоню ей попозже, чтобы тебе не пришлось слушать весь разговор.

– Боишься, что она снова начнет говорить о менструальных циклах?

От неожиданности я чуть не подавилась со смеху. Удивившись, я повернулась к нему.

– Не помню, чтобы у тебя было чувство юмора.

Колин криво улыбнулся, а затем снова перевел взгляд на дорожку.

– А я не думал, что ты вообще что-либо замечала во мне.

Эти слова моментально привели меня в чувство.

– Я знаю, что когда люди уезжают, ты ждешь от них слов прощания.

– Только от некоторых.

Я отвернулась, наблюдая, как пушистый хвост Джорджа мотается из стороны в сторону. Мы молча шли, а я обдумывала все возможные причины, почему я так и не попрощалась, игнорируя рвущуюся в голову назойливую мысль, что я могла быть и не права.

Глава 11

Лондон

март 1939 года

Выйдя из автобуса на Мэрилебон-Роуд, Ева торопливо шла по мостовой, ощущая запах весны, аромат наливающейся соком новой травы, напоминавший о доме. Правда, здесь, в Лондоне, он смешивался с едким привкусом мокрого асфальта и бензиновых выхлопов от нескончаемых верениц автомобилей и красных автобусов, выстроившихся вдоль дорог и тротуаров. Она размышляла, стала бы она скучать по ароматам Лондона, вернувшись в Йоркшир, стала бы тосковать по большому городу? Но, конечно же, не стала бы. Потому что домой она никогда не вернется. Только не теперь, когда она сумела сбросить с себя Этель Молтби, словно старое пальто, которое больше никогда не наденет.

Ева взбежала по ступенькам и остановилась у порога перевести дыхание. Ей нестерпимо хотелось скорее покончить с упаковкой кухонной утвари. Они переезжали на новую квартиру сразу после крупного показа. И ей хотелось, чтобы Прешес увидела ее великолепное желтое платье из подсобки Дома Луштак, за которое она заплатила пять шиллингов. Оно осталось с показа прошлого сезона, и на нем зияла огромная дыра, которую миссис Уильямс хитро замаскировала, добавив карманов. С этим платьем они с Прешес придумают массу нарядов, решила Ева, и это вполне оправдывает такую завышенную цену. Мать пришла бы в ужас от подобного расточительства, но Ева изо всех сил старалась не думать о ней, кроме тех дней, когда отправляла ей деньги.

Она вставила ключ в замок и застыла, услышав голоса – один определенно мужской – по ту сторону двери. Распахнув ее, она замерла на пороге, в изумлении уставившись на Грэма, сидевшего на изодранной кушетке: его изысканный вид никак не сочетался с окружающей обстановкой, но все же он умудрялся выглядеть непринужденно, куря сигарету. Прешес сидела на кресле неподалеку, пряча, слава Богу, большую дыру в середине подушки, из которой летели гусиные перья, если кто-нибудь слишком резко садился в кресло.

– Грэм, – проговорила Ева. Волнение от его присутствия перемешалось с тревогой из-за того, что он попал в ее квартиру. Он уезжал по рабочим делам – и очень туманно объяснил, каким именно, – и она не видела его с ужина у Софии три дня назад.

Но почему он оказался здесь? Она стянула перчатки, затем повесила на вешалку принесенное платье. Нетвердой рукой положив шляпу на полочку у двери, она вдруг со всей остротой осознала всю убогость их жилища. Она ощутила ужасное смятение от того, что ему дали выглянуть за пределы тщательно организованного мирка, который она позволяла ему видеть.

– Любимая. – Грэм затушил сигарету в пепельнице, стоящей на видавшем виды пристенном столике рядом с полупустой чашкой чая, и встал поприветствовать ее. – Я скучал по тебе, – проговорил он, нежно целуя ее в щеку. Ее губы горели от желания, и она повернулась к нему. Грэм, как истинный джентльмен, понимая, что они не одни, отстранился, но блеск его глаз подсказал ей, что он тоже хочет большего.

– И я по тебе скучала, – сказала она, бросив взгляд на Прешес, которая тоже встала, но осталась возле кресла. Прешес широко улыбнулась и коротко кивнула в знак одобрения. Она еще не встречала Грэма, по большей части из-за его поездок, но и потому, что Ева настаивала на их знакомстве вне стен этой квартиры.

– Я счастлив наконец познакомиться с чудесной мисс Дюбо, о которой ты рассказывала, – сказал Грэм. – Позволь сказать тебе, она в точности такая же очаровательная и милая, как ты мне описывала.

Грэм повернулся к Прешес и изобразил поклон.

– Взаимно, – проговорила Прешес, премило покраснев. – И прошу вас, называйте меня Прешес. Все мои друзья зовут меня именно так.

– Ну тогда пусть будет Прешес, – сказал Грэм, и в уголках его глаз образовались веселые морщинки. Его внимание снова обратилось к Еве. – У меня для тебя кое-что есть.

– Правда?

Он принес ей цветы в Дом Луштак и приглашал поужинать дюжины раз, но никогда ничего ей не дарил.

Грэм помог ей снять пальто и повесил его под шляпой. Затем он вернулся к кушетке, на которой сидел, и поднял что-то с пола. Золототканые листья блеснули на фоне темно-зеленого бархата сумочки Прешес – той, что Ева забыла в гостях. Сделанная ею аккуратная строчка была едва заметна, но Ева почувствовала жгучий стыд от мысли, что София или Грэм могли заметить следы починки.

– Вчера у себя в клубе я столкнулся с тем человеком, Александром Грофом, другом Дэвида из Хэрроу. Он сказал, что ты оставила сумочку, а он захватил ее с собой в надежде встретить тебя еще раз. – Он нахмурился. – Должен сказать, он, похоже, не сильно горел желанием отдать ее мне, говоря, что был бы счастлив вернуть ее тебе лично. Он даже попросил твой адрес. Однако мне пришлось настоять, и так как мы оказались недалеко от его отеля, я подождал в вестибюле, пока он принесет ее мне.

Он натянуто улыбнулся, заставив Еву задуматься над тем, что же в себя включало слово «настоять».

– Она – причина нашего знакомства, – сказал он. – Поэтому я знал, что она имеет особенное значение для тебя, и не хотел затягивать с ее возвращением.

Прешес поднялась и подошла к подруге.

– Ну разве это не мило с его стороны, Ева? – Она улыбнулась, и Ева взглянула на нее с благодарностью за то, что та не выдала секрет, кто истинный хозяин сумочки.

– Да, очень мило, – проговорила Ева. Она повернулась к Грэму. – Спасибо, что принес.

Она медленно взяла из его пальцев ремешок, сделав так, чтобы ее кисть коснулась его руки, упиваясь той искрой, что пробежала между ними. Сдвинув сумочку на запястье, она проговорила:

– Вы оба столь любезны. Пожалуйста, поблагодари за меня Александра, если снова встретишь его в клубе.

– Полагаю, встречу – он, по всей видимости, новичок. Я не видел его рекомендаций, но Дэвид сказал, что готов за него поручиться. Он живет в отеле «Савой» из-за проблем с бизнесом на его родине. Видимо, ждет, что еще произойдет, прежде чем он вернется. – Грэм перевел взгляд на Прешес. – Он сказал, что уже познакомился с вами – полагаю, по чистой случайности.

– Познакомился?

Она искренне удивилась.

– Он случайно встретил вас у Дома Луштак на прошлой неделе. Сказал, что принял вас за Еву, пока вы не начали говорить и он не услышал ваш очаровательный акцент. Когда он рассказал об этом, я предположил, что он, должно быть, встретил американскую подругу и соседку Евы. Она постоянно рассказывает, что вас обеих знают, как высоких белокурых моделей, и постоянно вас из-за этого путают. И конечно же, вы стояли перед Домом Луштак, где работает Ева, о чем Александр осведомлен.

Глаза Прешес расширились.

– А, да, припоминаю. Он извинился и пошел дальше, даже не представившись. Забавно, что он это помнит.

– Он предложил нам всем четверым устроить загородную прогулку – пойти в Кью-Гарденз [11] и посмотреть, как цветет вишня. Я сообщил ему, что такая возможность будет только после показа, так как он отнимает у вас уйму времени, и он согласился.

– С удовольствием, – сказала Прешес. – Я люблю знакомиться с новыми людьми. Правда ведь, Ева? Мой папа говорил, что для меня незнакомцев не существует.

– Я передам мистеру Грофу хорошие новости. Я точно знаю, что мне и ему будет завидовать каждый джентльмен в Кью. – Снова повернувшись к Еве, Грэм произнес: – Также у меня есть новость и для вас – надеюсь, хорошая. А раз уж это касается вас обеих, то сейчас хорошая возможность сказать вам вместе.

Ева затаила дыхание, в то время как Прешес захлопала в ладоши, как маленькая девочка.

– Обожаю сюрпризы, – произнесла она. – Что это?

– Однажды вечером, во время ужина у моей сестры, София услышала, как ты, Ева, упомянула, что вы планируете переезжать из этой квартиры в квартиру, бо́льшую по размеру. Так уж совпало, что Дэвид владеет квартирой недалеко отсюда, возле парка. Она довольно просторна, сделана со вкусом и имеет хорошее расположение. Он еще не решил, что будет делать с ней после их с Софией свадьбы в июле и переезда в особняк на Беркли-Сквер, поэтому София предложила сдавать ее вам по символической цене. Он оставит всю мебель и уже даже нашел себе холостяцкое пристанище до свадьбы – я сказал ему, что вы планируете переезжать сразу после показа и не захотите ждать. Похоже, что это – идеальное решение, как считаете?

Ева уставилась на него, ожидая, что он в любой момент скажет, что пошутил. Новость была слишком хороша для того, чтобы быть правдой, а ее мать всегда говорила, что нельзя принимать хорошие новости за чистую монету: они всегда не так хороши, как кажется. Они с Прешес нашли другую квартиру, но, конечно же, не такую замечательную, как та, которой владел Дэвид, и уж точно не рядом с Риджентс-Парком.

– Ты точно уверен, что он говорил всерьез? – спросила она.

Грэм рассмеялся и взял ладони Евы в свои.

– Конечно, любимая. Почему мне не быть уверенным? Дэвид познакомился с тобой и убежден, что ты добропорядочный и благонадежный арендатор. И я всецело с ним согласен.

Прешес чуть не прыгала от восторга, и Ева позволила себе немного проникнуться ее радостью.

– Это было бы чудесно. Правда, чудесно. Я сегодня вечером напишу им благодарственную записку.

Она улыбнулась ему, глядя в его глаза, стараясь удостовериться, что он ничего не скрывает.

– А теперь, леди, цель моего прихода достигнута, и мне пора идти. С нетерпением жду вашего появления на показе.

– Я тебя провожу до двери, – сказала Ева.

Прешес, поняв намек, произнесла:

– А я пойду мыть посуду. До свидания, Грэм. Очень приятно было с вами познакомиться.

Ее акцент нисколько не сгладился за месяцы, проведенные в Англии, и Грэм, казалось, был им очарован.

Он придержал дверь для Евы, и они вышли в тесный коридор, где их тут же накрыл запах печенки и лука.

– Извини, я… – начала она.

Грэм прервал ее.

– Никогда не нужно передо мной извиняться. Ты думаешь, что для меня имеет значение, что смерть твоих родителей поставила тебя в тяжелое положение? Мне это не важно. Я люблю твою – как ты это называла? – твою «тягу к приключениям и жажду преодоления невзгод». Меня это влечет больше, чем все золото царя Креза. – Он сделал к ней шаг и легко коснулся ее губ своими. – Ты, Ева Харлоу, самая чарующая и загадочная женщина из всех, что я знал. И твое теперешнее положение никак не отражает то, кто ты есть на самом деле. Или куда ты нацелилась.

Она почувствовала, как закружилась голова, как участилось дыхание.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду то, – он указал на тусклую белую краску и голые лампочки над ними, – что все это – временно. Твое положение в жизни изменится, потому что ты этого хочешь. У тебя есть трудолюбие и стремление – две черты, которые я нахожу обжигающе притягательными.

Его руки соскользнули с ее талии на бедра, и он притянул ее к себе.

– Обжигающе? – спросила она, удивившись выбранному слову. – Мне пора бежать вызывать пожарную бригаду?

Его губы сложились в улыбку.

– Нет, потому что тебя не будет со мной рядом, чтобы я мог тебя целовать.

Именно этим он и занимался, пока этажом выше не хлопнула дверь и не стали приближаться тяжелые шаги.

– Я поговорю с Алексом, – произнес Грэм, с неохотой отходя от нее. – Мы распланируем нашу прогулку в Кью. Я еще раз одолжу у Дэвида автомобиль, и мы заберем вас отсюда.

Ева подумала, что Александр Гроф увидит это место, и поежилась. Даже представить его здесь ей было страшнее, чем увидеть Грэма во плоти на ее кушетке.

– Мы же к тому времени должны уже будем переехать.

– Я спрошу об этом Софию и Дэвида, хорошо?

К грохоту шагов на площадке прямо над ними прибавилась громкая отрыжка, вызвав у Грэма тихий смешок.

Это лучше, чем быть в ужасе, – подумала Ева.

– Да, это было бы… – Он оборвал ее на полуслове, снова поцеловав. Затем, резко отстранившись, стал спускаться по лестнице, остановившись лишь на секунду, чтобы посмотреть на нее.

– Увидимся в субботу. Я буду на первом ряду.

– А до этого я тебя разве не увижу?

Она ощутила странную пустоту внутри.

– К сожалению, у меня есть должностные обязанности. Но я обещаю наверстать упущенное время.

Он улыбнулся и исчез до того, как она успела спросить, где он будет и чем будет занят. Она знала только то, что он работал на Уайтхолл, в Министерстве внутренних дел, выполняя работу, которая, по его словам, была слишком скучна, чтобы говорить о ней.

– До свидания, – пробормотала она, но он уже ушел.

Крупный бородатый мужчина с коробкой для ланча в руках прогрохотал мимо нее по коридору, приподняв свою шапку, прежде чем двинуться вниз по лестнице.

Ева повернулась, чтобы вернуться в квартиру, но когда сумочка качнулась на ее запястье, она почувствовала, как что-то передвинулось из одного угла в другой с глухим звуком. Сумочка весила больше, чем обычно, определенно больше, чем должны весить помада и пудреница. Охваченная любопытством, она открыла крышку и заглянула внутрь. Прямоугольная серебряная коробочка отразила свет лампочки над ее головой. Ева улыбнулась, догадавшись, что это, должно быть, от Грэма, и оценила оригинальность и скромность, с которой он преподнес подарок. Закрепив ремешок на запястье, она вынула серебряную коробочку из сумочки.

Искусный филигранный узор занимал всю поверхность коробочки, за исключением овального пространства на лицевой части, где было выгравировано тельце пчелы. Она подавила первоначальное чувство отвращения; вынужденная все свое детство жить с насекомыми и грызунами, она научилась их ненавидеть. Но затем вспомнила, что коробочка была подарком от Грэма, и заставила себя рассмотреть ее более пристально, изучая почти прозрачные крылья и испещренное полосами тельце, пушистые сегменты лапок и две щетинистых антенки. Наморщив лоб в попытке понять смысл изображения, она перевернула коробочку. В одном углу был выгравирован фирменный символ английского фунта, а у нижнего края разместились похожие на цепочку муравьев крошечные буквы: NIL CREDAM ET OMNIA CAVEBO.

Эта фраза была ей совершенно незнакома, слова явно не английские. Ева на мгновенье запаниковала, гадая, а не решил ли Грэм проверить ее образование. Она тут же отбросила эту мысль. Нет, уверена, он бы так не поступил.

Она перевернула коробочку и снова посмотрела на пчелу – настолько реалистично выполненную, что по телу Евы, словно волна, пробежала дрожь. Что это могло означать? Зачем Грэму было дарить такое? Наманикюренным ногтем большого пальца она осторожно поддела крышку. Внутри оказалась сложенная вдвое записка на кремовой бумаге. Ева раскрыла ее и, сначала пробежавшись по словам, не читая их, внезапно поняла, что никогда до этого не видела почерка Грэма. Жирные, отчетливые буквы состояли из острых углов и резких линий. Не так она себе представляла его почерк. Ее взгляд соскользнул на подпись внизу, и внезапно у нее пересохло во рту. Алекс. Не Александр и не Александр Гроф, а Алекс. Словно он воспринимал как должное близость, которой между ними не было.

Вернувшись к приветствию, она начала читать записку.

«Милая Ева.

Не могу передать словами свое удовольствие от знакомства с вами на этой неделе. Вынужден признать, что вы вскружили мне голову – мне неловко признавать, но это так. Еще не убрали первое блюдо, а я уже готовил план, как снова увидеть вас. И представьте мой восторг, когда выяснилось, что вы забыли свою сумочку и открыли мне прекрасную возможность. Когда Сейнт-Джон настоял на том, чтобы вернуть сумочку лично, я решил, что мой план рухнул, но затем понял, что это отличный шанс послать вам записку, так как я не осведомлен о месте вашего проживания.

Прошу вас принять этот подарок в знак уважения. Я не мог не обратить внимания, что вы нуждаетесь в портсигаре. Я увидел этот портсигар в одном магазине и нашел его изящным и неповторимым. Поэтому, конечно же, я тут же подумал о вас.

До новой встречи,

Алекс».

Ева смяла записку в кулаке, в ней боролись любопытство и обида. Она еще раз осмотрела красивый портсигар, ощутила тяжесть серебра, вычислила его стоимость. Мистер Гроф – Алекс – купил его для нее, потому что находил ее изящной и неповторимой.

Перевернув коробочку, она принялась изучать выгравированные слова, раздумывая, как бы узнать их значение. Она точно знала, что не сможет подойти с этим вопросом ни к Грэму, ни к Алексу. Уж лучше остаться в неведении.

Внезапно она подумала о мистере Данеке, который учился в Карловом университете Праги. Это, несомненно, означало, что он гораздо опытней ее и по меньшей мере сможет сказать ей, на каком языке сделана надпись. Одно она знала наверняка – она не собиралась возвращать портсигар. Он был слишком красив, чтобы его отдавать.

Когда Ева вернулась в квартиру, Прешес стояла возле окна и глядела на улицу.

– Твой кавалер – как большой стакан сладкого чая. – Увидев укор в глазах Евы, Прешес сказала: – Да знаю, знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Лучшего способа выразить мое мнение о Грэме я не нашла. Но, конечно, мое мнение никакого значения не имеет.

– Имеет, – произнесла Ева. Она улыбнулась. – Имеет, и достаточно большое. Я счастлива, что ты одобряешь, потому что, мне кажется, в будущем мы будем часто видеть Грэма. И я рада, что вы, наконец, познакомились, хоть и надеялась, что это случится не здесь. Я не хотела, чтобы он видел, где я живу, пока мы не переехали в новую квартиру. Эти коридоры пахнут как работный дом.

Она почувствовала взгляд Прешес, но отвернулась. Она пожалела, что сказала это, напомнила сама себе о шести месяцах, прожитых в работном доме, о времени, когда ее мать болела и не могла покормить ее и позаботиться о ней. Тогда Ева хотела умереть. Даже их крошечная хибарка была лучше работного дома.

Она ощущала тяжесть серебряного портсигара в кармане. Ее мать велела бы вернуть его, сказала бы, что джентльмен не дарит дорогих подарков женщине, если только не хочет чего-то взамен. Но разве это не значило, что ей придется быть к этому готовой? А она не была готова.

– Как думаешь, стоит нам пойти посмотреть новую квартиру, прежде чем согласиться? – спросила Прешес, и по ее выражению было видно, что ответ она уже знает.

– Нет. Если она подходит для будущего зятя Грэма, то я уверена, что подойдет и нам. – Ева позволила себе легкую улыбку. Может, ей полагался подарок с небес. Таких даров она никогда не получала – ей приходилось всего добиваться самой. И может, наконец, ей улыбнулась удача.

– Грэм явно в тебя влюблен, Ева. Надеюсь, у него чистые помыслы.

– Ты о чем?

Прешес выгнула бровь.

– Он ведь не из нашего мира, верно? – Улыбка сгладила колкость ее слов. – Мужчины вроде него редко женятся на девушках вроде нас.

Ева нашла в себе силы скрыть острую вспышку гнева, пронзившую ее, потому что она не могла злиться на Прешес. Тем более что подруга озвучила ее собственные мысли, бродившие в ее голове с тех пор, как она познакомилась с Грэмом Сейнт-Джоном и увидела его улыбку. Она крепче сжала в кулаке плотный шарик смятой записки.

– Я подумаю об этом, когда придет время.

Прешес рассмеялась.

– Ты говоришь, как Скарлетт О’Хара.

– Из «Унесенных ветром»? Я не читала, но знаю, что скоро выходит фильм.

– Ну, тебе стоит прочитать роман. Скарлетт всегда откладывает на завтра решение проблем.

– И это срабатывает?

– Не очень. – Прешес улыбнулась. – Но думаю, ты всегда можешь попробовать.

Ева отвернулась, чтобы поправить подушку на кушетке. Присев, она начала вынимать из волос шпильки, и в эту минуту в ее мыслях мелькнула смутная догадка, которую она не смогла уловить сразу. Только позднее, нанося перед сном кольдкрем на лицо, она поняла, что́ это была за мысль: встреча Прешес и Алекса на тротуаре перед Домом Луштак вовсе не случайна. Она выглядела скорее попыткой Алекса еще раз увидеться с Евой. Эта мысль выбила ее из колеи до такой степени, что она решила рассказать об этом Грэму.

Она закончила снимать макияж и, рассеянно болтая и сплетничая с Прешес, отбросила все заботы до следующего дня, совсем как та героиня, Скарлетт. Но позже ей приснилась пчела, жужжащая у нее в голове, и в этом сне, когда она посмотрела на крышку своего нового серебристого портсигара, пчелы там не обнаружила.

Глава 12

Лондон

май 2019 года

Мне снились пчелы. Я снова была в Уолтоне, в беседке за домом тети Кэсси. Жаркое солнце обжигало кожу. Лежа на скамейке и вдыхая летние ароматы, я чувствовала, как над моей головой кружится пчела. Не в силах пошевелиться, я лежала на месте в ожидании неминуемого укуса, и неопределенность казалась еще хуже, чем будущая боль.

– Мэдисон?

Сбитая с толку, я открыла глаза и уставилась на фарфоровый потолочный светильник, стараясь вспомнить, кто меня называл полным именем. К моему лицу пристало что-то шероховатое. Повернув голову, я поняла, что это тюлевый подъюбник желтого платья, о котором я писала.

– Мэдисон?

Я не могла по голосу понять, раздражен ли говоривший или удивлен, но это определенно был Колин. Я распахнула глаза: Колин стоял в изножье кровати и, скрестив руки на груди, смотрел на меня. Сев, я поняла, что заснула на стопке нарядов Прешес. Мой ноутбук с открытой, словно рот, крышкой, все еще был включен – на скринсейвере крутились фотографии из моего семейного альбома.

– Да… я проснулась. – Я быстро захлопнула крышку. – Извини… разница во времени меня просто убивает. – Я посмотрела на него. – Ты вроде бы собирался в офис.

– Я там был. Но это было пять часов назад. Прешес ждет нас на чай и беседу.

– Ясно. – Я аккуратно слезла с кровати, надеясь, что не причинила непоправимый вред ни одному из платьев. Я подняла перед собой сарафан. – Мне понравилось вот это – хочу расспросить Прешес про него и узнать, сможем ли мы включить его в экспозицию. – Я слегка покачнулась от резкой смены положения тела, и Колин схватил меня за руку. – Я в порядке. В порядке. Просто голова слегка закружилась. – Я махнула в его сторону ладонью. – Ты иди, я сейчас.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы причесаться, почистить зубы и схватить свой блокнот с сарафаном Прешес. Выйдя в коридор, я увидела Колина, с руками за спиной, словно в музее, разглядывающего одну из обрамленных фотографий. Я остановилась возле него и узнала старую свадебную фотографию, молодого солдата с невестой.

– Это мои дедушка и бабушка, – произнес он, не глядя на меня. – Дэвид и София.

– Они здесь выглядят очень влюбленными.

Он повернулся ко мне.

– Это день их свадьбы. Я бы сказал, что это норма.

– Не обязательно. Но у них сразу видно, что все по-настоящему. – Я указала на голову жениха. – Смотри, как он к ней наклонился. – Я постучала по стеклу в месте, где рука невесты покоилась на сгибе локтя жениха. – И посмотри, как она его к себе притягивает. Это определенно настоящая любовь.

Я наклонилась, чтобы поближе взглянуть на жениха, и нахмурилась.

– А Арабелла не говорила, что, по мнению Прешес, ты выглядишь, как твой дед?

– Говорила, – медленно проговорил Колин, рассматривая фотографию. – Хотя, признаться, я этого никогда не замечал.

– И я тоже, – согласилась я. – В отличие от того мужчины на фотографии, которую мы нашли в бумагах Софии.

– Того, которого ты посчитала красавчиком.

Я отвела взгляд.

– Я сказала это из вежливости. – Я перекинула платье через руку и сняла рамку со стены. – Она выглядит как часть большой фотографии – рядом с невестой определенно стоит какая-то женщина.

Я легонько постучала по видимой с краю части повернутой головы: прилизанные светлые волосы, собранные в изящную прическу под шляпкой. Перевернув фотографию, я принялась снимать задник.

– Что ты делаешь?

– Не беспокойся. Потом верну все как было. Но мы знаем, что София и Ева были подругами. Если это общая фотография со свадьбы, то на ней может оказаться Ева.

– Но как нам это поможет ее найти?

Колин протянул руки, чтобы забрать рамку и задник, пока я аккуратно отделяла стекло от фотографии, сгорая от нетерпения увидеть под рамкой подвернутую часть фотографии.

– Никак, но как бы вышло шикарно, если бы мы нашли Еву и смогли написать о двух подругах до и после!

– А-а-а, – протянул Колин. – Значит, в твоем безумии есть какая-то логика.

– Она всегда там есть. – Я поднесла фотографию к глазам, стараясь расшифровать то, что увидела. – Х-м-м.

Колин заглянул мне через плечо.

– Я видел много фотографий бабушки в молодости, это определенно она. – Он указал на женщину, стоявшую вполоборота и улыбающуюся человеку возле нее – человеку, которого, судя по неровному краю, вырезали из фото. Несмотря на то, что всего лица Прешес не было видно, она на этом снимке вышла прекрасно, выставляя напоказ свою длинную шею, идеальный профиль, фарфоровую кожу.

Словно бы прочитав ее мысли, Колин проговорил:

– Может, поэтому она и не разорвала ее совсем. Она иногда бывает очень самовлюбленной. Только не говори ей, что я это сказал. – Он провел пальцем по неровному краю. – Но зачем вообще было обрывать ее?

– Я думала о том же.

От неизвестного человека осталась лишь атласная туфелька и тонкая лодыжка.

– Давай ее и спросим, – сказала я. Я взяла фотографию с собой и пошла – медленно, проверяя, нет ли на стенах еще таких же загнутых снимков. В основном тут были изображения Прешес на подиумах и журнальных обложках, в том числе и нескольких французских изданиях «Вог». Если не считать фотографии, где она выходила из автомобиля, других мужчин, кроме деда Колина Дэвида на свадебном фото и Колина разных возрастов, не было.

– У тебя милые коленки, – сказала я, остановившись перед фотографией юного Колина в школьной форме: гольфах, шортах, темно-синей курточке и галстуке в клетку.

– Рад, что ты одобряешь.

– Ты не находишь странным, что у нее нет фотографий с друзьями? Нет фотографий ее семьи в Штатах. Ни одной с Евой, хотя она говорила, что они были как сестры. И ни одной довоенной, если не считать свадебной и той, с машиной.

– Вполне вероятно, они были уничтожены во время войны.

Я помедлила у фотографии Прешес, выходящей из автомобиля, – роскошной молодой женщины, с безмолвной мольбой глаз о помощи, противоречащей выражению ее лица.

– И все же это часть истории. За годы журналистики я поняла, что скрытое столь же важно, как и рассказанное.

– Это точно, – согласился он. – А ведь я не журналист.

Я встретилась с ним глазами, ощутив неловкость от проницательности его взгляда. Он больше не возвращался к тому выплеску эмоций, что случился у меня в парке, словно знал, что я уже сказала все, что готова была сказать.

– Пойдем, – сказала я, отходя. – Не будем заставлять ее ждать.

Прешес встречала нас в большой передней комнате, стоя перед эркерным окном с видом на Мэрилебон-Роуд, наполненной непрекращающимся приглушенным стоном и пыхтением дневного трафика. Она была одета в свой фирменный персиковый цвет: это был очередной домашний наряд, но на этот раз с боа из перьев на шее; единственным очевидным признанием возраста была унизанная драгоценностями рука, опирающаяся на край изогнутого письменного стола, которым я пользовалась. На столе стоял поднос с чаем, но Лаура и Оскар уже покинули комнату.

Прешес не повернулась к нам, и мне показалось, что она вовсе нас не услышала. Я уже готова была позвать ее по имени, когда она сказала:

– Меня всегда поражало, еще с тех пор, как я первый раз выглянула из этого окна в тридцать девятом, насколько мало изменился вид из окна.

С боем медных каретных часов на каминной полке она повернулась к ним. Ее брови были нахмурены.

– Почему вы так удивляетесь, что я стою? Мне еще не сто лет, знаете ли. Еще до Джейн Фонды я верила в необходимость упражнений. Я ежедневно и помногу ходила. Прогулка, как я выяснила, – лучший способ узнать город и его жителей.

– Да? – спросил Колин.

– О да. И я умею подмечать в людях разные мелочи. Это один из моих талантов. – Она улыбнулась мне. – Подойди поближе и позволь мне рассмотреть это платье.

Я встала возле нее и подняла перед собой желтый сарафан. Прешес кивнула.

– Я помню это платье. Мы обе его носили. Мы ведь были одного с ней размера.

– Вы и Ева?

Она кивнула, сосредоточенно разглядывая платье.

– Я помню, как впервые надела его. Стоял чудесный весенний денек в Кью-Гарденз. Мы пошли любоваться на цветение вишни. Ты там еще не побывала?

– Нет, еще нет. Не уверена, что у меня в этой поездке найдется для него время.

– Не говори глупостей. Колин с радостью тебя туда сводит. – Не обратив внимания на мои возражения, она повернулась к Колину. – Дорогой, ты не подашь мне мой чай и чего-нибудь перекусить?

Когда он исполнил просьбу, я сказала:

– Я хотела бы добавить это платье в экспозицию, если вы не против. Оно так сильно отличается от других нарядов, и мне нравится история про Кью. Мне кажется, люди откликнутся на это, ведь там до сих пор гуляют. – Я аккуратно положила платье на спинку кушетки и взяла блокнот. – Значит, вы надели его впервые на прогулку в Кью. Ева была с вами?

Она улыбнулась и кивнула.

– Такое ощущение, что мы всегда были вместе.

Колин поставил ее холодный чай и тарелку на столик возле кушетки и сел рядом с ней.

– Я уже говорила это Арабелле, но мне нужно, чтобы и ты, Мэдди, пообещала, что все мои фотокарточки, которые вы покажете в статье, должны быть показаны с лучшей стороны.

Прешес улыбалась, говоря это, но ее глаза оставались серьезными.

Я вспомнила, что на фотографиях с журнальных обложек и других изображениях, висящих в коридоре, ее лицо всегда снимали с правой стороны или слегка склоненным влево.

– Плохих сторон у вас нет, но я вас поняла. Вы – профессиональная модель, и я доверюсь вашему опыту.

Она очень осторожно подняла бокал с чаем.

– Не желаешь чаю, Мэдди? – подмигнула она. Я задумалась, насколько ее хватит, пока она не выскажет все Лауре.

– Ммм, нет, благодарю вас. Просто воды.

Мы с Колином взяли себе угощения и вернулись в кресла напротив кушетки. Пока Прешес и Колин перекусывали и пили свой чай, я вынула «Хассельблад». Для статьи Арабелла собиралась использовать профессионального фотографа, но портреты всегда меня восхищали, а Прешес Дюбо была восхитительным объектом для фотографии. Я щелкнула затвором, выискивая видоискателем свет и тень, серые участки в переходах от одного к другому. Именно эти серые участки, – места, которые большинство людей не замечали, – всегда привлекали мое внимание. Они могли выдать тайну человека, который мог и не знать, что сам что-то скрывает.

Колин взял в руки свадебную фотографию, которую я вынула из рамки, и показал ее Прешес.

– Это мои бабушка и дедушка, правильно?

Она удивленно моргнула.

– Ты снял это с моей стены? Пойди и верни все на место.

Ее голос стих, когда Колин развернул вторую половину фотографии и указал на блондинку, отвернувшуюся от фотокамеры.

– Это ты?

– Трудно сказать. Мои глаза не такие зоркие, как раньше.

– С удовольствием принесу ваши очки, Прешес, – предложила я.

Она опустила подбородок, словно ее жутко оскорбили.

– Я не ношу очки.

– Носишь, бабушка, – вставил Колин. – Кажется, у тебя на шее цепочка от них.

Ее рука потянулась к груди, пальцы зарылись под боа. Она вытянула пару очков, висящих на цепочке из горного хрусталя, и сделала вид, что удивилась, обнаружив их там. Затем она взглянула на фотографию и надолго замолчала.

– Да, – наконец, проговорила она. – Это Дэвид и София на своей свадьбе. Это был чудесный солнечный денек. Забавно, какие мелочи запоминаются.

– Это был июль тридцать девятого, – произнес Колин. – И ты была подружкой невесты?

Она еще раз внимательно рассмотрела фотографию, затем медленно кивнула.

– Да. – Она положила тонкий палец на свое изображение. – Помню, мы все были в прекрасном настроении. Британия тогда еще не вступила в войну, понимаете, и многие из нас предпочитали делать вид, что нас это минует, что жизнь навсегда останется прежней. – Она нахмурилась. – Я храню его на стене, чтобы помнить тот день. Так я могу притвориться, что мы все еще молоды и счастливы. Что мы словно застыли во времени.

Она подняла глаза, и я спустила затвор. Она перевела на меня взгляд и сказала:

– В этом и суть фотографирования, разве не так, Мэдди? Чтобы выбрать, какую часть нашей жизни мы хотим вспомнить.

– Иногда, – согласилась я. И указала на фотографию. – С другой стороны от вас стоит женщина, но эта часть фотографии оборвана. Я помню, как вы говорили, что были с Евой как сестры и что она знала Софию. Мы выяснили, что фамилия Евы – Харлоу – мы нашли ее в письме, адресованном Софии, – так что они как минимум были знакомы. Но мне интересно, была ли она на свадебной вечеринке и что произошло с остальной частью фотографии?

И снова глаза Прешес – темные, бездонные голубые глаза – встретились с моими. Там, где должно было быть отражение, я увидела лишь пустынную почву отчаяния, осколки, лежащие, словно кофейная гуща, на дне жизни, преисполненной страдания. Я много раз наблюдала подобное на фотографиях людей, переживших катастрофу или стихийное бедствие. Те люди несли на лицах печать своих несчастий. Но Прешес была актрисой, надевающей маску нормальности. Я узнала ее – такую же маску я каждый раз наблюдала в зеркале. Именно так я смогла распознать ее скорбь и внутреннюю пустоту. И именно поэтому хотела выхватить у нее эту фотографию и забыть, что вообще ее показывала Прешес. И вымолить ее прощение.

– Да, – еле слышно пробормотала она. – Я помню, что мы обе были подружками невесты. Но была еще и третья. Вайолет. Сестра Дэвида. Она уехала в Африку во время войны, кажется. – Она откашлялась. Ее губы сложились в подобие улыбки. – Мы надели розовые платья из шелковой тафты – шантунга – и сетчатые вуали, сочетавшиеся с вуалью невесты. София, конечно же, была в белом. Свадьба была небольшой, прошла в приходской церкви ее родителей. А после – званый вечер в Овенден-Холл.

Ее улыбка поблекла. Задохнувшись, она замолчала. Я протянула ей бокал холодного чая, и она сделала большой глоток.

Когда я наклонилась забрать бокал, небольшая подвеска в форме сердца, которую я носила на золотой цепочке, выскользнула из воротника моей блузки. С поразительной скоростью Прешес схватила меня за руку, когда я потянулась, чтобы вернуть подвеску на место.

– Что это? – спросила она.

Ее глаза снова затворились, пряча свою глубину.

Я могла ответить что угодно, потому что была уверена: ее интерес вызван лишь желанием сменить тему разговора, но я предпочла правду.

– Мачеха подарила ее мне, когда я закончила школу.

Моя рука стиснула подвеску в форме сердца, сделанного, чтобы напоминать о цепочке из подвесок в форме сердца, которая когда-то принадлежала моей матери, а теперь была у тети Кэсси – уполномоченного «хранителя сердец» нашей семьи.

– На ней что-нибудь написано?

Она с некоторым тщеславием спрятала свои очки под боа из перьев.

Я кивнула.

– «Жизнь без дождя подобна солнцу без тени».

Ее глаза встретились с моими, и я вспомнила первую нашу встречу, когда она сказала мне, что горе как призрак. И свою уверенность в том, что она точно знает, о чем говорит.

Телефон Колина завибрировал.

– Извините, – проговорил он, вставая. – Это мама. Сейчас вернусь.

Я проводила его кивком головы. Мы с Прешес остались в комнате одни; я сделала несколько снимков комнаты и Прешес с фото в руках. Затем снова села и подняла со стола отброшенную свадебную фотографию.

– Я надеялась найти изображение Евы. Если мы не можем найти ее саму, я могла бы по меньшей мере приложить к статье фотографию, раз уж она так часто фигурирует в ваших историях.

Прешес медленно покачала головой.

– У меня нет ни одной. Видишь ли, эта квартира серьезно пострадала во время Блица. К счастью, всего две комнаты, но одна из них была моя, и все фотокарточки пропали. Те, что в коридоре, – это копии, которые я получила от Софии, чтобы хоть что-то повесить на стену, когда я вернулась в Лондон.

– Значит, и детских фотографий у вас не осталось? Моя сестра Нокси с радостью добавила бы несколько в свое семейное древо.

– Нет, Мэдди. Мои родители были очень бедны. Мы едва сводили концы с концами. Я не помню, чтобы до Лондона кто-то фотографировал меня. – Ее пальцы обхватили боа. – Я до девятнадцати лет будто и не существовала вовсе.

Я попробовала представить, каково это – не иметь ни единого свидетельства о первых девятнадцати годах своей жизни. О семье и детстве. О знакомых людях и местах, которые помогли мне оказаться там, где я находилась.

– Вас это огорчает?

Повернувшись к эркеру, она взглянула на свинцовое небо.

– Многие люди обрадовались бы шансу начать все сначала. Но они никогда не вспоминают о цене. Обо всем том, что мы теряем. – Ее голова опустилась, подбородок погрузился в перья. – Нельзя начать новую жизнь, таща с собой что-то из старой. От этого всего нужно избавляться – даже от хорошего. И не оглядываться. Никогда. Жить сожалея – все равно что постоянно ходить с камешком в туфле. – Она едва заметно улыбнулась. – Мне кажется, у тебя есть такой камешек.

Ее слова задели меня.

– Вас это огорчает? – повторила я.

– А разве все эмоции не относительны? Мое огорчение может оказаться непохожим на твое. – Прешес откинулась назад. Ее пальцы продолжали поглаживать перья боа, в устремленном на меня взоре читалась нежность. – Это ты скажи мне, Мэдди. Огорчает?

У меня защипало в глазах. Я многие годы не оказывалась лицом к лицу с выбором и необходимостью изучать его.

– Милая моя, – нежно произнесла она, и от ее акцента на меня вновь обрушились воспоминания о доме, стиснув горло судорогой. – За девяносто девять лет моей жизни я узнала одну вещь: иногда, чтобы получить ответы, тебе нужно всего лишь наблюдать. Люди подумают, что ты стесняешься, и недооценят тебя. – Она слегка наклонилась вперед; боа мягко покачнулось в воздухе. – И это сделает тебя самым умным человеком из них.

Я посмотрела в свои записи, отчасти чтобы найти следующий вопрос, но также и для того, чтобы спрятать лицо от ее испытующего взгляда. Я сглотнула, затем попробовала снова.

– Мне хотелось бы поговорить о вашей жизни во Франции во время войны. Мне интересно, потому что в это время Франция была оккупирована Германией, и все же вы оставили свою жизнь тут и в конечном итоге стали там моделью и поселились в «Ритце». Я собираюсь порыться в архивах и попробовать найти ваши фотографии того времени, но мне бы очень хотелось узнать от вас детали о том периоде вашей жизни: об индустрии моды в Париже под властью Германии, о нарядах. О жизни в городе, переполненном нацистами. – Я улыбнулась, поняв, что задала слишком много вопросов для одного раза. – Для начала расскажите, почему вы туда поехали?

Она долго изучала меня, и это походило на игру в молчанку.

– Ох, Мэдди, – со вздохом проговорила она. – Наверное, по той же причине, что и ты покинула Джорджию.

Я выпрямилась в кресле.

– Простите?

– Ты разве не знаешь? Чтобы сбежать от своих призраков.

Мы изучали друг друга в тусклом свете, почти не заметив, что по стеклам забарабанил дождь.

– Все хорошо? – Колин встал на пороге, обведя глазами комнату, словно почувствовал жар повисшего в воздухе напряжения.

– Все отлично, – быстро проговорила я.

– Что хотела ненаглядная Пенелопа? – сладким голосом поинтересовалась Прешес. – Надеюсь, она не отменила наше чаепитие во вторник в «Кларидже»? Я так его ждала.

– Нет. Мы нашли среди бумаг бабушки фотографию мужчины. Мои родители убеждены, что знают, кто это, но они сказали, что ты, скорее всего, скажешь точно. Можно показать его тебе?

– Конечно. – Прешес подняла очки к носу и изящно положила руки на колени, а Колин тем временем сел рядом с ней и показал ей экран. Отразившийся в очках свет от телефона скрыл ее глаза. – Ну что ж, – протянула она. Голос стал более сдержанным, а акцент – более явным. – Ты как две капли воды похож на него, правда?

Колин бросил на меня взгляд.

– Белла и Мэдисон тоже, кажется, так думают, но меня это не убедило. Отец не уверен, но мать вроде бы думает, что это один из братьев бабушки Софии. Ты их знала?

Она отвела взгляд от телефона и сняла очки.

– Я знала одного из них. Младшего. Они ведь были близнецами. Но не однояйцевыми. Уильям был старше, но только на несколько минут.

– Получается, это Уильям?

– Нет, это Грэм. – Мягкая улыбка озарила ее лицо. – Он был возлюбленным Евы.

Крупные струи дождя продолжали колотить в окно, небо приняло пепельный оттенок, под стать бледному лицу Прешес.

– Ты знаешь, что с ним произошло, бабушка? В семейных записях ничего не нашлось. Мой отец говорит, что в его детстве про дядю Грэма никогда не говорили – только об Уильяме, ведь он был героем, павшим на войне. Форма Грэма на фотографии говорит, что он служил в Королевских ВВС, и, уверен, я смогу разыскать что-нибудь в архиве, но я надеялся, что ты дашь нам отправную точку.

– Нет, боюсь, нет.

Ей голос звучал настолько тихо, что я едва расслышала ее.

– Ты знаешь, что с ним произошло?

Она покачала головой.

– Я потеряла с ним связь примерно в то же время, что и с Евой. – Она посмотрела в окно за моей спиной. И почти неслышно проговорила:

– Мне всегда нравилось думать, что они в конце концов оказались вместе.

– Может, и оказались, – произнес Колин, и неистовый грохот дождя по стеклу почти заглушил его слова.

– Как вы думаете, куда они могли исчезнуть? – спросила я.

Она изящно пожала плечами.

– Когда я о них думаю, то представляю себе, что они живут высоко на утесе, в доме с видом на море. Ева всегда говорила о доме, который они с Грэмом хотели построить. – Она встретилась со мной взглядом, и я увидела, что темнота вернулась, лишив ее голубые глаза яркости. – Или они просто поехали туда, куда уезжают люди, которые не хотят, чтобы их нашли.

Я подняла фотокамеру, желая запечатлеть ее лицо в этот момент, чтобы позднее изучить его. Хороший фотограф способен найти образы, которые говорили бы вместо самого человека, выводя на свет чувства, которые он – или она – постоянно держит за семью печатями. А Прешес так о многом нужно было рассказать. У нее было словно бы две истории: одна, которой она хотела поделиться, и вторая, которая рассказывала правду.

Я опустила фотокамеру.

– А что насчет вас, Прешес? Вы были молодой и красивой; у вас наверняка было много воздыхателей. Был у вас кто-нибудь?

– Ты спрашиваешь, был ли у меня любовник?

Ее прямота застала меня врасплох, но я постаралась не показать этого.

– Да. Был?

– Тебе стоит прогуляться сегодня в Кью. – Прешес рассматривала фотографию. – Вишни в цвету просто великолепны. Уверена, Колин мог бы сводить тебя туда.

– Там дождь идет, бабушка, – сказал Колин. – Пойду позову Лауру. Мне кажется, тебе стоит отдохнуть.

Я надела крышку объектива на камеру и поднялась, наклонившись, чтобы поцеловать Прешес в дряблую щеку.

– Спасибо вам, Прешес. Я буду и дальше искать Еву. Я уверена, мы ее найдем. И Грэма тоже.

Колин вернулся с Лаурой. Мы попрощались, и Лаура проводила Прешес обратно в спальню.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Колин, натягивая плащ.

– Не знаю. Но тут явно есть история. Есть хорошая новость – теперь мы можем начинать поиски Грэма, что должно быть легче, учитывая его военное досье, а это может привести нас к Еве. – Я выразительно посмотрела на его плащ. – Полагаю, это означает, что ты не поведешь меня в Кью-Гарденз?

Его улыбка оказалась столь же неожиданной, сколь и очаровательной, напомнив мне о мужчине на фотографии.

– Точно не сегодня. – Казалось, он обдумал свои следующие слова, прежде чем произнес: – Я собирался вернуться в офис на пару часов, но мы могли бы устроить ранний ужин, если хочешь. Обсудили бы, как найти Еву Харлоу и моего двоюродного деда Грэма. Если, конечно, у тебя нет других планов.

Мне стоило отказаться. Слишком тяжело мне проводить с ним время, изображая безразличие. Всегда получалось тяжело, но в колледже были другие парни, с которыми я могла игнорировать свой интерес к нему и его – ко мне.

Кроме того, я собиралась проштудировать свои записи и поискать в интернете фотографии показов мод в Париже времен войны. Но Колин выглядел настолько убедительным, да и я так погрузилась в записи, что едва перекусила за чаем.

– Конечно. Давай только пойдем куда-нибудь, где подают нормальную еду. До смерти хочу гамбургер. Или барбекю. Что-нибудь из этого вполне подойдет.

Он изогнул бровь на слове «нормальная», но промолчал.

– Хорошо. По-моему, на главной улице есть несколько вариантов на выбор.

– Пойду сбегаю за курткой.

Я нашла куртку под грудой нарядов Прешес на своей кровати, куда положила ее, прежде чем зарыться в первую коробку из тех, что не уместились в гостевой комнате. Застегивая большую пуговицу на горле, я подумала, что могу учуять едва заметное благоухание старых духов, приставших к ткани. Аромат тут же исчез, заставив меня задуматься, не почудился ли он мне. Но каким-то образом он вызвал воспоминание из первой беседы с Прешес, когда мы спросили ее, не хочет ли она, чтобы мы нашли Еву. То, что человек пропал, еще не значит, что он хочет, чтобы его нашли. И я впервые задумалась, а о Еве ли она говорила в тот момент.

Глава 13

Лондон

март 1939 года

Ева пригладила выбившиеся локоны, мельком взглянув на их с Прешес отражение в двери вестибюля гостиницы, прежде чем носильщик в униформе открыл ее перед ними. Она улыбнулась ему не глядя, как делали многие клиенты Дома Луштак, когда сталкивались с кем-то из обслуживающего персонала. Так они показывали, что узнали человека, не роняя при этом собственного достоинства.

Она чувствовала на себе взгляды узнавания, когда они с Прешес шли по черно-белому мраморному полу, звонко цокая каблуками. Она представила себе, будто демонстрирует наряды, двигаясь медленно и размеренно, чтобы скрыть нервозность. Чтобы держаться так, словно она постоянная посетительница «Кларидж». Прешес, чью наивность всегда истолковывали как уверенность, просто шла вперед, словно чаепитие в «Кларидж» было для нее обязанностью.

София уже дожидалась их под рифленым сводом кафе, отчего Ева тут же засомневалась и поинтересовалась, не опоздали ли они. Но София, улыбнувшись, встала, обменялась с ней приветственными поцелуями и махнула рукой, словно отметая извинения.

– Я всегда прихожу ужасно рано, так что это мне следует извиняться. Даже мать жалуется, что я родилась на целую неделю раньше. – Она повернулась к Прешес, и ее улыбка стала еще шире. – А вы, должно быть, прелестная мисс Дюбо, о которой мне так много говорили Ева и Грэм.

– Надеюсь, только хорошее. – Прешес ответила улыбкой. – И, прошу вас, называйте меня Прешес. Все друзья меня называют именно так.

– Замечательно, – проговорила София, указывая на два места по сторонам от себя. – Только если ты будешь звать меня Софией. Осмелюсь сказать, что я столько слышала о тебе, что мне кажется, будто мы уже друзья.

Ева расслабилась и с невозмутимым видом села на стул, услужливо подвинутый ненавязчивым метрдотелем. Она даже припомнила, что смотреть на него не следует.

Когда заказ был сделан, София стала с нескрываемым восторгом рассматривать девушек, отчего Ева испытала облегчение – ведь ей понадобилось около двух часов, чтобы нарядиться. Ее комната была завалена нарядами, которые она выбирала, пока не нашла светло-голубое платье до колена и облегающий жакет с ремнем и очаровательным белым остроконечным воротничком. В платье с жакетом идеально сочетались оригинальность и стиль, щеголеватость и сдержанность.

Прешес точно знала, что́ собирается надеть – платье для коктейля из шифона лимонного цвета, – и поэтому ждала еще добрых полчаса, пока Ева соберется.

– Вы обе выглядите просто сногсшибательно, – сказала София. – Полагаю, мне не стоит соглашаться появляться с любой из вас на публике, потому что я боюсь сравнений, но что-то подсказывает мне, что мы будем видеться довольно часто. Позволю себе заметить, что Грэм без памяти влюблен в тебя, Ева.

Все, что Ева смогла придумать в ответ, было:

– Правда?

– Уверена, ты это знаешь. И не могу передать словами, какое количество людей спросило меня о том восхитительном создании, с которым в последнее время под руку щеголяет Грэм. Все думают, что ты заграничная принцесса или что-то столь же нелепое. Но я их не разубеждаю. Забавно наблюдать, как они теряются в догадках.

– Я вовсе не удивлена, – сказала Прешес. – Она миленькая, словно персик, и мудрая, словно стая сов. Лучшее, что я сделала в этой жизни, – столкнулась с ней на железнодорожной станции и спросила, не нужна ли ей соседка по комнате, что, наверное, меня тоже делает довольно мудрой.

Ева посмотрела на Софию в ожидании реакции. Та расхохоталась.

– Вынуждена с тобой согласиться.

Ева тихонько вздохнула с облегчением.

Принесли сэндвичи и пирожные. Они молча дождались, пока официанты разольют чай и тихо исчезнут, а затем Ева, отпив из чашки в бело-зеленую полоску, спросила, стараясь не показать свой интерес:

– И что же ты им говоришь?

– Что касается коварных девиц, то я позволяю им верить в то, во что им хочется верить. Друзьям же я говорю правду.

Рука Евы дрогнула, когда она ставила чашку, и на блюдечко упала капля чая.

– Правду?

– Да… о том, как твои родители трагически погибли и оставили тебя сиротой. Это ведь делает тебе честь. То, что ты перевоплотилась и собственными руками создала свою новую жизнь. Ты очень отважная.

– Спасибо тебе за твои слова. – Ева уставилась в чашку, чтобы не встретиться с Софией взглядом.

– Вы обе отважные, – произнесла София. – Прешес проделала весь этот путь через океан, покинув семью. Это, должно быть, очень трудно. Ты, наверное, скучаешь по ним.

Прешес кивнула.

– Скучаю. Мне посчастливилось найти Еву. Она стала моей семьей здесь. Это помогает мне не так сильно тосковать по семье в Теннесси.

Она улыбнулась Еве через стол, и Ева улыбнулась в ответ, ощущая жжение в глазах.

София отрезала кусок пирожного с заварным кремом, подцепила его вилкой и положила себе на тарелку.

– Мне не стоит это есть. Мама говорит, что я ни за что не влезу в свадебное платье, если не буду осторожна. – Она с легкой завистью посмотрела на Еву и Прешес. – Вы, наверное, можете себе позволить есть, что угодно, да? Постараюсь не позеленеть от зависти.

Ева откусила немножко от своего сэндвича с огурцом, стараясь не поперхнуться. Она всегда была худой, потому что постоянно недоедала в детстве; она ложилась спать голодной чаще, чем хотела бы помнить. Она выдавила из себя улыбку.

– Уверена, что и меня это когда-нибудь настигнет, хотя мне кажется, что мне помогает высокий рост.

Прешес кивнула.

– В этом вся мода, София. Каждая женщина может носить красивые наряды при условии, что они скроены так, чтобы подчеркнуть достоинства фигуры. Ты сложена иначе, чем мы, поэтому тебе подходит другая одежда. И ты все равно можешь быть самой яркой женщиной в зале.

– Ты действительно так думаешь? – спросила София.

– Конечно, – сказала Ева. – Самые важные твои наряды – это твоя улыбка и личность. Уверена, именно это Дэвид и любит в тебе больше всего.

Щеки Софии премило порозовели.

– Спасибо за твои слова. Вы обе просто прелесть.

После недолгого колебания она подцепила вилкой кусок пирожного и отправила его в рот.

Сделав очередной глоток чая, София сказал Еве:

– Надеюсь, ты получила свою сумочку?

– Да, спасибо. Я собиралась послать приглашение на чаепитие, чтобы отблагодарить тебя за возвращение сумочки и за квартиру, но твое приглашение пришло первым. Но я все же хочу поблагодарить тебя от всего сердца за твою доброту. Мне бы хотелось думать, что мы стали бы друзьями, если бы даже встретились не благодаря Грэму.

– Конечно, стали бы. Все трое. И не говори глупостей. Вы вдвоем оказали нам услугу, приняв предложение жить в этой квартире. Дэвиду она нравится – наверное, хорошие воспоминания о холостой жизни. Кроме того, я надеялась, что это предложение подкупит вас, потому что я хотела попросить у вас об одолжении.

– Об одолжении? – удивилась Ева.

Она и представить себе не могла, что Софии от них что-то может понадобиться.

– Да. Вы обе – модели, и у вас столь отменный вкус во всем, что касается моды, что я хотела бы, чтобы вы помогли мне в выборе нарядов для подружек невесты. Боюсь, что мои подруги с этим не справятся.

– Конечно, мы с радостью поможем, – произнесла Прешес. – Правда ведь, Ева?

Ева кивнула.

– Мы сможем с ними встретиться, чтобы понять, что им к лицу?

– К сожалению, нет, – проговорила София. – Они обе недавно вышли замуж – разбили сердца своих матерей быстрым замужеством, потому что их мужья записались в ополчение.

– В самом деле? Сейчас же никакой войны нет. Не слишком ли это преждевременно? – Ева посмотрела в свою тарелку, в которую только что положила солидную порцию взбитых сливок на лепешке. Аппетит внезапно пропал.

– Мама и папа не любят говорить о подобных вещах при мне, но благо Дэвид ничего от меня не утаивает. Он убежден, что мы движемся к войне. Он работает на правительство, поэтому я доверяю его мнению. Он и сам не раз говорил о записи в ополчение.

– О нет, – проговорила Ева, думая о Грэме.

– Надеюсь, твой Дэвид ошибается, – сказала Прешес. – Ради всех нас.

И так как в этом была вся Прешес, она потянулась через стол и сжала руку Софии.

София ответила ей благодарной улыбкой, затем повернулась к Еве.

– А Грэм говорил что-нибудь о записи?

Ева покачала головой, ощущая горечь в горле.

– Нет, не говорил. Возможно, он настолько устал от политики и тому подобного на работе, что предпочитает оставлять это там. Стоит у него поинтересоваться?

– Нет, все в порядке, – сказала София. – Может, нам и не следует знать. Я довольно сильно разозлилась на Дэвида за то, что он все это мне рассказал и подпортил мне удовольствие от подготовки к нашей свадьбе. – София расправила плечи. – Но я готова перевоплотиться и стать отважной впервые в жизни. Прямо сейчас мне нужно позаботиться о том, чтобы моя свадьба прошла по плану, чтобы у меня был сын или дочь, которые скрасят мое одиночество, если Дэвид прав и нашим мужчинам придется сражаться.

Ева попыталась ободряюще улыбнуться Софии, но губы ее не слушались.

– Не придется, София. Я в этом уверена.

– Да, все это такое беспокойство. – София ножом и вилкой разрезала эклер в шоколаде, затем положила приборы в тарелку, не притронувшись к пирожному. – Мы с Дэвидом с нетерпением ждем показа в следующую субботу. Мы будем в первом ряду вместе с Грэмом.

– Твоя мама снова составит тебе компанию? – спросила Прешес и получила от Евы преисполненный благодарности взгляд за то, что облекла в слова вопрос, который она пыталась задать.

– Нет. Не в этот раз.

София замолчала, когда появился официант с чайником свежего чая.

Прешес воспользовалась этой возможностью, чтобы отлучиться.

– Мне нужно попудрить носик, – подмигнув, сообщила она.

Когда официант ушел, София наклонилась к Еве и негромко проговорила:

– По поводу моей мамы. Хорошо, что ее не будет на показе. Нам с Грэмом потребуется время, чтобы примирить ее с мыслью о тебе. – София откинулась на стуле и посмотрела на Еву поверх стола. Затем произнесла уже обычным голосом:

– Ты мне нравишься, Ева. Ты не похожа на тех легкомысленных дебютанток [12], которых мама натравливает на Грэма. Немногие люди посчитают модель подходящей партией, но мне кажется, что ты подходишь идеально.

Ева, не зная, как реагировать на заявление, которое не выглядело ни похвалой, ни комплиментом, положила в уже сладкий чай еще одну ложку сахара.

София продолжила.

– Кроме того, ты же родилась не в семье рабочего класса, правда? Дочь врача – это вполне почтенно. Ты, безусловно, образованная и – как Прешес сказала? – «мудрая, словно стая сов». – София беззаботно рассмеялась. – А еще ты очень красивая. На мой взгляд, выгодная партия. – Она отпила из чашки, затем поставила ее на блюдце – чему ее несомненно учили в классе – так, чтобы при соприкосновении фарфор не издал ни единого звука. – Я говорю это не потому, что мы с Грэмом любим трепать маме ее тщательно приглаженные перья. – На ее лице появилась дьявольская усмешка. – Что касается меня, то мне кажется, что новая кровь – это хорошо.

Ева ответила ей улыбкой. Ложка двигалась вперед-назад в чашке; сахар, слипшись в комочки, плавал по поверхности чуть теплого чая. Прешес снова присоединилась к ним, не догадываясь, что все головы поворачивались ей вслед, когда она шла через зал.

– За перевоплощение, – сказала София, поднимая чашку.

– За перевоплощение, – согласилась Прешес, повторив движение.

– За перевоплощение, – повторила Ева, прежде чем поднести чашку к губам и сделать большой глоток. Вкуса она совершенно не почувствовала.

– Нет, спасибо, – сказала Фрея Прешес, презрительно хмыкнув. – Я предпочитаю «Бромо-Зельцер». Я всегда его принимаю перед показом и не вижу нужды что-то менять сейчас.

Несмотря на отказ других моделей отведать ее предпоказное варево, Прешес не унывала.

– Ты не знаешь, от чего отказываешься. Но ничего страшного. Нам же больше достанется. Правильно, Ева?

Ева подозрительно осмотрела бутылки кока-колы и миску очищенных земляных орехов, которые Прешес расставила на туалетном столике. Прешес называла их арахисом, но Ева считала их пищей для слонов в цирке. Однажды, когда она была еще маленькой, она видела цирковое выступление, подглядывая через трещину в шатре.

– Я, наверное, тоже обойдусь «Бромо-Зельцер». Ну так, на всякий случай.

Рассмеявшись, Прешес сложила ладонь трубочкой и высыпала маленькие орешки в горлышко бутылки. Она уже до этого научила Еву, что нужно сделать три глотка, чтобы освободить для них место. Протянув бутылку Еве, она сказала:

– Давай.

Ева ожидала, что напиток ей не понравится, но после первого сладко-соленого глотка уже не смогла остановиться.

– Недурно, – признала она. – Посмотрим, останутся ли у меня силы после десяти выходов, но в целом – на удивление приятно. – Улыбнувшись подруге, она спросила:

– Ты хоть когда-нибудь ошибаешься?

– Уверена, что ошибаюсь, но я говорю себе, что ошибка – это всего лишь возможность найти другой ответ. И уж точно так гораздо легче мириться со своими решениями.

Прешес поднесла свою бутылку к губам и закинула голову назад. Ева сделала то же. Прешес склонилась к ней, внимательно ее рассматривая.

– Макияж на шее смазался, теперь видно маленькую черную точку. По-моему, она даже придает тебе загадочности. Незачем ее скрывать.

Рука Евы тут же поднялась к шее в попытке прикрыть родимое пятнышко. Хоть оно и было не больше монетки в полшиллинга, она боялась, что мадам Луштак заметит его. Ева поставила бутылку на столик и поднялась.

– Пойду найду мистера Данека. Я ненавижу эту родинку и не хочу каждый раз ее видеть в зеркале.

– Хорошо. Я оставлю тебе немного арахиса.

Рассеянно кивнув, Ева завязала пояс пеньюара и вышла. До показа по расписанию оставалось еще не меньше часа, но мистер Данек уже сделал макияж шести моделям и устроил себе небольшой перерыв, пока не началась суматоха. Он сидел, откинувшись в кресле и закинув ноги на стул. Держа сигарету, он с угрюмым видом читал газету.

– Мистер Данек? – Он поднял глаза все с тем же угрюмым видом, но, увидев Еву, улыбнулся. – Мне нужно немного подправить макияж, если у вас есть минутка.

– Для тебя всегда найдется. – Он поднялся, взял ее большим и указательным пальцами за подбородок и повернул ее голову из стороны в сторону. – Я вижу лишь сплошное совершенство.

– Тогда вам пора заказать очки. Можете мне чуть подправить макияж на шее? – попросила она, сев и задрав подбородок, чтобы он мог увидеть, в чем дело.

– Мне кажется, все в порядке, но если ты настаиваешь, я сделаю все, что возможно.

Он сел на табурет рядом с ней и стал перебирать косметику, которой был заставлен весь стол.

Одну за другой он выуживал баночки и внимательно рассматривал их.

– Почему вы такой хмурый? Птички поют, цветы цветут; не представляю, что может мне испортить настроение, когда за окном весна.

Он взял в руку небольшую баночку и сердито посмотрел на Еву.

– Тебе стоит больше интересоваться новостями, Ева. В мире происходит многое, что тебе следует знать. Польша продолжает отклонять требование Германии передать ей Данциг и Польский коридор. А герр Гитлер не любит, когда ему говорят «нет».

– Но это же все так далеко, – проговорила Ева, наклонив голову, чтобы он мог загримировать ей шею. – Я лучше буду об этом волноваться, когда – и если – мне придется.

Его темные глаза сверлили ее взглядом.

– Именно так и сказала сонная муха, а потом ее прихлопнули газетой. Неужели твой Грэм ничего не говорит тебе о том, что происходит? Он ведь работает на Уайтхолл, да?

Она ответила мягкой улыбкой.

– О таких вещах мы не говорим. Он водит меня по очаровательным зданиям в городе и рассказывает мне об их истории и дизайне. Мы много гуляем и разговариваем о вещах, которые нам нравятся, о людях, которых мы знаем, а иногда вообще не разговариваем. А завтра мы идем в Кью любоваться цветением вишни. Понимаете? В жизни так много всего помимо беспокойства из-за Гитлера. Слава богу, что нас от Европы отделяет Английский канал [13].

– Боюсь, для мистера Гитлера Канал – всего лишь прудик, который он может перейти вброд, чтобы получить то, что ему хочется. – Мистер Данек вынул пуховку и слегка прошелся по носу и шее девушки. – Иногда я жалею, что у меня нет невежества, присущего молодости. Я был бы гораздо счастливее.

Услышав резкий тон мистера Данека, Ева с вызовом ответила:

– Я не невежественна, мистер Данек. Я просто пытаюсь быть счастливой. – Она моргнула, поняв, как это прозвучало. – Я не легкомысленна, я знаю, что в мире есть настоящие страдания и опасности. Но я первые восемнадцать лет своей жизни прожила в нищете и наконец поймала свое счастье. И не собираюсь его отпускать.

В его глазах стояла печаль, и Ева вдруг вспомнила о его умершей жене и о том, как, в сущности, мало она знает о мистере Данеке.

– Я понял, что счастье – это просто отсутствие всех других эмоций. Запомни, нужно держать нос по ветру. Что-то плохое происходит тогда, когда никто не обращает на это внимания.

– Вам поэтому пришлось уехать из Праги? Потому что вы не обращали внимания?

Он выпрямился.

– Это одна из причин.

– А ваш друг из кафе, мистер Земан. Что он говорит?

– Иржи думает, что мы должны сотрудничать с Германией, что наша экономика будет процветать, если мы подчинимся их требованиям.

– А разве не будет более спокойно, если мы подчинимся немцам?

Мистер Данек улыбнулся ей краешками губ.

– Эх, наивность молодости. Мне кажется, ты как кошка. Всегда приземлишься на лапы, что бы ни случилось.

Она не понимала, комплимент ли это, поэтому ничего не ответила. Вместо этого она засунула руку в карман пеньюара и вынула свой новый портсигар.

– У вас есть минутка взглянуть на кое-что? Я пытаюсь выяснить, что это означает.

Он взял коробочку и, почувствовав ее тяжесть, вскинул бровь.

– Очень миленький. Дорогой. Это тебе подарил твой молодой человек?

Ева не посмотрела в его глаза, зная, что увидит там разочарование.

– Нет. Мне его подарил другой джентльмен – один из тех, с кем я познакомилась на званом вечере.

Он промолчал. Она так и не подняла глаз, и он продолжил изучать серебряную коробочку.

– Он очень красивый. Но я надеюсь, что ты собираешься его вернуть.

– Почему?

Но она уже знала. Она слышала эти слова, сказанные голосом матери, с тех пор, как Алекс сделал свой подарок.

– Потому, что только один тип джентльменов дарит дорогие подарки женщине, которая им не принадлежит.

На этот раз она подняла глаза.

– Я еще не замужем и даже не обручена, мистер Данек. И поэтому я не посчитала нужным отказаться.

Он долгое время не сводил с нее глаз. Наконец опустив глаза вниз, он перевернул портсигар.

– Эти слова тебе нужно перевести?

Она кивнула.

– Вы знаете, что это за язык?

– Латынь. Это старая поговорка. – Он изучил коробочку, а затем прочитал вслух: Nil credam et omnia cavebo.

Она повторила слова, наслаждаясь тем, как ощущаются на языке огрубленные гласные.

– У тебя действительно превосходный слух, Ева. Твое произношение идеально.

Она залилась румянцем от комплимента.

– Что это означает?

– «Предай сама, прежде чем предали тебя». Это не точный перевод, но смысл примерно такой. – Он посмотрел ей в лицо. – Довольно странный подарок для молодой женщины от малознакомого человека, ты не находишь?

Ева была с этим согласна, но признавать не хотела.

– Может, эта надпись уже была на портсигаре, когда он его купил. Сомневаюсь, что он знает значение этих слов. Но пчела на лицевой стороне такая милая. Он сказал, что портсигар показался ему изящным и неповторимым, и поэтому он, только увидев его, тут же подумал обо мне.

– Так и сказал? – Мистер Данек нажал на клавишу, и портсигар раскрылся, открыв сигареты «Матини».

– Да. Мне показалось это милым, – сказала она с вызовом.

– Что, полагаю, и было его целью. – Он захлопнул портсигар. – Будь осторожна, Ева. Иногда сложно распознать волков, потому что они в овечьих шкурах.

– Благодарю вас за предостережение, мистер Данек, но я слишком стара для сказок. Я вполне могу о себе позаботиться сама.

– Да, конечно, моя дорогая. Но у тебя есть тяга к красивым вещам. Кто-то может посчитать это слабостью и воспользоваться ей в своих интересах. Это все, что я хотел до тебя донести.

Он вложил коробочку в ее руку. Она сжала пальцы и встала.

– Это всего лишь портсигар. От него никакого вреда не будет.

– Ты уверена? А что Грэм сказал по этому поводу?

Ева нервно тряхнула головой.

– У меня еще не было возможности сказать ему об этом, но он все поймет.

Мистер Данек поднялся вслед за ней. Улыбка исчезла с его лица.

– Уверен, что поймет.

Ева кивнула.

– Спасибо вам за подправленный макияж. Вы – гений.

– Это тебе спасибо, Ева, за то, что позволила мне поработать с таким прекрасным полотном.

Он отвесил шуточный поклон. Она попрощалась и поспешила назад в комнату для моделей, которая превратилась в вулкан из шелковых чулок, подвязок и поясов, когда девушки начали надевать первые наряды. Она тоже стала одеваться, болтая с Прешес и другими моделями; их голоса звучали пронзительнее и выше обычного из-за нервозности и волнения. Мадам Луштак подала шампанское, и атмосфера была практически праздничная: девушки пили и подбадривали друг друга. Даже у Фреи нашлось теплое словечко для Евы, что крайне удивило Прешес.

– Грэм будет в первом ряду, не забывай, – сказала Прешес Еве. – Так что сразу смотри туда. Он придаст тебе столько уверенности, сколько нужно. Ног под собой чуять не будешь до конца показа.

Вошла миссис Рэтклифф.

– Ну ладно, леди. Пожалуйста, успокойтесь. Ева, ты первая в вечернем платье с бисером. Девочки, порядок вы знаете, так что строимся позади Евы, и все за мной.

Ева двинулась за ней по коридорам к дверям в шоу-рум, остальные модели встали у нее за спиной, ожидая, когда распахнется дверь. Они всё отрепетировали: когда поворачиваться; когда опускать верхнюю одежду, чтобы подчеркнуть вырез платья; когда засовывать руки в карманы, чтобы их продемонстрировать. Ева прижала руки к вышитому бисером лифу платья, удивляясь тому, что она совершенно спокойна.

Она слышала, как гомон стих, когда мадам Луштак поприветствовала гостей. Глядя на закрытую дверь перед собой, она думала о Грэме: в первом ряду, рядом с Софией и Дэвидом. Дверь начала открываться, и она сделала шаг вперед, выискивая глазами точку, где он должен был сидеть.

Яркие светильники отбрасывали блики на светлые волосы Грэма, создавая над его головой ауру, похожую на нимб. Он улыбнулся ей, когда она пошла в сторону первого ряда. Два места рядом с ним занимали София и Дэвид. Она с трудом подавила в себе неожиданный и необъяснимый укол разочарования. Ее улыбка поблекла. Она пыталась понять причину, и только после первого круга по подиуму, делая второй разворот, поняла, что надеялась увидеть в толпе другое лицо: с серебристыми глазами и насмешливым изгибом губ – принадлежащее незнакомцу, который считал ее изящной и неповторимой.

Глава 14

Лондон

май 2019 года

Я сидела за обеденным столом в квартире Прешес посреди пачек писем и фотографий, глядя, как над Лондоном всходит солнце, заливая здания за большим эркерным окном мягким светом. Утро всегда было моим любимым временем суток, когда трескотня и гомон жизни еще сохраняли ленивую вялость. В детстве я часто просыпалась пораньше и выходила посидеть с мамой на качелях на переднем крыльце, пока она пила кофе. Мы говорили о всяких пустяках. Иногда и вовсе не говорили. Но когда я оглядывалась назад, мне казалось, что мы обсудили так много, что наше время вдвоем, на этих качелях, стало самым содержательным в моей жизни.

Колин уехал час назад, и Джордж теперь лежал у моих ног и громко храпел; Оскар же сидел рядом и следил за мной. Я повернулась на звук легкого постукивания по дверному косяку и улыбнулась Лауре, державшей в руках сдвоенный поводок.

– А я все думала, где же собаки. Им пора на утреннюю прогулку и завтракать.

Она наклонилась и пристегнула поводок к собачьим ошейникам.

– В квартире есть принтер? Я бы съездила к Арабелле в офис, но это далековато.

– Да, хороший принтер есть у Колина в комнате – на большом столе. Он мне всегда разрешает им пользоваться, так что непонятно, почему и тебе не разрешил.

– В его спальне?

– Да… но тут ничего такого нет. Можешь написать ему, если хочешь.

– Хорошо, так и сделаю.

– Увидимся позже. Позвони мне, если что-нибудь понадобится. Прешес все еще спит. Обычно она завтракает не раньше одиннадцати, поэтому до этого времени ей ничего не понадобится. Но ты все же на всякий случай прислушивайся – вдруг она позвонит в колокольчик.

Лаура подняла вверх большой палец и повела Джорджа за поводок; Оскара же взяла на руки. Пес тут же оглянулся на меня из-за ее плеча, и я могла поклясться, что он сузил глаза, как Клинт Иствуд во время перестрелки.

Обычно я просматривала и группировала фотографии и заметки на своем ноутбуке, но в этом проекте я ощущала необходимость все распечатывать. Я хотела получше понять, как все будет скомпоновано и какие пробелы мы сможем закрыть, найдя Еву. Чувствовалось в истории Прешес какое-то сопротивление, заставлявшее меня думать, что я хожу по кругу. Я написала Колину сообщение с просьбой воспользоваться принтером. Но как только я нажала «отправить», под кипой газет на другом конце стола раздалось гудение.

Я аккуратно убрала газеты и обнаружила там телефон Колина. Я подняла его, и в тот же миг он зазвонил. На экране не высветились ни имя, ни изображение, поэтому я предположила, что это Колин звонил с чужого телефона, пытаясь найти свой. Я провела по экрану и произнесла в трубку:

– Алло.

Женский голос произнес:

– Ты не Колин.

– Нет, не Колин, но у меня его телефон. Кто это?

– Я – Имоджен Смит.

Я попыталась определить ее акцент – не совсем «кокни» таксиста, но и не без некоторых его особенностей и странных интонаций. Будто она пыталась говорить без какого-то конкретного акцента. Это напомнило мне, как говорила тетя Кэсси, когда вернулась в Джорджию после более десятка лет работы в Нью-Йорке.

– Его тут нет.

– А ты, значит, его новая подружка?

– Нет. – Я затрясла головой, хотя она не могла меня увидеть. – Ни в коем разе. Колин на работе. Можешь позвонить ему туда или написать ему, а он ответит, когда заберет телефон.

Она помолчала.

– Ты точно не его подружка?

– Совершенно точно.

– Хорошо. Потому что я старая подружка, а ты вроде ничего такая, так что не хотелось бы ненавидеть тебя, даже не встретив. Ты еще к тому же и американка. Всегда думала, что Колин не очень любит американцев. Как, ты сказала, тебя зовут?

– Я не говорила. Но зовут Мэдисон Уорнер.

– О! Ты та самая Мэдисон.

Мне не стоило продолжать беседовать с совершенно незнакомым человеком, но я должна была знать.

– Ты хочешь сказать, что он обо мне говорил?

– Да. Довольно много на самом деле. О том, как вы двое не подходите друг другу и что у тебя ужасный вкус на мужчин и ужасное чувство юмора на уровне детского сада. И, скажу тебе, мне пришлось сильно постараться, чтобы отвлечь его от разговоров о тебе. Бесило неимоверно.

– Извини, – сказала я, желая как можно быстрее повесить трубку. – Я передам, что ты звонила, но все же отправь ему сообщение на всякий случай…

– Я лучше не буду с ним разговаривать, а то опять реветь начну. Можешь ему просто сказать, что ключ от его дома в Кадоган-Гарденз все еще у меня, так что я просуну его через щель для почты в двери?

– Я передам.

Я уже собиралась положить трубку, когда она произнесла:

– Он упоминал про меня?

Я ответила не сразу, решив, что неприкрытая правда всегда лучше.

– Нет, Имоджен. Не упоминал.

В ее голосе с этим странным акцентом послышалось смирение.

– Наверное, я и так это знала, в глубине души. Иногда, чтобы ты поверила, просто нужно, чтобы кто-то другой сказал тебе неприятную правду, правда?

– Наверное.

– Спасибо, Мэдисон. И пока.

Она прервала звонок раньше, чем я попрощалась.

Я смотрела на телефон в своей руке, а в ушах звенел ее голос.

Иногда, чтобы ты поверила, просто нужно, чтобы кто-то другой сказал тебе неприятную правду. Эти слова выбили меня из колеи, и я долгое время смотрела в окно, как распускается утро среди домов на другой стороне улицы.

В конце концов я позвонила тете Кэсси. Она ответила после второго гудка.

– Мэдди, милая. У тебя все в порядке?

– Ага… все хорошо.

– Я могу тебе перезвонить? У меня сейчас начнется совещание по громкой связи.

– Не надо. Я просто хотела услышать твой голос. И сказать тебе: давай, записывай меня на прием к доктору Грей на следующую неделю после свадьбы. Да, это может подождать, просто очередные тесты. Ничего срочного. До этого времени у меня есть кое-какие проекты, и я не хочу отвлекаться от них.

– Мэдди, ты уверена, что хочешь подождать?..

– Уверена. Просто запиши меня на прием, пожалуйста, а там посмотрим. Нет смысла решать завтрашние проблемы сегодня, правда?

В тетином голосе почувствовалась улыбка.

– Твоя мама всегда это говорила.

– Я знаю.

Мы попрощались. Подняв глаза, я увидела в дверном проеме Арабеллу.

– Все в порядке?

Я кивнула, отводя взгляд.

– Все отлично.

Она вошла в комнату. Судя по виду Арабеллы, я убедила ее не до конца.

– У меня немного времени между совещаниями, и я решила поинтересоваться твоим сообщением по электронке в два ночи. Ты написала, что нашла что-то интересное?

Я встала и провела ее к углу, где нас ждала груда шляпных коробок.

– Они принадлежали Софии. Я надеялась, что если даже мы ничего не найдем по Еве, то здесь будет что-нибудь о Грэме. София и Грэм были сестрой и братом, так что смысл в этом есть. А если мы найдем одного, то должны найти и вторую.

– Остается только надеяться. – Стойки с нарядами перекочевали в столовую, и Арабелла протянула руку к одной из них и погладила рукав шубы со свалявшимся за годы хранения в кладовой ворсом. – Ты только посмотри на эту красоту. У Прешес есть пара вещей от Шанель послевоенного времени. Я бы тоже хотела продемонстрировать их на выставке, но она не особенно желает говорить о времени во Франции.

– Я спрашивала ее, почему она уехала. Думала, что это может стать ключом к остальным моим вопросам о Сопротивлении, о ее работе в оккупированном Париже и тому подобном.

– И что она сказала?

Я хотела проигнорировать вопрос. Но Арабелла продолжала настойчиво глядеть на меня, и я сдалась.

– Судя по ее словам, она поехала по той же причине, что и я уехала из Джорджии. Чтобы сбежать от своих призраков. По поводу меня она, конечно, ошиблась. Я уехала, чтобы продолжить образование.

Арабелла отпустила рукав шубы и посмотрела на меня.

– Как думаешь, зачем она вернулась, ведь прошло столько времени… И в Лондон, а не в Мемфис?

Я пожала плечами, ощущая неловкость от испытующего взгляда подруги.

– В том-то и вопрос – зачем? Может, ее призраки стали преследовать кого-нибудь другого?

– Возможно. Интересно, что заставляет человека покидать так надолго свой дом и что потом, в итоге, заставляет вернуться?

Желая сменить тему, я схватила Арабеллу за руку.

– Идем, – сказала я, подводя ее к шляпным коробкам. – Вот что я нашла.

Я подняла верхнюю коробку и поставила ее на свободное место на обеденном столе.

– Я думала, что в них шляпы, и поэтому не стала их разбирать сразу. Как же я обрадовалась, обнаружив там фотографии. Как думаешь, это где-то начало сороковых?

Коробку наполовину заполняли черно-белые фотографии. Я узнала белокурые волосы на верхних снимках и подумала, знает ли Прешес об их существовании.

– Ух ты, – протянула Арабелла, поднимая верхнее фото. На нем Прешес шла по проходу, окруженному стульями, на которых сидели добротно одетые женщины и несколько мужчин. На ней было длинное вечернее платье из блестящего материала. Ее молочно-белые плечи украшал палантин, на нежном, открытом лице играла легкая улыбка. Из всех выражений, что я до сих пор видела на лице Прешес, такое я встретила впервые.

Я прикинула, что на фото ей около двадцати лет. А может, подобное выражение было характерно для большинства молодых женщин до того, как время и жизнь оставляли свой неизгладимый след на их невинных лицах?

– А мне вот эта нравится, – сказала Арабелла, выудив фотографию, где Прешес сидела, видимо, на скамейке в парке. Шляпа лежала на коленях, а голова была повернута вправо. Казалось, будто она смеется вместе с кем-то, находящимся за пределами снимка.

– Это одна из немногих необрезанных. – Я снова заглянула в коробку и вытянула еще три фотографии, каждая из которых имела ровный край, а белая граница печати явно отсутствовала. – Это напоминает, что мои сестры делали со своими фотографиями вместе с бывшими. Отрезали парня, вместо того чтобы разорвать фото, потому что они удачно выходили на снимке.

– А ты так никогда не делала? – отсутствующим голосом спросила Арабелла, копаясь в коробке.

– Почти нет. В основном потому, что кидала именно я. – Я схватила очередную фотографию сверху; на ней Прешес сидела за накрытым белой скатертью столом, поднося наполненный бокал к губам. – Хотя, раз фотографии принадлежали Софии, значит, эта теория не работает, так ведь?

– Да, не очень.

– Знаешь, – сказала я, поглаживая гладкий обрез снимка. – Мне кажется, что фотографии повредили не в порыве ярости – это скорее было запланированное действие.

– В смысле?

– Ну они же не порваны, правильно? Выглядит так, будто это делали совершенно спокойно. Если это София, то, похоже, у нее было достаточно времени, чтобы обдумать свои действия. И сделано так аккуратно, кажется, ножницами.

– А другие половинки ты нашла?

Арабелла наклонилась и взяла один из маленьких черно-белых снимков.

– Нет, но я еще не все просмотрела.

Арабелла кивнула, изучая снимок. На нем Прешес была изображена по пояс; шляпа с огромными полями скрывала голову почти целиком. Радом с ней стоял темноволосый мужчина в черном шелковом цилиндре, черном приталенном пальто и белом шейном платке. Оба смотрели в камеру; улыбка Прешес навевала образ женщины, радующейся жизни. Мужчина тоже улыбался, но в его улыбке не было ни радости, ни счастья. Скорее, он улыбался как человек, планирующий ограбление банка: наполовину хитро, наполовину коварно. Рассмотрев его поближе, я не смогла удержаться от сравнения с довольной белкой, которая попрятала все свои желуди и не собиралась ни с кем ими делиться.

– Такое ощущение, что они в Аскоте! Но этот мужчина – как думаешь, кто он? Это явно не Грэм – не тот цвет волос, – и мне кажется, это и не Дэвид Софии. Но он красавчик, без сомнений. – Арабелла радостно улыбнулась мне. – А ты во всех шляпных коробках смотрела? Шелковые цилиндры, как у него – редкость, их делают из шелкового плюша, и сейчас уже нет станков, производящих этот материал. Винтажные модели в хорошем состоянии могут уходить за десятки тысяч фунтов. Все бы отдала за один экземпляр для выставки.

– Я больше ни одной не открывала, но ты не стесняйся. Меня больше интересуют эти фотографии. Хотелось бы знать, с чего бы Софии обрезать их?

– Как странно, – проговорила Арабелла, перевернув снимок Прешес с похожей на Софию русоволосой женщиной, прислонившейся к старомодному автомобилю. – Интересно, почему они их не выкинули. В смысле, они все испорчены: и в рамку не поставишь, и в альбом не положишь, так зачем их хранить?

– Согласна.

Я взяла у Арабеллы фотографии и снова сложила их в шляпную коробку.

– Кстати, – проговорила она, склонившись над столом. – Мне вчера звонила тетя Пенелопа. Ее подруга Гиацинт Понсонби состоит волонтером «WI» в Национальном архиве, и Пенелопа сказала, что Гиацинт довольна как слон – это точная цитата, – что может помочь нарыть информацию на двоюродного деда Колина Грэма. Недавно было обнародовано много новой информации, и Гиацинт с радостью занялась этой тайной. Тетя Пенелопа на самом деле сказала, что ее еще и отругали за то, что не попросила о помощи раньше. Даже объяснение, что отец Колина в детстве никогда не слышал упоминания имени Грэма, не оправдало оплошности Пенелопы. Судя по всему, генеалогия – страсть Гиацинт, и она говорит, что ветвь Колина от семьи Сейнт-Джонов – довольно знатная. К сожалению, если он не заведет детей, то окажется последним из них. А при таком темпе не уверена, что это когда-нибудь свершится.

– Вынуждена спросить – а что за «WI»? И еще: Гиацинт Понсонби – реальный человек, или ты ее только что выдумала? Если бы я писала какой-нибудь британский ретродетектив, то назвала бы так пожилую леди, которая случайно раскрывает преступление. И, готова спорить, у нее дома кошки.

Арабелла тяжело вздохнула.

– «WI» [14] – это Женский Институт, организация, которая оказывает обществу множество услуг. Она существует уже целую вечность и была фактически обязательной для живущих в деревнях во время войны. «WI» следили, чтобы в тылу не возникало тяжелых проблем, чтобы в садах росли плоды, а не цветы и тому подобное. Пенелопа с моей мамой состоят там. Как и я, но у меня не так много времени на их собрания. Мама рассказывала, что на одном из последних собраний один из членов приготовил кекс в форме корги в честь для рождения королевы.

– Ух ты. Жаль, что я такое пропустила.

– Да, и мне жаль. – Она схватила пожелтевшую вырезку со стола и протянула ее мне. – О, посмотри-ка сюда! Это из «Татлер» за июль 1939 года. На самом деле, обычная бульварная газетенка, что тогда, что сейчас, но очень красноречивая.

Я взглянула на нее.

– Красноречивая?

– Да. В последнем номере они обвинили Меган Маркл в том, что она – очередная Уоллис Симпсон [15]. По-моему, это просто восхитительно. Но я не об этом. – Арабелла постучала наманикюренным пальцем по вырезке. – Узнаёшь фотографию?

Нахмурив брови, я вгляделась в нее, размышляя, почему она кажется мне такой знакомой. Затем, поняв, я разогнулась.

– Конечно, это свадебная фотография Софии. – Я постаралась не показать разочарования. – И опять без гостей.

– Верно, – проговорила она. – Но смотри, тут есть список присутствовавших.

Я быстро пробежалась глазами по напечатанному под фотографией абзацу.

«Мисс София Сейнт-Джон из Овенден-Парк в Гилдфорде и мистер Дэвид Элиот из Сток-он-Трент обвенчались в доме невесты 10 июля. Подружками невесты стали мисс Ева Харлоу из Девона и мисс Жанна Дюбо из Мемфиса. Другом жениха был брат невесты мистер Грэм Сейнт-Джон. Также присутствовал бывший сокурсник жениха – выпускник Хэрроу Александр Гроф из Праги».

– Ну, – проговорила я, – теперь мы знаем, что Ева Харлоу из Девона. Это должно помочь в наших поисках.

– Верно, – согласилась Арабелла. – Прешес так обрадуется, что ей не придется вспоминать всех этих деталей. Я попросила тетю Пенелопу посмотреть, есть ли в Овенден-Холл какие-нибудь фотоальбомы Софии, и она обещала поискать. Там их, конечно, немало, возможно еще со времен изобретения фотокамеры, так что главное – найти нужный.

– Хочется верить, что в доме, в котором до сих пор сохранился холст с шатра для пиров Генриха Восьмого, должны были остаться фотографии всего лишь восьмидесятилетней давности.

– Я что, слышу сарказм?

– Определенно, – ответила я и кивнула на ноутбук. – Мне нужно воспользоваться принтером Колина. Лаура уверена, что никаких проблем с этим нет, но когда я написала ему, чтобы получить его согласие, оказалось, что он забыл здесь телефон. Мне продолжать или Колин концерт устроит?

Из дверей раздался мужской голос:

– Колин не совсем уверен, какой концерт он должен устроить, но, видимо, нет.

Мы обернулись. В темно-синем костюме и галстуке Колин походил на классического британского бизнесмена. Если не брать в расчет ямочки на подбородке и россыпи веснушек на носу и скулах, выдававших в нем мальчишку, которого Колин изо всех сил пытался скрыть. Одной рукой он прижимал к себе коричневый бумажный пакет.

– Извини… мы не знали, что ты здесь, – пробормотала я.

– Это я понял. Я телефон забыл.

– Знаю. Я написала тебе сообщение, можно ли воспользоваться принтером, а он зажужжал. – Я подняла со стола его телефон и протянула ему. – А еще ты пропустил звонок от Имоджен. Она сказала, что положит ключ от дома в Кадоган-Гарденз в щель для почты.

Его лицо немного побледнело под загаром.

– Ты с ней разговаривала?

– Конечно, разговаривала. Было бы грубостью этого не делать.

Он выжидательно смотрел на меня, но я так развеселилась, что не собиралась ничего говорить.

Игра в гляделки продолжалась до тех пор, пока ее не прервала Арабелла.

– А что в пакете?

Колин отвел глаза и посмотрел на сверток у себя под мышкой так, словно совершенно забыл о нем.

– Он стоял внизу у почтовых ящиков. Адрес я не посмотрел, но предположил, что это для Мэдисон.

Он передал мне пакет.

Бумажный пакет для продуктов был разрезан и обмотан клейкой лентой, а в верхнем правом углу было наклеено не меньше двадцати американских марок мелкого достоинства. Спереди и сзади пакет украшали сделанные фломастером рисунки, а мои имя и адрес написали разноцветными печатными буквами. Я поднесла его к носу, уловив легкоузнаваемый запах «Рэвишд», фирменный аромат линейки косметики, которую Люсинда продавала через доставку «от двери до двери» и в своем магазине «Люсиндаз Лянжери».

– Интересно, почему они использовали продуктовый пакет, а не гофрированную коробку, – задумчиво проговорила я.

Колин, как ни странно, улыбнулся.

– И это твой первый вопрос?

Арабелла рассмеялась.

– Мне кажется, это так мило.

Я перевернула посылку в поисках края клейкой ленты.

– Выглядит так, будто его заворачивали в Форт-Нокс. Мне тут понадобится бензопила. Открою потом. – Я повернулась к Колину. – Если ты не против и у тебя есть несколько минут перед возвращением в офис, я продолжу и начну печатать, пока Арабелла покажет тебе, что мы на данный момент выяснили.

– Конечно. Принтер всегда включен.

Несмотря на то, что я каждый раз, направляясь в комнату Прешес, проходила мимо спальни Колина, я никогда туда не заглядывала. Дверь всегда была закрыта. Теперь же я напомнила себе, что у меня есть его разрешение, и в этом ничего странного нет. Я взяла ноутбук и сунула его в рюкзак, а подойдя к двери комнаты Колина, добавила туда и громоздкую посылку.

Комната оказалась просторной, почти такой же, как и моя, с большой кроватью – аккуратно заправленной – посередине. Обычное окно выходило на ту же сторону, что и гостевая комната, в которой мы сложили бо́льшую часть нарядов Прешес. Я напомнила себе, что он проживал в квартире Прешес временно, и именно поэтому комнате не хватало индивидуальности – что меня вполне устроило. Было легче работать, делая вид, что ты в номере отеля.

Я положила ноутбук на его стол – конечно же, не заваленный всяким хламом, – и, открыв файл с изображениями, принялась отбирать наиболее удачные фотографии. Загрузив принтер фотобумагой, я нажала «печать» и села в ожидании за стол. Достала телефон, чтобы просмотреть электронную почту; не найдя ничего настолько важного, чтобы открывать письмо, я положила телефон на стол и тут впервые заметила немногие настольные принадлежности, которые добавляли индивидуальности комнате.

У края стола лежал потертый кубик Рубика – рядом с ковриком для «мышки» (хоть компьютера и не было) с изображением Дарта Вейдера, сражающегося с Люком Скайуокером на световых мечах. Стопка старинных книг в кожаных переплетах подпирала медный светильник. Я наклонилась, чтобы рассмотреть светильник поближе, и улыбнулась, поняв, что объект в середине медной ножки – Золотой снитч из квиддича, игры из «Гарри Поттера». В украшенном монограммой блокноте в углу стола я обнаружила рисунки пересекающихся кружочков, обрамляющих карандашный рисунок собачьей морды – возможно, гончей – с выразительными глазами и поднятыми ушами. Набросок выглядел довольно неплохим, и мне стало интересно, Колин ли его нарисовал?

Принтер остановился, и я встала, чтобы поменять фотобумагу на обычную для записей. Возвращаясь в кресло, я заметила за стопкой книг лежащую на заднике рамку из дерева и кожи. Она выглядела так, словно кто-то положил ее туда, убираясь на столе, а потом забыл.

Я взяла ее, чтобы вернуть на место, но, поднимая, сбила что-то рукой. На столе лицом вниз лежал маленький металлический солдатик в красном мундире и треуголке с мушкетом в руках, рядом с ним стояла старинная игрушечная пушка. Поднимая игрушку, я даже извинилась перед ней. Краска на солдатике облупилась, мушкет качался из стороны в сторону, словно им очень много играли.

Принтер продолжал жужжать. Я опустила глаза на рамку в руках. На фотографии более молодая Пенелопа стояла с мужчиной – видимо, своим мужем, Джеймсом, и мальчиком лет трех-четырех, сидящим в детской коляске. В сандаликах поверх гольфов – что, по моему мнению, было допустимо только в самом юном возрасте – и в клетчатой кепке; в руках он сжимал плюшевого динозаврика Барни. Рука, которой малыш обвивал игрушку, была слишком тонкой и бледной, как и ноги, видневшиеся между темно-синими шортами и гольфами. За коляской стоял наполовину скрытый темно-коричневый чемодан. Все трое улыбались, но это не были улыбки, которые можно увидеть на лицах отдыхающих в Диснейленде. Они больше походили на выживших в торнадо, который сорвал на их глазах крышу дома, и просто радовались тому, что остались живы. Я продолжала вглядываться в снимок, стараясь понять, что же именно мне показалось на нем таким знакомым.

А затем я заметила на заднем фоне выцветший знак «Добро пожаловать в Атланту». Я вспомнила, как Пенелопа говорила, что они бывали там, и эта фотография, похоже, была сделана в аэропорту Хартсфилд-Джексон. Это был не самый лучший снимок для всех троих, и я спросила себя, почему именно его Колин оставил у себя на столе. Я поставила фотографию рядом с кубиком Рубика, а потом решила, что оловянный солдатик и его пушка тоже хорошо сочетаются с фотографией, и разместила их с другой стороны.

Довольная полученным результатом, я взяла посылку, стараясь найти край ленты. Оглядевшись в поисках ножниц, я увидела тонкую прямоугольную коробку с крышкой, которая использовалась в качестве пресс-папье. Не желая выглядеть пронырой, я приподняла откидную крышку мизинцем и с радостью увидела блеск латуни на ручках ножниц. Я вытащила их, не открывая до конца крышку.

Я с азартом принялась тыкать лезвием в бумажную обертку и клейкую ленту, потратив добрых пять минут только на то, чтобы проделать дыру, в которую можно было просунуть палец и разорвать остаток упаковки. Спустя еще пять минут я сидела, окруженная обрывками бумажного пакета. Передо мной лежала коробка из «Люсиндаз Лянжери». Я подняла крышку, очень надеясь, что это не что-нибудь из магазина.

Коробка была набита несколькими слоями надушенной сиреневой косметической бумаги. Мне пришлось осторожно покопаться в ней, чтобы ничего не пропустить. На пол упал пожарный из лего – скорее всего, безбилетник, спрятанный моим двоюродным братом Сэмом-младшим, и прежде чем я смогла добраться до дна коробки, мне на колени упал сломанный красный фломастер.

Дно устилали листья магнолии – яркие, зеленые и, несомненно, настоящие. Их запах принес с собой воспоминания о длинных летних деньках. Я представила, как тетя Кэсси аккуратно срывает их со старой магнолии перед домом. Она и моя мама выросли под защитой ее ветвей, ловили вокруг нее светлячков и делились под ней своими секретами.

В замешательстве от того, зачем она послала листья, я снова прошерстила бумагу. И трясла ее до тех пор, пока оттуда не вывалился маленький кусочек почтовой бумаги и не опустился мне на колени. Я узнала почерк тети Кэсси и, читая записку, ощущала, как стиснуло грудь.

«Дом – это место, которое живет в нашем сердце, ожидая с распростертыми объятьями, когда мы заново откроем его для себя».

Глубоко внутри меня зародился звук, то ли смех, то ли рыдание. Мои плечи затряслись от чувства, названия которому я не знала.

– Мэдисон? Ты в порядке?

В дверном проеме стоял Колин с тревогой в глазах.

Я быстро накрыла коробку крышкой, не желая ничего объяснять. Да и не была я уверена, что смогу это сделать.

– Все нормально, – проговорила я, вставая. – И, похоже, принтер все доделал. Спасибо, что разрешил им воспользоваться.

– Пожалуйста. – Он смотрел на ножницы, и мне трудно было понять выражение его лица. – Это мои?

– Да. Я одолжила их, чтобы открыть посылку. Это было сложнее, чем устраивать прорыв береговой обороны в День Д. – Снова обратив внимание на выражение его лица, я добавила: – Надеюсь, ты не против.

Когда он ничего не сказал и продолжал на меня смотреть все так же странно, я добавила:

– Извини. Наверное, нужно было тебя спросить. Но я увидела эту коробку на лотке для писем… – Я приподняла крышку пальцем, но на этот раз она полностью раскрылась, открыв фотографию в рамке, лежащую изображением вверх. – Ой. – Я встретилась с ним взглядом, теперь понимая, почему он смотрел на меня так, будто я пнула его собаку.

Эта была черно-белая фотография, которую я сделала в институте в период увлечения портретами. Молодая женщина – точнее, девушка – смотрела в объектив с сосредоточенностью человека, который усиленно пытается сдержать улыбку. Ее лицо было скорее интересным, чем красивым, волосы не светлые и не темные, веснушчатый нос чуть длинноват, в точности как у ее матери. Больше всего на фотографии приковывал внимание ее взгляд. Открытый и честный, и в то же время, казалось, он принадлежал кому-то бесповоротно утраченному. Я помнила эту девушку. Я все еще видела ее каждый раз, когда смотрела в зеркало.

Колин прочистил горло.

– Ты оставила ее в своей комнате в общежитии. Мне ее Арабелла отдала.

Заговорить я смогла только со второй попытки.

– Я собиралась выкинуть ее. Автопортреты никогда не были моей сильной стороной.

– Правда? А мне показалось, что получилось довольно хорошо.

Он смотрел прямо на меня, а я не могла отвести взгляд.

– Ты из-за этого сохранил ее?

– Нет.

Мы продолжали молча смотреть друг на друга, и когда Арабелла возникла у дверей, мы оба испытали облегчение.

– Вы тут еще не закончили?

– Мы закончили? – будничным тоном спросил Колин.

– Да, я все распечатала, – проговорила я, ощущая в своем голосе облегчение. – А что?

– У меня тут есть кое-что. Думаю, вы захотите это увидеть. – Арабелла подошла к столу, держа телефон. – Тетя Пенелопа нашла свадебный альбом Софии. Она спрашивает, отправить его тебе или ты сам приедешь посмотреть.

– Мне кажется, я в любом случае должен навестить ее, – сказал Колин. – Можем взять с собой Прешес. Скажи ей, что я наберу, как только сверюсь со своим календарем.

– Превосходно. Она сказала, что нашла еще и свадебное платье – уж оно-то точно будет на выставке. – Арабелла посмотрела на пол, где лежали обрывки пакета для продуктов. – Ты открыла свою посылку?

– Открыла. – Я положила руку на подарочную коробку, давая понять, что не собираюсь пересматривать содержимое прямо сейчас. – Моя тетя Кэсси прислала мне листья магнолии, которая растет перед домом. Не очень понимаю, для чего, но, может, Прешес захочет, чтобы я украсила ими каминную полку? Когда я была маленькой, мама так делала, а потом покрывала их золотой краской на Рождество.

– Занятно, – проговорила, приподняв бровь, Арабелла. – Слушай, мне нужно вернуться в офис – можешь подъехать туда к двум? Я хочу, чтобы собралась вся команда, и мы могли утвердить отобранную одежду. Я бы хотела начать фотографировать наряды и проработать последовательность истории для них.

– Конечно. Значит, у меня есть время поговорить сначала с Прешес, чтобы убедиться, что я ничего не упустила из того, что она хотела выбрать.

Не поднимая головы, я неторопливо собирала фотографии и закрывала компьютер, стараясь собрать разбежавшиеся мысли, стараясь обдумать все причины, зачем Колину было хранить мою фотографию в коробке на своем столе. Но когда я, наконец, набралась смелости поднять голову и встретиться с Колином взглядом, в комнате никого не оказалось.

Глава 15

Лондон

апрель 1939 года

Внизу раздался звонок. Прешес подбежала к переговорному устройству их новой квартиры и, узнав голос Грэма, нажала на кнопку «Дверь». Задыхаясь, она вернулась к Еве, которая повязывала вокруг шеи шелковый шарф на случай, если Грэм захочет ехать в автомобиле с открытыми окнами.

– Может, предложить ему что-нибудь попить? Может, я сделаю своего сладкого чая? – спросила Прешес. – Я сомневалась, поэтому не приготовила тарелку с угощениями.

– Ну зачем, Прешес? Он просто зайдет и спустится вместе с нами вниз. Он и слушать бы не стал, чтобы встретить нас внизу.

Прешес нахмурилась.

– Может, он беспокоится из-за района и хочет убедиться, что мы в безопасности.

– Ну, Мэрилебон – это, конечно, не Бельгрейвия [16], но и не Степни [17]. И Дэвид жил тут. Он достаточно респектабельный и безопасный.

Ева окинула взглядом изящные потолочные молдинги и распашные окна с витражными стеклами. Она подумала о матери, даже представила, как та стоит в фойе и видит, где теперь живет Ева. Она бы назвала квартиру роскошной, хотя по меркам Грэма она таковой не была, но Кейт Молтби восприняла бы все именно так. Ее мать могла бы даже гордиться дочерью. Если бы, конечно, знала, как это делать. За долгие годы все ее эмоции свелись к простому желанию иметь пищу и кров. Больше ни для чего места не оставалось.

Ева проглотила внезапно возникший ком в горле. Ей послышался звук открывшейся двери лифта.

Она пронеслась мимо Прешес к входной двери и распахнула ее, чтобы броситься в объятия Грэма. Они почти не оставались наедине со времени показа из-за его рабочих поездок. Она ощущала физический голод от его отсутствия, ей требовалось увидеть его. Коснуться его. Услышать свое имя из его уст.

Она остановилась на пороге, заметив возле лифта небольшую группу людей. Грэм взял ее за руку и поцеловал в щеку, а затем шагнул назад, чтобы она могла поприветствовать Софию и Дэвида. Ее улыбка дрогнула, когда она мельком увидела мужчину, который закрыл металлическую дверь и повернулся к ней лицом. Вспомнив, о чем подумала, увидев пустующее кресло во время показа, она ощутила острый укол стыда в груди. Она не хотела, чтобы он туда приходил. Совсем не хотела. Она просто не могла заставить себя забыть то, что он считал ее изящной и неповторимой.

– Мисс Харлоу, – слегка поклонившись, произнес Александр Гроф. – Вот мы и встретились вновь.

Стоя возле Грэма, она ответила:

– Вот и встретились.

София поцеловала Прешес в щеку, словно они были давними подругами.

– Дэвид и Алекс, я хотела бы представить вам своего друга, мисс Жанну Дюбо. Но друзья называют ее Прешес.

Ева заметила, как Алекс склонился, чтобы поцеловать руку Прешес, заставив ее покраснеть, чего он – Ева была уверена – и добивался. Ей показалось странным, что он не упомянул о том, что встречал Прешес раньше, возле Дома Луштак.

София тепло поприветствовала их обеих.

– Надеюсь, мы не помешаем, но мне так хотелось посмотреть, что вы сделали с квартирой. Не то чтобы мне позволяли увидеть ее раньше, ведь это было холостяцкое жилище Дэвида, и мама, если бы узнала, что я бывала здесь, получила бы апоплексический удар.

Прешес рассмеялась.

– Вы вовсе не мешаете. Заходите. – Она лучезарно улыбнулась гостям, наслаждаясь ролью хозяйки. – Можете осмотреться, пока мы надеваем пальто. Прошу извинить за некоторый беспорядок. Мы еще не до конца разложили наши вещи. Здесь очень милая обстановка, хотя, мне кажется, нам захочется добавить несколько индивидуальных штришков. Но дом просто очаровательный, и вы – наши первые гости.

София прошла мимо Евы и Прешес и, встав в центре фойе, повернулась, любуясь квартирой.

– Роскошно. В самом деле роскошно. Мы и надеяться не могли на лучших жильцов.

– Благодарю, – произнесла Ева. – Мы тут еще совсем недолго, но уже ощущаем себя домовитыми хозяйками.

– Имеете полное право, – сказала София и принялась палец за пальцем стягивать перчатки. – Это действительно идеальное место, правда ведь?

– Правда, – подтвердила Прешес, закрывая дверь.

Ева провела гостей в большую переднюю гостиную.

– Я знаю, что Дэвид уже все видел, и Грэм, вероятно, тоже, но пройдите полюбуйтесь восхитительными видами Приходской церкви Сейнт-Мэрилебон. А пока вы наслаждаетесь видами, я достану свое пальто.

Она покинула комнату и направилась в первую спальню, где они с Прешес хранили свои пальто и все, что не влезало в платяные шкафы. Она только открыла дверь шкафа, как услышала за спиной голос Алекса.

– Надеюсь, вы получили мой подарок?

Голос напугал ее, но она не хотела доставлять ему удовольствие от понимания того, что – и как сильно – одно его присутствие лишило ее спокойствия. Вместо этого она протянула руку, сняла с вешалки свое новое синее кашемировое пальто и, сделав шаг назад, закрыла дверь.

– Да, получила. Прошу прощения, у меня еще не было возможности вас поблагодарить. Это было довольно суматошное время: показ, переезд. Но я вам очень благодарна. Он восхитителен.

– Вы не собираетесь сказать мне, что не можете принять такой подарок от меня? Что это бесцеремонно с моей стороны и вы хотите вернуть его?

Они встретились взглядами. Казалось, его глаза смеялись над ней. Она втянула в легкие воздух. Ей не нравилась игра, в которую он вздумал играть.

– Нет. Я не намерена возвращать его. Он слишком красив. И, кроме того, мне был необходим портсигар. Мой старый уже бесполезен.

На его губах появилась улыбка, которую она уже начинала узнавать; движение его губ не имело ни малейшего отношения к веселью.

– Согласен с вами, – произнес он и взял ее пальто. – Позвольте.

Он встал за ее спиной и держал пальто, пока она аккуратно, стараясь не помять платья, просовывала руки в рукава.

Ева принялась застегивать пуговицы пальто, а он не отошел в сторону, но и не касался ее, и все же она настолько сильно чувствовала присутствие Алекса, словно он целовал ее в шею.

– Твое произношение становится все лучше, Ева, – проговорил он мягко, почти нежно.

Ее пальцы застыли на последней пуговице, в горле застрял ком. Она открыла рот, чтобы ответить, но невидимая рука словно украла все ее слова.

– Грэм знает правду? О том, кто ты на самом деле?

– Правду?

– А, значит, не знает. Ты постаралась исполнить свою роль, осиротевшая дочь сельского врача из Девона. Восхищен твоим мастерством. Очень убедительно.

– Я не понимаю, о чем…

– Понимаешь. – Его пальцы погладили ее шею, и по ее спине пробежала дрожь. – Я отлично умею выяснять вещи, которые люди предпочитают держать в секрете. Я знаю человека, который попал в серьезную передрягу в Праге. И именно я заплатил многим людям, чтобы они закрыли глаза, и мы вытащили его из тюрьмы и перевезли в эту страну. Никто, кроме меня, этого не знает. И поэтому он мне очень полезен. Понимаешь, Ева, у меня есть привычка окружать себя полезными людьми. И в сегодняшнем нестабильном мире это хорошая привычка.

– В самом деле? – Она опустила глаза на свои пальцы, стараясь вспомнить, что с ними нужно было делать. – Зачем вы мне все это говорите?

Вместо ответа он почти радостно произнес:

– Ева Харлоу – это ведь не настоящее имя, верно?

– Конечно, оно насто…

– Не утруждай себя – прервал он ее. – Некоторые из моих полезных людей неплохо умеют нарыть нужную информацию. А ты мне уже сказала, что ты из города Макер в Йоркшире. Полагаю, найти высокую, красивую девушку из Макера не так уж сложно, даже если мы не знаем ее настоящего имени. Пока не знаем.

– Не понимаю, что вы имеете в виду. Конечно, это мое настоящее имя.

Ева смогла произнести это твердым голосом, хоть ее пальцы не могли справиться с одной пуговицей, а разум окаменел от страха и тревоги, лишая ее сил.

Александр продолжил, словоохотливо и без малейшего намека на ехидство.

– Конечно, Грэм влюблен в тебя до безумия, и я сомневаюсь, что для него имеет значение, кто ты на самом деле – разве что непосредственно сам факт лжи. Большинство мужчин не придают особого значения тому, что их обманывают, вне зависимости от того, насколько влюбленными они себя воображают. Но я сомневаюсь, что мистер и миссис Сейнт-Джон будут столь же великодушны. Грэм, может, и второй сын, но он все равно «голубых кровей», верно? А ты, бесспорно, нет. У них есть планы на него и на его будущее, которое, без сомнения, включает в себя и женитьбу на ком-то из своего класса.

Он замолчал, положив руки ей на плечи и чувствуя ее предательскую дрожь.

– Я дам тебе совет, Ева. Не стоит недооценивать давление семьи на мужчину, когда он выбирает себе спутницу жизни. В конце концов его принудят порвать с тобой. Если ты, конечно, не порвешь с ним первая. Будучи вторым сыном, он не столь богат, как тебе хотелось бы думать.

Ее палец никак не мог просунуть верхнюю пуговицу в петлицу. Сдавшись, она сжала ладони в кулачки и прижала их к груди.

– Почему вы мне все это говорите? – спросила она, пристыженная дрожью в своем голосе.

– Потому что ты мне нравишься, Ева. Мне кажется, мы могли быть достаточно… полезными друг для друга.

В коридоре раздались шаги Прешес, и Ева отстранилась, с облегчением чувствуя, как с ее плеч соскользнули пальцы Алекса.

Прешес остановилась в дверном проеме и заглянула в комнату.

– Ты готова?

Ее взгляд переместился с Евы на Алекса, но в выражении ее лица ничего необычного не промелькнуло.

– Готова, – торопливо ответила Ева и вышла из комнаты.

Она не оглянулась проверить, идет ли за ними Алекс, но чувствовала его присутствие за своей спиной.

София вышла из гостиной с Дэвидом и Грэмом.

– Ты права, Ева. Вид впечатляющий, а размеры комнат просто идеальны. Я знаю одного прекрасного человека, который будет счастлив помочь вам с обивкой и всем прочим. Не хочу оскорблять вкус Дэвида, но квартире, вне всякого сомнения, нужны некоторые изменения. Я намереваюсь нанять того же человека, чтобы заменить после свадьбы бо́льшую часть того, что сейчас находится в особняке. Мне кажется, там уже целую вечность ничего не менялось.

– Можем ли мы забрать то, от чего ты избавляешься? – оживилась Прешес. – Мы с Евой отлично управляемся с иголкой и ниткой. Мы можем переделать занавески и диванные подушки, чтобы они смотрелись как новые – вот и все, что нам нужно, чтобы квартира стала как бы немножко больше нашей.

Повисла неуютная тишина, и Ева поймала себя на том, что аккуратно натягивает перчатки, чтобы избежать взглядов.

– Мне очень нравятся трудолюбивые женщины, – сказала София, взяв Прешес под руку. – Какая замечательная мысль. С радостью дам вам выбрать, что нравится. Если бы у меня был подобный дар, я бы, наверное, поступила так же.

София и Прешес вышли за дверь, пока мужчины разбирали свои пальто и шляпы. Ева осталась рядом с Грэмом: ей требовалось не только находиться поближе к нему, но и стоять как можно дальше от Александра Грофа.

Она не переставая думала о сказанных им словах, надеясь, что истолковала их неправильно. И все же независимо от количества придуманных объяснений она знала, что все поняла верно.

Она пошла позади всех, чтобы вместе с Грэмом выйти последней. Встав за открытой дверью так, чтобы их никто не увидел, она потянулась к нему.

– Поцелуй меня, милый. Я больше не могу ждать.

Свет, который она так любила, загорелся в его глазах. Он склонился к ней и долго не отрывался от ее губ.

– Как бы я хотел, чтобы мы были одни, – прошептал он. – Тогда я мог бы поцеловать тебя по-настоящему.

– Пойдем, старина, – позвал его Дэвид из коридора. – Пока ты не разрушил репутацию Евы.

После его слов раздался дружеский смех женщин, но молчание Алекса казалось Еве подобным крику.

– Идем, – ответила она за него, вручив Грэму ключ, чтобы он закрыл за ними дверь.

Когда они вышли в вестибюль, Алекс провел их через две двойные двери и по ступенькам к дороге, где у обочины был припаркован серебристый родстер. Он открыл пассажирскую дверцу и, глядя только на Еву, произнес:

– Сначала леди.

Ева покачала головой, вопросительно взглянув на Грэма.

– Мы все не поместимся – здесь места только для четверых.

– Не стоит беспокоиться, Ева, – сказал Дэвид. – Я с моей очаровательной невестой поеду на своем автомобиле. Мы так давно не видели друг друга из-за всех этих помолвок и тому подобного. Боюсь, я не узнаю женщину, которая будет идти ко мне навстречу во время венчания.

– Осмелюсь предположить, что она будет единственная в белом, – усмехнувшись, проговорил Грэм. – Так что у тебя за автомобиль, Гроф? Смотрится красиво, а ездить он может?

– О да, – сказал Алекс. – Это совершенно новый четырех-с-половиной-литровый «Ванден Плас Тоурер». Свои автомобили я, к сожалению, оставил в Праге, поэтому решил, что найду здесь самое лучшее.

– И нашел, – сказал Грэм. – Выглядит действительно шикарно. Признаюсь, я даже немного завидую.

Он взял Прешес под локоть и повел ее к передней пассажирской дверце. Но она положила свои обтянутые перчатками ладони на маленькую соломенную шляпку с полями и экстравагантным бантом, которую она демонстрировала только накануне.

– Ой, нет. Я не могу сидеть спереди с опущенной крышей. Мою шляпу сдует, а я умру, если потеряю ее. Позвольте, я сбегаю наверх и надену другую.

– Или, – предложил Александр, – вы можете сесть сзади рядом с Грэмом, а Ева сядет спереди. У нее есть шарф, насколько я вижу.

– Мы отлично разместимся сзади с Прешес, – возразила Ева.

Он выглядел искренне расстроенным.

– А я уж было надеялся покрасоваться в своем новом автомобиле с красивой женщиной на переднем сиденье.

– Согласен, – сказал Дэвид. – Лучшего способа продемонстрировать новую игрушку и не найти, верно, старина?

Он хлопнул Грэма по спине. Улыбка Грэма не изменилась.

– Конечно, – проговорил он, сунув как ни в чем не бывало руки в карманы. – При условии, что леди не против.

– Давай, – подбодрила Еву Прешес. – Александр столь добр, что согласился довезти нас до Кью-Гарденз – не отказывай ему в ответной любезности.

Она игриво подтолкнула Еву.

Поняв, что избежать неприятной ситуации, не проявив грубости, не удастся, Ева позволила Александру помочь ей сесть на переднее сиденье, в то время как Грэм и Прешес расположились сзади. Стоял прекрасный день с ярким солнцем и безоблачным небом, но Ева поймала себя на том, что молится о дожде.

Ветер мешал беседовать, но каждый раз, оборачиваясь, она видела склоненные друг к другу головы Прешес и Грэма, а дважды даже слышала его смех. Алекс наклонился к Еве.

– Поверить не могу, что до сих пор не сказал этого, – произнес он, – но ты сегодня прекрасно выглядишь.

Ева бросила быстрый взгляд на заднее сиденье, чтобы проверить, не подслушивает ли Грэм, но он, казалось, был поглощен разговором с Прешес. Она повернулась к Алексу, но лишь для того, чтобы поблагодарить.

– Нравится, как она едет? – громко, стараясь перекричать ветер, произнес Алекс, привлекая внимание Грэма, но тот не отреагировал, даже не повернул головы, словно ничего не слышал. – А тебе, моя дорогая Ева? Нравится?

– Хороший автомобиль, – сказала она, поправляя шарф, развевающийся у лица. Она сосредоточилась на дороге, вместо того чтобы смотреть в серебристые волчьи глаза, взгляд которых она ощущала кожей.

– Если тебе понадобится съездить куда-нибудь, она к твоим услугам. Как и я сам. Я знаю, как сложно полагаться на общественный транспорт каждый раз, когда нужно куда-то поехать. Особенно когда ты одета в красивый наряд, который так легко испачкать или помять. Я живу в «Савое». Все, что тебе нужно – это дать мне знать.

– Не стоит беспокоиться. – Ева пригладила подол платья, а затем положила на колени сжатые в кулаки ладони, чтобы он не видел, как они трясутся. Твой акцент становится все лучше. На миг ей показалось, будто он снова прошептал эти слова ей на ухо. – Да и Грэм всегда рад отвезти меня туда, куда нужно.

– Уверен в этом. Правда, работа отнимает у него довольно много времени, так ведь?

Она повернулась к окну, сделав вид, что не расслышала.

– Он ведь работает на Уайтхолл, да? – продолжал настаивать Алекс. – А что конкретно он делает в Министерстве внутренних дел, Ева?

Разозлившись, она повернулась к нему.

– Если это вам так интересно, почему бы не спросить его? А заодно уж и сколько он зарабатывает. Поверьте, вам единственному есть до этого дело.

Он удивил ее, откинув голову и рассмеявшись.

– Ты удивляешь меня, Ева. В самом деле. Потому что я совершенно уверен, что ты не хочешь, чтобы я слишком много разговаривал с твоим Сейнт-Джоном, так ведь?

Она испуганно вздрогнула, когда кто-то похлопал ее по плечу. Обернувшись, она увидела наклонившуюся вперед Прешес.

– Эй, что у вас там такого смешного? Там сзади ни слова не слышно.

– Ничего, – сказала Ева. – Ерунда.

Она через плечо подруги посмотрела на Грэма. Он улыбнулся ей, глядя на нее со странным огоньком в глазах.

Она умудрилась игнорировать Александра всю оставшуюся поездку, а по прибытии в Кью-Гарденз Грэм быстро захватил ее внимание. Они разделились на пары, оставив Прешес с Алексом. А когда Ева и Грэм вошли во влажную и душную тропическую атмосферу «Викториан Палм-Хаус», огромной теплицы из стекла и железа, Грэм потянул ее в удаленный уголок за огромной пальмой. Странный огонек пропал, оставив вместо себя что-то таинственное и чувственное. Он поцеловал ее с жадностью, на которую она ответила взаимностью, и сказал, что любит ее.

– И я тебя, – проговорила она искренне.

Она прижалась губами к его губам, ощущая, как его пот смешивается с ее, и попыталась притвориться, что все сказанное Алексом было неправдой.

Глава 16

Лондон

май 2019 года

– Бабушка, ты готова ехать? – заботливо спросил Колин, надевая персиковую шаль на плечи Прешес.

Она потрепала его по щеке.

– Конечно. Я всегда любила проводить выходные в Овенден-Парк. Твоя бабушка София когда-то устраивала самые изысканные домашние приемы. Я очень люблю Пенелопу и Джеймса, но их приемы не такие грандиозные. И не рассказывай своей матери, что я это говорила, но они и не так роскошны, как у Софии.

Колин осторожно взял ее за руку и повел к входной двери.

– Но у них ведь нет персонала в пятьдесят человек. Сложно сделать «роскошно» без такой помощи.

– Да уж. Старые добрые времена, – с тоской проговорила Прешес.

Колин посмотрел на меня, и я с трудом сдержала смешок. Придерживая руку Прешес, он повел ее к лифту.

– У меня есть газетные вырезки, – сообщила Арабелла, выходя из столовой. – Они все разложены по датам благодаря скрупулезности Колина. А коробка с фотографиями уже в «Ровере», рядом с продуктами, из которых тебе, Мэдди, сегодня готовить ужин. Еда навынос – дело немного рискованное, так что я бросила несколько банок с консервированными бобами и немного хлеба. Тетя Пенелопа и дядя Джеймс едят слишком здоровую для меня пищу.

Я показала косметичку, которую держала.

– А у меня здесь вся косметика и таблетки Прешес – за это спасибо Лауре. Даже не знаю, из-за чего бы Прешес расстроилась больше, если бы мы все это забыли.

– Из-за косметики, – одновременно произнесли мы, а затем двинулись в сторону лифта за Колином и Прешес.

Когда мы спустились, Колин небрежно бросил:

– Джордж ждет на заднем сиденье. Так как бабушка сидит спереди со мной, боюсь, вам обеим придется ехать с ним. Надеюсь, вы не против.

– А если мы все же против, – сказала я, – можно сделать так, чтобы кто-то из нас рулил, а ты бежал за машиной?

В ответ он лишь вскинул бровь. Он открыл ворота лифта и придержал дверь, пока Арабелла провела Прешес через вестибюль и помогла спуститься по лестнице. Джордж в машине явно не находил себе места: его большая голова маячила в заднем окне, по стеклу стекало изрядное количество слюны.

Мы разместили оставшиеся вещи в багажнике, а затем сели по местам. Первые несколько миль мы с Арабеллой уклонялись от восторженных приветствий Джорджа, после чего он улегся между нами, положив голову мне на колени, и казался очень довольным.

Арабелла подняла с пола скомканное полотенце – видимо, оно использовалось для протирки окон после поездок с Джорджем – и передала его мне.

– Можешь положить это под его голову, чтобы потом ты не выглядела так, как будто с тобой произошел конфуз.

Я последовала ее совету и, усмехнувшись, погладила большую голову Джорджа, который поглядывал на меня, глуповато ухмыляясь.

– Жаль, что Оскар меня не видит, – сказала я.

Я поймала изумленный взгляд Колина в зеркале заднего вида и тут же отвернулась. Вспоминая фотографию, которую якобы не видела у него на столе, я смотрела в окно на то, как мы пробирались через пятничный полуденный трафик Лондона.

Всю неделю стояла типичная лондонская погода – моросящий дождь и стылость, – но просветы в облаках и прогноз обещали на выходные повышение температуры и чистое небо. Я понимала, что доверять этому не стоит, и часто проверяла погоду в приложении, но все же надеялась на хорошие дни после недели дождей.

С переднего сиденья доносился аромат духов Прешес – сладкий цветочный запах, быть может, жасмин, согретый более глубокими и сочными древесными нотками. Что-то экзотическое. Этот запах был мне незнаком, да и не мог он быть популярен сегодня, когда предпочтение отдавали более кричащим и более резким композициям и известным брендам. Эти духи навевали мысли о старых фильмах и женщинах с сигаретами в ярко накрашенных губах, в длинных изящных платьях, которые умудрялись, не растеряв своего великолепия, спасти положение, когда весь мир рушился вокруг них.

Я припомнила аромат, исходивший от вороха нарядов, когда однажды вечером пыталась раскопать среди них свою куртку, и решила, что это мог быть тот же самый запах.

– Мне нравятся ваши духи, Прешес. Что это?

Уголок ее рта приподнялся.

– Это «Вол де Нуи». Мы с подругами-моделями раньше останавливались у парфюмерной лавки в «Селфриджиз», чтобы побрызгаться пробником, прежде чем выйти в свет, поэтому-то и не покупаю их в других местах сейчас, когда могу себе позволить. – Она издала смешок. – Полагаю, я чувствую себя обязанной.

Я склонилась, положив руку на спинку ее сиденья.

– Ева тоже пользовалась ими?

После долгой паузы она произнесла:

– Да. Это были ее любимые. Она говорила мне, что эти духи созданы для отважных женщин. Именно поэтому они ей и нравились.

– А она была такой? – спросила я. – Отважной?

Я услышала в ее голосе нечто такое, словно она пересказывала воспоминания призрака.

– Она хотела такой быть. Она думала, что жизнь должна походить на фильмы, которые она любила. Мне кажется, она играла роль той, кем хотела казаться. Не знаю, знал ли кто-нибудь на самом деле настоящую Еву Харлоу.

– А ее семья… где были они?

Она медленно покачала головой.

– У нее была только мать, и Ева не любила рассказывать о своем прошлом. Мы обе были очень бедными. Но эта бедность и голод что-то разрушили внутри Евы.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, чувствуя, что Колин пытается поймать мой взгляд в зеркале заднего вида.

Рука с красиво накрашенными персиковыми ногтями погладила шаль на плече, словно ребенок – одеяло, защищающее его.

– Ева никогда по-настоящему не знала, чего она хочет, а потом стало слишком поздно. Мне кажется, это и разбило ей сердце в конце.

– В конце? Когда она уехала из Лондона?

Прешес продолжила, словно я ни о чем не спрашивала.

– В какой-то момент Ева или я – не помню, кто из нас, – добыла флакон «Вол де Нуи». Мы обе пользовались ими, но во флаконе почти не убавлялось, потому что мы старались не расходовать слишком много. – Она наклонила голову. – Интересно, что с ними произошло.

– Может быть, Ева забрала их, когда уезжала? – предположила я.

– Может быть. – Она отвернулась. – Удалось вам разыскать ее?

– Мы работаем над этим, бабушка, – сказал Колин. – Мамина подруга Гиацинт Понсонби работает в Национальном архиве. Она думает, что сможет найти что-нибудь о Грэме. Мы надеемся, что что-нибудь в его записях приведет нас к Еве.

Она кивнула.

– Очень надеюсь, что они оказались вместе где бы то ни было. Они так любили друг друга. – Она отвернулась к окну, закончив беседу.

На заднем сиденье Арабелла принялась перебирать пожелтевшие вырезки, время от времени тихонько усмехаясь.

– Колин, оказывается, София была большой поклонницей «Татлер» и «Байстендер». Большинство вырезок, которые нашла твоя мать, из этих двух журналов, а после сорокового года это был «Татлер энд Байстендер», потому что они объединились. Он все такой же легкомысленный, но при этом еще и литературный, поэтому постараюсь не укорять Софию за ее читательские предпочтения. В конце концов, в «Байстендер» опубликовала свой первый рассказ Дафна Дюморье. Я читала некоторые их статьи, и они действительно великолепны.

– Серьезно? – спросила я. – С чего бы вдруг?

Подождав, пока я достану блокнот, она сказала:

– Тут есть статья под названием «Из столицы и провинций» от февраля 1939 года. Она о том, как грустно, что такие неприятности, как война, могут стать помехой охотничьему сезону и жизни в Британии в целом. Вот послушай.

Арабелла откашлялась и начала читать.

– «Политическая неопределенность оказывает бесспорное влияние на охоту. Существует вероятность, что она всерьез встревожит нас, если мы позволим себе думать о том, что наших лошадей заберут, наших гончих забьют, чтобы сохранить провиант и деньги, наши дома наполнятся чужеземцами…» и так далее.

– Это февраль, ты сказала? – спросил Колин.

Я кивнула.

– Да. Прешес, вы же тогда жили в Лондоне, правильно? Великобритания не объявляла войну Германии до сентября, поэтому мне интересно, как это отражалось на вас и ваших друзьях в начале того года? Вы беспокоились по поводу происходящего в Европе?

Она так долго молчала, что я решила, что она меня не услышала. Когда же она, наконец, заговорила, ее взгляд не отрывался от сложенных на коленях рук.

– Мы все жили своей жизнью. – Она устало пожала плечами, словно груз воспоминаний внезапно стал невыносимо тяжелым. – Европа казалась такой далекой. Но внезапно, когда мужчины, которых мы знали, записались в добровольцы, мы столкнулись с реальностью. Это можно сравнить с тем, что ты забыла запереть дверь. Пришел вор и обокрал – это же не должно стать для тебя сюрпризом? Но для меня стало. Это самый худший сюрприз, правда? Тот, которого ты никак не ожидаешь.

Последнее слово застряло у нее в горле. Я села на свое сиденье. Что-то из ее слов отозвалось во мне тревогой. Может, упоминание вора и неотступно преследовавшее меня ощущение, что мою маму и мое детство украл такой же скрытный незваный гость? Но было что-то еще, темное, что пряталось за словами Прешес, в том, как менялся ее голос во время рассказа, что-то более катастрофическое, чем объявление войны.

– Вам, янки, это понравится, – произнесла Арабелла, прервав неловкую паузу. – Вы всегда шутите насчет британской сдержанности. Вот статья в том же журнальчике со сплетнями. Называется «И мир сказал». Датирована тринадцатым сентября 1939 года – чуть больше недели после объявления войны. Тут фотография свадебной церемонии, а под картинкой надпись: «Среди множества свадеб, проводимых в спешке из-за сложившейся неприятной ситуации…» Ха! Я, наверное, впервые слышу, чтобы Вторую мировую так эпично приуменьшили. Даже я впечатлилась, хотя и англичанка.

Колин на секунду повернулся к Прешес.

– А свадьбу моей бабушки тоже «проводили в спешке»?

Прешес покачала головой.

– Нет. Ее планировали задолго до этого. Хотя из-за войны я и оказалась на свадьбе. Подружки Софии поспешно вышли замуж. Одна тут же забеременела и с самого начала тяжело переносила беременность, а вторую увезли на остров у побережья Шотландии, чтобы она жила с семьей, пока ее муж проходил подготовку. Софию я знала не так давно, но мы уже стали близкими подругами. Я была счастлива присутствовать на ее свадьбе.

– И Ева?

Короткая пауза.

– Да. И Ева.

Я задумалась.

– Прешес, вы не знаете, обручились ли Грэм и Ева?

Она отвернулась к окну. В салоне раздавался лишь шорох шин. Наконец, заговорив, она не отрывала глаз от плотно сжатых рук на коленях.

– Мне кажется, они оба хотели брака. – Она опустила голову. – Но затем вмешалась судьба.

– Под судьбой вы подразумеваете войну?

– Кто-то мог бы так сказать. Но Ева считала, что судьба – это то, что случается с другими. Словно она могла контролировать абсолютно все.

Колин снова бросил на меня взгляд через зеркало. Я откинулась в кресле. Я хотела спросить ее об обрезанных фотографиях Софии, но понимала, что Прешес хочет сменить тему.

– Кажется, у Арабеллы есть еще вырезки. Хотелось бы послушать, что вы думаете о них и о том, как на ваш выбор в одежде повлияла эпоха, в которую вы жили.

– Хорошо, – тихо произнесла она, а затем снова отвернулась к боковому окну и провела так весь остаток поездки.

Когда мы прибыли в Овенден-Парк, весенний ветерок разогнал облака, а полуденное солнце окрасило поля в оттенки шалфея, лайма и оливок. Окруженный забором из булыжника пейзаж разбавляли лишь случайные фермерские домики, пастбища для овец или пахотные земли. Как же сильно он отличался от знакомого мне пейзажа Джорджии: красноглинья под выгоревшей летней травой, хлопковых и соевых плантаций. Казалось, будто кто-то окунул кисть в разные цветовые палитры и изобразил два нежных образа того, как должен выглядеть дом. Эффект зритель получал одинаковый – сладкое томление в груди, возвращающее в детство, пускай и на мгновенье.

Колин припарковал «Ленд Ровер» на дорожке; распахнулась входная дверь, и пес, очень похожий на Джорджа, рванув вниз по парадным ступенькам, обежал внедорожник и сел с моей стороны. Джордж принялся бешено скрестись в дверь, и я тут же открыла ее, пока он не залил меня слюнями окончательно.

– Извини, – сказал Колин, открывая мою дверь шире, но извинения в его голосе не чувствовалось. – Это Шарлотта, сестра Джорджа – да, как принцесса Шарлотта. В прошлый раз ты ее не видела, потому что она была у моего отца. Они сейчас, наверное, найдут порядочную лужу или коровью лепешку, в которой можно покататься, но покуда они довольны…

– Точно, – сказала я и вышла на улицу, надеясь, что пса удастся помыть перед воскресным возвращением в Лондон. Я проследовала за Колином к задней двери машины, где его родители помогали Прешес выйти из автомобиля. Я увидела, как Прешес поцеловала отца Колина в щеку и на мгновенье, блеснув на свету кольцом, ухватила его за подбородок рукой с набухшими венами. Такой обмен нежностями напомнил мне, что Прешес приняла семью Софии как свою собственную. И это принятие стало взаимным.

Я поприветствовала Пенелопу. Та повернулась к мужчине, стоявшему рядом с ней.

– Мэдди, это мой муж Джеймс. Ему не терпится с тобой познакомиться после того, как он так много слышал о тебе.

Я бросила взгляд в сторону Колина, который просто отвернулся в сторону, и пожала руку его отца.

– Очень приятно.

Отец Колина, высокий, подтянутый и худой – хоть и разменял уже седьмой десяток, – имел вид пышущего здоровьем человека, проводящего много времени на свежем воздухе. Его белокурые волосы поседели на висках, но все еще оставались густыми и волнистыми, что было совершенно несправедливо по отношению к большинству представителей женского пола.

Я замерла, пожимая его ладонь, пристально изучая его лицо и не понимая, что же меня в нем зацепило. У них с Колином было одинаковое телосложение и цвет лица, но глаза Джеймса оказались карими, а не голубыми, и переносицу не украшали веснушки. Хотя улыбка была точь-в-точь как у Колина, подтверждая их родство. Улыбка на полных губах, сохранивших свою мужественность, могла показаться насмешливой, но наклон головы и ямочка на подбородке делали ее не просто очаровательной, а сногсшибательной.

– Что-то не так? – спросил Джеймс.

– Нет, вовсе нет. – Я вынула свою ладонь из его, но все еще продолжала смотреть на него. – Наверное, пытаюсь понять, в кого пошел Колин.

– После того как мы посмотрели на фотографию, которую вы нашли в вещах Софии, мы с Пенелопой решили, что он – точная копия своего двоюродного деда Грэма.

Я кивнула.

– Да, но и в вашем лице есть что-то знакомое. Мне придется снова перебрать фотографии Софии, где она еще молода. Может, это где-то там.

– Конечно. Пенелопа вытащила для тебя свадебный альбом, он в библиотеке. Поиск фотографий хорошо отвлекает от новой протечки на крыше западного крыла, так что спасибо тебе за это. – Он улыбнулся. – И добро пожаловать в Овенден-Парк. Будем рады, если ты сможешь остаться у нас на выходные, и спасибо, что привезла Прешес. Насколько я понял, ты будешь услаждать наши вкусовые рецепторы блюдами с Юга. Уверен, нам всем понравится, в особенности Прешес.

Мы повернулись к Прешес. Она стояла, опершись на руку Колина, перед ступеньками и разглядывала фасад дома; солнечный свет скрыл бледность ее кожи, вернув ей молодость.

– Этот дом всегда оживляет воспоминания, – проговорила она.

– Надеюсь, хорошие, – сказал Колин, ведя ее вверх по ступенькам.

– Чаще всего да.

Входя в фойе, она смотрела прямо перед собой. Казалось, что она возвращается в прошлое, ожидая, что ее кто-то ожидает там.

Пока Джеймс и Колин вносили багаж и разнообразные сумки с едой, Пенелопа провела Прешес, Арабеллу и меня мимо холста с шатра для пиров Генриха Восьмого в библиотеку, отделенную куполообразным проемом. В большом камине полыхал огонь. Запах дыма снова навеял мысли о доме и холодных зимних утрах, проведенных в доме моего дедушки.

– Ночью было холодно, а холод проникает в эти стены и держится там, пока не установится теплая погода, – сказала Пенелопа, усаживая Прешес на одну из двух повернутых к огню кушеток.

Я оглядела сводообразный кессонный потолок и большое фронтальное окно. Узкие оконные стекла тянулись от пола почти до потолка. Тяжелые бархатные занавесы были распахнуты, чтобы пропускать дневной свет, но мне стало интересно, могли ли они, даже закрытые, прогнать холод, повисший за пределами ареала тепла от камина.

– Тут, наверное, хрен протопишь, – сказала я. Затем, поняв, что произнесла это вслух, я в ужасе посмотрела на Пенелопу. – Извините, я не хотела сказать… Просто моя тетя Кэсси так раньше говорила о доме деда, прежде чем решила остаться жить в нем, а уют этой комнаты напомнил мне об этом.

Пенелопа с улыбкой посмотрела на меня.

– Она до сих пор так говорит?

– Я там долгое время не жила, но, наверное, говорит, хотя бы для того, чтобы доказать свою правоту.

– Вообще она совершенно права, и будет неправдой, если я скажу, что никогда не слышала точно тех же слов. На деньги, которые нужны, чтобы протопить этот дом в течение одного зимнего месяца, можно было бы год кормить какую-нибудь страну третьего мира. Это одна из причин, почему мы открыли молочную ферму для школьных экскурсий и прочего. По крайней мере, мы на эти деньги обогреваем дом.

Анна, молодая женщина, ожидавшая нас в саду, когда мы приезжали на обед, появилась с чайным подносом. Повернувшись к Пенелопе, я произнесла:

– Если вы меня простите, я бы хотела начать готовить. Можете показать, куда идти?

– С удовольствием отведу тебя, – заявил Колин, входя с отцом в комнату. – Мы то и дело находим скелеты посетителей в различных переходах. Они сбиваются с пути и больше никогда не возвращаются.

Я знала, что он шутил, но у него было такое серьезное выражение лица, что мне пришлось взглянуть на него еще раз.

– А я могу показать вам, как пользоваться кухонной плитой, – предложила Анна. – Она у нас с норовом.

Мы откланялись и двинулись к кухне: через дверь, едва заметную в панельной обшивке парадного зала, и по проходам, напоминавшим скорее лабиринт, чем коридоры. В конце концов мы ввалились в просторное, ярко освещенное помещение, выглядевшее на удивление современным, несмотря на глубокий камин с многовековой копотью на камнях. Блестящая белая плитка под кирпич украшала стены за кухонными столами и плитой «АГА»; все приборы были изготовлены из нержавеющей стали. Это смотрелось бы холодно и казенно, но уютная скамья с вышитыми подушками и покрытый царапинами деревянный стол с шестью стульями перед камином оживляли комнату. Большая миска с водой стояла на полу возле задней двери, в которой почти всю нижнюю часть занимала дверца для собак.

Анна добрых десять минут объясняла мне, как управляться с плитой. Убедившись, что я поняла, что нужно делать, она спросила:

– По кухне сами разберетесь? Мне нужно заняться уборкой, но я с радостью останусь, пока вы не пообвыкнете.

– Я совершенно свободен, так что побуду тут некоторое время, – предложил Колин.

– В этом нет необходимости… – начала я, но он уже принялся разгружать сумки, раскладывая продукты по видам на кухонный стол.

Удовлетворенная, Анна улыбнулась и, попрощавшись, ушла. Я повернулась и увидела Колина с ведерком «Кул Уип» [18] в руках.

– Боюсь спросить, что это.

Я вырвала ведерко у него из рук и поставила на белую каменную столешницу.

– Поаккуратней с ним – его не так легко разыскать в Лондоне. А способов применить «Кул Уип» великое множество. И для большинства из них потребуется домашняя еда.

– Большинства?

Я подняла на него глаза и ощутила, как щеки заливаются краской при воспоминании о своей фотографии на его столе. А еще о том, что после увиденного не смогла загнать Колина обратно в дальний уголок памяти, где он существовал с момента моего отъезда из Оксфорда.

Я схватила сумку и принялась вынимать продукты, чтобы смотреть хоть на что-нибудь другое.

– Да, по сути это переработанные взбитые сливки, но слаще. Я где-то читала, что их используют готовыми.

– Ммм, ясно, – протянул он, аккуратно сворачивая одну сумку, прежде чем приступить к другой. – Тебе, наверное, нужен пароль от Вай-Фая, чтобы ты могла позвонить тете Люсинде и попросить ее помочь в приготовлении.

Я чуть не выронила из рук банку с дольками ананаса.

– В каком смысле?

Он прислонился к кухонному столу и беззаботно скрестил на груди руки.

– Ты же ненавидишь готовить. Когда мы были в Оксфорде, ты в интернет лазила, чтобы узнать, как варить яйца. И, насколько помню, ты частенько общалась со своей двоюродной бабушкой по скайпу. Однако прошу меня простить, если я был непозволительно дерзок.

Не говоря ни слова, я вытащила свой ноутбук из рюкзака и открыла настройки.

– Говори, – чопорно произнесла я.

Он умудрился назвать пароль без единой ухмылки.

– Хочешь, чтобы я остался? Сама ты, конечно, никогда не попросишь об этом, но я действительно хорошо ориентируюсь на кухне.

Его слова кольнули меня, но я не подала виду, продолжая открывать скайп.

– Нет, но все равно спасибо. Если понадобится помощь, я тебе скажу.

Я почувствовала на себе взгляд Колина и заставила себя посмотреть на него.

– Ты собираешься спрашивать меня, почему на моем столе была твоя фотография? – мягко спросил он.

Я была слишком ошарашена его прямотой, чтобы найтись с ответом.

– Я храню ее, потому что это была единственная вещь, которую ты оставила. Ты же даже не попрощалась. И я подумал – глупо, как оказывается, – что ты можешь за ней вернуться.

Я кивнула – на большее меня не хватило.

А затем вспомнила другое фото – с Колином в коляске и его родителями в аэропорту Атланты. Мне захотелось сказать ему, что он не был для меня невидимкой, как бы я этого ни хотела.

– Ты был очень милым мальчиком, – сказала я, подумав, звучат ли мои слова для него так же глупо, как для меня.

Он вопросительно склонил голову.

– Другая фотография в рамке на твоем столе – та, что с твоими родителями. Там вы, похоже, в аэропорту Атланты. Ты был просто прелесть в своих носочках и шортиках.

Моя улыбка тут же угасла, когда я увидела его вмиг осунувшееся лицо.

– Это был не я, – сказал он. Он оторвался от кухонного стола. – Попрошу Анну принести тебе чаю.

Я хотела ему сказать, чтобы он не волновался, но он уже ушел.

Глава 17

Несмотря на солнечный свет, покрывший нежным глянцем дом и все вокруг, вторая половина дня выдалась холодной, вынудив нас сесть за стол в столовой, по размеру скорее напоминавшей банкетный зал, а не на свежем воздухе. Конечно, ничего плохого в том, чтобы обедать жареной курочкой с картофельным пюре, фасолью «Черный глаз» и кукурузным хлебом в комнате, где королева Елизавета чувствовала себя как дома, нет, и все же… Если бы я была азартным человеком, то побилась бы об заклад, что в истории этой столовой впервые сухари поливали подливкой, а салат-желе подавался в качестве гарнира.

Я надела единственное взятое с собой платье – простое темно-синее платье-футляр из материала, который не мнется в чемодане. Прешес настояла на том, чтобы одолжить мне шелковый шарф – уверена, «Эрме», – и завязала его в изящный бант сбоку на шее. Я получила одобрительные отзывы от всех, кроме Колина – он лишь скользнул по мне взглядом и сразу уставился на угощение.

Мы с Прешес сели напротив него с Арабеллой, чему я внутренне порадовалась, потому что мне было на кого смотреть, кроме Колина. Анна, стоя у нас за спиной, раскладывала по тарелкам жареную курицу с большого блюда. Держа сервировочную вилку, она остановилась за спиной Прешес.

– Белое мясо или темное, мисс Дюбо?

Я сдержалась, чтобы не облизнуться, – мы так делали в детстве, когда готовили жареную курицу, сколько бы мама ни просила нас перестать.

– Не хочу настаивать, но лично я люблю костыли.

– И я тоже. Будь любезна, костыль.

Анна замерла в нерешительности. Прешес ясности не внесла, поэтому пришлось объяснить мне.

– Ножка. Просто она похожа на костыль, – объяснила я.

– А, ну конечно, – сказала молодая женщина, кладя одну ножку на тарелку Прешес. – Вот еще бедрышко, а то в ножке мяса не так много.

Я взяла два «костыля» и потянулась за картофельным пюре. Я поняла, что все ждут от меня комментария, поэтому постаралась объяснить весь процесс.

– Когда вы положили картошку, сделайте посередине небольшую ямку. А затем просто наполняете ее подливкой так, чтобы немного стекала по краям. Вот так. И не забудьте полить подливкой и сухари.

Затем я посоветовала всем намазать маслом кукурузный хлеб, умолчав о том, как мой папа любил делать из фасоли, хлеба и картошки сборную солянку. Это стоило отложить на другой раз – на сегодня явно было достаточно поедания жареной курицы руками, пусть Анна и поставила каждому небольшую чашу с лимоном и водой для мытья рук.

– Если хотите есть с помощью вилки и ножа, то ничего страшного. Осуждать не буду, – сказала я. – Но если вы снова окажетесь на Юге, используйте пальцы. Я слышала, что в Гейнсвилле, Джорджия, использовать столовые приборы для жареной курицы незаконно. Возможно, так же еще в некоторых местах на Юге.

Я взяла ножку пальцами, глядя на то, как все – в том числе и Прешес, – медлили, как их руки в нерешительности застыли над столовыми приборами. Я положила кусок курицы на свою тарелку.

– Я, кстати, тоже совершенно не против кушать с помощью вилки и ножа. Когда ты в Риме и все такое, – смутившись, пробормотала я.

– Глупости, – заявил Джеймс, беря пальцами курицу. – Ты приложила столько усилий, чтобы приготовить для нас такое восхитительное блюдо, и мы должны вкусить его так, как это было задумано.

Пенелопа последовала его примеру и, отставив мизинцы, взяла кусок.

– Всегда мечтала есть руками, – сказала Арабелла, буквально вгрызаясь в курицу.

– Когда ты в Риме, – сказал Колин, в первый раз взглянув на меня, и тоже сдался перед соблазном брать пищу руками.

Прешес отложила приборы последней, ее пальцы застыли над тарелкой.

– В самом деле, Прешес, – сказала я, – если вам удобнее использовать вилку и нож, то ничего страшного. Вы так долго жили за границей. Трудно перешагнуть через свои привычки в питании, особенно по прошествии почти восьмидесяти лет.

– Так и есть, – согласилась она и аккуратно подняла вилку и нож со стола. – Я просто очень не люблю портить макияж.

Улыбнувшись, она принялась разрезать бедрышко.

Когда все закончили и я получила столько комплиментов, что чуть было не позвонила тете Люсинде, чтобы ее могли поблагодарить лично, Пенелопа предложила съесть десерт в библиотеке.

– Хорошая мысль, – сказала я. – После всего съеденного прогулка через весь дом мне просто необходима. Я того и гляди лопну.

Джеймс рассмеялся, удивив меня.

– Верно подмечено, Мэдди. Думаю, мы все в таком же состоянии.

– У нее еще много всяких присказок в запасе, – проговорил Колин. Он встал и выдвинул стул для своей матери. – Как там было? Когда человек раздражает, он похож на что-то, что никак не смахнешь…

Повернувшись, я ответила достаточно сухо.

– Ни малейшего понятия, о чем ты. – Я помогла Прешес встать со стула, взяла ее под руку, и мы вышли из столовой. – На десерт у нас «амброзия» [19], – прошептала я ей. – Я хотела сделать сюрприз, но раз уж вы все равно сразу ее узнаете, решила не делать из этого секрета.

– «Амброзия»… Как мило.

Она сказала это абсолютно без выражения. И я решила, что, возможно, она не любила амброзию, но из вежливости не сказала мне этого.

Пытаясь заинтересовать ее, я сказала:

– Тетя Люсинда всегда добавляла коктейльную вишню и орех-пекан, так как обычно готовила «амброзию» на Рождество и думала, что красный цвет придаст блюду праздничности.

– Уверена, что мне понравится.

Я похлопала ее по ладони, покоящейся на сгибе моего локтя.

– Я думала, что было бы неплохо подать к столу «Мунпайз», но их тяжело найти в Великобритании, насколько я могу судить, и у меня не было столько времени, чтобы их доставили из дома.

Мы вошли в библиотеку, и я усадила Прешес на кушетку возле огня.

– Не знаю, что такое «Мунпай», – призналась Пенелопа, – но звучит довольно вкусно.

– О, поверьте мне, так и есть. Шоколад, маршмеллоу и грэм-крекеры. Их готовят в Теннесси, родном штате Прешес, уже больше века. Это буквально визитная карточка Юга, у них даже есть огромный макет «Мунпай», который устанавливают на Новый год.

– А я-то наивно полагал, что полуночный бой Биг-Бена – это самое захватывающее зрелище. Как я ошибался, – вмешался Колин.

Он оперся локтем на каминную полку и принял бокал бренди от отца, который разносил по комнате бокалы с янтарной жидкостью, «способствующей пищеварению».

– А я помню «Мунпайз», – сообщила Прешес. – Во время войны их присылали за границу американским военнослужащим. Один или два бывали в этом самом доме. Те милые американские летчики из Милденхолл – базы неподалеку – приходили сюда время от времени. София, несомненно, умела устраивать приемы.

Она сидела, опустив глаза, с загадочной улыбкой на губах; отблеск огня придавал мягкости ее напудренным щекам.

– Я помню, однажды она принимала целую эскадрилью польских пилотов. Она всегда чувствовала, что обязана быть гостеприимной, поддерживать их моральный дух. Они сыграли важную роль в победе в Битве за Британию [20], вы это знали? Безвестные герои, так и не получившие положенного признания. Мне кажется, именно поэтому София и старалась получше развлечь их между боевыми вылетами.

– Вы позволите? – спросила я, вынимая блокнот.

– Конечно. Обожаю говорить про красивые наряды, «Мунпайз» и приемы Софии. Потому что несмотря на все трудности того времени, была и красота, и добродетель. Одна моя подруга сказала мне, что любовь и красота – единственное, что стоит хранить.

– Кто это сказал? – спросила я. – Ева?

Она направила на меня взгляд, преисполненный огня.

– Да. А ей сказал один мудрый мужчина, визажист Дома Луштак. Ева решила, что мысль достаточно важная, чтобы поделиться ею со мной, и я рада, что она это сделала. Она помогла мне преодолеть наступавшие тяжелые времена. – Сделав глубокий вдох, она расправила плечи, словно вернулась к образу модели и приготовилась выйти на подиум. Она улыбнулась, ее взгляд прояснился, а лицо изменилось. – Я подумала еще кое о чем, что могло бы быть интересно для статьи.

Арабелла выпрямилась, а я занесли карандаш над блокнотом.

– Вам на выставке понадобится форма Королевских ВВС.

– Зачем? – спросила Арабелла.

– Затем, что с ней связана одна замечательная история. Когда сделали первые эскизы для только что возникших военно-воздушных сил в 1918 году, одна фирма в Йоркшире предложила использовать остатки серо-голубой шерстяной ткани, заказанной русским императором для пошива обмундирования казаков. Бедному императору они не понадобились, и, на счастье, Королевские ВВС решили, что этот цвет идеально им подходит. Мне рассказала моя бывшая работодательница, мадам Луштак.

– Восхитительная история, – сказала Арабелла. – Мы можем использовать фотографию Грэма в этой форме. Нужно проверить, не осталась ли его форма на чердаке.

– Увы, мы обшарили его вдоль и поперек и не нашли ее, – произнесла Пенелопа. – Но на всякий случай попрошу Джеймса посмотреть еще раз.

Прешес пристально смотрела на свои крепко сплетенные пальцы, унизанные кольцами.

– Ее нужно выставлять вместе с очаровательным зеленым приталенным платьем из хлопка с бантом на шее. Оно принадлежало Еве. Я помню, как она однажды надела его на их свидание.

– Поняла, – сказала я, записав ее предложение в блокнот. – Форма просто отличная. Никогда не видела ее вблизи, но судя по фотографии Грэма, должна согласиться, что выбор хороший. Конечно, трудно судить о цвете на черно-белой фотографии. Просто из любопытства, Прешес – возможно, вы и не вспомните, – какого цвета были у Грэма глаза?

Прежде чем она смогла дать ответ, появилась Анна, толкая перед собой тележку с кофейником, чайными приборами и «амброзией» в небольших стеклянных креманках. Пока Анна передавала их по кругу, я наблюдала, как все с подозрением рассматривали десерт, поднимали ложками вязкую массу, а затем рассекали его посередине, чтобы посмотреть, что спрятано внутри.

– Я отведаю первой, чтобы показать вам, что она не ядовита. – Я набрала целую ложку и, положив в рот, принялась с улыбкой жевать. – Поверьте, это очень вкусно.

Один за другим они взялись за десерт, хотя я заметила, что Колин запил свой остатками бренди. Прешес, чуть попробовав, отложила ложку, сказав, что ей нужно следить за фигурой. Я сдержала смешок, а подняв глаза на Колина, увидела, что он сделал то же самое.

Арабелла открыла папку с вырезками, которую она оставила в библиотеке перед обедом.

– Эти статьи просто поразительны – настоящее проникновение в жизнь людей во время войны. Именно это я и хотела связать с миром моды, тетя Прешес. – Она вынула одну из вырезок и положила поверх папки. – Вот, например.

На губах Прешес продолжала играть улыбка, когда она перевела взгляд на Арабеллу, но выражение ее глаз изменилось, словно она надевала разные очки, пытаясь понять, в каких видит лучше.

Арабелла продемонстрировала пожелтевшую страницу.

– Это из рубрики под названием «Картины в отблесках пламени» – не знаю, что это означает, но она рассказывает об Особой службе Скотленд-Ярда, предпринимающей определенные меры против – я цитирую – «незаконной деятельности беженцев». Видимо, они беспокоились не о новых беженцах, а о тех, кто селился в Британии на протяжении многих лет и кого совершенно упустили из виду, потому что они уже давно пустили корни здесь. – Она откашлялась. – Такие агенты – очень часто подданные Британии, что, естественно, усложняет дело. Они могли оказаться в клубах, пабах, конторах, автомастерских, трамваях, метро и такси. – Подняв глаза, она проговорила: – Звучит немного пугающе, вы так не считаете? Тетя Прешес, вы знали о том, что происходило?

Прешес задумчиво отпила кофе.

– С нами работала итальянка Розали. Однажды она не пришла, и мадам Луштак сказала, что ее депортировали вместе почти со всеми итальянскими официантами в городе. Может, она и была шпионкой, но я сомневаюсь. И нам нельзя было обсуждать такие вещи. Мы, модели, в большинстве своем, конечно же, знали, что творилось в мире. Трудно было не понимать, со всей этой маскировкой и нормированием продуктов, и когда всех мужчин, которых мы знали, либо призвали, либо они пошли добровольцами.

Она склонила голову.

– Даже милая София называла то лето «неописуемым». Женщинам ее класса буквально не позволялось обсуждать дома политику. Многие вели себя довольно беспечно. Конечно, повсюду висели плакаты, предупреждающие о необходимости следить за своими высказываниями на публике, но мне кажется, что никто из нас не воспринимал это всерьез. И мы, уж конечно, не государственные тайны обсуждали.

Она снова отпила из чашки, а затем бережно поставила ее.

– Я бы не отказалась от чего-нибудь покрепче, если вы не возражаете. Только не говорите моей мамочке.

Она улыбнулась подошедшему с бренди Джеймсу, и мне в очередной раз пришла на ум мысль об актрисе, исполняющей свою роль. Я задалась вопросом, а не ошиблась ли Прешес Дюбо с выбором профессии. Пронзительно взвыл висевший на стене старомодный телефон с очень длинным витым шнуром. Пенелопа поднялась, чтобы ответить на звонок. На другом конце женщина – явно женщина, судя по высокому голосу, – принялась разглагольствовать, Пенелопа же кивала в ответ и посылала нам виноватые взгляды.

– Гиацинт, не вешай трубку. Давай я запишу, чтобы ничего не перепутать. – Растянув за собой шнур к столу у окна, она взяла записную книжку с ручкой, а затем, зажав трубку между плечом и подбородком, произнесла: – Давай, продолжай.

Тем временем я допила бренди и перечитала свои записи. Когда Пенелопа вернулась к телефону и повесила трубку, я положила ручку.

– Прошу прощения, это была моя подруга Гиацинт Понсонби из Национального архива. Она надеялась приехать завтра, но ее дочь прямо сейчас рожает ее первого внука! Гиацинт с мужем рванули в город, чтобы подоспеть вовремя. Она не может сказать точно, когда вернется, поэтому решила перед отъездом передать информацию мне. Это о дяде Джеймса Грэме. Гиацинт сказала, что с радостью пришлет по электронной почте сканированную копию, когда вернется, если нам захочется увидеть все в письменном виде.

Арабелла бросила на меня самодовольный взгляд.

– Я же говорила тебе, что не выдумала ее имя.

– Чье, Гиацинт? – Джеймс поднес бутылку бренди к моей чашке с кофе и, дождавшись моего кивка, плеснул солидную порцию. – Она совершенно точно реальна. Милая леди и потрясающий руководитель Женского Института, правда, Пенелопа?

– Несомненно. Ее бы стоило клонировать и поставить всех этих Гиацинт главными. Тут же наступил бы порядок во всем мире.

Пенелопа подняла висящие на цепочке очки для чтения и нацепила их на переносицу.

Я взглянула на Прешес. Лицо ее оставалось спокойным; руки – одна на другой – лежали на коленях. Она еле заметно дрожала, напоминая воина, готовящегося к битве.

Я порывисто потянулась к ней и взяла за руку. Грэм был не просто именем на листе бумаги, или в подписи к фотографии, или точкой на семейном древе. Он был тем, кого она знала, был совершенно реальным звеном, соединяющим ее с дорогой подругой, которая исчезла из ее жизни. Я поняла это и была благодарна ей, когда она сжала мою руку в ответ.

– Это могло бы привести нас к Еве, – сказала я.

Некоторое время ее взгляд оставался отрешенным, а затем она улыбнулась.

– Я очень надеюсь на это.

Горе – как призрак. Мы ждали, когда Пенелопа заговорит, все крепче и крепче держа друг друга за руки, словно отпугивая неустанных духов, которые всегда витали где-то поблизости.

– «Командир эскадрильи Грэм Невилл Сейнт-Джон родился 12 марта 1907 года, обучался в Итоне и Оксфорде. Работал в Дипломатическом корпусе в Рангуне, в Бирме, после чего вернулся в Лондон для работы в Министерстве внутренних дел. Отказался от должности в августе 1939 года и записался добровольцем в Королевские ВВС. После подготовки в июне 1940-го присоединился к 616-й эскадрилье в Леконфилде. Участвовал в Дюнкеркской операции и является одним из приблизительно трех тысяч мужчин, награжденных пряжкой «Битва за Британию» за участие с пятью убитыми на счету».

Ладонь Прешес в моей руке напряглась.

– Вы в порядке? – спросила я. Ее лицо окаменело, став похожим на корку льда, которая вот-вот треснет.

– Там еще что-нибудь сказано?

Мы обе посмотрели на Пенелопу.

– Боюсь, ничего информативного. – Она откашлялась и зачитала: «Был сбит над Каналом во время Битвы за Британию и госпитализирован в госпиталь Королевы Виктории в Ист-Гринстед, Западный Суссекс, с тяжелыми ожогами и переломами».

Пенелопа сняла очки.

– Тут вот какое дело. Гиацинт говорит, что его имя выгравировано на Памятнике Битве за Британию и на Доске почета в Часовне Королевских ВВС в Вестминстерском аббатстве. Но больше никакой информации нет – неизвестно, выжил ли он после госпиталя, или где может быть похоронен. Очень любопытно, не так ли?

– Полагаю, Гиацинт продолжает искать? – спросил Джеймс, бросив взгляд на Прешес. Казалось, ее тело съежилось, хоть она занимала ровно то же пространство на кушетке. – Мои родители никогда о нем не рассказывали, кроме того, что он пропал на войне. Мама всегда начинала грустить – думаю, они были очень близки. В конце концов я перестал спрашивать.

Пенелопа кивнула.

– Да, Гиацинт продолжает копать. Она как собака с костью – в хорошем смысле. – Она повернулась к Прешес. – Вы помните, видели ли вы Грэма после августа сорокового?

– Не помню… – начала Прешес, не вынимая своей руки из моей. – Может, и видела. Но это было во время Блица, не забывай. Была такая неразбериха. В какой-то момент он приезжал на побывку. Это я помню. Приезжал, чтобы повидаться с Евой. А затем после того, как он восстановился после ранений и вернулся в Лондон. – Она покачала головой. – Но когда это было – не представляю. Где-то во время Блица.

– Который закончился в мае сорок первого, – проговорил Колин. – Но ведь должна же быть какая-нибудь запись о его смерти – в войну он умер или после. Мама, ты не спрашивала в местном приходе?

– Я съездила проверить не только церковное кладбище, но и записи, так как Гиацинт сказала мне, что они не всегда совпадают. Я нашла записи о смерти и могилы обоих его родителей и его брата, но для самого Грэма таких записей нет. Только запись о его крещении, так что, по крайней мере, мы знаем, что он существовал.

– Конечно, существовал. Как и Ева. – Прешес отвернулась от меня к огню и наблюдала, как языки пламени переплетаются, словно языки любовников. – Я помню, как они танцевали в этом самом доме. Они были так счастливы. – Она убрала свою руку и сделала глубокий вдох. – Я бы хотела остановиться на этом. А теперь, – она положила ладонь на подлокотник кушетки, – я, пожалуй, пойду отдохну. Я совершенно вымоталась.

Колин шагнул к ней, взял ее за локоть и помог подняться.

– Конечно, бабушка. Я отведу тебя в твою комнату. – Она посмотрела в его лицо, и улыбка преобразила ее, на миг показав мне молодую женщину, которой она когда-то была. Женщиной, которой она, возможно, до сих пор себя считала.

Пенелопа встала.

– Позволь мне. У меня твои лекарства, и я могу помочь тебе переодеться перед сном.

Прешес с благодарностью посмотрела на нее.

– Спасибо, дорогая. Вечер был чудесный. Всем спокойной ночи.

Она позволила Пенелопе взять ее под руку и вывести из комнаты. Но в дверях она остановилась и оглянулась, внимательно посмотрев на Джеймса.

– Сладких снов.

Мы слушали, как постепенно стихают их шаги, и эта сентиментальность вдруг напомнила мне о маме, которая каждый вечер произносила точно такое же пожелание, которое заставило задуматься, когда же случилось так, что я совсем перестала видеть сны.

Глава 18

Лондон

июнь 1939 года

Ева одевалась очень тщательно, выбрав зеленое хлопковое платье с большим белым льняным бантом на шее. Пояс стягивал тонкую талию, а узкая юбка подчеркивала рост и стройную фигуру. Оно было из новой линии Дома Луштак, но Мадам позволила приобрести его за разумную цену; она сказала, что на Еве оно сидит лучше, чем на ком бы то ни было из их состоятельных клиентов.

Посмотрев на свое отражение в зеркале, Ева быстро подколола шляпку, а затем, выйдя из комнаты, двинулась по длинному коридору к фойе. Прешес уже начала увешивать стены их фотографиями из рекламы Дома Луштак. Она подружилась с фотографом, который был настолько очарован Прешес, что отдавал ей фотографии, которые она просила. С тех пор как София объявила, что Ева и Прешес будут присутствовать на свадьбе, фотографы появлялись на любой светской встрече и даже в Доме Луштак. Для бизнеса это было хорошо, и Мадам отблагодарила их, увеличив зарплаты и скидки на наряды.

Ева пошла на звук голосов и в передней гостиной обнаружила у большого фасадного окна Грэма и Прешес. Они стояли очень близко друг к другу, и Грэм показывал архитектурные элементы Приходской церкви Сейнт-Мэрилебон, расположенной через дорогу.

– Ты и в самом деле упустил свое призвание, – обозначила Ева свое присутствие. – Еще не поздно поменять профессию и стать архитектором?

Грэм с улыбкой шагнул к ней.

– Я твердо убежден, что никогда не поздно пробовать что-то новое. – С горящими глазами он нежно поцеловал ее в губы. Повернувшись к Прешес, он сказал: – Ты точно уверена, что не хочешь пойти с нами?

Ева затаила дыхание, желая, чтобы Прешес отказалась. Ей нестерпимо хотелось остаться с любимым наедине. А из-за рабочих командировок Грэма и светских приемов у Софии это оказалось почти невозможным.

– Я знаю, что ты просто проявляешь любезность, и я тебе за это благодарна. Но я все же останусь, допишу несколько писем. Мой папа не может ни читать, ни писать, но сестра может, и она говорит мне, что письма от меня очень благотворно на него влияют. Так что вы идите развлекайтесь. Если будет настроение, я, быть может, попозже схожу на какой-нибудь кинофильм с девочками из Дома Луштак, так что за меня не беспокойтесь.

Ева постаралась скрыть облегчение в голосе.

– Ну тогда ладно. Увидимся. – Она взялась рукой за выставленный локоть Грэма и позволила ему увести себя в чудесный, залитый полуденным светом воскресный денек.

– Ты не спросишь, куда мы идем? – спросил Грэм.

– Ты же сказал, что это сюрприз, а если я спрошу и ты мне скажешь, то это уже сюрпризом не будет.

– Стало быть, если я надену тебе на глаза повязку и не стану снимать ее, пока мы не доберемся до нужного места, ты не будешь против?

На его губах играла легкая улыбка.

– Совершенно не против. Обожаю, когда сюрприз до последнего не раскрывают. Потому что как только он раскрыт, его уже нет. Это все равно что разворачивать подарки на день рождения. Мне всегда казалось, что предвкушение гораздо приятнее, чем сами подарки.

Она вспомнила периодические попытки матери сделать ей подарок на день рождения и Рождество: одежда явно с чужого плеча или всякий ненужный хлам от ее клиентов, оберточная бумага из старых газет, найденных в урнах, но при этом всегда с причудливыми бантами из обрезков ткани. Банты больше походили на затейливые изваяния из петель и завитков, и Ева очень не любила тянуть за кончик ленточки, развязывать одним простым движением руки часы сосредоточенных стараний матери. Она бы с большим удовольствием оставила бант нетронутым, а подарок нераскрытым, сохранив это воплощение красоты и надежды. Но мать всегда просила ее открыть подарок, будто намеренно уничтожая единственную вещь, отделявшую их от мрака отчаяния.

– Приму к сведению, – сказал Грэм. – Но на самом деле довольно досадно, так как я принес тебе кое-что в знак моего уважения.

– Подарок? – Она всплеснула руками, но тут же опустила их, поняв, насколько по-детски это вышло.

Он это заметил, и его улыбка стала еще шире.

– Мне очень дорог твой восторг, Ева. Мне кажется, это то, что я больше всего в тебе люблю. То, что ты относишься к каждому переживанию как к чему-то совершенно новому. Так много женщин, настолько поглощенных напускной скукой, что невозможно сказать, что они собой представляют в действительности. Но с тобой я это знаю точно. Ты не боишься показывать свои переживания. А иногда мне даже кажется, что я знаю, о чем ты думаешь.

Она хотела сказать ему, что каждое переживание и было новым для нее и что она все еще училась делать вид, что это не так. Что она лгала ему, потому что Этель Молтби недостойна Грэма Сейнт-Джона, а Ева Харлоу – вполне заслуживает его внимания.

Но солнце ярко светило и дарило тепло ее коже, и в этот момент Грэм принадлежал ей. Не Этель, не Еве, а ей. Она скажет ему правду. Скажет. Но не сейчас, когда счастье, настолько сильное, что она и не мечтала о таком, неслось по ее венам подобно скаковым лошадям, заставляя сердце неистово биться в груди.

Они остановились на углу Мэрилебон-Роуд и Парк-Сквер-Уэст напротив массивных черных железных ворот в Парк-Сквер-Гарденз. Ева улыбнулась Грэму, небольшие поля ее шляпки скрывали в тени ее глаза.

– Ну и о чем же я думаю, сэр?

Он наклонился к ней, его зеленые глаза потемнели.

– Ты думаешь, что я должен тебя поцеловать.

– И все?

Его лицо посерьезнело.

– Ты хочешь, чтобы это было все?

– Нет, – не раздумывая, ответила она. Потому что это было правдой. Потому что она наконец начала понимать ту великую страсть, что показывали на больших экранах кинотеатров. – Не хочу.

Он целовал ее прямо там, на краю тротуара, пока люди проходили мимо и делали вид, что не замечают их. Затем он взял ее за руку и повел через улицу к стоящим полукругом отштукатуренным зданиям, которыми она восхищалась каждый раз, идя мимо них домой со станции метро «Риджентс-Парк».

– Куда мы идем?

– Мне казалось, что ты не хочешь портить себе сюрприз.

– А что насчет моего подарка?

Он развел руки в стороны.

– А что, если я скажу тебе, что это и есть мой подарок? Познакомить тебя с великим архитектором Джоном Нэшем. Он был другом принца-регента и главным проектировщиком Риджентс-Парка, этих прекрасных террас и еще восьми вилл. Летний дворец, задуманный для принца, так и не был достроен, но то, что построено, – идеально, по моему скромному убеждению.

– По твоему скромному убеждению? Такое существует?

Ева смеялась, наслаждаясь его мальчишечьим восторгом и открытой радостью от того, что он делится с ней своей страстью к архитектуре.

Он притворился обиженным.

– Да, моя дорогая. Я известен тем, что время от времени имею скромное убеждение по какому-нибудь вопросу. – Он поднял глаза на открытую галерею на колоннах с изогнутыми в бараний рог капителями. – Этот цвет называется «королевский кремовый», и его нельзя менять, даже тем, кто здесь проживает.

Ева задрала голову, чтобы полюбоваться зданием, а потом снова повернулась к Грэму.

– А вот это – то, что я больше всего люблю в тебе – то, как ты подмечаешь все мелочи. Большинство людей проходят мимо этого кусочка истории каждый день и никогда его не замечают. Но ты видишь все.

– Да, – проговорил он, и его улыбка чуть поблекла. – Вижу.

Они смотрели друг на друга, не обращая внимания на неспешно прогуливающихся людей вокруг.

– Спасибо, – сказала Ева.

– За что?

– За мой подарок. Он очарователен. Я теперь не смогу пройти мимо этих террас без того, чтобы не подумать о Джоне Нэше и тебе.

– Пожалуйста. Хотя на самом деле это не твой подарок. У меня есть еще кое-что. Он не завернут, так что никакого предвкушения не будет. Так что ты точно не разочаруешься.

Он шутливо вздернул брови, но глаза оставались серьезными.

– Он мне понравится, потому что он от тебя.

Не сводя с нее глаз, Грэм полез в карман и вынул оттуда что-то настолько маленькое, что можно было спрятать в кулаке. Ева осторожно перевернула кулак и принялась нежно отгибать каждый палец до тех пор, пока ей не открылось резное украшение из слоновой кости, лежащее в центре ладони. Она взяла его и бережно положила на свою ладонь.

– Он очарователен. По-моему, это самая очаровательная вещичка, что я видела.

Она ненадолго вспомнила о портсигаре, подаренном Алексом, о тяжелом серебре и замысловатом орнаменте. Но там было все по-другому. Здесь же – подарок, подаренный от всего сердца и оттого желанный.

– Это иравадийский дельфин – его очень почитают в Бирме. Согласно расхожему мифу, иравадийский дельфин был прекрасной девой с рыбьим хвостом. К несчастью, из-за того, что ее родители пытались насильно выдать ее замуж за магического дракона Пифона, она гордо бросилась в воды реки Меконг. Попытка самоубийства не удалась, вместо этого она перевоплотилась – ее пленительная умиротворенность увековечилась в приподнятых уголках рта дельфинов. Иравадийские дельфины источают безграничную приветливость. Когда я начинал скучать по Англии, я смотрел на улыбающегося дельфина, и мне становилось легче. Один буддийский монах, которого я встретил в одном из своих путешествий, сделал его для меня как своего рода талисман на удачу. И он, безусловно, сработал.

– Как мило, – проговорила Ева внезапно охрипшим голосом. – Но как же ты теперь будешь без него?

Он привлек ее к себе, нисколько не беспокоясь о том, где они и кто может проходить мимо. Ева держала фигурку в своей руке бережно – как можно держать лишь что-то столь драгоценное, как младенца.

– А теперь у меня есть ты, – сказал Грэм. – Наверное, это означает, что теперь ты – мой талисман на удачу.

– Очень на это надеюсь. – Она отступила от него, чтобы открыть сумочку и аккуратно положить туда дельфина. – Не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

Они снова взялись за руки и продолжили прогулку.

– Тебя в Бирму отправили из-за твоей работы в Дипломатическом корпусе?

– Да. Меня отправили работать в канцелярию губернатора после того, как Бирма отделилась от Британской Индии и стала настоящей колонией. По большей части это была миротворческая миссия, и мне там очень понравилось. Уверен, что меня выбрали, потому что я довольно неплохо знаю языки. Я читал на персидском и арабском в Оксфорде и с тех пор освоил еще несколько.

– Мне кажется, это очень хороший навык, если тебе нравится выезжать за пределы своей родной страны.

– Безусловно. – Он помолчал несколько секунд. – Знаешь, мне кажется, он меня не помнит, но однажды в Бирме я встречал Александра Грофа. Я никогда не забываю лиц и совершенно уверен, что это он.

От упоминания имени Александра у нее по спине пробежали мурашки, хотя погода стояла теплая.

– В самом деле? И он не узнал тебя?

Грэм покачал головой.

– Видимо, нет, поэтому я не хотел акцентировать его внимание на этом и поэтому не стал ничего упоминать. Это было в Пегу-Клаб в Ранкуне. Гроф приезжал с визитом к своему дяде, немецкому аристократу, чья семья владела одной из самых больших компаний-экспортеров тикового дерева в Бирме. Я пообщался с ним мимоходом, так что не жду, что он вспомнит меня.

– Но ты его помнишь.

Грэм помолчал несколько секунд.

– Да, помню. Есть у меня особый талант.

– Как, например, выбрать идеальный подарок, – проговорила Ева, желая увести тему от Александра Грофа.

Он прижал ее руку к себе.

– Очень надеюсь, что дельфин тебе понравился, – сказал он немного неуверенно.

– Он не просто понравился мне, я в него влюбилась. Хоть это и не первая вещь, которую ты мне подарил.

– Да?

Она кивнула.

– Твой платок с вышивкой, помнишь? В тот день, когда мы познакомились. Ты дал мне его, чтобы укрыть мою сумочку от дождя.

– Незадолго до того, как ты убежала.

В его глазах читался укор, словно он винил Еву в том, что в вечер их первой встречи она посчитала его недостойным знакомства. Хотя это было столь же далеко от истины, как и солнце от земли.

– Я не убежала от тебя, – сказала она. – Я была… была взвинчена. Я была не в том виде, чтобы знакомиться… – Она чуть было не произнесла «с кем-то вроде тебя», но вовремя осеклась. – Я была не в том виде, чтобы знакомиться с кем бы то ни было – в такой-то грязной одежде. Я не хотела, чтобы ты посчитал меня какой-нибудь уличной попрошайкой.

Он остановился и посмотрел ей в лицо.

– Ты думаешь, что для меня это имело бы значение? Я с самого первого взгляда понял, что ты особенная. И не только из-за твоей красоты, Ева. Это очевидная деталь, дальше которой многие даже не смотрят. Мне кажется, это из-за того, что я сразу распознал в тебе жажду. Такую же жажду, как и у меня. Жажду стать кем-то бо́льшим, чем от тебя ждут. Поэтому я и поехал в Бирму, тем самым очень расстроив мать. Но я должен был ехать. Чтобы проверить свой характер. Доказать – в основном самому себе, – что я способен стать кем-то более значительным, чем уготовано мне с рождения.

Они продолжали неспешно идти в сторону парка и новых садов Королевы Марии, а Ева вернула свою руку в изгиб его локтя.

– Почему это расстроило твою маму?

– О, у мамы были определенные мысли. Она из старой аристократической семьи и вышла замуж за человека ниже себя по социальному положению – ну или, по крайней мере, она часто упоминает об этом нам и нашему отцу. У нее очень большие замыслы в отношении моего брата. Бедняга Уильям.

– Бедняга Уильям? Он же все унаследует, да? И дом, и поместье? Я бы сказала, что он счастливчик.

– Да, имение после смерти отца отойдет ему. Но это означает и то, что мать следит в оба, чтобы он женился на подходящей женщине. Она уже прогнала нескольких, которые не соответствовали ее требованиям. Из-за последней он просто был убит горем. И до сих пор не может прийти в себя.

Язык Евы словно сковало льдом, тянущимся из самого сердца.

– Как хорошо, что ты второй сын и у тебя есть свобода выбора.

Он улыбнулся ей.

– Во многих отношениях, да. Вот только Уильям записался в добровольцы в Королевские воздушные силы. Мне кажется, это отчасти из-за его горя, но также отчасти и из-за его убежденности, что война неизбежна. И, стало быть, наши родители считают, что с ним что-нибудь случится. – Он пожал плечами. – Боюсь, с ними всегда так.

Она постаралась скрыть в голосе беспокойство.

– То есть теперь они сосредоточили все внимание на тебе, чтобы убедиться, что ты в безопасности.

– Да. Им бы хотелось, чтобы я оставил работу в Министерстве внутренних дел и уехал с ними в деревню, чтобы оттуда наблюдать, чем кончится война.

– Но ведь ты не такой, да?

Она любила в нем эту сторону – отважного мужчину, жаждущего покинуть уют дома, чтобы познать жизнь в стране на другом конце света, который сдружился с буддийским монахом и распознал очарование улыбающегося дельфина.

Он покачал головой.

– Нет, не такой. И все же, кажется, моя мать довольно тщательно разработала план моего будущего. Ее взгляды достаточно далеки от моих. Но отец болен, что послужило одной из причин моего возвращения из-за границы, и я не хочу огорчать его. Особенно сейчас, когда свадьба Софии так близко. Поэтому я делаю вид, что согласен с планами матери, чтобы не огорчать ни ее, ни отца.

– Мне очень жаль. Я не знала, что твой отец так болен.

Он довольно долго пребывал в задумчивости.

– Мы многим еще не поделились друг с другом. Мне кажется, это из-за того, что ты для меня очень особенная. Я не хочу, чтобы реалии остальной части нашей жизни вмешивались и все портили. Я тебя расстроил?

Ева покачала головой, ощущая, как ее горло сжимается. Она смогла ответить не сразу.

– На самом деле нет. Я все понимаю. У меня нет семьи, но я могу представить, насколько важно оставаться близко друг к другу, особенно в такие времена.

– Я знал, что ты поймешь. Я хочу представить тебя моим родителям, позволить им узнать, что ты занимаешь особое место в моей жизни. Но я не могу этого сделать прямо сейчас. Для них это будет достаточно тяжело. Для меня не имеет никакого значения, что ты дочь сельского врача – я люблю тебя так же сильно, как если бы ты была дочерью герцога. Но, боюсь, они смотрят на это иначе. Ты можешь набраться немного терпения?

– Если ты просишь меня подождать, то я буду ждать, ты же знаешь.

Он поцеловал ее.

– Только пока отцу не станет лучше. Врачи полны оптимизма, а это чего-то да стоит.

Она наконец-то проглотила ком в горле и произнесла, стараясь, чтобы ее голос звучал весело:

– По крайней мере, твоя работа теперь сравнительно безопасна. Наверное, родителям гораздо легче от этого.

Грэм не ответил, отчего Ева бросила на него внимательный взгляд, припомнив, как Алекс совершенно справедливо отметил, что она ничего не знает о работе Грэма. Ее смутило то, как запросто Алекс мог прочитать ее; то, что он знал, насколько она простодушна. Она просто представляла себе Грэма за столом с кипами бумаг и телефоном. Это было по-детски наивно, но у нее не было ни опыта, ни знаний, чтобы представить себе что-то иное.

– Я знаю, что ты работаешь в Министерстве внутренних дел, но что именно ты там делаешь? Ты так часто в разъездах. Это, конечно, не Бирма, но тоже, наверное, очень увлекательно.

– Нет, не Бирма. – Она ждала, что он продолжит, глядя, как мысли омрачают его лицо, но вместо этого он неожиданно улыбнулся. – Мы же тут не для того, чтобы обсуждать работу. И теперь, когда я показал тебе не один сюрприз, а целых два, мне бы хотелось отвести тебя на озеро покататься на лодках. В прошлый раз было слишком холодно, но сегодня довольно тепло. Пойдем?

Она взяла его за руку и переплела их пальцы. Они шли медленно, наслаждаясь редкой возможностью побыть вдвоем. На лужайках на расстеленных покрывалах растянулись парочки; их бледная кожа, розовеющая на солнце, походила на рыбье брюхо.

Желая вернуть игривое настроение Грэма, Ева произнесла:

– Только если ты будешь грести. Боюсь, у меня руки слишком болят, после того как я их вчера весь день держала поднятыми во время примерки всего свадебного приданого Дафни Вигхэм. Ее свадьбу перенесли, так как жених вступил в ВВС. Такое ощущение, что вся страна уже думает, что мы вступили в войну.

Пока они спускались по ухоженной тропинке к озеру, уже усеянному рассекающими серую воду весельными лодками, Грэм молчал. Наконец, он проговорил:

– Признаюсь, я беспокоюсь по поводу происходящего в Европе. Но сегодня здесь только ты и я. Давай представим, что остального мира не существует.

Он потянул Еву за руку и чуть не побежал по стальному мостику к лодочной стоянке. Как и обещал, он взялся за весла, но сделал вид, что раскачивает узкую лодку, пока смотритель усаживал Еву. Она шутливо нахмурилась, и Грэм наклонился вперед, чтобы поцеловать ее, отчего лодка начала сильно крениться. Ева вскрикнула, а Грэм положил руку ей на ногу, помогая поймать равновесие. Она почувствовала, как тепло его прикосновения проникает в кости. Его зеленые глаза сверкнули на солнце.

– Не бойся, Ева. Я позабочусь о тебе. Я ни за что не позволю, чтобы с тобой что-нибудь произошло.

Оттолкнувшись от пирса, он проплыл между стайкой гусей и другими гребцами, пока не вышел на достаточно открытое место, чтобы начать грести. Ева никогда не бывала в Венеции, но очень внимательно слушала истории, которые Розали рассказывала в Доме Луштак, – истории настолько подробные, что ей казалось, будто она может мысленно увидеть древний город. Она могла представить, как плывет с Грэмом в гондоле под управлением поющего гондольера по красивым каналам.

Но в том, чтобы находиться с Грэмом здесь, в Риджентс-Парке, где небо столь же голубое, как, несомненно, и в Италии, заключалось свое очарование. Ева откинулась назад, позволяя своим пальцам слегка касаться все еще холодной, несмотря на жаркий день, воды. Закрыв глаза, она вздохнула.

– Пожалуйста, не буди меня. Я, должно быть, грежу.

Она почувствовала улыбку в его голосе.

– И что же тебе снится, любимая?

Она улыбнулась, не открывая глаз.

– Ты.

– В самом деле? А что еще?

Ева на секунду задумалась.

– Дом, в котором я буду однажды жить.

– А! И как он выглядит?

Ритмичные шлепки весел походили на колыбельную, а его голос действовал как снотворное.

– Он высоко на утесе, с видом на море. Я слышу, как о камень бьются волны за окнами моей спальни.

– Ты одна?

Тихие звуки голосов катающихся на лодках и бьющей о борт воды казались очень далекими и сонными – такими же сонными, какой от жары и тепла голоса Грэма ощущала себя она.

– Нет. – Она слегка – не больше щелочек – приоткрыла глаза. Его образ сквозь ресницы походил на мираж. – Я с тобой.

Она снова закрыла глаза, ощущая, как лодочка рассекает воду, подумала о доме на утесе у моря и вспомнила, как Грэм пообещал всегда заботиться о ней.

Глава 19

Лондон

май 2019 года

После ухода Пенелопы и Прешес мы немного посидели молча. Затем Арабелла вскочила на ноги.

– Кто хочет посмотреть на закат? Я сто лет не была в деревне, а небо – кристально чистое. – Она протянула ко мне руки. – Пойдем, Мэдди. Обещаю, такого ты еще не видела. Захвати свою камеру. – Она перевела взгляд на брата. – И ты, Колин. Когда ты последний раз видел закат?

Колин осушил свой стакан и поставил его на каминную полку.

– Ни разу со времен института, – констатировал он каким-то странным тоном. Он повернулся к отцу. – Пап? Пойдешь с нами?

– Спасибо, но мне нужно просмотреть кое-какую корреспонденцию. А вы идите. – Джеймс посмотрел на часы. – И лучше поторопитесь – солнце садится примерно через сорок пять минут. Лучше всего наблюдать с меловой горы, а до нее идти прилично. Возьмите фонари, чтобы не заблудиться на обратном пути. Сегодня только полумесяц.

Сбегав наверх и быстро переодевшись в джинсы и свитер, я пошла за Арабеллой и Колином через весь дом. Захватив на кухне карманные фонари, мы вышли в сад за домом. Аромат цветов наполнял воздух такой легкостью, что я почти забыла лицо Прешес, когда она отвела глаза от моего испытующего взгляда, забыла то ощущение зависшей над листом бумаги ручки, ощущение истории без конца.

Но конец был. Должен был быть. В каждой истории был финальный акт, место, под которым можно написать: «Конец». Я всю свою взрослую жизнь прожила с этим допущением, со знанием, что некоторые концовки известны еще до начала истории.

Сегодня было что-то в том, как Прешес произнесла: «Сладких снов». Нечто почти вызывающее – крючок, брошенный в воду, чтобы посмотреть, что на него может клюнуть. Не то чтобы это было какой-то непривычной сентиментальностью. Я вспомнила те же слова, написанные на обороте фотографии с Грэмом в форме Королевских ВВС. А может, это была лишь какая-то пустяковая мысль, крутившаяся у меня в голове, полное совпадение никак не связанных между собой вещей.

Арабелла, идущая рядом, остановилась, потирая ладонями руки.

– Б-р-р-р. Что ж так холодно-то? Боюсь, у меня нет джемпера. – У нее был искренне раздосадованный вид. – А если вы будете меня ждать, то пропустите закат. – Махнув нам рукой, она сказала: – Вы идите. Сфотографируйте все, чтобы я посмотрела, что пропустила.

Джордж и Шарлотта, которых, видимо, держали во время ужина взаперти, обрадовались побегу из заключения.

– Держите их подальше от коровьих лепешек, – предупредила Арабелла, а затем поспешно удалилась, оставив нас с Колином один на один.

Собаки скакали и носились вокруг нас, словно назойливая мошкара, вызвав у меня невольную улыбку.

– Не волнуйся, мы некоторое время не пускали коров на этот холм, чтобы отросла трава. – Колин опустил глаза на мои кеды. – Холм пологий, но там может быть скользко. Тебе в них будет нормально?

– Наверное, нет. – Я стянула кеды, затем засунула носки внутрь, оставшись босиком. В ответ на его недоуменный взгляд я объяснила: – Когда я была маленькой, я надевала туфли только в школу, церковь и на дни рождения. Это скорее причуда южан, так что прорва народа пропустила это. Есть что-то волшебное в траве под босыми ногами. – Я указала глазами на его мокасины. – Попробуй.

Он колебался всего секунду, а затем снял свои туфли и поставил рядом с моими.

– Приятно. Правда, немного прохладно. Ноги, наверное, замерзнут.

– Не волнуйся, привыкнешь. Твои пальцы на ногах будут слишком довольны, чтобы жаловаться.

– Ну пойдем тогда, – сказал он, указав на тропинку, ведущую из сада к заросшему травой склону с редкими деревцами. Он свистнул собак, которые тут же потрусили по направлению к нам.

Мы шли молча; собаки, тяжело дыша, пролетали мимо нас, потом, добравшись до ворот для выгона скота, принимались нетерпеливо пританцовывать в ожидании, когда им откроют ворота, а затем возвращались обратно. Я проигрывала в голове наш разговор на кухне, слушая слова Колина о фотографии мальчика в коляске, который не был Колином. Я хотела спросить, кто же это был, но не могла подобрать правильных слов, которые бы показали безразличие, которого уже не испытывала.

– Я наводил справки по поводу Евы Харлоу, – нарушил Колин тишину.

– О, прекрасно. Нашел что-нибудь?

Он покачал головой.

– Вообще ничего. Я нашел ее в списке моделей Дома Луштак с тридцать девятого до конца марта сорок первого. Затем она исчезает. Совершенно пусто: ни извещений о смерти, ни истории болезни, ни записей о браке. Как будто ее вообще не существовало.

– Но мы знаем, что она жила с Прешес – ты проверял историю дома?

– Пытался. Никаких записей о том, что квартиру снимала Прешес, потому что мои бабушка и дедушка владели этой квартирой.

– А когда она вернулась в Лондон в семидесятых, она снова в нее въехала. Интересно, почему она не нашла квартиру поменьше, раз уж была теперь одна. Может быть, для того, чтобы Ева смогла найти ее после всех тех лет?

– Все любопытнее и любопытнее, нужно признать, – произнес Колин, повторяя мои мысли. – Посмотрим, что я найду в записях Девона – Прешес сказала, что отцом Евы был врач, а ее родители погибли в автокатастрофе. Эти детали должны помочь сузить круг поиска. У нас в офисе есть стажер, которая отвечает за телефонные звонки; она может разузнать, были ли какие-нибудь газетные сообщения о несчастном случае и тому подобное. Шанс слабый, но он хотя бы есть.

Холм стал более крутым, и я заметила, что стала тяжелее дышать. Даже собаки сбавили прыть, хотя Колин еще продолжал идти некоторое время своими широкими шагами, пока не понял, что заметно обогнал меня.

Добравшись до вершины холма, мы с собаками остановились, чтобы полюбоваться меняющимся небесным светом. На южной стороне склона тень накрывала ярко-зеленые поля; на северной – пейзаж занял густой лес. А вдали, поверх цепи холмов, очертания лондонских зданий мрачными тенями врезались в горизонт, словно алчные пальцы, возжелавшие неба.

Колин показал на деревья.

– Некоторым тисам в лесу более пятисот лет. Когда я был мальчиком, бабушка, бывало, брала меня на прогулку и рассказывала мне, что́ каждое отдельное дерево видело на своем веку, в зависимости от обхвата. – Он замолчал, обдумывая следующие слова. – Бабушка говорила, что мечтает о том, чтобы они были капсулами времени, и она могла отрывать слои коры и проживать заново части своей жизни. Я никогда не спрашивал, какие именно части. Возможно, стоило спросить.

Наши глаза встретились.

– Возможно. Хотя мне кажется, что у тебя не так много времени. Арабелла говорит, что, по словам врачей, ей осталось недолго, хотя по мне, если не считать бледности, она в полном порядке.

Он сделал глубокий вдох, а затем медленно выдохнул.

– Вот поэтому так сложно в это поверить. У нее хроническая сердечная недостаточность, и она усиливается. Она не хочет, чтобы ее реанимировали, если что-нибудь произойдет, так что у нас не так много времени, чтобы воссоединить ее с Евой или, по крайней мере, сказать ей, что произошло с ее подругой. И в любом случае моему отцу хотелось бы узнать судьбу своего дяди. Но даже он почему-то противится, словно о Грэме никогда не рассказывали потому, что родители скрывали от него что-то дурное или страшное. – Он остановился, посмотрев мне прямо в глаза. – Что у каждого из нас в прошлом такого, что мы не хотим с этим встречаться?

Я подняла глаза на багровеющее небо, похожее на кровоподтеки на теле умирающего дня. То ли из-за этого затухающего света, то ли из-за выпитого бренди признание показалось чуть менее необдуманным.

– Странно, но когда я думаю о своем прошлом, я вижу его как молодую версию себя. Себя, которую я не могу простить за сделанные ошибки.

Я почувствовала, что он ждет, и повернулась, чтобы взглянуть ему в глаза.

Он сказал:

– Но, Мэдисон, ведь все ошибки, которые ты сделала, и делают тебя тем, кто ты есть. И судя по тому, что вижу я, ты удивительная. Если не считать твоего необъяснимого нежелания ехать домой – в то место, которое ты явно любишь, и к семье, которая тебя боготворит.

– Думаешь, я удивительная?

Я не собиралась говорить такого, но слова вырвались сами по себе.

– Да, временами.

Я отвела взгляд. Ощущая неловкость от его пристального взгляда и смущение от того, что к лицу прихлынула кровь, я полной грудью вдохнула опьяняющий весенний воздух, наполненный ароматом цветения и спертым запахом домашней скотины.

– Я очень люблю запах фермы, – сменила я тему. – Почти так же, как и запах болот южной Джорджии. Наверное, это как любовь к звуку волынки – ты либо родился с ней, либо нет.

– Значит, тебе нравится звук волынки? – невольно улыбнулся Колин.

– Да. Не могу сказать тебе, где я ее слышала, но слышала достаточно, чтобы понять это. Есть в ней что-то – ну, не знаю – величественное. Едва ли не завораживающее. А тебе?

– Я всю жизнь прожил в Великобритании, так что свою порцию волынки получил. И да, она мне нравится. Я не верю, что кто-то может называть себя британцем и хотя бы не делать вид, что она ему нравится.

Над холмами прокатилось далекое мычание, заставив меня ощутить ностальгию, о которой я даже не подозревала.

– Как ты вообще смог покинуть это место?

Когда он не ответил, я подняла на него взгляд и обнаружила, что он пристально смотрит на меня.

– Потому что я знаю, что оно всегда здесь. Здесь живут мои детские воспоминания, хорошие и плохие вперемешку. – В его глазах промелькнула тень – такую же я встречала и в своих глазах. Он отвернулся, словно понял, что проговорился о том, чем не готов был делиться. Снова повернувшись ко мне, он добавил:

– Но именно это и делает дом домом.

Я посмотрела на него в сгущающихся сумерках, чувствуя, как крошечные ночные насекомые щекочут мне щеки.

– Дом – это место, которое живет в нашем сердце, ожидая с распростертыми объятиями, когда мы заново откроем его для себя.

Он слегка склонил голову.

– Кто был тот невероятно умный человек, что произнес это?

Я улыбнулась.

– Моя тетя Кэсси. Обычно она права почти по любому поводу.

– И уж по поводу этого она точно права.

Я задумалась о том, что он только что сказал – что дом – это смесь хорошего и плохого, – и вспомнила фотографию мальчика, который не был Колином.

– Та фотография на твоем столе – с твоими родителями и маленьким мальчиком, похожим на тебя. Но не с тобой. – Незаданный вопрос повис в воздухе между нами – невидимый, но тяжелый.

Колин долго рассматривал меня, не произнося ни звука, а затем отвернулся. Подняв голову, он указал на появившиеся в небе над нами первые звезды.

– Зимой можно увидеть Близнецов и Орион. Я провел прямо на этом месте множество холодных вечеров, наблюдая за ними в телескоп.

Я проследила за его взглядом, туда, где над нами рассыпались крапинки света; от бренди и бескрайнего неба закружилась голова.

– В детстве я боялась темноты, и мама сказала, что звезды – это маленькие щелочки в шторах Господа, через которые он наблюдает за нами в ночи. После этого мне уже было не страшно.

– Она тоже очень умная женщина.

– У меня в роду очень много умных женщин. Если бы я не выглядела в точности как моя тетя Кэсси, я бы подумала, что меня удочерили.

– А знаешь, ты права.

Я удивленно посмотрела на него.

– Насчет чего – что меня удочерили?

Он улыбнулся, его зубы блеснули в сгущающейся темноте.

– Насчет хождения босиком. Мне нравится.

Я окинула взглядом поля. Исчезающее солнце укрывало на ночь холмы сотканным из теней одеялом; свет, отпуская день, из золотого становился багровым.

– Как красиво, – прошептала я, не желая нарушать тишину.

– Это не первый закат, который мы наблюдаем с тобой вместе.

Голос Колина раздался прямо у моего уха, и я поняла, что он подошел ко мне очень близко.

– Не первый?

Я повернулась к нему. Наши лица почти соприкоснулись.

– В университете. Арабелла договорилась с несколькими студентами посмотреть на закат с Хедингтон-Хилл-Холл, а пришли только мы с тобой.

– Я не помню, – проговорила я, хотя это было не совсем так. Я не запомнила обстановку, но точно помнила, как он стоял возле меня, держа в руках сумку от моей камеры.

– Ты пыталась поцеловать меня, – произнес он.

Я посмотрела на него, постепенно отчетливее вспоминая тот закат.

– Нет. Это ты пытался меня поцеловать.

И прежде чем я смогла отметить, что он улыбается, Колин наклонился ко мне и прижался губами к моим губам. Я не отстранилась в тот же миг из-за того, что была слишком ошарашена; из-за того, насколько приятно было ощущать тепло его губ на своих губах, его нежные руки на моей талии, ночной воздух, оседающий на наших плечах и словно подталкивающий нас друг к другу. Поцелуй становился все крепче, и я заметила, что отвечаю ему, его прикосновению, абсолютному слиянию двух соединенных в объятии тел. Я готова была обнять его за шею и привлечь ближе, но внезапно поняла, что я делаю, и остановилась, шагнув назад с такой скоростью, что чуть было не потеряла равновесие.

– Прости. Это… нет. Я не могу…

Я не могла продолжить, уже даже не понимая, почему говорила ему «нет».

– Это из-за меня? Или из-за того, что ты убедила себя, что живешь со смертным приговором?

Не отворачиваясь и выдерживая мой взгляд, он требовал ответа.

Интимность опустившихся сумерек и вкус его губ на моих губах придали мне смелости.

– Это не из-за тебя.

Он сделал глубокий вдох.

– Хорошо. – Он на мгновение замолчал, подбирая слова. – Я не пытаюсь преуменьшать то, с чем ты борешься, но я кое-что почитал, чтобы разобраться немного получше. Ты наверняка знаешь, что наличие этого гена не означает, что твоя жизнь обязательно укоротится или изменится.

В сгущающемся сумраке я смотрела на него, изо всех сил стараясь не обращать внимания на тепло, разливающееся от его слов в моей груди. Я кое-что почитал, чтобы разобраться немного получше. Как будто его это действительно волновало. Возможно, так оно и было, но только потому, что он не знал всей истории. Я тряхнула головой, словно хотела стереть его слова, стереть все, в чем я себя убедила и что стала считать правдой.

– Но так может случиться. И тогда я нанесу своим любимым ту же травму, которую пережили мы, когда умерла моя мама. Я не могу так поступить с ними. И я так не поступлю. – Я сделала шаг назад, нуждаясь в пустом пространстве между нами. – Ты не поймешь.

Его руки опустились, в голубых глазах отразились последние отблески дня. Он заговорил не сразу, но когда это произошло, он сказал не то, что я ожидала услышать.

– Этого мальчика зовут Джереми. Он был моим близнецом, и он умер от лейкемии, когда нам было по девять лет. – Он поднял с земли фонарь, который я уронила, и свистнул собак. – Пойдем. Лучше включи фонарь. Если подвернешь лодыжку, сомневаюсь, что смогу пронести тебя весь обратный путь, и мне не хотелось бы оставлять тебя здесь на всю ночь.

Сказав это, он включил свой фонарь и пошел вперед, показывая путь. Собаки вприпрыжку бежали возле него. Я поплелась за ними, затылком ощущая, как темнота идет за мной по пятам.

Глава 20

Лондон

июль 1939 года

Безупречную погоду в Суррее на выходные, когда проходила свадьба Софии и Дэвида, похоже, заказали вместе с приглашениями на жесткой льняной бумаге и шампанским. София уехала в деревню неделю назад, а Грэм до вечера пятницы был во Франции; он едва поспевал к ужину. Даже Прешес застряла в Лондоне из-за позднего показа и не могла появиться раньше следующего утра, вынудив Еву добираться на поезде самостоятельно. К счастью, когда она приехала, ее уже ждала машина, чтобы отвезти в Овенден-Холл.

София приветствовала ее, стоя на парадном крыльце, и Ева изо всех сил постаралась изобразить равнодушие к роскошной обстановке, окружавшей особняк. Она наблюдала подобный скучающий вид на лицах друзей Софии и без проблем сымитировала его и сыграла роль искушенной женщины. Но внутри себя она шла с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами, с трудом пытаясь представить себе, каково это: расти в подобном месте и называть его домом.

– Ты просто сияешь, – сказала Ева подруге. – Может, мне стоит позвать священника и сказать ему, что на завтрашнюю церемонию не понадобятся ни свечи, ни электрическое освещение?

София рассмеялась.

– Ты так любезна, Ева. Я выделила тебе и Прешес лучшую гостевую комнату, а ваши платья погладили и повесили в шкаф. Мама сказала, что горничная вам не нужна, раз уж вы можете помогать друг другу, но я одолжу вам Люси, если понадобится.

– Уверена, мы справимся, – проговорила Ева, сразу же занервничав от одного лишь упоминания миссис Сейнт-Джон. Как же ей хотелось, чтобы Прешес была сейчас рядом с ней.

Лакей отнес наверх багаж Евы – добротный кожаный саквояж с монограммой, из тех, которые мадам Луштак раздавала всем своим моделям по окончании третьего месяца работы, – а тем временем София, взяв Еву под локоть, повела ее к парадной лестнице.

– Мама принимает визитеров в гостиной. Почему бы тебе не пройти в свою комнату? Там ты можешь привести себя в порядок, а затем я бы представила тебя ей.

– Конечно, – произнесла Ева, кивая так, словно ждет не дождется знакомства с матерью Грэма. Они двинулись вверх по лестнице. – Она запомнила меня с Дома Луштак?

– Она не запоминает имен, но может узнать твое лицо. Ведь оно незабываемо, верно? Хотя, осмелюсь предположить, она могла этого и не заметить. Она больше смотрела на наряды.

– И кто же я такая, по ее мнению?

Остановившись на лестничной площадке, София повернулась к подруге.

– Я не хотела, чтобы их хоть что-то расстроило – отец все еще очень болен, а мать чувствует свою ответственность за свадьбу единственной дочери. – Она сделала паузу. – Надеюсь, ты не сильно будешь против, но она уверена, что вы с Прешес – школьные подруги сестры Дэвида, Вайолет – она моя третья подружка невесты. К счастью, Вайолет всегда не прочь посмеяться и считает, что хитрить нужно с юмором. Она уже сказала маме, что мы все дружим уже долгие годы.

Вместо обиды Ева почувствовала привкус облегчения.

– Я понимаю. В самом деле, понимаю.

София сжала ее ладонь, а затем пошла дальше по ступенькам.

– Я очень надеялась, что ты поймешь. Мама ужасно старомодная в некоторых вещах. Я уверена, когда она узнает тебя получше, то полюбит и примет тебя так же, как Грэм и я. Просто нужно немного времени.

Еву услышанное успокоило, но от нее все же не ускользнула мрачная улыбка Софии, когда она отворачивалась.

Спустя полчаса подруги остановились перед дверью в гостиную. София сжала руку Евы.

– Нет ничего хуже, чем пророк Даниил, стоящий перед львами во рве, правда? И он выжил.

Прежде чем Ева смогла ответить Софии, что ее слова не помогают, лакей открыл дверь, и они вошли. Три пожилые дамы, беседовавшие за чашкой чая, подняли на них глаза.

– Мама, – сказала София, подходя к миссис Сейнт-Джон. – Позволь мне познакомить тебя с одной из моих подружек невесты, Евой Харлоу.

Приблизившись, Ева улыбнулась, чувствуя себя так, словно ее представили Королеве.

– Так приятно с вами познакомиться, миссис Сейнт-Джон!

Взгляд голубых глаз скользнул по девушке, но узнавания в них не вспыхнуло. Ева крепко сжала колени, ощущая, что они вот-вот подогнутся от облегчения.

Представив Еву всем остальным, София показала ей жестом, что им следует сесть на небольшую кушетку возле миссис Сейнт-Джон.

– Я так счастлива, что вы здесь, – сказала мать Софии, когда горничная в форменной одежде принесла чай и гостям предложили маленькие пирожные. – Возможно, вы сумеете уговорить Софию исправить вырез на ее платье. Я пыталась объяснить ей, что он слишком глубокий для юной леди из приличной семьи, но она, кажется, пропустила все мимо ушей. Портниха оказалась совершенно бесполезна, учитывая то, сколько мы ей заплатили. Я просила ее поднять вырез, но она не сделала, как ей было сказано.

– Да она, скорее всего, даже не понимает правильную английскую речь, – заявила одна из женщин, чье имя Ева уже успела позабыть. – Радуйся тому, что она не оставила грязных отпечатков на белом шелке. Кто знает, в чем она копалась до этого!

Кусок пирожного застрял в горле Евы. Она попыталась протолкнуть его, глотнув чая. Трясущимися руками – так, что едва не уронила, – Ева поставила чашку на блюдце с чересчур громким стуком. Она почувствовала на себе три пары глаз, но смогла удержать улыбку на губах и сделать вид, что все нормально.

– С радостью посмотрю, – произнесла она, ища взглядом помощи у Софии. – Это легко можно исправить.

– Мама, ну что за вздор, – вмешалась в разговор София. – Вырез довольно скромный. Осмелюсь предположить, что Дэвида он не шокирует, а мне важно только его мнение.

Миссис Сейнт-Джон, потягивая чай, приподняла бровь, задержала ненадолго взгляд на Еве, а затем повернулась к дочери.

– Я не согласна. У тебя есть два достойных брата. И важно, чтобы твоя репутация не была запятнана, так как это плохо отразится на них. К слову, дочь леди Дункан, Аурелия, почтит нас своим присутствием за сегодняшним ужином. Я надеялась, что Грэм приедет вовремя. Я уже распорядилось, чтобы их именные карточки поставили рядом.

Леди Дункан – дама, чье имя Ева забыла, – улыбнулась, обнажив немного выступающие зубы.

– Было бы чудесно, если бы наши семьи объединились через этот брак, не правда ли?

– Несомненно, – согласилась миссис Сейнт-Джон, и ее взгляд снова переместился на Еву.

Словно предвосхищая дальнейшие расспросы, София резко поднялась.

– Леди, прошу нас извинить, у нас еще столько дел.

Ева тоже встала и, попрощавшись со всеми, вышла вслед за Софией из комнаты. Они не останавливались, пока, пройдя по нескольким коридорам, не вошли в пустую комнату.

– Ты в порядке? – озабоченно спросила София.

– Да, все хорошо. Спасибо, что спасла меня.

– На самом деле это я должна тебя благодарить за то, что ты спасла Грэма от такой, как Аурелия Дункан. У нее материнские зубы и пустая голова. Грэм избегает ее с самого ее дебюта два года назад, когда наши матери начали сводить их. Мне кажется, это одна из причин, почему он поехал в Бирму.

Ева припомнила слова Грэма о причине такого далекого путешествия. Про что-то общее между ними. Про жажду стать кем-то бо́льшим, чем от нас ждут остальные.

– Возможно, – сказала вместо этого Ева.

– Так гнусно получилось, правда? – спросила София.

– Гнусно, но я пережила это. И все уже закончилось.

– Так и есть. А теперь предлагаю подняться наверх и отдохнуть перед тем, как к ужину прибудут остальные гости. Их будет немного, так как отец все еще болен, но мне нужно будет хорошо выглядеть. Приедут родители и сестра Дэвида, они будут от тебя в восторге. Позабочусь, чтобы тебя посадили с ними рядом. Я не могу поменять твою карточку с карточкой Аурелии, иначе мама заподозрит неладное. А ты ведь знаешь, что Грэму кроме тебя больше никто не нужен.

Ева кивнула.

– А Дэвиду – только ты.

На щеках Софии расцвел премилый румянец.

– Значит, мы в хорошей компании.

Они взялись за руки и, выйдя обратно в коридор, прошли мимо горничной, которая, стоя на коленях возле разбитой вазы, собирала воду и осколки. Ева хотела улыбнуться ей, но остановилась, когда заметила, что София прошла мимо с таким видом, словно там вовсе никого не было. Отведя взгляд, Ева поспешила вслед за подругой, и ей казалось, что звук щетки преследовал ее до тех пор, пока София не закрыла за ними дверь.

* * *

Мистер Сейнт-Джон на пятничном ужине отсутствовал. Грэм занял его место во главе стола, так как Уильям проходил подготовку в Королевских ВВС и пропускал все свадебные выходные. Грэму и Еве не удалось поговорить, а Аурелия завладела его вниманием в течение всего ужина, но как только заиграл оркестр, Грэм пригласил Еву на первый танец, за что заслужил осуждающий взгляд матери.

Ева надеялась, что миссис Сейнт-Джон отвлечется на других гостей и не заметит, как Грэм смотрит на нее. Не то чтобы это имело какое-то значение. Пока она в объятиях Грэма, ничто вообще не имело значения.

Двери на террасу были открыты, позволяя танцорам вальсировать и снаружи и внутри бального зала. Грэм под мелодию Begin the Beguine вывел Еву из зала, и они продолжили танцевать на террасе. Звуки оркестра и теплый ночной воздух ласкали ее голые плечи.

Ева улыбнулась ему.

– Я скучала по тебе. Можно тебя спросить, чем ты занимался во Франции?

– А разве недостаточно знать, что я скучал по тебе?

– На сегодня достаточно. Просто невыносимо быть без тебя, зная, что ты где-то далеко. А по ночам тяжелее всего.

Его глаза блеснули в лунном свете.

– Даже когда тебе снится, что мы вместе в нашем доме у моря?

– Даже тогда, – прошептала она. Она положила руки ему на плечи, чтобы притянуть его поближе. Он поморщился, и она отстранилась.

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке. Просто небольшая авария. Ты знаешь этих французов – никогда не смотрят, куда едут. – Он улыбнулся, но его глаза скрывала темнота. – Небольшой синяк, вот и все.

– Слава Богу, – проговорила Ева, вдыхая его запах. – Невыносимо знать, что тебе больно.

– Я знаю. Обещаю, в будущем буду очень осторожен.

Звуки оркестра стихли, но они продолжали кружиться под собственную музыку. Они танцевали на краю пропасти, и Ева была готова ринуться вниз.

Когда он тем же вечером пришел к ней в комнату, она ждала его в темноте, а полная луна светила через окно, окрашивая ее кожу перламутровым светом. Она бросилась к нему, и он поднял ее на руки.

– Я не мог лечь спать, не пожелав тебе спокойной ночи, как положено, – сказал он, покрывая ее шею и губы поцелуями.

– Как же я хочу, чтобы ты остался.

– И я тоже. – Он держал ее так, что их лица почти соприкасались. – Но я бы никогда не опорочил твою честь, любимая. Ты слишком много для меня значишь.

Он поцеловал ее, и комната вокруг исчезла, оставив в мире лишь их двоих.

После его ухода Ева долго лежала на кровати и смотрела в потолок, наблюдая, как тени двигаются по комнате; представляя, что они с Грэмом вместе; слушая шум волн внизу, под их домом у моря.

Глава 21

Лондон

июль 1939 года

В одной сорочке Ева стояла у открытого окна спальни, стараясь уловить хоть единое дуновение ветерка. Она смотрела поверх террасных домов в сторону Риджентс-Парка, куда из-за жары продолжали стекаться толпы людей, обнажая свою бледную кожу настолько, насколько позволяли приличия.

Она поглаживала пальцем дельфина из слоновой кости, которого ей подарил Грэм; ее ноготь запоминал каждый изгиб, каждый желобок фигурки. Она всегда носила его с собой и даже спала, положив на прикроватный столик, чтобы Грэм был с ней рядом. Затянувшись сигаретой, она в полном изнеможении закрыла глаза.

После модного показа в Доме Луштак Ева и Прешес обнаружили, что попали в светский водоворот, который нельзя было предвидеть и к которому нельзя было подготовиться. Они стали более востребованы и на работе – от количества частных показов, где требовались именно они, солидно выросли не только их заработки, но и их уверенность в своих силах.

Были еще и почти ежевечерние развлечения, и званые ужины с Грэмом – когда он освобождался от работы, – Софией и Дэвидом. Из-за неопределенной ситуации в Европе молодожены отложили свадебное путешествие. Это означало, что София получила возможность организовывать всем личную жизнь, чем она с радостью и занялась. София ни в коем случае не хотела, чтобы Прешес чувствовала себя пятым колесом, поэтому она всегда включала в компанию Александра Грофа, обеспечивая тем самым четное количество гостей за каждой трапезой. Конечно, Еве хотелось, чтобы Прешес входила в эту компанию, но присутствие Алекса всегда казалось ей похожим на муху в супе – он был столь же неэстетичен и неуместен. Хотя, судя по тому, как Алекс шутил и поддерживал беседу на приемах, казалось, только Ева замечала его ничего не упускающие серебристые глаза; только она замечала, как он всегда умудряется сесть рядом с ней, настолько близко, что она могла почувствовать запах крахмала его рубашки. Он был котом, а она – мышкой, ждущей нападения. Алекс присутствовал и на свадьбе, и на приеме в Овенден-Холл, но, к счастью, там было так много гостей и суматохи, что он смог застать ее в одиночестве всего лишь раз, загнав ее в угол в главном зале, когда она возвращалась после того, как помогла Софии переодеться. Он поджидал ее там под предлогом угостить бокалом шампанского. Она собиралась отказаться, пройти мимо, но ей не хотелось привлекать к ним внимания. Не хотела, чтобы прозвучали нежелательные слова, которые бы услышал кто-то посторонний.

– Ты великолепна как всегда, Ева. София – красивая невеста, правда? Конечно, тебе она и в подметки не годится.

– Что вам нужно, Алекс? Что во мне такого, что вы находите полезным?

Он улыбнулся и отпил из своего бокала шампанского.

– Почему Грэм ездил во Францию?

Вопрос застал ее врасплох.

– Что?

– Он только что вернулся из Франции. Мне интересно, зачем он туда ездил.

– А почему вас это интересует?

– Любопытство, наверное. Простое любопытство.

Она осушила свой бокал и передала его Алексу.

– Прошу меня извинить.

Она пошла прочь, чувствуя спиной обжигающий взгляд серебристых глаз.

Весь остаток приема Ева ощущала пристальное внимание Алекса, видела его издевательскую ухмылку, многозначительный взгляд, сообщавший ей, что он знал о спектакле, который она разыгрывала, и был способен разорвать его на тысячи кусочков, подобно свадебному конфетти. Она не могла заставить себя есть – даже кусок свадебного торта показался ей по вкусу древесными опилками. Когда Алекс уехал с другими гостями, не планировавшими оставаться ночевать, она испытала невероятное облегчение. Во время прощания она почувствовала, как рука Грэма легла ей на спину, и была благодарна ему за это.

Ева затянулась еще одной сигаретой, продолжая рассеянно наблюдать за гуляющими в парке; теплый воздух, застойный и приторный, подходил ее настроению. Сегодня они уже посмотрели матч между «Итон» и «Хэрроу» на крикетном стадионе «Лордс», простояв в жару с тысячами других обеспеченных зрителей. Несмотря на то, что матч проходил два дня, Ева, Прешес и София не стали смотреть игру полностью, а приехали только в воскресенье. Они присутствовали на последней подаче, когда «Хэрроу» впервые за тридцать один год разбили «Итон». Возникшая в связи с этим потасовка могла бы стать забавной, если бы Еве не приходилось притворяться, что она потрясена не меньше Софии.

Прешес постучала в дверь.

– Можно?

Ева затушила сигарету в пепельнице.

– Да. Входи.

Прешес, уже одетая и накрашенная к вечеру, вошла.

Она удивленно посмотрела на Еву.

– Ты еще не готова? Они будут тут меньше чем через полчаса. Дэвид взял свой автомобиль и водителя, так что мы все сядем вместе. Как кильки в банке. – Она улыбнулась, а затем протянула Еве небольшую коробочку, красиво упакованную в светло-голубую бумагу и обвязанную белой шелковой лентой. – Это только что передал для тебя курьер.

– От Грэма? – спросила Ева, усевшись на кровать и попытавшись найти на подарке записку.

– Конечно, – проговорила Прешес. – А кто еще это может быть?

Руки Евы замерли на мгновение.

– Действительно, кто еще? – произнесла она, стянула ленту и принялась разрывать бумагу. Преисполненная предвкушения, она подняла крышку коробки и с облегчением улыбнулась, увидев флакон «Вол де Нуи». Ее любимых духов, тех, о которых она говорила Грэму.

Голубые глаза Прешес расширились.

– Это что?..

– Да. Флакон большой, можем пользоваться им вместе. – Ева достала духи из коробки и открутила стеклянную крышку. Нанеся аромат на запястья и за уши, она передала флакон Прешес.

– Ты точно не против? Я знаю, это твой фирменный запах, и мне не хочется сбивать с толку Грэма, – расплылась в улыбке Прешес.

– Я совершенно не против совместного пользования. Мы же как сестры, не забыла? – Ева улыбнулась подруге. – Кроме того, я уверена, что Грэм хорошо меня знает. Сомневаюсь, что его это собьет с толку.

Пока Прешес наносила духи на шею, Ева принялась копаться в коробке в поисках карточки, желая увидеть почерк Грэма. На дне коробки лежала сложенная записка на льняной бумаге цвета слоновой кости. Она потянулась за ней, а затем замерла, вспомнив другую записку. Не от Грэма.

– Это от него? – спросила Прешес, заглядывая ей через плечо.

Ева прижала записку к груди.

– Конечно. И если ты не против, я бы хотела ее прочитать в одиночестве.

– Извини. – Прешес изобразила раскаяние. – Но поторопись, они скоро будут. – Выходя, она поставила флакон на туалетный столик.

Ева дождалась, когда в коридоре стихнут шаги подруги, и после этого открыла записку. Подписи в ней не было, обращения тоже, но этого и не требовалось.

«Прошу принять этот подарок в качестве небольшого знака моего уважения. Их создатель, Жак Герлен, сказал, что они предназначены для взыскательных и харизматичных женщин с тягой к приключениям. Складывается ощущение, что мистер Герлен думал о тебе, смешивая эти ароматы. А я преклоняюсь перед женщиной с тягой к приключениям».

Она прочитала записку несколько раз, а затем разорвала ее на сотни кусочков и выбросила за окно – маленькими постыдными тайнами обрывки, покачиваясь, опускались к земле. Повернувшись к туалетному столику, она рассмотрела флакон, обратив внимание на то, что он сделан в виде пропеллера самолета. Она взяла его, собираясь выбросить, чтобы показать Алексу, что он ее совсем не знает.

Вот только он знал. Иначе бы не послал ей столь дорогой подарок – тот, о котором она мечтала, но который не могла себе позволить. Тот, который она точно не сможет вернуть. Она открутила пробку и понюхала коктейль цветов, смешанных с ванилью и пряностями. Она знала, сколько стоит флакон, как и то, что для нее он слишком дорого стоит, если, конечно, она не решит прожить неделю без еды.

Вернув на место пробку, она поставила флакон на туалетный столик; пальцы замерли на короткое мгновение, прежде чем она убрала руку. Это просто подарок, – сказала она себе. И Алекс ничего не просил взамен. Пока не просил, – предупредил ее внутренний голос. Но ведь до сих пор этого не произошло, – возразила она. Он просто мог оказаться воздыхателем, считающим ее харизматичной и ценящим ее тягу к приключениям. Что плохого, если она примет этот знак его внимания?

Она вспомнила слова мистера Данека о том, что кто-нибудь может посчитать ее любовь к красивым вещам слабостью и воспользоваться этим в своих интересах. Конечно же, он ошибался. Это было слабостью только в том случае, если она не могла передумать. А она могла, если понадобится.

Вынув свое вечернее платье из платяного шкафа и одевшись, она особенно тщательно позанималась макияжем и прической. Они собирались поужинать в «Кафе де Пари» на Лестер-Сквер и потанцевать. Оркестр в кафе отменный, музыка – зажигательная, поэтому обычно там настолько людно, что, танцуя, можно прижаться друг к другу ближе, чем дозволяют приличия, и никто этого не заметит.

Когда вместо Грэма в дверях квартиры возник Дэвид, Ева сумела скрыть свое разочарование. София ждала их в машине вместе с Алексом, а Грэм обещал встретиться с ними в кафе, так как у него были срочные дела. Она позволила Дэвиду накинуть ей на плечи палантин, а затем пошла вместе с Прешес к лифтам.

Когда они приблизились, Алекс, стоя возле машины, бегло окинул ее одобрительным взглядом. Черный вечерний костюм сидел на нем прекрасно; она оценила профессиональную подгонку по фигуре и покрой его смокинга. Этому, среди прочего, обучали в Доме Луштак. По такому признаку можно было легко определить, какой клиент мог позволить себе купить что-то, а кто приходил, чтобы просто посмотреть.

Алекс придержал дверь, пока Прешес не забралась в машину, а затем, пропуская Еву следом, наклонился к ее уху.

– Ты божественно пахнешь, – прошептал он.

Она чуть не споткнулась, забираясь в салон машины, но сумела сохранить самообладание и поприветствовала Софию широкой улыбкой. Дэвид и Алекс заняли откидные сиденья напротив так, что Алекс оказался напротив Евы.

По пути на Лестер-Сквер София выглядела непривычно подавленной. Обычно она первой начинала беседу, но теперь молчала, уверив Еву, что с ней все в порядке. Дэвид, глядя на невесту, менялся в лице – от еле сдерживаемого волнения до замешательства – и нервно барабанил пальцами по коленям. Ева растерялась.

Алекс, казалось, тоже заметил нервозность молодых супругов и приподнял брови, глядя на Еву. Отчаянно стараясь отвлечься, Ева открыла зеленую сумочку и вынула портсигар. Сумочку Прешес в конце концов отдала подруге в качестве раннего подарка на день рождения, видя, что совершенно не пользуется ею, а шитая золотыми листьями бархатная коробочка почти всегда висела у Евы на запястье.

Она едва успела поднести сигарету к губам, как Алекс предложил спичку. Ева нехотя встретилась с ним взглядом: его издевательская улыбка словно напоминала ей, что она пользуется портсигаром и духами, которые подарил ей он. У тебя есть тяга к красивым вещам. Кто-то может посчитать это слабостью. Когда она снова раскрыла портсигар, запоздало предлагая сигареты остальным пассажирам, ее рука дрожала.

Прешес отказалась, как обычно. Из всех подруг Евы только она не курила, что выглядело почти целомудренно, так как все остальные курили сигареты одну за другой, стараясь не выдыхать дым в ее сторону.

– Однако какой милый портсигар, Ева. Позволь взглянуть? – Дэвид протянул руку через весь салон, и Еве не оставалось ничего, кроме как отдать портсигар ему. Он взвесил его на руке. – Стерлинговое серебро, да? Довольно увесистый. Но меня больше заинтересовала эта пчела. Это ведь матка, не так ли?

– В самом деле? – спросила Ева, выдыхая дым, пытаясь говорить небрежно. – Я не заметила.

– О, да. Это определенно матка. У нее есть жало, видишь? Матка – единственная женская особь, у которой оно есть, и это не трутень, так как она довольно длинная. – Ева едва не вздрогнула, когда он перевернул коробочку на ладони и увидел надпись. «Nil credam et omnia cavebo», – вслух прочитал он. Затем поднял взгляд на Еву, склонив голову. – Поразительно. Где ты нашла его?

Пауза длилась настолько долго, что в разговор вмешался Алекс.

– Если я правильно помню, вы нашли его в антикварном магазине на главной улице. Так ведь?

Ева почувствовала взгляд Прешес, но она не волновалась, что подруга узнает правду. Прешес очень хорошо хранила тайны. Ева посмотрела на Алекса, слишком напряженная, чтобы чувствовать благодарность.

– Да. Все верно. Мой предыдущий сломался, и я подумала, что пчела довольно милая.

– А, – проговорил Дэвид, удовлетворенный ответом. Он вернул ей портсигар. – Интересно, кто был его первым владельцем. Надпись довольно пророческая, правда?

– Да, наверное, так. – Ева засунула портсигар в сумочку и защелкнула крышку. – Я просто решила, что он симпатичный, – подняла она с улыбкой глаза, понимая, что на нее пристально смотрит пара серебристых глаз.

Прешес отвернулась от окна.

– Обожаю ночной Лондон, – с улыбкой произнесла она. – Все эти огни! И люди повсюду! Дома мы жили в такой глуши, что могли не встретить ни одного человека до воскресного похода в церковь. Мне кажется, из-за этого я постоянное беспокоюсь, что пропускаю что-то. Наверное, поэтому я здесь.

Она перевела взгляд на сидящих рядом.

– Я слышала, оркестр в «Кафе де Пари» – лучший в городе. Честное слово, у меня ноги сами рвутся в пляс. – Словно в подтверждение сказанного ее ноги под подолом длинного платья принялись отбивать ритм. Ее акцент стал заметнее, когда она говорила о доме, что вызвало на губах Алекса сардоническую улыбку.

– Вы из Теннесси, верно?

Ева хотела предупредить Прешес, чтобы та не отвечала, сказать, что она сомневается в том, что Алекс просто поддерживает светскую беседу. Все его слова и действия всегда, казалось, имели больше одной цели.

– Да. Я всегда говорю, что из Мемфиса, но на самом деле мы из крошечного захолустного городка в часе езды от него. Никто не знает, где он находится, поэтому я просто называю Мемфис.

Алекс откинулся назад, положив ногу на ногу.

– Вы так далеко от дома. Должно быть, очень скучаете по семье. Как считаете, соберутся ли они когда-нибудь приехать к вам в гости?

Блеск в глазах Прешес слегка поблек.

– Мне бы очень этого хотелось, но у них не так много денег, и моему папе необходимо следить за фермой. Сестренка еще слишком мала для путешествия. Конечно, я по ним очень сильно скучаю.

Алекс сочувственно кивнул, но Ева ощутила, как между лопаток пробежал холодок.

– Ну, никогда не говори «никогда». Я искренне верю, что то, что кажется невозможным, можно сделать возможным. – Он повернулся к Еве. – Вы не согласны? Разве вам не хотелось бы снова увидеться с вашей семьей из Девона? – На его лице промелькнуло выражение фальшивой грусти. – Ох, Ева, мне очень, очень жаль. Я не хотел… – Его голос звучал почти искренне извиняющимся. – Надеюсь, я не вызвал неприятных воспоминаний. – Он повеселел. – Конечно, теперь у вас есть хорошие друзья, но я полагаю, иногда некоторые все же предпочитают друзей семье.

Он откинулся назад с довольной улыбкой, словно только что разрешил все мировые проблемы. Ева же ощущала ледяной холод. Она бросила взгляд на Софию и Дэвида, но те, казалось, были озабочены лишь друг другом и странным монотонным гулом, вибрирующим между ними.

Почувствовав беспокойство Евы, Прешес наклонилась и сжала ей руку.

– Так оно и есть. Хотя иногда хорошие подруги могут стать почти сестрами. Разве не так?

– Конечно. – Ева улыбнулась, кивнула и, чтобы избежать взгляда Алекса, принялась тушить сигарету в пепельнице на двери автомобиля. – Да, мне очень повезло, что Прешес нашла меня. По многим причинам. Я стояла на железнодорожной платформе, не имея ни малейшего понятия, что делать дальше. Дальше того, чтобы приехать в Лондон, я не думала. И вот подошла Прешес и спросила, не нужна ли мне соседка по комнате. У меня бы даже работы не было, если бы она не представила меня мадам Луштак. – Она послала своей подруге теплую улыбку. – Она очень хорошая подруга.

– А мне казалось, что это мне повезло, – с волнением проговорила Прешес. – Ева так многому научила меня.

– В самом деле? – спросил Алекс, приподняв бровь. – В каком роде?

– Ну, прежде всего, как вести себя, как разговаривать. Я была всего лишь деревенской девчонкой из Теннесси, поэтому ощущала себя белой вороной. Ева отполировала меня до блеска новенького пенни.

– Как интересно – человек родом из Девона знает так много о полировке.

Ева бросила взгляд на молодоженов. София уставилась в окно, погрузившись в свои мысли, но Дэвид, казалось, слушал внимательно.

– Вы бывали в «Кафе де Пари»? – спросил Дэвид, и Ева почувствовала, как расслабились ее плечи от того, что всеобщее внимание наконец-то оставило ее.

– Пока нет, – восторженно заговорила Прешес. – Но я много о нем слышала. Все модели Дома Луштак сгорают от зависти. Конечно, пойти туда может кто угодно, но София сказала, что мы будем сидеть за одним из лучших столиков возле оркестра. Фрея сказала, что, возможно, мы будем сидеть рядом с Маунтбеттеном или Коулом Портером. Может, даже с Ага-Ханом! Если так, то я не станцую ни единого танца. Я слишком оцепенею, чтобы двигаться, но все равно это будет восхитительно.

Алекс засмеялся.

– Говорят, что в «Кафе де Пари» все мужчины необычайно красивы, а молодые женщины – прекрасны. Как минимум половина данного утверждения верна, если судить по этому автомобилю.

Прешес премило зарумянилась, а затем заинтересовалась пейзажем за окном.

– Смотрите, машины выстроены в ряд, а на тротуаре – фотографы. – Она с волнением посмотрела на Алекса. – Как вы думаете, мы попадем в газеты? Мой папа и сестра будут на седьмом небе от счастья, если я отошлю им свою фотографию с этим шикарным автомобилем.

– Правда? – Улыбка Алекса стала шире. – Совершенно очаровательно.

Прешес, казалось, не услышала его, зачарованная скоплением людей, ждущих своей очереди, чтобы попасть в знаменитый подземный танцевальный клуб, и сверкающими огнями камер. Водитель подъехал к бордюру, открылась дверь, и Алекс, выйдя на улицу, протянул Прешес руку.

– Позвольте?

Она с радостью приняла его руку, а затем аккуратно вышла из машины. Сверкали камеры столпившихся у бордюра фотографов, пытавшихся запечатлеть пассажиров внутри автомобилей и на тротуаре. Алекс протянул руку и Еве, и после секундного колебания она позволила ему помочь ей выйти. Он держал ее крепко, даже когда она попыталась высвободиться. Помня про фотографов, она не переставала улыбаться.

– Что за игру вы затеяли?

Его улыбка не дрогнула ни на мгновение.

– Я не играю в игры, Ева. Тебе бы лучше это запомнить.

Он отпустил ее руку, оставив Еву беспомощно стоять в толпе, а сам приподнял локоть, чтобы проводить Прешес.

Дожидаясь, пока Дэвид проведет ее и Софию через толпу зевак в темный и наполненный сигаретным дымом клуб, Ева расправила плечи и натянула на лицо свою таинственную улыбку – ту, которой она обучилась во время модных показов; ту, которая должна была показывать искушенность и знание запретного плода. Под сотрясающий воздух звук духовых инструментов они спустились по одному из маршей устланной красным ковром изогнутой лестницы, окружавшей сцену. Почти все столики, расставленные по периметру зала и вокруг танцевальной площадки, занимали мужчины в смокингах и изысканно одетые женщины с темно-красной помадой на губах. Это был калейдоскоп цвета и звука, напоминавший Еве деревенскую ярмарку, на которой она однажды побывала. Разве что здесь она была внутри забора, а не прижималась к нему лицом с улицы.

Одетый в белый смокинг, подчеркивающий его смуглую кожу, знаменитый руководитель джаз-оркестра Кен «Снейкхипс» Джонсон отбивал пальцами ритм «Let’s Dance» Бенни Гудмена. Оркестр за его спиной раскачивался в такт музыке, поблескивая медными инструментами, словно охваченными пламенем в свете многочисленных огней.

Ощущая на себе взгляды публики, Ева с приподнятым подбородком двигалась вперед, безотрывно глядя перед собой, словно на очередном показе. Вот только пальцы ее стали липкими от пота, а внутри все ходило ходуном. Их провели к пустому столику прямо перед танцевальной площадкой, и, заняв свое место, она принялась искать глазами Грэма, отчаянно желая услышать его голос, прикоснуться к нему. Увидеть свет в его глазах и улыбку при взгляде на нее.

Она повернулась, чтобы занять место Грэму, поставив сумочку на стоящий рядом стул, но Алекс уже выдвигал его для себя, посадив по другую сторону от себя Прешес.

– Привет, красавица! – раздался сзади голос Грэма, и она почувствовала на щеке его теплые губы. Ева подняла глаза, не волнуясь, что он увидит в ее взгляде облегчение или бурлящий глубоко внутри шквал эмоций.

– Я думал, ты никогда не доедешь, – проговорил он. Он поприветствовал их друзей и даже похлопал Алекса по спине. – Но я очень рад, что ты все же здесь. Тут безумная давка, но всегда весело. – Он махнул проходящему мимо официанту. – Бутылку шампанского, пожалуйста – будем сегодня праздновать.

Официант кивнул. Слегка коснувшись пальцами ее затылка, Грэм отстранился и сел напротив. По ее телу пробежала сладкая дрожь, которую испортила лишь издевательски приподнятая бровь Алекса.

– Что празднуем? – спросила Прешес, с трудом сосредотачиваясь в шуме зала и постоянно вглядываясь в соседние столики в поисках какой-нибудь знаменитости.

Грэм, вмиг посерьезнев, обратился к Дэвиду:

– Я перегнул палку?

Дэвид покачал головой, а затем наклонился к Софии и взял ее за руку.

– Вовсе нет, мой друг. Я собирался сказать всем раньше, но… – Он нежно взглянул на свою жену. – Я боюсь, моя дорогая еще не до конца смирилась с этим.

– Вы ждете ребенка? – подалась вперед взволнованная Прешес. – Обожаю малышей.

Ева пожалела, что не сидела ближе к ней, чтобы пнуть ее под столом. Подобная тема определенно не годилась для смешанной компании.

София залилась румянцем.

– Ну что ты, Прешес. Еще слишком рано. Мы с Дэвидом только поженились.

– Да, – проговорила Прешес, поняв свою ошибку, – но все знают…

– Я записался в добровольцы, – выпалил Дэвид, то ли чтобы прервать Прешес, то ли чтобы побыстрее с этим покончить.

Ева смотрела на него непонимающе, но не потому, что не знала, что он имел в виду, а потому, что не могла понять, зачем он так поступил.

– В добровольцы?..

– В ополчение. Я решил, что не могу праздно стоять и ждать неминуемого. Война будет. Чемберлен сказал, что привез нам мир, но, боюсь, Гитлер не хочет мира, и он позабыл сообщить об этом нашему премьер-министру. Что бы ни произошло в будущем, я хочу, чтобы мои дети гордились мной, чтобы они знали: независимо от того, победили мы или потерпели поражение, их отец сражался за спасение Англии. Сражался за них.

За их спинами хлопнула пробка шампанского; они молча следили, как официант наполняет бокалы – до странности безмолвная и неподвижная сцена посреди водоворота цвета и звука. После ухода официанта Грэм поднял бокал.

– За короля и отечество.

– Верно, верно, – громко произнес Алекс, словно говорил о собственных короле и отечестве. Словно для него что-то из этого имело хоть какое-то значение. Все сделали по глотку из своих бокалов, кроме Софии – садясь рядом с мужем и сжимая мертвенно-бледной ладонью руку Дэвида на столе, она выглядела просто олицетворением скорби.

– Dulce et decorum est pro patria mori, – тихо проговорил Алекс.

Грэм бросил на него острый взгляд. София поднялась, задев стол и всколыхнув шампанское – пузырьки поднялись вверх, словно яростные кулаки в воздух. Не говоря ни слова, она вышла, направляясь к лестнице. Ева встала, чтобы пойти за ней, но Грэм встал тоже.

– Она – моя сестра. Позволь мне поговорить с ней.

Ева кивнула. Она все понимала, но ей хотелось утешить подругу. Казалось, заявление Дэвида прокололо пузырь, в котором она жила, и она слышала, как воздух медленно утекает из него наружу. Ева хотела окликнуть Грэма, взять с него обещание, что он не поступит настолько глупо, чтобы записаться в добровольцы на войну, которая еще даже не объявлена.

– Потанцуем?

Алекс протянул к ней руку. Ева посмотрела через стол на Дэвида, ища спасения, но тот, опустошив бокал, тянулся за бутылкой шампанского, чтобы наполнить следующий.

– Я останусь и составлю Дэвиду компанию, – сказала Прешес. – А ты иди, потанцуй.

– Но… – попыталась протестовать Ева.

– У меня еще будет много времени для танцев, а вы идите, развлекитесь.

Скрепя сердце, не в состоянии объяснить причины отказа, Ева приняла руку Алекса и позволила ему вывести их на танцевальную площадку. Оркестр сбавил темп, и теперь парочки танцевали в тесных объятиях друг друга. Алекс умело повел Еву в вальсе; фигуры были ей знакомы, потому что они с Прешес без конца тренировались в своей квартире к свадьбе Софии. Они хотели показать, что основы они изучали в классных комнатах, как все благовоспитанные юные леди.

– Это означает: «Сладка и прекрасна за родину смерть». Из «Од» Горация. – Алекс говорил, наклонившись к ее уху очень близко, его дыхание щекотало ей шею. – Я знаю, что ты не говоришь на латыни, так что решил перевести.

– Почему вы позволяете себе подобное? – проговорила внезапно пересохшими губами Ева.

– Потому что девочка по имени Этель Молтби, воспитанная прачкой в Макере, не имела бы возможности выучить латынь, готов биться об заклад.

Ева запнулась, но Алекс мастерски сгладил это.

– Откуда вы знаете это имя?

– Я же говорил тебе, моя дорогая. Один из моих друзей, в частности, чрезмерно гордится своим умением докапываться до правды. Деньги в нужные руки всегда развязывают языки. А ты подкинула нам очень большие хлебные крошки, так что вышло не особо сложно. Правда, твоя мать несколько раз переезжала, чтобы скрыться от кулаков твоего отца, так ведь? Не хотела, чтобы он нашел ее, выйдя из тюрьмы. Соседи с радостью поделились этим небольшим фактом. Но она никогда не уезжала слишком далеко, правда? Не хотела терять лучших клиентов, слишком отдаляясь от источника своего дохода. Поэтому ее так несложно было найти.

Ева попыталась вырваться, но он крепко держал ее.

– Не устраивай сцен, – тихо сказал он. – Люди всегда смотрят. Запомни это, Ева. Возможно, для тебя это будет полезным.

Он уже второй раз говорил так про ее будущее. Полезно. Она уже начинала ненавидеть это слово.

– Полагаю, ты кого-то уже попросила перевести латинское выражение на портсигаре, да? – Алекс кружил ее по площадке, словно они болтали о сущих пустяках, пусть ее сердце и колотилось бешено в груди. Предай сама, прежде чем предали тебя.

– Да. Я решила, что вы купили его уже с надписью.

– Почему ты так решила?

– Потому что эти слова никакого отношения ко мне не имеют.

Она огляделась, выискивая взглядом Грэма и надеясь, что он спасет ее.

– Пока не имеют, – проговорил он пророческим тоном.

Впервые она встретилась с ним взглядом.

– Почему? Они когда-нибудь станут полезными для меня?

– Именно. – Он улыбнулся так безмятежно, словно они всего лишь обсуждали погоду. – Мне нравится твоя подруга Прешес. Это отличное имя для нее, так ведь? И, конечно же, она весьма красива. Уверен, что она испытывает ко мне entichement [21]. Это просто восхитительно. Я всегда присматриваю себе новую игрушку.

Ева снова споткнулась, и он поймал ее, исправляя шаг и не замедляя ритма.

– Оставьте ее в покое, – прошипела Ева. – Она – хороший, добрый человек и не заслуживает того, чтобы стать игрушкой для вас или кого бы то ни было.

– О, ты говоришь, как настоящая подруга. А ты будешь столь же милосердной, если она будет заигрывать с твоим Сейнт-Джоном?

На этот раз она попыталась совсем остановить танец, но он продолжал двигаться, ведя ее за собой.

– Этого никогда не будет.

– Никогда не говори «никогда», моя дорогая. Ты знала, что Прешес на самом деле вышла из старинного рода южан – много поместий и прославленных предков, включая и одного из подписавших Декларацию Независимости? Удивительно, ей-богу. К сожалению, после Гражданской войны фортуна отвернулась от них, и все же ее история более благозвучная для человека в положении Грэма, правда?

– Что вам от меня нужно? – процедила она сквозь крепко сжатые зубы.

– Улыбнись, дорогая. Люди смотрят, а фотографы снимают. Ты же хочешь выглядеть наилучшим образом. – Ее губы с усилием сложились в подобие улыбки. – Отвечая на твой вопрос, я знал, что ты что-то скрываешь с самого первого дня нашего знакомства, когда твой акцент отклонился от выбранного тобой. А люди, которые что-то скрывают, всегда полезны.

– Перестаньте использовать это слово. Люди созданы не для того, чтобы быть для кого-то полезными.

– Au contraire [22]. Это отличное средство для выживания. Например, именно поэтому изгнанное чешское правительство полагается на меня здесь, в Лондоне.

– Они считают вас полезным? – спросила она, не пытаясь скрыть сарказма.

– А я считаю их еще более полезными, – с улыбкой проговорил он.

– Что вам от меня нужно? – повторила она уже без вызова в голосе.

Его глаза, уверенные и расчетливые, пристально изучали ее.

– О, я думаю, ты прекрасно справляешься одна. Я имею в виду Сейнт-Джона. Он, видимо, искренне влюблен в тебя. По крайней мере, до тех пор, пока не выяснил, что ты лжешь ему.

Рука мужчины на ее спине была теплой, но Еву пробрал леденящий холод, словно Алекс только что раскрыл перед ней будущее, которого она не хотела видеть.

– И он не выяснит, если ты кое-что сделаешь для меня.

Она заставила себя сделать вдох.

– Например?

– Например, рассказывать мне, куда он ходит, когда путешествует.

Она в недоумении уставилась на него.

– Зачем вам это знать?

Его улыбка выглядела почти искренней.

– Об этом тебе волноваться не стоит. Просто рассказывай мне, куда он ходит и когда, и я сохраню твою маленькую тайну. Ничего сложного.

Они продолжали танцевать, держась близко друг к другу. Он прошептал ей на ухо:

– А если он попросит твоей руки, скажи «да». В качестве его жены ты будешь еще полезнее. Я буду тебе очень признателен.

Она отпрянула, изумленная.

– Но ведь тогда вы лишитесь своей власти надо мной.

– Вовсе нет, моя дорогая. Если он выяснит, что ты лгала ему по поводу своего происхождения, он сможет аннулировать брак. И если даже не захочет, его родители точно потребуют этого.

Почувствовав внезапную слабость, она повернулась в сторону и заметила на танцевальной площадке Дэвида и Софию. София обнимала Дэвида, положив голову ему на плечо. А прямо за ними она увидела танцующих вплотную друг к другу Грэма и Прешес: он держал руку на ее спине, а она, закинув голову, смеялась над какими-то его словами.

На этот раз она смогла вырваться из рук Алекса. Она быстро пробралась через танцплощадку к лестнице, взбежала по ней и не останавливалась, пока не оказалась на тротуаре, за пределами редеющей толпы зевак. Она оперлась о кирпичную стену здания, чтобы не упасть, ловя ртом воздух.

– Ева, любимая!

Она обернулась на звук торопливых шагов и увидела, как к ней бежит Грэм: пуговица смокинга расстегнулась, волосы упали на лоб. Ее сердце от одного взгляда на любимого то замирало, то снова начинало биться, сокращаясь и расширяясь.

– Ты в порядке?

Он крепко обнял ее, положив ее голову себе на плечо.

– Теперь да, – прошептала Ева. – Теперь, когда ты здесь. – Она крепко вцепилась в него, словно он мог оторваться от земли и улететь. – Просто… держи меня.

Она подняла глаза. Грэм повернулся к ней – уличные огни заплясали диковинными тенями в его глазах. Вернулся страх, свинцовым грузом лег на сердце. Она знала: если бы она могла дышать, то учуяла бы его запах.

Он тихо сказал ей на ухо:

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Она не дышала, зная, что́ именно услышит, не в силах остановить его слова.

– Я тоже записался в добровольцы. В Королевские военно-воздушные силы. Я умею летать, а им нужны пилоты. Война приближается, Ева, и я должен выполнить свой долг.

От удивления и одновременно облегчения у нее перехватило дыхание.

– Твой долг? Но ведь ты уже работаешь на правительство – разве этого недостаточно?

– Нет, недостаточно. Прошу, пойми.

Жуткое спокойствие окутало ее. Она понимала. Она и вправду все понимала. Вот только она не могла избавиться от ужасного ощущения конца. Он снова что-то сказал, но она с трудом разбирала его слова, словно они звучали где-то вдалеке.

Она посмотрела на него из-под полуопущенных ресниц, с трудом реагируя на неожиданную пылкость его слов.

– Что?

– Выходи за меня, Ева. Нам нет нужды сообщать об этом кому-либо, не сейчас. Но ждать я больше не могу. Пожалуйста, выходи за меня замуж.

Ошеломленная, она могла лишь смотреть на него и моргать. А если он попросит твоей руки, скажи «да»… В качестве его жены ты будешь еще полезнее. Я буду тебе очень признателен.

– Ты ведь любишь меня?

В его глазах читалась неуверенность, на которую было больно смотреть.

– Да, конечно, но…

– Тогда скажи «да».

Я буду тебе очень признателен. Она хотела закричать от всей этой несправедливости. Иметь все, о чем она могла только мечтать, прямо сейчас и не иметь возможности дотянуться до этого. Но она не могла позволить Алексу победить. Даже если это означало ее разбитое сердце. Она посмотрела в глаза Грэма – ей нужно было увидеть в них любовь и искренность.

– Я обещаю, что буду ждать тебя. Этого недостаточно?

Он отпрянул, его глаза сузились, словно он пытался расшифровать иностранные слова.

– Достаточно? Вряд ли. Я хочу сражаться, зная, что ты – моя.

– Я уже твоя, – проговорила Ева. Слезы комом встали в горле, мешая разговаривать.

– Этого недостаточно. Не для меня. Прошу тебя, Ева. Скажи, что ты выйдешь за меня сейчас.

– Нет, – покачала она головой. – Подумай, как будет ужасно, если твой отец узнает, Грэм. Сможешь ли ты тогда простить себя… или меня? – Она наклонилась и поцеловала его, давая ему время, позволяя ему понять, что будет его ждать. – Давай подождем, когда твоему отцу будет лучше, а война окончится. Мы оба будем с нетерпением ждать этого.

Его руки упали.

– Это из-за Алекса?

– Что? Конечно, нет. Как ты мог подумать?

– Просто я тебя сейчас совершенно не понимаю. В этом нет никакого смысла. Что мне еще думать?

– Что я люблю тебя. И буду ждать. И мы можем вместе мечтать о нашей жизни после войны, о нашем прекрасном доме у моря. Я хочу, чтобы из спальни можно было услышать море, чтобы мы просыпались вместе под его шум. Разве не чудесно будет? Ты сможешь построить его, и это будет именно то, что мы хотим. Люди будут поражены. Они решат, что ты – новый Джон Нэш.

Он шагнул к ней ближе и обхватил ее голову руками; в его глазах отразился свет фонарей.

– Мне нужно больше, чем мечты, Ева. Скажи мне, что любишь меня, и это даст мне что-то, к чему я вернусь.

– Я люблю тебя, Грэм. Больше, чем я могу выразить. И я обещаю всегда хранить твоего дельфина у сердца. Это будет талисман на удачу для нас обоих.

– Я не верю в удачу. Но верю в тебя.

Он поцеловал ее, кротко и нежно, скрепив этим поцелуем их обещания и почти заставив ее поверить, что все в конце концов разрешится.

* * *

Позднее тем же вечером, после традиционной чашки горячего какао перед сном, Ева и Прешес разговаривали о вечере, Софии, Дэвиде, о музыке и о том, как Прешес поняла, что Алекс – самый красивый мужчина из тех, что она встречала. Ева делала вид, что ей не больно при упоминании имени Алекса или при воспоминании о его мерзких словах.

– Сладких снов, – наконец сказала Прешес, как обычно. Она вышла из комнаты Евы, тихо прикрыв за собой дверь.

Ева уставилась на небо за окном, ощущая попеременно то радость, то беспокойство. На этот раз она помешала Алексу, хоть у нее и разрывалось сердце, когда она говорила Грэму «нет». И она была не настолько наивна, чтобы думать, что победила. Но Грэм принадлежал ей, говорила она себе, и они в конце концов поженятся. Именно на этом она и сосредоточится. Все остальное разрешится. Так или иначе, всегда разрешалось. Когда она, наконец, заснула, сжимая в руке дельфина из слоновой кости, ей снился дом высоко на утесе с видом на воду, который она будет делить с Грэмом; волны, бьющие о берег, прежде чем отступить обратно в море, и их бесконечные и тщетные попытки оставаться целыми, пока они вновь не обрушатся на песок.

Глава 22

Лондон

май 2019 года

Несмотря на удобную кровать и прекрасную комнату, спала я урывками, ворочаясь и раз за разом проигрывая в голове прошедший вечер. Больше всего внимания я уделяла поцелую Колина, но затем сразу возвращалась к разговору после ужина и к Прешес, которая желала нам сладких снов, выходя из комнаты. В конце концов, когда уже всходило солнце, я натянула толстовку и джинсы, схватила рюкзак и предприняла попытку спуститься в кухню, чтобы найти кофе. Я болталась по всему дому, сворачивая из одного неподходящего коридора в другой.

Когда я проходила мимо гостиной, мой телефон загудел – пришло сообщение от тети Кэсси. Я остановилась, чтобы ответить, понимая, что не смогу одновременно набирать текст и разбираться в лабиринте коридоров. В Джорджии была середина ночи, но моя тетя иногда работала лучше в предрассветные часы над творческими аспектами своей работы в качестве партнера рекламного агентства.

Я записала тебя к доктору Грей.

Спасибо. Наверное.

Как дела?

Нормально. Немного растеряна.

Из-за двоюродного брата Арабеллы?

???

Извини. Сара Фрэнсис рассказала мне о нем.

Как его зовут?

Второй вопрос я проигнорировала.

Да, из-за двоюродного брата Арабеллы.

Я остановилась, обдумывая, что именно рассказать ей. А затем вспомнила, что моя тетя Кэсси знает меня лучше, чем кто бы то ни был. Я сделала глубокий вдох.

У него все эти годы стояла на столе моя фотография.

Ух ты. А ты его помнишь?

Мои пальцы застыли возле экрана телефона – я не знала, как отвечать. Наконец, я напечатала:

Вроде того. Больше, чем я думала.

На экране появился улыбающийся эмодзи. Я ответила:

???

У меня с твоим дядей Сэмом было точно так же. Оказалось, что я помнила о нем гораздо больше, чем думала. А затем я вышла за него замуж.

Я уставилась на экран, думая, как на это отвечать.

Я ни за кого замуж не собираюсь, так что выброси эту мысль, откуда взяла.

Конечно. Набери меня попозже. Хотя мне нравится переписываться с тобой.

Почему?

Потому что ты печатаешь полными предложениями. И назови уже его имя!

Я отправила ей эмодзи с закатывающимися глазами, затем отключилась от переписки и продолжила поиски кухни. Открывая очередную дверь, я представила себе запах кофе, но оказалось, что это чулан для метел. Открывая вторую дверь справа, я задалась вопросом, может ли недостаток кофеина в крови привести к галлюцинациям. Но дверь все же привела меня на кухню.

Солнечный свет струился сквозь высокие окна над раковиной, напомнив мне о доме. Я могла нарисовать у себя в голове, как мама стоит возле нашей кухонной раковины, намывает бесконечное количество контейнеров для мороженого, чтоб каждый мог выбрать свой любимый цвет. Она всегда надевала розовые резиновые перчатки для защиты рук. В последний мой приезд домой я обнаружила коробку с ними в дальнем углу под раковиной. Они, должно быть, переехали вместе с остальными вещами в новый дом после того, как папа женился на Сьюзан. Резина уже, наверное, рассыпалась, но, казалось, никому не хватало духу выбросить их.

– Доброе утро.

Я подпрыгнула от звука голоса Пенелопы. Она сидела за кухонным столом с чашкой дымящегося кофе и шляпной коробкой, наполненной изрезанными фотографиями вперемешку с газетными вырезками. Рядом лежала черная прямоугольная коробка и пухлый альбом в кожаном переплете, которого я раньше не видела.

– Извини, не хотела напугать.

Она внимательно взглянула на меня.

– Тебе, наверное, не помешает немного кофе. – Она показала на кофейник, стоящий на кухонном столе у раковины. – Прошу, угощайся.

– Спасибо. Мне показалось, что запах мне почудился.

Я взяла кружку из серванта.

– Я люблю чай, – сказала Пенелопа, – но с утра мне всегда сначала требуется кофе. Эту привычку я привезла из своей первой поездки в Атланту.

Поставив кружку на стол, я села.

– Вы ездили туда из-за брата Колина?

Она кивнула.

– Значит, он рассказал тебе? Обычно он ничего не рассказывает.

– Я увидела фотографию Джереми в коляске в аэропорту Атланты и спросила его. Он сказал только, что это его брат-близнец и что он умер от лейкемии, когда обоим было по девять.

Пенелопа сделала глоток из своей кружки, перебирая ненакрашенным ногтем фотографии на столе.

– Джереми поставили диагноз, когда ему и Колину было по четыре года. С тех пор Колин страдает от вины выжившего, которая, мне кажется, особенно тяжела, когда речь идет о брате-близнеце.

– Мне очень жаль. Не могу представить ничего более страшного, чем потерять ребенка.

Ее ясные голубые глаза остановились на мне.

– Наверное, это почти как потерять мать, будучи ребенком. – Она сочувственно улыбнулась. – Колин рассказал мне. Надеюсь, ты не против.

Я покачала головой.

– Нет. Все в порядке. Я просто никогда не любила рассказывать об этом одноклассникам. Не хотела, чтобы меня знали, как девочку, у которой умерла мама.

Пенелопа откинулась на стуле, обхватив ладонями кружку.

– Колин делал так же. – Она глубоко вдохнула. – Хотела бы я вести себя иначе. Я имею в виду, в отношении Колина. Мы уже были в возрасте, и я знала, что у меня больше не будет детей, поэтому стала чрезмерно опекать сына. Уверена, именно поэтому он сейчас такой осторожный. Не из-за того, что боится причинить боль себе. Он беспокоится, что́ будет с нами, если с ним что-то случится. – Она посмотрела в кружку. – Мне кажется, именно из-за этого он так восхищается тобой, Мэдди. Из-за того, что ты не отгораживаешься. Из-за того, что ты не боишься, как тебя воспринимают люди. Даже твои веселые розыгрыши. Они всегда смешили его – особенно когда ты поставила музыкальную заставку из «Телепузиков» на его ноутбуке перед презентацией «ПауэрПойнт». Он решил, что это действительно гениально, хоть и сделал вид, что все совсем наоборот.

– Я не могу поставить себе в заслугу чувство юмора – вините в этом мою тетю Кэсси. Да, на самом деле, всю мою семью – дам вам как-нибудь послушать мои рингтоны. Но беспокойство Колина по поводу того, что может произойти, если с ним что-нибудь случится… – Я хотела сказать «смехотворно», но остановилась. – Я все думала, почему он всегда так осторожен. Можно подумать, его шансы на выживание изменятся, если постоянно волноваться о них. Тетя Кэсси говорит, что волнение сродни сидению в кресле-качалке. Ты вроде бы чем-то занят, но оно тебя ни к чему не приводит.

– Прекрасно подмечено.

До нас донесся звук голоса, и мы обе обернулись: в дверном проеме стоял заметно раздраженный Колин. Я не знала, сколько он услышал, но предположила, что немало. Он резкими движениями налил чайник, затем поставил его на плиту.

– Все так, – сказала Пенелопа, снова поворачиваясь к столу. – Мне кажется, нам всем стоит этого придерживаться. Беспокойство о вещах, которые могут произойти или не произойти, напоминает мне езду на лошади с сильно натянутыми поводьями. Наездник сможет полюбоваться живописными видами, но испытать радость от галопа не сможет.

Говоря это, она по-доброму смотрела на меня. В ее глазах застыло выражение человека, пытающегося объяснить что-то сложное человеку, разговаривающему на другом языке. Колин подождал, пока чайник закипит, уселся за стол напротив меня с чашкой и стал смотреть мне в глаза, потягивая чай.

Я невольно вспомнила наш поцелуй и то, как оттолкнула его, и как всю ночь жалела, что поступила так. Смутившись, я принялась изучать вещи, разложенные на столе.

– Что это?

– Это принесла Арабелла прошлым вечером. Вырезки и фото из шляпной коробки, которые, полагаю, ты уже видела. Альбом и коробка – с чердака; я забыла их в прошлый раз, когда собирала вещи вам с Арабеллой. Это альбом Софии для газетных вырезок с ее бала дебютанток в тридцать девятом, а в коробке – другие материалы. Еще я нашла там кожаный саквояж. Он слишком большой для меня, чтобы принести его сюда, но я уверена, что он принадлежит Софии. Его туда, наверное, положили при ее жизни – не помню, чтобы видела его в комнатах, когда мы делали косметический ремонт. Можешь спустить его вниз, если думаешь, что он может пригодиться.

Я рассеянно кивнула, изучая фотографии из шляпной коробки, в очередной раз размышляя, почему края так аккуратно обрезаны.

– Есть у вас какие-нибудь предположения, почему они все обрезаны?

Пенелопа покачала головой.

– Я надеялась, что у тебя найдется какая-нибудь версия на этот счет.

– Нет, к сожалению. Вы случайно не находили пропавшие половинки? Они бы помогли нам понять, почему их отрезали.

– Нет, не находила, – сказала Пенелопа. – И не понимаю, зачем Софии было нужно оставлять эти. У нас уже так много фотографий Прешес. Ты ее не спрашивала? Она может знать что-нибудь.

– Пока нет, но спрошу. Она сказала, что вы нашли свадебный альбом Софии и Дэвида. Можно взглянуть на него?

– Конечно. Он в библиотеке на подоконнике. Колин, отведешь Мэдди? Мне кажется, она выпила недостаточно кофе, чтобы найти ее самостоятельно.

Она улыбнулась, и блеск ее глаз напомнил мне Колина.

Колин поднялся.

– Разве что для того, чтобы защитить эти стены от разрушения, после того как Мэдди начнет поворачивать не туда и биться о них. Дом будет мне благодарен.

– Очень смешно, – произнесла я, вставая.

Огонь в камине не горел, и, несмотря на теплую погоду, в комнате было достаточно прохладно. Я полюбовалась высокими книжными шкафами и тщательно отполированными панелями в льющемся из окна дневном свете.

Колин сел на подоконник и раскрыл альбом на коленях, не оставив мне иного выбора, кроме как сесть рядом с ним. Он открыл первую фотографию, которую я уже видела, – София и Дэвид со всей свадебной свитой. Разве что на этой Прешес, сияя улыбкой, смотрела прямо в камеру, а не в сторону. Я наклонилась ближе.

– Я знаю, что это старое фото, но посмотри на ее улыбку. То, как ее глаза сочетаются с радостью на ее лице. Она выглядит… – Я попыталась подобрать другое слово, прежде чем вставить подвернувшееся, – …другой.

Колин тоже склонился над альбомом. Его бедро тесно прижалось к моему. Я сказала себе, что вспышка жара, пробежавшая по моей ноге, была всего лишь благодарностью за то, что он поделился со мной своим теплом в холодной комнате.

– Я понял, о чем ты. За все время, что знаю бабушку, я никогда не видел, чтобы она улыбалась так, всем лицом. – Он прищурился, придвинувшись еще ближе. – Конечно, она с тех пор пережила войну, что могло бы объяснить такую особенность.

– Это точно.

Я указала на ровный край фото, который аккуратно рассекал стоящую рядом с Прешес женщину пополам. У нее были такие же блестящие, как и у Прешес, белокурые волосы; их плечи находились на одной высоте, указывая на то, что у них одинаково статные фигуры; на высоких каблуках, обе они были чуть выше невесты.

Я постучала пальцем по лицу Прешес, гадая, что же еще, помимо улыбки, меня беспокоило.

– Что там?

Я покачала головой.

– Не знаю. Оно придет – обычно приходит, когда я не думаю об этом. Но здесь что-то не так с челюстью. – Я остановилась, перевернула страницу. – Не беспокойся, докопаюсь. Я всегда докапываюсь.

Мы посмотрели на следующую страницу. На фото – жених с невестой и две пожилые пары, видимо, родители. Один из мужчин тяжело опирался на трость, на его лице отражалось страдание, словно ему потребовались все его силы, чтобы подняться с кровати.

Колин указал на него.

– Это мой прадед. Он серьезно болел и умер, по словам Софии, вскоре после свадьбы. Она показывала этот альбом мне, когда я был маленьким – хотя в то время я не очень-то обратил на это внимание. Есть еще несколько постановочных фотографий счастливой пары с семьями в церкви, но остальные – не постановочные, из вестибюля дома. Смотрятся, мне кажется, как и большинство фотографий из альбома дебютантки моей бабушки. Церемонно одетые люди развлекаются. Трудно поверить, что скоро война.

Он медленно перевернул страницу. Он был прав: улыбающиеся красивые люди выглядели так, словно в мире нет никаких проблем. Словно на Польшу не должны были вот-вот напасть, а Гитлер не угрожал Великобритании.

– А разве не все англичане так делают? Не обращают внимания на очевидное, чтобы не показаться грубыми? – спросила я, протягивая руку, чтобы перевернуть страницу.

– Я бы не сказал, что это исключительно британская черта, – проговорил он мне на ухо так близко, что я с трудом удержалась, чтобы не повернуться к нему.

– А где отсутствующие фотографии, как думаешь? – спросила я, указав на пустующие места между снимками, словно некоторые из них вынули из альбома в случайном порядке.

– Я думал, он сразу был составлен. – Колин поднял альбом и потряс его. – Ничего.

Я медленно кивнула, а затем склонилась, чтобы повнимательнее рассмотреть лица.

– Я надеялась, что найду больше фотографий с Евой, но тут нет ни одной. Интересно, почему.

Мой телефон, лежавший на выступе за нашими спинами, зазвенел, заставив нас обоих обернуться.

Я прочитала сообщение.

Его зовут Колин, верно?

Это была снова тетя Кэсси. Я потянулась к телефону, но Колин оказался быстрее.

– Как мне ответить? – спросил он.

– Никак не отвечай. Иначе ее не остановишь.

Повернувшись ко мне спиной, он принялся набивать текст, уклоняясь от моих попыток схватить телефон. Послышался свист отправляемого сообщения, и Колин с довольной ухмылкой вернул мне телефон.

Я с тревогой посмотрела на экран.

Да. Он пытался поцеловать меня вчера вечером. Я тоже хотела поцеловать его, но вместо этого оттолкнула, потому что мне нравится быть загадочной.

Мой телефон тут же принялся звонить, и я отправила быстрое сообщение:

Я вам перезвоню.

Подняв глаза на Колина, я сказала:

– Она ни за что не поверит, что это написала я.

Он скрестил руки на груди.

– Серьезно? Кто еще пишет полными предложениями?

Я хотела спросить его, откуда он это знает, но не стала. Я встала и двинулась к двери.

– Ты даже спорить со мной не будешь? – спросил он, двигаясь за мной следом.

– Нет. – Я пошла по коридору, который показался мне знакомым.

– Потому что ты знаешь, что я прав.

– Я не хочу это обсуждать.

Я подошла к двери, которая, как я решила, приведет меня обратно на кухню.

– Мэдисон, остановись.

Я дернула за дверную ручку.

– Я же сказала, что не хочу ничего обсуждать.

– Отлично. Но это гардеробная. Кухня – вторая дверь справа.

Я отпустила ручку и пошла в сторону кухни со всем достоинством, на которое была способна.

* * *

Арабелла присоединилась к своей тете за столом и копалась в черной коробке.

– Доброе утро, – сказала я, скользнув на стул рядом с ней. – Есть что-нибудь интересное?

– Сплошной хлам, если честно. Железнодорожные билеты, приглашения и тому подобное. По-моему, это остатки, не пригодившиеся в альбоме Софии. И ничего от Евы с обратным адресом.

– А что насчет Грэма? – спросил Колин. – Он точно должен был писать сестре.

Арабелла покачала головой.

– Пока ничего. Хотя это не означает, что он не писал. Если же писал во время войны, письма могли жестко цензурировать, и София могла решить, что они не стоят того, чтобы их хранить. Есть несколько писем от Уильяма до его гибели. К сожалению, не особенно содержательно. По большей части о том, что он чуть не получил обморожение на больших высотах.

Я снова повернулась к обрезанным фотографиям и постучала пальцами по одной, на которой Прешес с Софией в милых весенних шляпках стояли, держась за руки перед оранжереей в Кью-Гарденз.

– Ты случайно не захватила папку с фотографиями, которые я распечатывала у Колина? – спросила я Арабеллу. – Мне нужно еще раз взглянуть на них.

Арабелла задумчиво пожевала нижнюю губу.

– Кажется, захватила. Она должна быть в одной из сумок, которые я привезла. Сейчас посмотрю.

В ряду колокольчиков, висящих на стене, зазвенел небольшой колокольчик.

Пенелопа поднялась.

– Это Прешес – она до сих пор уверена, что у нас целый дом прислуги. Она, наверное, хочет, чтобы ей помогли одеться и принесли завтрак. Скоро вернусь.

Она извинилась и вышла из комнаты вместе с Арабеллой. Я придвинула альбом к себе и начала листать страницы, изобилующие реликвиями 1939 года. На первой расположилась засушенная орхидея, все еще сплетенная в букет для корсажа, рядом – приглашение на бал дебютанток в Бленхеймский дворец. Страницы наполняли приглашения, программы скачек, танцевальные карты, железнодорожные билеты и фотографии Софии: на состязаниях по гребле, на скачках, отдыхающей на лужайках перед замками в компании прекрасных молодых людей.

– Поразительно, что все эти развлечения проходили прямо перед объявлением войны.

Колин приблизился и встал за моей спиной.

– Придает новый смысл фразе «Ешь, пей и веселись, ведь завтра мы можем умереть», правда?

– Посмотри на это, – проговорила я, указывая на вырезку из «Байстендера». В подрубрике под названием «Женщины в форме» напечатали фотографию добровольца Красного Креста, который показывал женщинам, как надевать противогазы. Она была датирована июнем 1939 года. – Некоторые люди все же готовились.

– Кто-то же должен был это делать, – проговорил Колин, копаясь в черной коробке. – Похоже, тут некоторые вещи, которые выпали из альбома или не попали туда.

Мне на глаза попался спичечный коробок из «Кафе де Пари».

– Это не тот клуб, который разбомбили во время Блица? Я читала где-то об этом. Бомба пролетела через вентиляционную шахту и погубила множество людей.

– Насколько помню, тогда убило бэнд-лидера, – сказал Колин. Он взял в руки пожелтевшее меню из ресторана отеля «Савой». – Интересно, откуда она взяла это. – Он повертел его в руках. – Во время войны «Савой» был рассадником интриг. Сосланные главы европейских государств жили бок о бок со шпионами, тайными агентами МИ-5 и сторонниками нацистов. – Он передал мне меню. – А еще у них было роскошное бомбоубежище под зданием, известное своими первоклассными удобствами. По всей видимости, в «Савое» были уверены, что их постояльцы не согласились бы спать на одних койках с обычными лондонцами на грязных станциях подземки.

– И почему, интересно? – проговорила я, перевернув меню. Прежде чем положить его на место, я обратила внимание на изображение женщины с веером на обложке.

– Я нашла папку, – сообщила Арабелла. Она вошла в комнату и хлопнула ею по столу передо мной. – Кто-нибудь хочет бобов с тостом?

– Мне только кофе, будь добра, – сказала я, открывая папку. Это были непостановочные снимки Прешес, которые я сделала, когда мы беседовали в ее квартире. У нее было лицо, которое отлично смотрелось с любого ракурса, под любым светом. Даже почти в столетнем возрасте ее черты не расплылись, словно резец времени заострил линии щек и носа вместо того, чтобы размягчить их.

– Хорошие фотографии, – сказал Колин из-за моего плеча. – Особенно вот эта. – Он указал на фото, где Прешес сидела в передней гостиной, глядя на стекло, по которому барабанил дождь. В тот момент она рассказывала мне, что всегда представляла Еву и Грэма вместе в доме у моря.

– Спасибо. Мне она тоже нравится. Мне кажется, у нее есть собственная история.

Я почувствовала, как он кивнул, но не оторвала взгляда от фотографии. Что-то в ней притягивало меня, будоражило чувство узнавания, какой-то фрагмент информации, который тем сильнее ускользал от меня, чем больше я пыталась дотянуться до него.

– Да, и тетя Пенелопа просила вас выйти на террасу, – сказала Арабелла. – Прешес решила пропустить завтрак, а вместо этого попить кофе на свежем воздухе. Она попросила тебя захватить блокнот.

Я встретилась взглядом с Колином, а затем поднялась.

– Пойду возьму его.

Я двинулась к двери, но затем обернулась, схватила меню и вылетела из комнаты.

– Поверни направо, затем – налево, – прокричал мне вслед Колин, когда я в очередной раз попыталась войти в гардеробную.

* * *

Когда я наконец добралась до террасы, Колин уже расположился возле Прешес, которая сидела под зонтом, скрывающим ее от яркого утреннего солнца. Рядом в фарфоровой чашке, которую я запомнила еще с прошлого визита, стоял нетронутый кофе, от которого поднимался, растворяясь в воздухе, легкий парок. Сверкающая роса покрывала листья и цветы; все выглядело таким волшебным, что легко было поверить в сказку.

– Доброе утро, – сказала я, подходя ближе.

Колин бросил на меня встревоженный взгляд, и, наклонившись, чтобы поцеловать Прешес в щеку, я поняла почему. Ее кожа даже под макияжем выглядела бледной, а персиковая помада – ослепительно-пестрой на фоне абсолютной белизны. Ее золотистые волосы лежали блеклыми прядями, напоминая неотполированную медь. Она повернулась ко мне: ее голубые глаза потускнели и слезились, а улыбка выглядела вымученной.

– Доброе утро, Мэдди. – Она заметила меню, которое я положила на стол. – Где ты это нашла?

– В альбоме Софии. А еще мы нашли шляпную коробку, полную фотографий. Пенелопа сказала, что они принадлежали Софии. На всех фотографиях, похоже, что-то или кого-то отрезали, но мы так и не нашли пропавшие половинки. Вы что-нибудь знаете о них?

Прешес издала изможденный, поднявшийся из самой глубины вздох.

– Нет. – Она положила пальцы на меню. – София любила свои фотографии. И свои сувениры. Но с другой стороны, она жила замечательной жизнью, которую хочется вспоминать. – Ее глаза встретились с моими. В них появилась настороженность, которой я раньше не замечала. – Мэдди, ты когда-нибудь боялась того, что твое прошлое – самая важная часть твоей жизни?

– Ежедневно, – не задумываясь, проговорила я. Я почувствовала взгляд Колина, но не повернулась. – И не могу никак это исправить.

Казалось, каждый прожитый год проступал в голосе Прешес, отяжелевшем от времени.

– О, милое дитя. Твое прошлое никогда не должно становиться твоим настоящим. Когда ты живешь, оглядываясь назад, думая обо всем том, что ты могла и должна была сделать иначе, о нечеловеческой несправедливости жизни, ты в итоге влетаешь в кирпичную стену старости, не познав ничего, кроме тщетности этих дум.

Я замотала головой, не понимая, с чем не соглашаюсь. Может быть, я настолько привыкла говорить людям, что не могу измениться, что это уже превратилось в автоматическую реакцию?

– Со мной все иначе.

– Да? – Ее улыбка на бледном лице казалась призрачной. – Я потеряла двух человек, которых любила больше всего в жизни. Колин потерял своего брата-близнеца. Единственная разница, которую я вижу, – это то, как мы искупаем то, в чем виним себя. Мне кажется, что пока мы не постигнем этого, нам не дозволено умереть. И я верю, что именно поэтому я еще здесь. Я никого не хочу обидеть, но быть здесь я не хочу. Старость – безжалостный вор. – Она смотрела на меня, не отводя глаз. – Ты знаешь, что такое искупление, Мэдди?

Я нахмурилась.

– Конечно. Это когда ты заглаживаешь вину за прошлые ошибки.

– Нет. Это эгоизм. Это все равно что совершать преступление, потому что знаешь, что тебя простят.

Колин сидел, не двигаясь.

– Тогда что для тебя искупление, бабушка?

Она закрыла глаза. На них не было ни грима, ни накладных ресниц, которые я привыкла на ней видеть, и это придавало ее облику какую-то невинность.

– Прожить сто лет. Чтобы каждый день, закрывая глаза, слышать их голоса и видеть их лица.

В ее голосе промелькнула странная нотка, от которой почему-то защипало в глазах.

– Вы однажды сказали мне, что горе – как призрак.

– Рада, что ты слушала, Мэдди. Может, поэтому я и здесь, – чтобы встряхнуть твою печальную жизнь.

Я выпрямилась, готовясь возразить, но Колин положил ладонь мне на руку.

– Кого ты любила и потеряла, бабушка? Еву и кого еще?

Она медленно покачала головой.

– Не Еву. Это из-за нее я потеряла двух других. – На ее лице появилась грустная улыбка. – Вы так и не нашли ее?

– Нет. Пока нет. Но мы все еще пытаемся.

Мягкая улыбка коснулась ее губ.

– Когда мне снятся Ева и Грэм, они всегда вместе. – Расправив плечи, она произнесла: – Надеюсь, вы не возражаете, но я бы хотела поехать домой. Я там кое-что забыла.

Я старалась сохранить в голосе беззаботность, но меня тревожил цвет ее кожи и то, что впервые с нашего знакомства она выглядела на свои годы.

– Я бы с радостью вернулась в Лондон и забрала то, что вам нужно, к тому же Пенелопа и Джеймс надеялись, что вы проведете у них неделю.

Она покачала головой.

– Я хочу вернуться. Я не вижу здесь снов.

Колин взял ее за другую руку.

– Тебе приснился кошмар?

Она удивила нас, улыбнувшись.

– Мои кошмары преследуют меня везде. В Лондоне они ярче и не без причины.

– Вы имеете в виду Блиц, Прешес? Вы были в квартире, когда начали бомбить?

– Мы все были.

– Мы? – переспросил Колин.

Она уставилась на свои руки, словно не услышала вопроса. Я тихо спросила:

– Вы из-за этого уехали из Лондона во Францию?

Она слабым движением махнула на меня рукой.

– Я уехала во Францию в надежде умереть. Я хотела сделать что-нибудь для нужд фронта, и тут меня ничто не держало. У Дэвида были связи, он помог мне пересечь Канал. Я не думала, что переживу полгода сражений вместе с Сопротивлением, но у Бога были другие планы, как наказать меня, так что я выжила. И живу до сих пор. – Она обхватила руками подлокотники стула. – Я плохо себя чувствую. Сейчас я бы хотела поехать домой.

Наблюдая за тем, как Колин отводит ее к стоящей в дверях Пенелопе, я думала о дюжинах оставшихся у меня вопросов. За сегодняшний день я практически ничего не узнала, кроме того, что не знаю, что такое искупление, и что Прешес не хочет дожить до ста. Я медленно принялась собирать вещи и засовывать их в рюкзак.

– Мне жаль, – сказал Колин. – Родители так ждали твоего приезда.

– Мне тоже жаль, – сказала я. – С Прешес все будет хорошо?

– У нее бывают такие периоды время от времени. Мама позвонила Лауре, чтобы та ждала Прешес. Она сообщит нам, если что-то не в порядке. – Он наклонил голову, рассматривая меня так, словно я какая-то проблема, которую необходимо решить. – Ты в порядке?

– Думаю, да. Я просто… – Мой взгляд упал на меню. – Ты кое-что сказал про «Савой». Что он во время войны был рассадником интриг. – Я встретилась с ним взглядом, и мне пришлось сосредоточиться на его глазах, чтобы не думать о нашем поцелуе. И о том, почему сведения о человеке могли пропасть.

Он сложил руки на груди. Когда он пришел к тому же выводу, что и я, его глаза расширились.

– Думаешь, Грэм мог заниматься шпионажем?

Я кивнула.

– Ведь нельзя же исключить такую возможность.

– Нет, наверное, нельзя. Просто я расстроился, что сам не подумал об этом. А ведь это имеет смысл, так ведь? И, в принципе, это хорошая новость. Недавно – думаю, в две тысячи семнадцатом – Национальный архив раскрыл секретные файлы агентов МИ-5 и МИ-6 во время войны.

– Серьезно? Значит, Гиацинт могла бы рассказать нам больше?

– Если в тех записях есть что-нибудь про Грэма, она нароет это. Я расскажу маме, чтобы она позвонила. На это может уйти несколько дней, если Гиацинт помогает дочери нянчиться с малышом. Хотя не удивлюсь, если Гиацинт взяла с собой в родильное отделение ноутбук и телефон. В мультизадачности она спец.

– Звучит ужасно, но я надеюсь, что ты прав. Если наше предположение верно, то это отвечает на множество вопросов.

– И ставит столько же новых, – сказал Колин. – Хотя это может означать, что тебе придется задержаться.

– Это проблема?

Мы прошли через двери террасы.

– Нет. Может, это даст тебе возможность избавиться от своего акцента.

Я взглянула на него с осуждением. В моей голове крутились вопросы без ответов – я гадала, какие призраки преследовали мысли старой женщины. И что за голоса разговаривали с ней во снах.

Глава 23

Лондон

3 сентября 1939 года

Тяжело дыша, Ева распахнула дверь в кафе «Хорват». Сейчас она всей душой жаждала услышать голос разума. Она держала свой страх и предчувствие на замке, демонстрируя невозмутимость и дома, и во время показов в Доме Луштак. Она не посмела ни единой залетной мысли проникнуть в ее голову, иначе страх и беспокойство за Грэма раздавили бы ее.

Его отправили для подготовки на базу Королевских ВВС в Глостершир. Он написал ей дважды, объясняя в письмах, что его предыдущий опыт пилотирования позволил ему пропустить часть подготовки, которую проходили другие ребята. Он просил ее не беспокоиться, так как он хороший пилот. И напоминал ей, что любит ее.

И все, что он писал, она передавала Алексу.

Она говорила себе, что поступит так всего один раз, чтобы Алекс увидел, насколько это бессмысленно, и перестал ее просить. Но он не перестал, и она снова отдала ему письмо. Он настоял на том, чтобы оба письма остались у него, ничего не объясняя, лишь сказав ей, чтобы она не задавала вопросов. Поэтому она и не задавала – постоянная угроза разоблачения сковала ее язык. Но не ее мысли. Она, может, и помешала Алексу, отказавшись от предложения руки и сердца Грэма, но этого было недостаточно. Из-за этого она и не спала по ночам, ворочаясь, пытаясь придумать способ выбраться из жуткой ситуации, и мелочная мысль, что она сама во всем виновата, не переставая, тяжким грузом давила на нее.

У тебя есть тяга к красивым вещам. Конечно, мистер Данек был прав. Если бы она знала, как стать другой или научиться прятать свои мысли. Но это было все равно что приказать леопарду спрятать свои пятна.

Этим утром в Доме Луштак вместо обычных разговоров о лучшей помаде и туши для ресниц или о том, чей кавалер чаще посещал показы, все обсуждали, как Германия вторглась в Польшу. Как Англия и Франция поклялись встать на сторону Польши, а премьер-министр Невилл Чемберлен предъявил Германии ультиматум: вывод войск либо объявление войны.

В последние месяцы Ева видела растущее с каждым днем количество мешков с песком возле больниц и правительственных зданий, заградительных аэростатов в небе, призванных останавливать самолеты противника. Она даже видела, как грузовики подвозили убежища Андерсона [23] к домам с садами, в которые эти убежища могли поместиться. Но сегодняшние новости потрясли ее – она выбежала из Дома Луштак, и ее стошнило в переулке за шоу-румом. От мысли, что Грэм неизбежно попадет на войну, и от всего того невысказанного, что пряталось между строк, ее страх вырвался на волю, как дикий зверь.

После «Кафе де Пари» она видела Грэма всего раз, накануне его отправки на подготовку, на званом ужине, организованном Софией в «Савое» в качестве проводов. У нее не было ни минуты поговорить с Грэмом наедине и ни единой возможности сказать ему о своей любви. Напомнить ему, что она полностью, до глубины души принадлежала ему. Что она хотела выйти за него замуж.

Вместо этого были долгие взгляды через стол, а затем совсем немного времени, которого хватило лишь на быстрые объятия и неловкое прощание, пока Дэвид ждал в машине, чтобы отвезти Еву и Прешес домой. С того самого момента она пыталась выбраться из сумрака, порожденного неуверенностью в себе и страхом за Грэма, боролась с ними в снах, которые уже не были такими сладостными, как бы ей ни хотелось обратного. Она заблудилась, и все, что ей оставалось – это каждую ночь прижимать к груди дельфина из слоновой кости, надеясь, что Грэм тоже почувствует его силу.

Теперь же Ева замерла в дверях знакомого кафе, глядя на мистера Данека. Он сидел за своим обычным столиком, но не один.

Алекс встал и коротко поклонился ей.

– Какой приятный сюрприз, Ева. И как ты сегодня прекрасна. Уверен, ты уже встречалась с моим другом Иржи Земаном. Я тебе о нем рассказывал, помнишь? Хотя, мне кажется, его имени я не называл.

Она резко повернула голову и уставилась на Иржи, вспоминая слова Алекса: «Я знаю человека, который попал в серьезную передрягу в Праге. И именно я заплатил многим людям, чтобы они закрыли глаза, и мы вытащили его из тюрьмы и перевезли в эту страну. Никто, кроме меня, этого не знает. И поэтому он мне очень полезен».

Иржи улыбался, словно услышал какую-то невероятную остроту, но не хотел делиться ею. По крайней мере, с ней. Ее взгляд проследовал к мистеру Данеку, курившему сигарету, от которой остался лишь маленький окурок. Затем она снова повернулась к Алексу.

– Что?..

– Иногда мистеру Земану и мне необходимо услышать родной язык, поэтому мы приходим сюда послушать новости и сплетни. Как приятно узнать, что ты тоже посещаешь «Хорват».

Он выдвинул для нее стул; официант принес Еве кофе. Она взглянула на мистера Данека.

– Вы никогда не говорили мне, что знакомы с мистером Грофом. – Она издала смешок, хотя смешно ей не было. – Необычное совпадение.

– Не такое уж и необычное, учитывая, как мало чешских кафе в городе. – Он произнес это с неубедительной улыбкой, не сводя глаз с Алекса. – Я с вашего позволения отойду на минуту. Я вижу одного своего друга со свежей газетой. – Не дожидаясь ответа, он встал и подошел к небольшому столику, за которым сидел, развернув перед собой газету, пожилой мужчина.

– Полагаю, это ваше, – произнес с самодовольной усмешкой Иржи. Он подвинул через стол два конверта. Ева удивленно уставилась на них, а затем придвинула их ближе к себе. После короткого замешательства она для уверенности открыла один из них и достала письмо. Это было письмо от Грэма – между строчками бумага побурела, словно кто-то опалил ее.

– Что с ним произошло?

Она хотела задать множество вопросов, но это первое, что она смогла выдавить.

Иржи усмехнулся.

– Мы хотели проверить, нет ли там чего-либо, что не бросается в глаза с первого взгляда.

Алекс протянул руку, выхватил у нее письмо, затем сложил его и засунул в конверт. – Советую тебе убрать их в сумочку и почитать без посторонних.

– Я не понимаю. Что он имел в виду? И как он достал эти?.. – Она увидела, что возвращается мистер Данек, и замолчала. Она не хотела, чтобы он заметил письма, чтобы спросил, почему она отдала их Алексу. Она не выдержала бы разочарования в его глазах.

Ева засунула письма в сумочку, а затем подняла глаза на мистера Данека, который вернулся на свое место, хлопнув газетой по столу – в ссутуленных плечах и морщинах вокруг глаз читалась какая-то неведомая раньше усталость. Она опустила взгляд на газету и сразу увидела броские буквы, набранные жирным черным шрифтом: «БРИТАНИЯ ДЕЛАЕТ ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ГЕРМАНИИ». Мистер Данек расплющил окурок в почти полной пепельнице и с усталым вздохом откинулся на стуле.

Ева моргнула, не готовая поверить в увиденное до тех пор, пока не услышит подтверждения от мистера Данека.

– Это правда? Будет война?

– Без сомнения, – произнес спокойным тоном мистер Данек. – Герр Гитлер не любит ультиматумы. Он должен дать ответ сегодня до одиннадцати часов, но я уверен, что мистер Чемберлен ответ уже знает. Остается только надеяться, что он уже начал собирать военный кабинет.

– Твой Сейнт-Джон наверняка уже планирует, как спрятать тебя в сельской местности? – Алекс говорил медленно, словно они обсуждали погоду. – Хотя я слышал от Дэвида, что София записалась в Женскую добровольную службу. Прямо сейчас она помогает в сопровождении детей, которых эвакуируют из Лондона за город.

Ева кивнула.

– Да. Она говорила мне. Мы с Прешес тоже записались в «WVS [24]», чтобы помогать в бомбоубежищах, но первого собрания у нас еще не было.

Она пошла следом за Прешес и Софией в здание и записала свою фамилию в документе. Но она сделала это, словно была актрисой в постановке, и ее действия не казались ей особо осмысленными. Ева не верила, что все это будет иметь какое-то значение. Но слова на первой странице газеты внезапно сделали все поразительно реальным.

Она встала, припоминая раздобытые Прешес отрезки ткани, из которых та сшила светонепроницаемые шторы. Два противогаза на столе в фойе. Прешес заставляла Еву учиться надевать их.

– Мне нужно идти. Нам всем нужно идти. И подготовиться.

– Вы наверняка уже начали? – произнес Алекс с фальшивым удивлением. – Наша подруга Прешес говорила, что ей нужен кто-нибудь помочь повесить светонепроницаемые шторы. Я предложил Грэма, ведь он такой высокий… хотя он ведь проходит где-то подготовку в ВВС, да?

В его глазах мелькнула радость, которую она не разделяла. Проигнорировав его, она повернулась к мистеру Данеку и произнесла:

– Спасибо вам за вашу честность. Вы всегда расставляете для меня все по своим местам. – Она совершила ошибку, взглянув на Иржи, который с фальшивым сочувствием смотрел на нее, выдыхая облако дыма. Она бездумно повернулась в сторону двери, оступившись на каблуках. – Мне нужно идти.

Алекс положил ладонь ей на руку, придержав ее.

– Я провожу тебя до дома.

Ева хотела выдернуть руку, сказать ему «нет», но она не знала, остались ли в ее ногах силы, чтобы донести ее до квартиры.

– Co oči nevidí, to srdce nebolí, – сказал он мистеру Данеку и Иржи, открывая дверь перед Евой.

Перед тем, как дверь закрылась, она успела мельком увидеть пустое лицо мистера Данека, смотревшего в ее сторону.

– Что это означает? – спросила она, выйдя на тротуар. У нее кружилась голова; она не помнила, где находилась и куда направлялась.

– Это старая чешская пословица. Она означает: «Глаза не видят, сердце не болит». Ты так хорошо умеешь притворяться, Ева. Даже себя смогла обмануть.

Она вырвалась и побежала по тротуару. Но ее каблук попал в канализационную решетку и сломался. Она стянула туфли и продолжила идти, понимая, что Алекс сможет поспевать за ней, даже не переходя на бег.

Ей нужно было укрыться в своей комнате, успокоиться. Войдя в дом, она взбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. Она чувствовала, как Алекс взбирается по ступенькам за ее спиной. Остановившись перед массивной дверью из красного дерева и переводя дыхание, она принялась искать в сумочке ключ, но из-за спешки выронила ее, и все содержимое рассыпалось на полу.

– Черт! – Она присела собрать свои вещи, как раз в тот момент, когда Алекс, даже не запыхавшись, добрался до ее этажа.

– Полагаю, это твое, – проговорил он, отдавая ей портсигар.

Она взяла его, не поблагодарив, затем сунула ключ в замочную скважину и открыла дверь. Она уже готова была сказать ему, что он может идти, что она в порядке, но замерла от звука смеха Прешес. И мужского голоса. Голоса, который она знала.

На вешалке для шляп с обратной стороны двери висела форменная фуражка Королевских ВВС.

– Грэм? – воскликнула Ева и, бросив туфли, помчалась в гостиную, но замерла на пороге, увидев, что Грэм в новой изящной голубовато-серой форме Королевских ВВС и Прешес сидят рядом на кушетке.

Грэм поднялся, и его улыбка поблекла, когда он увидел Алекса за спиной Евы. Ева бросилась через всю комнату к нему. Он колебался всего мгновение, а затем заключил ее в объятия, не заботясь о присутствии остальных.

– Ты здесь. Ты в самом деле здесь, – прошептала Ева. Она зарылась лицом ему в шею, вдыхая запах, присущий только ему, который теперь перемешивался с запахом натуральной шерсти. Она хотела остаться там навсегда, заставить исчезнуть Алекса, Прешес и весь остальной мир, чтобы остались только они вдвоем.

Вместо этого она услышала, как Алекс пересек комнату, почувствовала, как Грэм отодвинул ее в сторону, крепко держа за талию, и пожал протянутую руку Алекса.

– Рад видеть тебя в целости и сохранности, старина, – жизнерадостно приветствовал его Алекс. – Мы не ожидали, что ты появишься в Лондоне так скоро.

– И я не ожидал. Мне удалось договориться и получить увольнение на вечер. – Он перевел взгляд на Еву, отметив, что она в одних чулках, а затем его взгляд вернулся к Алексу. – Завтра меня отправляют на другую базу для дальнейшей подготовки.

– Куда, Грэм? – спросила Ева. – Поближе к Лондону?

Он помолчал, не сводя с нее взгляда.

– Я не вправе говорить об этом. – Он убрал руку с ее талии и взглянул на Алекса. – Не ожидал встретить тебя здесь.

Он произнес это беспечно, но что-то в его интонации заставило Еву вздрогнуть.

– Мы столкнулись в кафе «Хорват». Совершенно случайно.

Она оправдывалась, но не понимала почему. Может, из-за чувства вины от того, что она отдавала письма Грэма Алексу. Не то чтобы у нее оставался выбор, или она планировала встретиться с Алексом, или даже хотела сделать это. Но что-то в интонации Грэма заставляло ее объясняться.

– Уверен, так и было, Ева.

Голос Грэма звучал почти грубо, хотя он продолжал улыбаться.

У Евы упало сердце.

– Когда ты должен вернуться?

– Сегодня ночью. Я должен успеть на поезд в три десять с Юстона.

– Но это же даже не целый день.

Ева чувствовала, что вот-вот расплачется, хотя ее сердце пело от осознания того, что он проделал столь долгий путь, чтобы повидаться с ней.

Грэм быстро взглянул в сторону Алекса и Прешес.

– К сожалению, да. А если Германия проигнорирует ультиматум Чемберлена, то, боюсь, мы окажемся на войне.

– Нам лучше остаться здесь и послушать радио, – посоветовал Алекс. – Осталось меньше часа.

Грэм взглянул на небольшие каретные часы на каминной полке, и на его лице мелькнуло раздражение.

– Так и поступим.

– Принесу что-нибудь перекусить, – вставая, сказала Прешес. – Я приготовила шахматный пирог и сладкий чай. Думаю, сахар возглавит список продовольственных ограничений, так что вполне сможем насладиться им.

Ева тоже вскочила, не желая сидеть на месте и слушать, как часы отсчитывают потерянные минуты – время, которое она и Грэм не могли провести наедине, – и ждать новостей, которые предрешат судьбы их всех.

– Я помогу, – пробормотала она и пошла на кухню вслед за Прешес.

Грэм подошел и включил радиоприемник, словно и сам ощущал то же беспокойство. Из кухни Ева расслышала, как диктор описывает эвакуацию лондонских детей, которая уже вовсю шла, словно война была уже делом решенным.

Когда Прешес и Ева вернулись, мужчины стояли возле радиоприемника – в комнате повисло напряжение, хотя и Алекс, и Грэм сохраняли пристойное спокойствие. Прешес расставила на столе закуски, и все из вежливости взяли тарелки и бокалы, но к еде так и не притронулись.

Текли минуты. Ева села на диван, к ней тут же присоединился Алекс. Грэм, похоже, этого не заметил; он сел рядом с Прешес в одно из двух мягких кресел, которые подругам подарила София.

Почувствовав острую необходимость в свежем воздухе и голубом небе, обеспокоенная Ева снова вскочила с места и пошла открывать створчатое окно в передней части комнаты. Звук уличного движения внизу должен был доказать, что жизнь продолжается, идет своим чередом. Потому что день за окном, без сомнений, был чересчур хорош для объявления войны. Она ни с кем не поделилась этой мыслью, понимая всю ее абсурдность, и все же не могла избавиться от желания верить в то, что подобное возможно.

Неподалеку церковный колокол пробил одиннадцать часов. Минуты продолжали течь в полном молчании, а от премьер-министра так ничего и не было. А затем безымянный диктор с безупречным произношением, которое Ева отрабатывала день за днем, произнес:

– Это Лондон. Сейчас вы прослушаете заявление премьер-министра.

Ева посмотрела на Грэма через всю комнату. Она жалела, что не сидела рядом с ним, держа его за руку и чувствуя его уверенность и надежность. Она посмотрела на часы. Минула четверть часа. Словно по невысказанному соглашению они снова сосредоточились на радиоприемнике, поглядывая на него так, словно из него внезапно мог появиться премьер-министр и присоединиться к ним в гостиной.

«Этим утром британский посол в Берлине вручил германскому правительству ноту, в которой указывалось: если до 11.00 они не сообщат нам, что готовы немедленно вывести войска из Польши, Англия объявит Германии войну. Вынужден вам сообщить, что такой гарантии мы не получили; следовательно, Англия с настоящего момента находится в состоянии войны с Германией».

Заиграли «Боже, храни короля», и все четверо уставились друг на друга в молчаливом оцепенении. Когда песня закончилась, Грэм поднялся и выключил радио. Он заметно побледнел.

– Значит, она началась.

Спустя всего несколько минут воздух разорвал вой сирен воздушной тревоги. Они все так же сидели на своих местах, а перед ними стояли нетронутые тарелки. Грэм пришел в себя первым.

– Быстро берите противогазы. Бежим в метро, укроемся на станции «Риджентс-Парк».

Алекс посмотрел на него с таким видом, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Дрожащими руками Ева обулась; затем она, Алекс и Прешес послушно вслед за Грэмом вышли из квартиры, даже не остановившись, чтобы запереть дверь. Ева ощущала странное спокойствие, словно все происходило не с ней.

Они выбежали из здания. Сирены продолжали завывать; машины на Мэрилебон-Роуд замедлили свой ход; люди выходили из домов, оглядываясь в замешательстве по сторонам.

Ева почувствовала, как Грэм взял ее за руку. Пока он уводил ее от толпы, направляющейся к станции метро, она оглядывала чистое небо над головой в поисках самолетов, не в силах выкинуть из головы успокоительный самообман: в такое прекрасное воскресное утро не может происходить таких ужасных вещей. Грэм потянул ее влево, отделившись от Алекса и Прешес. Оглянувшись, Ева увидела, как толпа уносит ее подругу и Алекса.

– Куда мы идем? – спросила она, едва не переходя на бег, чтобы поспеть за Грэмом.

– Нянюшкин туннель под Юстон-Роуд. О нем немногие знают.

Не произнося ни слова, Ева спустилась вслед за ним по крутому спуску, идущему от тротуара, и прошла через железные ворота, совсем незаметные с дороги. Она едва успела понять, где они находятся, прежде чем он затащил ее в короткий туннель, выложенный белым кирпичом. Над головой слышался шорох колес, гудки автомобилей и автобусов.

Ей было тяжело дышать от бега и от ужаса перед неминуемыми взрывами. А еще от страха, что война неизбежна и Грэм уедет от нее. Рука, вцепившаяся в его руку, бесконтрольно дрожала, и Ева никак не могла утихомириться.

– Это всего лишь учебная тревога, – заверил ее Грэм. – Слышишь? Это сигнал отбоя.

Ева кивнула, изо всех сил стараясь успокоиться. Стараясь не сорваться и не начать умолять его остаться.

Грэм притянул ее к себе – так близко, что она почувствовала, как прижался к ней ремень его куртки, ощутила, как пуговицы впились ей в грудь, а вышитые крылья летного знака – в щеку. Погрузившись в аромат шерсти его серо-голубой армейской формы, Ева закрыла глаза и постаралась запомнить, как он выглядел.

– Не уходи.

Слова вырвались прежде, чем она сумела остановить их.

– Ева, – прошептал он, прижимаясь к ее волосам.

– Обещай мне.

– Все что угодно, любимая.

– Обещай, что вернешься ко мне.

Он отстранился, его глаза терялись в тенях, наполнявших туннель.

– Я могу лишь обещать, что люблю тебя, Ева. Что всегда буду любить.

Она сделала шаг назад, затем неуверенно вышла с другой стороны туннеля в безлюдный уголок парка – уединенный укромный садик. Воздух, казалось, пропитался благоуханием свежескошенной травы и жарой августовского денька.

– Что ж, тогда… – проговорила она, и каждое слово отзывалось болью в сердце, – наверное, это означает, что я не должна обещать дождаться твоего возвращения.

Он остановился у нее за спиной.

– Я знаю, что ты это не всерьез.

Она проглотила ком в горле.

– Конечно, нет.

Она не поворачивалась к нему, чтобы он не увидел льющихся по ее щекам слез.

Он обнял ее и положил подбородок ей на затылок.

– Я буду писать как можно чаще.

Ева коротко кивнула, не понимая, почему не может произнести ни слова, и не зная, хочет ли она от него больше писем, которыми она будет вынуждена делиться с Алексом.

– Только обещай мне…

Не дождавшись окончания, Ева обернулась.

– Что?

– Обещай, что ты будешь осторожна. Лондон сейчас – опасное место.

– Я знаю, – проговорила Ева. – Мы на войне.

– Не только из-за бомб. – Он замолчал и поймал ее взгляд. От холодного света в его глазах у нее стыла кровь в жилах. – Просто помни, что не все на самом деле являются теми, кем кажутся на первый взгляд.

Звук проезжающих поблизости автомобилей как будто усилился, вместе с жужжанием насекомых и чириканьем птичек на ветвях над их головами. Она ответила не сразу.

– В самом деле? – проговорила она, стараясь убрать из голоса лед. – Тогда я обещаю быть очень осторожной.

Она не дышала, ожидая его ответа.

– Хорошо.

Ева подождала, что он скажет что-то еще, решив, что если он подтвердит, что знает, кто она такая, или снова попросит ее руки, то она во всем ему признается. Но он не сказал. Вместо этого его пальцы скользнули под завитые локоны на ее затылке.

– Хотел бы я, чтобы у нас было больше времени.

Желание накрыло ее, словно морская волна, грозящая утянуть под воду. Может, так проявлялась естественная реакция на угрозу жизни, а может, это происходило просто потому, что Грэм смотрел на нее этими самыми глазами, и они были совершенно одни в зеленом оазисе центра Лондона. Приподнявшись на цыпочках, она прижалась лицом к его шее и прошептала:

– Нам его хватает.

Она чувствовала, как у него под кожей скачет пульс, и ей казалось, что ее собственный пульс старается поспеть за ним. Словно они были единым целым.

Затем она взяла Грэма за руку и повела обратно, в пустой туннель; потребность в нем пересиливала ее страх и нерешительность. И твердую уверенность в том, что он совершенно прав насчет людей и тайн.

Она не поехала с ним на железнодорожную станцию, желая, чтобы его последним воспоминанием о ней стало не заплаканное лицо на забитой людьми платформе, а растрепанная и полностью удовлетворенная женщина, которая обещала ему дождаться и любить его вечно.

И всю эту длинную первую ночь войны, пока Прешес в соседней комнате оплакивала мир, который внезапно стал слишком большим и слишком злым, а после забылась сном, пока сама Ева сжимала в руках дельфина из слоновой кости и молилась Господу, в существование которого даже не верила, она вспоминала запах свежескошенной травы, теплый, почти летний день и ощущение серо-голубой ткани на коже и под дрожащими пальцами.

Глава 24

Лондон

май 2019 года

Я проснулась посреди ночи и вскочила с постели от какого-то шума или движения, не успев толком понять, где нахожусь. Я включила светильник у кровати. Растерянно заморгав, я окинула взглядом незнакомую мебель и заметила напротив кровати открытый шкаф, набитый старомодными платьями, на каждом из которых висел аккуратный ярлычок с описанием, сделанным Прешес. Платья колыхались, словно кто-то только что прошел мимо них. Я прищурилась и подождала, пока мои глаза привыкнут, чтобы убедиться, что окружающая обстановка никуда не денется.

И даже тогда мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что я в квартире Прешес, которую она делила с Евой до войны. Из соседней спальни раздался слабый сдавленный стон. Я подбежала к двери и открыла ее, чтобы лучше слышать.

Лаура и Оскар спали рядом в другой спальне, но с их конца коридора не раздавалось ни звука. Я подошла к двери Прешес и, коротко постучав, вошла в пустую гостиную, освещенную небольшим светильником. Постучав еще раз, я вошла в спальню. Все окна были открыты: комнату заполняли тихие звуки птичьего щебетания и запах скошенной травы из парка. Несмотря на то, что здание стояло на Мэрилебон-Роуд, задняя сторона, на которую выходили окна спален, вполне могла сойти за деревню из-за отсутствия уличного шума.

В комнату лился лунный свет, падая на белое покрывало на пустой кровати. Я вздрогнула и тут же рванула вперед, ожидая найти Прешес на полу. Но вместо этого я снова услышала стон, исходящий от стула возле окна, и прищурилась, давая глазам освоиться в залитой лунным светом комнате.

Прешес сидела совершенно неподвижно, склонив голову над чем-то у себя на коленях. Неприбранные волосы рассыпались вокруг оплечий ее блеклой ночной сорочки, а лунный свет выбелил их до цвета хлопка. Она подняла на меня глаза – лунный свет превратил ее снова в двадцатидвухлетнюю девушку.

– Вы в порядке? – спросила я, подойдя сбоку и присев на колено. – Мне показалось, что я слышала, как вы кого-то зовете.

Это было не совсем верно, но я решила, что ей было легче принять такое, чем «я слышала, как вы стонете». Потому что стон можно было истолковать как слабость, а что-то в Прешес Дюбо не вязалось с этим словом.

– Я в порядке, – проговорила она, хотя влага на ее щеках говорила мне об обратном.

В окно потянуло холодом.

– Вам не холодно? Я могу закрыть их.

Я хотела подняться, но она положила ладонь мне на руку.

– Не нужно. Мне нравится свежий воздух.

– Почему вы не в кровати?

– Наверное, мне стоит спросить тебя о том же.

Она мне так сильно напомнила тетю Люсинду, что я не сдержала улыбки.

– Я хотела узнать, не нужно ли вам чего. На часах полчетвертого утра.

– Да? – В ее голосе чувствовалась усталость. Не изнеможение и не разбитость, а что-то глубокое, с самого дна души, годами терзавшее ее. – Время для меня теперь течет иначе. Я знаю, оно здесь, ждет меня. Это как смотреть на остановившиеся часы, когда все еще слышишь их тиканье. – Она немного склонила голову. Мягкий свет залил ее лицо, стирая морщины вокруг рта и глаз. – Как и ты, Мэдди. Но я стара, мне положено.

Ее слова больно кольнули меня.

– Что вы имеете в виду?

Я скорее услышала шорох ткани, чем увидела, как она пожимает плечами.

– Ты слишком молода, чтобы знать, чем закончится твоя история. Ты даже еще не поняла, что в жизни больше чем одна история. И каждая из них заканчивается отдельно. Конец одной истории совершенно не означает, что закончилась ты.

Я изобразила беззаботность, которой не ощущала.

– И мне потребуется девяносто девять лет, чтобы понять это?

– Мне потребовалось семьдесят, но я, наверное, просто не самая способная ученица. А представь всех тех, кто так никогда ничего и не понял. Мне кажется, из всех трагедий в мире эта – самая худшая.

Я сдержала не до конца созревший ответ. Ночь – слишком позднее время, чтобы спорить о смысле жизни. И кроме того, я подозревала, что она могла оказаться права.

– Время уже позднее. Вам бы поспать немного.

– Ты когда-нибудь влюблялась? – спросила она так, словно я ничего ей только что не говорила.

– Нет, – быстро проговорила я, проигнорировав мелькнувший на задворках разума образ Колина: его красивые глаза и улыбку, появлявшуюся на лице словно бы случайно. Может, в том была повинна темнота, а может, то, что моему исповеднику было почти сто лет, и ему случалось слышать вещи и похуже, но я добавила:

– Моя бабушка и мама умерли молодыми, и я, видимо, тоже умру молодой. И было бы нечестно завести отношения только ради того, чтобы разделить с кем-то свое несчастье.

В комнате стояла тишина, если не считать мирного тиканья часов где-то поблизости. Я ощущала на себе ее изучающий взгляд.

– Моя милая Мэдди. Жизнь – это перевоплощение. – Она сделала ударение на последнем слове, словно я могла неправильно истолковать или перепутать значение сказанного. – Если тебе не нравится, чем потчует тебя жизнь, тогда включи духовку и начинай готовить что-нибудь вкусное.

Я с удивлением почувствовала, что улыбаюсь.

– Это ваша мама говорила?

Она отвела взгляд в сторону.

– Да. И она была совершенно права. – Она медленно подняла с колен темный предмет. – Будь так любезна, положи это на комод, мне, наверное, стоит вздремнуть. Аккуратнее – в ней полно воспоминаний.

Я забрала у нее эту вещь, узнав прямоугольные очертания старой шелковой сумочки с вышивкой. Когда я ставила ее на комод, внутри что-то сдвинулось. Портсигар – решила я – с латинскими словами и пчелой на лицевой стороне. Портсигар, который когда-то принадлежал иллюзорной Еве.

Когда я помогла Прешес лечь в постель и укрыла ее одеялом, она сказала:

– Тебе нужно найти Еву, Мэдди. Она – единственная, кто сможет тебе помочь.

– Помочь мне?

Я не знала, заговаривалась ли она и понимала ли она вообще, что говорит. Но и в том и в другом случае я боялась услышать ответ.

– Ева была потрясающей женщиной. Она всегда знала, кто она есть. И понимала, что перевоплотиться всегда лучше, чем сдаться.

Я мягко проговорила:

– Вы знаете, Прешес, возможно, Евы уже нет в живых. Я бы с радостью записала и ее истории, пока я здесь. За рамками модельного бизнеса и моды. Я хочу услышать историю взросления двух женщин в тяжелые времена. Это был бы прекрасный способ сберечь ваши воспоминания для будущих поколений.

Уголки ее рта опустились.

– Чушь. Что толку в перевоплощении, если человек не хочет оставить свое прошлое в прошлом? Я никогда не собиралась щеголять своим, как новым нарядом.

Я внимательно посмотрела на нее, на ее упрямо выпяченный подбородок, и поняла, что думаю о том, какую часть прошлого она скрывает. По моему опыту, глубже всего покоились самые темные секреты.

– Вы из-за этого не говорите о своей работе с Сопротивлением? София была уверена, что вы – герой, но никто до сих пор не знает этой истории. Уверена, нам есть что послушать.

Тишина затягивалась, разбавляемая лишь тиканьем часов.

Когда она заговорила, мне пришлось наклониться, чтобы расслышать ее.

– «На мелкие, невидные деянья любви и доброты».

Я нахмурилась, припоминая, что слышала эти строки раньше.

– Уордсуорт, – проговорила она. – Это строки из его стихотворения. Ева их цитировала раз за разом, чтобы отработать акцент и произношение.

– Не понимаю.

– Невидные деянья любви и доброты. Понимаешь, Мэдди, некоторые широкие жесты и героические поступки не попадают в учебники по истории. Но это не означает, что их не было.

– Но разве вы не хотите, чтобы любящие вас люди узнали об этом?

– Нет. Потому что потом они спросят: «Почему?» – Она посмотрела на висящее на моей груди ожерелье в форме сердца. – Ты сохраняла свою семью после смерти матери. Из-за чувства вины? Из-за того, что что-то сделала или не сделала, пока твоя мать была жива? Думаешь, ты могла бы изменить результат?

У меня жгло в груди от тлеющих воспоминаний о последних месяцах жизни мамы и обо всем том, что озвучила Прешес.

– Зачем вы сказали это?

– Потому что ни один героический поступок не совершается ради самого акта героизма. Это всегда расплата, всегда покаяние. Всегда исправление.

Наклонившись к ней, я услышала свое дыхание в такт с тиканьем часов.

– А что вы исправили?

Она улыбнулась мне в свете луны.

– Ты первая.

Я откинулась назад, пытаясь обуздать свои чувства. Откашлялась, подбирая нейтральную тему, чтобы уснуть после этого.

– Тетя прислала мне листья магнолии из дома. Если хотите, я могла бы украсить ими квартиру.

Она недоуменно смотрела на меня.

– Каминную полку или обеденный стол. Я не очень хорошо разбираюсь в подобных вещах, но моя мама разбиралась, так что я просто повторю то, что делала она.

– Конечно, украшай на здоровье. – Она махнула рукой, и в лунном свете ее пальцы походили на птичьи крылья. – Это место нужно немного освежить.

– Оно не менялось с сороковых?

– Немного. – Я почувствовала на себе ее взгляд, услышала ветер за открытыми окнами. – Комнаты, разрушенные во время Блица, пришлось полностью ремонтировать. София позаботилась об этом – она всегда знала толк в таких вещах. К счастью, наша одежда хранилась в комнатах, которые не пострадали, хотя София говорила, что понадобилось много времени, чтобы проветрить ее.

– Хорошо, что София и Дэвид не продали квартиру, и вы смогли жить в ней после возвращения.

Она закрыла глаза.

– Да.

– Мне очень интересно, почему вам понадобилось столько лет, чтобы вернуться в Лондон.

Не открывая глаз, она улыбнулась.

– Я ждала, когда смогу встретиться лицом к лицу с прошлым. Как и ты, Мэдди. Тяжело возвращаться домой с несчастливыми воспоминаниями.

Я выпрямилась, почувствовав укол в груди. Сделав вид, что не расслышала, я спросила:

– Вы когда-нибудь подумывали вернуться в Теннесси?

– Я бы вернулась к незнакомцам. Лондон стал моим домом. Я написала своей семье сразу после войны, чтобы они не волновались. Я известила их, что выжила, но сказала, что возвращаться в Теннесси не собираюсь.

Ее грудь поднималась и опадала, и я ждала, когда она продолжит. Когда этого не произошло, я встала, собираясь уйти.

– Не жди так долго, Мэдди. Встань лицом к лицу со своими страхами. Прохождение через огонь не так болезненно, как его ожидание.

Я остановилась и обернулась.

– Простите?

Но глаза Прешес были закрыты, грудь вздымалась и опадала, словно во сне. Я подождала немного, а затем пошла к окнам, чтобы закрыть занавески. Без лунного света мне пришлось включить фонарь на телефоне, чтобы выбраться из комнаты. Я сделала пару шагов, когда луч света выхватил из темноты небольшой белый прямоугольник на ковре. Наклонившись, я подняла его, чтобы получше рассмотреть в своей комнате.

Включив фонарик, я едва не охнула от неожиданности, но тут же поняла, что передо мной Грэм в форме Королевских ВВС. Всего на мгновение мне показалось, что это Колин. У них одинаковая застенчивая улыбка и подбородок с ямочкой. Одинаковые светлые волосы. Казалось, совпадало даже расположение веснушек на носах. Хотя, конечно же, я не много внимания уделяла веснушкам Колина.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть получше. Генетика – забавная вещь. Колин напоминал своего прадедушку больше, чем родителей или бабушку. Я больше походила на тетю Кэсси, чем на маму, так что это не так уж и невероятно. И все же я вспомнила, как, увидев отца Колина, подумала, что он выглядит знакомо. Что-то в его лице отсылало к общему древнему предку.

Перевернув фотографию, я снова увидела женский почерк.

«Сладких снов, моя любовь».

Я зевнула. Было слишком поздно, чтобы бодрствовать и уж тем более думать. И все же что-то в этих словах острой иглой вонзилось мне в мозг – вонзилось и тут же пропало.

Внезапно я вздрогнула, услышав шум в передней части квартиры. Я выключила свет и, затаив дыхание, прислушалась. Это могла быть Лаура, но, выйдя на цыпочках в коридор, я не увидела света на кухне, и дверь спальни Колина была все так же закрыта. Я сделала шаг, поморщившись от скрипа старого деревянного пола. Снова остановилась, расслышав странный шорох. Я подумала было вызвать полицию, но ведь я сама лично закрывала двери на засов и включала сигнализацию.

Скорее заинтересованная, чем напуганная, я прокралась по коридору, стараясь ступать возле стен, где пол не скрипел так громко, – этому старому приему я научилась в доме деда. Плечо задело одну из фотографий, но она осталась висеть на гвозде.

В фойе я снова остановилась, чтобы прислушаться, укрывшись в тени. Лунный свет, льющийся сквозь витражные окна, рисовал причудливые узоры на полу и стенах. Из-под слегка приоткрытой двери в гостиную лился тусклый свет.

Внутри что-то зашуршало, после чего последовал хлопок, как будто на пол упал тяжелый предмет. Кто бы там ни был, он не старался остаться незамеченным. Чуть более уверенно я пересекла фойе и заглянула за дверь.

Колин стоял перед столом у окна, в ногах у него виднелась коробка Софии для канцелярских принадлежностей, поверхность стола была завалена старыми письмами. Его куртка валялась на кушетке, а рубашка была не заправлена. Он провел пальцами по волосам и застонал от досады.

– Что ты делаешь?

Он повернул голову, но не вздрогнул, словно ждал меня.

– Извини. Я надеялся, что не разбужу тебя. Но я до одиннадцати сидел в офисе, а потом подумал, что потрачу несколько минут, покопаюсь здесь, вдруг найду Грэма или Еву. – Он выпрямился и обернулся, чтобы посмотреть мне в глаза. – Я хотел позвать тебя, но не знаю, во сколько ты ложишься.

– Обычно в одиннадцать. Если только не занимаюсь правкой или поджимают сроки. Но обычно выключаю свет в одиннадцать.

– Я не спрашивал, но спасибо, – проговорил он.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, порадовавшись тому, что горела лишь одна небольшая настольная лампа с его стороны комнаты.

– Как бабушка? По дороге домой у нее был не очень хороший вид.

– Ей, кажется, гораздо лучше. Я только что уложила ее в постель. – Я бросила взгляд на стол за его спиной. – Это письма Софии?

Я подошла и встала рядом с ним, ощутив слабый запах «скотча» и отметив хрустальный стакан на краю стола – пустой, если не считать пары кубиков льда.

– Да. – Он снова повернулся к письмам. – У Софии было так много друзей. Долго же мне пришлось с ними разбираться.

– Нашел что-нибудь от Евы?

Он покачал головой.

– Кроме той записки по поводу оставленной сумочки – ничего. Что довольно странно. Они же близкие люди, раз уж София сделала ее подружкой невесты.

– Согласна, хотя Ева могла и не любить писать письма. Может, она стеснялась своего почерка. Я, например, пишу как курица лапой.

– Никогда не видел, как курица пишет лапой, так что ничего сказать не могу. С другой стороны, я не видел ни единого твоего письма, так что, возможно, ты и права.

– Именно поэтому я пишу по электронной почте или отправляю эсэмэски. Чтобы у людей не болела голова после расшифровки куриного почерка.

– Я ничего от тебя не получал, так что поверю на слово.

Его голос звучал почти враждебно, что совершенно не походило на того Колина, которого я знала.

– Ты в порядке?

Он потер лицо ладонями, а затем зарылся пальцами в волосы, став похожим на человека, только что вставшего из постели.

– Извини. Тяжелый денек был. И это все, – он указал на письма, – сплошное расстройство. И я, боюсь, слегка перепил.

Я скрестила на груди руки.

– Не думала, что ты пьешь.

– Обычно нет. Но отчаянные времена… ну, ты знаешь.

Я вскинула бровь.

– Отчаянные времена?

– Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Предположительно, это слова Гиппократа. Ты знаешь Гиппократа?

– Лично – нет. – Я не могла понять, нравится ли мне такой вариант Колина. Он весь словно наэлектризовался и ощетинился. Думаю, если бы я подошла к нему и дотронулась до его обнаженного запястья, выглядывавшего из-под закатанного рукава, меня шарахнуло бы молнией. – Но пить в одиночку точно не стоит.

Он приподнял брови, а затем прошел через всю комнату к пристенному столику, на котором стоял хрустальный графинчик с янтарного цвета жидкостью.

– Я не в этом смысле.

Не слушая меня, он бросил два кусочка льда в стакан, после чего сдобрил его щедрой порцией «скотча». Подошел ко мне и вручил стакан мне.

– Я не любительница «скотча» и, если честно, не люблю пить в одиночестве…

Он взял мой стакан, сделал из него глоток и вернул мне его.

– Вот. Проблема решена. – Повернувшись к письмам, он произнес: – До сорок шестого года никаких писем от Прешес. Если она, Ева и София жили в одном городе, то писать было особенно незачем, хотя, конечно, тогда не было сотовых телефонов, поэтому многие обменивались записками. – Он нахмурился. – И есть довольно много писем Прешес из Франции и Софии с сорок шестого по семьдесят первый, когда бабушка вернулась в Лондон. В них полно обсуждений лондонской квартиры и «нашего милого мальчика» – видимо, моего отца, так как он был единственным ребенком Софии, – но ни единого упоминания о Грэме.

– А что насчет Уильяма? К сорок пятому, как мы знаем, он уже погиб, следовательно, если и Грэма не упоминают, значит…

Я не закончила предложение.

– В том-то и дело – Уильяма упоминают. И довольно часто. Видимо, София перевезла его тело с французского кладбища и похоронила в нашем местном приходе. Это повлекло за собой шквал вопросов о детстве Уильяма. Видимо, в детстве мой отец увлекался тем же, что и дядя Уильям, и это обсуждали во многих письмах.

– Но ни слова про Грэма.

Кубик льда плавал в моем стакане. Я некоторое время следила за ним, а затем сделала глоток, постаравшись не сморщиться, когда «скотч» обжег мне горло.

– Не то чтобы ни слова. Такое ощущение, что они намеренно умалчивали о нем.

– Может быть, чтобы защитить Софию?

– А может, Прешес?

«Скотч» согревал мою кровь, пока выводы укладывались в моей голове. Я взболтнула напиток, затем сделала еще глоток.

– Это было бы странно. Прешес рассказывала, что Грэм и Ева безумно любили друг друга. С какой стати Софии понадобилось бы скрывать от Прешес информацию о Грэме?

– Все чудесатее и чудесатее.

Я улыбнулась.

– Это Алиса из «Алисы в стране чудес». Я это помню, потому что много раз читала ее сестрам. Я ее чуть ли не наизусть запомнила.

Уголок его рта приподнялся.

– Трем сестрам, да?

Я посмотрела на него.

– Не ожидала, что ты это помнишь.

– Нокси – та, которая выходит замуж в декабре, Сара Фрэнсис и Аманда, кажется.

Он не улыбался и не хмурился, но выражение его лица казалось мне непривычным.

Не зная, что сказать, я подняла стакан и сделала еще один глоток.

– Вроде бы ты говорила, что не любишь «скотч».

– Я сказала, что это не мой излюбленный напиток. Если перетерпеть то, как он обжигает горло, то потом ощущение довольно приятное. – Я снова сделала глоток. Вспомнив кое-что, я спросила: – Ты не брал саквояж с чердака своей мамы? Я везде его искала, но так и не нашла.

– Брал, – проговорил он, нахмурившись. – Но оставил его в «Ровере». Могу принести его завтра, если тебя это устроит.

Я медленно кивнула, сосредоточенно глядя на окно и на залитую лунным светом ночь. Это напомнило мне о Прешес и ее сумочке в форме коробки, об ощущении, что там внутри что-то двигалось, когда я относила ее к комоду. Я достала фотографию Грэма из заднего кармана и протянула Колину, чтобы он посмотрел.

– Мне кажется, Прешес хранит в сумочке Евы какие-то особенные сувениры. Она перебирала их, когда я вошла к ней в комнату, а это упало на пол.

Колин взял фотографию и, прищурившись, принялся изучать ее.

– Я действительно не вижу сходства. Ну может, разве только у носа.

Я забрала у него фотографию и закатила глаза.

– Ради всего святого, Колин! Да вы один в один.

Он снова одарил меня своей полуулыбкой.

– А ты разве не говорила что-то по поводу того, что он красавчик?

– Вообще-то это была Арабелла. Хотя я могла и согласиться с ней.

Он странно взглянул на меня, поэтому я быстро сделала еще глоток виски.

Он мягко забрал стакан у меня из руки.

– Мне кажется, тебе достаточно, Мэдисон. Особенно если ты не привыкла к нему.

Я хотела возразить, но у меня в голове все крутился образ Прешес с сумочкой в руках. Ее слова, что в сумочке хранятся ее воспоминания. Фотография на полу.

– Помнишь, куда мы положили коробку с сумочками? Арабелла сказала, что не хочет их разбирать, пока мы не определимся с большинством нарядов, но мне кажется, что мы до этой точки уже дошли.

– Я уже спустил их обратно в кладовую, но могу поднять обратно.

– Было бы чудесно. Мне кажется, нам стоит заняться сумочками. Посмотреть, нет ли там чего внутри. – Я легкомысленно улыбнулась, не понимая, «скотч» ли тому причина или моя замечательная идея. – Я бы могла найти массу всяческих повседневных мелочей, чтобы дополнить выставку и статью. Сможешь завтра принести?

– Конечно, могу даже до работы.

Не раздумывая, я обвила руками его шею.

– Ты просто чудо, спасибо тебе!

Его лицо оказалось настолько близко, что я могла пересчитать веснушки на переносице. Я насчитала четыре.

– И красавчик, не забудь.

Я подумала, что стоит рассмеяться, откинуть голову назад и не воспринимать всерьез наш небольшой разговор. Но блеск в его глазах, лунный свет за окном и медленное тиканье часов на каминной полке заставили меня остановиться. Заставили мой взгляд сместиться с его глаз на его красивые губы, вынудили мои руки потянуть его голову к моей и поцеловать его.

Он вздохнул, покоряясь, а затем его руки прижимали меня все ближе, а может, это мои руки прижимали его все ближе, и мои руки впились ему в волосы, а его губы целовали мои в ответ, и мои пальцы расстегивали его рубашку. Я хотела убедить себя, что это все «скотч», который согрел мне кровь, забрал мое сердце и заботливо держал его, который напомнил мне о надеждах девушки, которой я когда-то была.

Часы на каминной полке зазвонили, разрушили чары, напомнив мне о женщине, которой я была теперь. Я снова все понимала: впившийся в спину стол, тихо падающие на пол письма. И Колина, который целовал мне шею, гладя мою кожу. Я положила руку ему на грудь; он остановился, поднял голову – в его глазах стоял вопрос.

– Плохая идея.

Он долго смотрел на меня, затем встал и аккуратно притянул меня к себе – так, чтобы наши лица оказались близко, но не касались друг друга. Я поймала себя на том, что смотрю на его нос и снова и снова мысленно считаю до четырех. Все, что угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза.

– Если тебе кажется, что ты испытываешь ко мне чувства, не нужно, – проговорила я.

– По-моему, уже поздновато менять свое решение.

Его губы изогнулись в улыбке, и кровь по моим венам побежала быстрее.

Я покачала головой.

– Это было бы большой ошибкой. Мне нельзя… нельзя заводить отношения.

– Почему? Из-за твоей уверенности, что тебе суждено умереть молодой? Даже если наука говорит, что наличие этого чужеродного гена, унаследованного от матери, не свидетельствует ровным счетом ни о чем?

Я стояла, зажмурившись, пока его слова скакали в моей голове в поисках места для посадки. Но я уже провела полжизни, смиряясь с концом, который меня ожидал, и мое убеждение слишком глубоко укоренилось во мне, чтобы допускать какую-либо иную позицию.

– Мне не суждено состариться. Я не буду так поступать с людьми, которых люблю.

Он оглядел меня с ног до головы.

– Звучит так, будто ты частенько сидишь в кресле-качалке, или как там у твоей тети Кэсси говорится.

Я чуть улыбнулась.

– Ничего не могу с собой поделать. Я пыталась думать по-другому, но не получается.

Он стал застегивать свою рубашку.

– Тяжело, наверное, в таком молодом возрасте знать, как пройдет остаток твоей жизни, Мэдисон.

Схватив куртку с кушетки и закинув ее на плечо, он проговорил:

– Даже если тебе осталось всего девять лет жизни, ты должна прожить их. И позволить людям, которые тебя любят, решить, что они могут выдержать, а что нет.

Он выключил настольную лампу. На мебель опустился отблеск луны, смягчая углы.

– Спокойной ночи, Мэдисон.

Он наклонился поцеловать меня в щеку, и вышел из комнаты. В лучах лунного света я сидела и ждала, пока не услышала скрип его шагов по коридору, а затем – безжалостный хлопок двери в спальню.

Глава 25

Лондон

18 декабря 1939 года

Ева сидела в передней гостиной возле радиоприемника, цитируя по памяти свое любимое стихотворение Уордсуорта. Грэм подарил ей сборник стихов, и она изо всех сил старалась выучить их все, чтобы удивить его, когда они снова увидятся.

Закрыв глаза, она громко, с использованием интонации и выговоров, которым обучилась, слушая радиопередачи Би-би-си, декламировала:

Спокойным обновлением; и чувства

Отрад забытых, тех, что, может быть,

Немалое влияние окажут

На лучшее, что знает человек, —

На мелкие, невидные деянья

Любви и доброты.

Радиоприемник стоял рядом, поэтому она могла включать и выключать его, чтобы, прослушав, делать паузу и попутно отрабатывать правильные интонации. Наклонившись, она повернула выключатель, и на этот раз в динамике раздался голос Уинстона Черчилля. Он был военно-морским министром, которого Ева знала по почти ежедневным обсуждениям мировых событий в «Хорвате» с мистером Данеком. С помощью радиоприемника она старалась оставаться в курсе событий, чтобы не разочаровывать его.

Ева виделась с мистером Данеком и в Доме Луштак, но Мадам разговоры о войне не приветствовала, не желая, чтобы после них ее модные изделия демонстрировали угрюмые девушки с нахмуренными бровями и подавленным видом. Но из-за отсутствия Грэма и редких писем от него Ева жаждала любой информации. Грэм говорил ей, что, возможно, не сможет писать; а если и сможет, то, возможно, о многом рассказывать будет нельзя. София, судя по всему, тоже не знала, где Грэм находится, поэтому Ева не чувствовала себя обделенной вниманием. И еще чувствовала некоторое облегчение из-за того, что не приходилось врать Алексу по поводу отсутствия писем.

Хлопнула входная дверь, и на пороге комнаты Евы появилась Прешес, принеся с собой на изумрудно-зеленом пальто аромат морозного воздуха и «Вол де Нуи». Она держала подарки в красочной упаковке из магазинчиков на Оксфорд-Стрит. Она прошла к кушетке и бросила на нее коробки, наблюдая, как несколько соскользнули на пол.

– О боже. Я совершенно вымоталась. Кто бы знал, что рождественский поход по магазинам может быть таким утомительным. – Она сняла кожаные перчатки и засунула их в карманы, после чего стянула пальто и бросила его поверх подарков. Она перевела взгляд на радиоприемник. – Есть новости?

– Что-то по поводу победы британцев на море – они потопили германский корабль под названием «Граф Шпее». Где-то у Уругвая.

Ева подошла и прибавила громкость как раз, когда Черчилль произнес: «…блестящий морской бой, который обогрел сердца британцев».

Она нахмурилась.

– После стольких поражений наших союзников в Европе мне кажется, один корабль – та еще победа. Лучше бы сказали, что разгромили всю германскую армию.

Ева поразилась тому, насколько подруга походила сейчас на мистера Данека. В последние месяцы она воспринимала его как отца, который гордился ею, когда она могла грамотно поддерживать беседу. Но только в отсутствие Иржи Земана. Она больше не видела Алекса в «Хорвате», но Иржи теперь бывал там регулярно, рассматривая ее своим насмешливым взглядом. Она подозревала, что именно он раскрыл ее настоящее имя и узнал, что ее мать была прачкой, но слишком боялась обличить его. Сидеть возле него в «Хорвате» было сродни нахождению возле бомбы замедленного действия. Она не хотела выяснять, что еще он мог разнюхать.

Заслышав звук хлопнувшей крышки на щели для почты, Прешес побежала обратно в фойе.

– Тебе письмо! – радостно взвизгнула она. – Может, это от Грэма!

Ева взяла в руки конверт и пристально посмотрела на почерк. Мисс Ева Харлоу. Бумага придала ее имени правдивости, даже некоторой уверенности, словно письмо от Грэма превращало весь этот спектакль в реальность. Она встала, собираясь почитать письмо в одиночестве, подальше от Прешес и ее любопытных глаз.

– Наверное, от него. Извини, – пробормотала Ева и ретировалась в свою спальню, чувствуя неловкость из-за обиженного взгляда соседки.

Закрыв за собой дверь, она села на кровать. Не тратя время на поиски канцелярского ножа, она просунула палец под загнутый край конверта, разорвала его и нетерпеливо вынула письмо. Никаких цензорских пометок не было, и это заставило ее задуматься: то ли Грэм знал, чего писать не нужно, чтобы избежать цензуры, то ли использовал свои связи в правительстве, чтобы отправить ей письмо, минуя проверку. Ей было плевать. Она держала в руках его письмо, и прошло несколько минут, прежде чем руки перестали дрожать, и она смогла прочитать его.

«12 ноября 1939 года.

Моя любимая Ева.

Прости, что не писал так долго. Пожалуйста, знай, что это не оттого что я не хочу писать, не оттого что я не думаю о тебе каждую минуту бодрствования, ведь я и хочу, и думаю. Я работаю от рассвета и до заката и постоянно нахожусь словно в тумане от изнеможения.

Меня включили в состав эскадрильи, и ходят слухи, что мы ускоренно готовимся к важной операции, и требуются добровольцы. Большего сказать не могу. Просто знай, что я цел и невредим и скучаю по тебе ежесекундно. Не терпится услышать от тебя новости, но я снова меняю место дислокации. Не знаю, куда, но надеюсь, смогу сказать точнее, когда снова увижу тебя.

Дэвид мне часто пишет. Уверен, ты уже знаешь, что его назначили на административную должность из-за того, что он в очередной раз не прошел медицинское обследование. Он твердо намерен попытаться еще раз, а пока что присылает мне новости о Софии. Он с гордостью сообщает, что «наши девушки», как он называет тебя, Софию и Прешес, весьма активно работают на нужды фронта в Женской добровольной службе. Не представляю, как фюрер собрался побеждать Британию, когда ему противостоит сила наших женщин. А еще он упоминает, что Александр Гроф в наше отсутствие стал вашим сопровождающим. Непременно поблагодарю его, когда снова его встречу.

У меня всего несколько минут, поэтому вынужден прерваться, но я пишу, чтобы сообщить тебе, что у меня ожидается отпуск под Рождество. Из-за неопределенности с нашей спецоперацией и с тем, кого из добровольцев отберут, на сегодняшний день все довольно туманно. Я не смогу сказать тебе более конкретно, но тем приятнее будет сюрприз.

Просто знай, что последняя мысль перед сном и первая при пробуждении – о тебе. Мне иногда снится, что я слышу шум волн, бьющихся о берег, и я представляю себе, что это наше будущее, о котором я мечтаю, и это дарит мне спокойный сон.

Я люблю тебя, милая.

Навсегда твой,

Грэм».

Ева взглянула на дату – письмо было написано больше месяца назад, и это означало, что они могут встретиться в любой момент. Она перечитала письмо, затем прижала его к груди; в ее сердце боролись тревога из-за специального задания Грэма и восторг от того, что она скоро его увидит. Она перечитывала письмо в третий раз, когда в дверь постучала Прешес.

– Это от Грэма? – спросила она, присев на краешек кровати рядом с Евой. – Он едет домой, да? Видишь, я же говорила тебе, если не увидишь, как он уезжает, он вернется.

Ева кивнула.

– Он приезжает домой в Рождество. Он не мог сказать, когда именно, поэтому, наверное, мне стоит отказываться от любых приглашений. – Она подняла флакон «Вол де Нуи» и щедро побрызгала им шею. – Я хочу быть готовой, – сказала она, улыбнувшись в зеркало подруге.

Прешес посмотрела на нее бесхитростным взглядом.

– Ты говорила Грэму по поводу духов?

Ева хотела солгать, но вместо этого просто произнесла:

– Нет. И это не означает, что Грэм не единственный, кому позволено наслаждаться ими.

Прешес улыбнулась.

– Похоже, ты додумалась, как усидеть на двух стульях одновременно. Я рада, я же люблю духи. Когда я ими душусь, я счастлива, как свинья в грязи.

Ева почувствовала облегчение от того, что Прешес не осудила ее решение оставить духи. Она улыбнулась подруге.

– Я не знаю как рада, что они радуют тебя.

Они обе засмеялись – скорее от облегчения, и все еще вытирали слезы, выступившие от смеха, когда раздался дверной звонок. Они тут же пришли в себя. Ева встала у зеркала, приглаживая волосы.

– Это может быть Грэм.

Прешес мягко подтолкнула ее.

– Поторопись. Я побуду тут, чтобы вы могли побыть наедине.

С колотящимся в груди сердцем Ева подбежала к входной двери и распахнула ее.

На пороге со шляпой в руке стоял Александр в изящном вечернем костюме.

– Меня впустил сюда один любезный джентльмен, поэтому мне не пришлось звонить снизу. Прошу прощения, что так поздно сообщаю, но я хотел бы пригласить тебя сегодня вечером в «Савой».

– Нет, – сказала Ева, не беспокоясь о том, что ее слова прозвучали грубо, – я сегодня никуда не иду.

Он вздернул бровь.

– Есть какая-то причина? Что-то, о чем я должен знать? Надеюсь, ты от меня ничего не скрываешь?

Она нервно проглотила ком в горле, надеясь, что он не заметит.

– Нет. Я устала и хочу остаться дома.

Она стала закрывать дверь, но он, выставив руку, остановил ее.

– Это было бы ошибкой с твоей стороны, моя дорогая. У меня есть новость о твоих родителях, которую, полагаю, ты должна услышать. Или, если тебе не любопытно, уверен, это заинтересует мистера и миссис Сейнт-Джон.

По ее спине пробежал холодок страха; она отпустила дверь и позволила ему войти.

– Ты очень умная, Ева, – проговорил он. – Поэтому ты мне и нравишься. А теперь побыстрее приведи себя в порядок. У меня для тебя есть работа на вечер, и тебе нужно быть в лучшей твоей форме.

– А что насчет моих родителей?

Он предостерегающе взглянул на нее.

– Тебя разве не учили в детстве, что угощения ты не получишь, пока не выполнишь задание?

Она хотела сказать, что никогда не получала в детстве угощений, но знала, что ему на это наплевать. Она молча вернулась в спальню, где ждала Прешес.

– Это не Грэм?

Ева покачала головой.

– Нет. Алекс. Он просит меня составить ему компанию за ужином.

– Ты ему отказала?

– Он не принимает отказа. Боюсь, у меня нет выбора.

– Конечно, есть, – сказала Прешес. – Просто скажи ему «нет».

– У меня нет выбора, – снова произнесла Ева тоном, как она надеялась, не допускающим возражений.

– Как скажешь, – произнесла Прешес. Она встала. – Не торопись. Я займу Алекса. Расскажу ему, как моя младшая сестра принесла в качестве домашнего питомца скунса. Это развлечет его на некоторое время.

Она подмигнула и вышла из комнаты. Ева услышала ее быстро удаляющиеся по коридору шаги.

Ева снова перечитала письмо Грэма, затем сложила его и положила в сумочку, чтобы оно оставалось рядом и она могла еще раз прочитать его позже. И пообещала себе, что этим письмом она с Алексом не поделится.

* * *

Прежде чем они двинулись к лифту, Алекс заставил Еву оставить дома свое кашемировое пальто. Несмотря на ограничение расходов горючего, на улице их ожидала машина Алекса. Она удивилась, увидев Иржи Земана в шоферской униформе, но решила вести себя с ним как с водителем, а не со знакомым.

Земан держал в руках длиннополую норковую шубу. Алекс забрал ее у него и накинул Еве на плечи.

– Твое пальто не годится в такой холодный вечер, дражайшая Ева. Надень это, и тебе будет тепло.

Понимая, что на самом деле он намекал на несоответствие ее потрепанного пальто уровню «Савоя», она, заколебавшись лишь на миг, приняла предложение и устроилась на заднем сиденье. Она зарылась подбородком в мех, ощущая его неподдельную роскошь и тяжесть на плечах. Сняв перчатки, она погладила шубу – в точно такие же меха одевались голливудские актрисы, – наслаждаясь пониманием того, что это великолепие принадлежит ей. Она поймала взгляд Алекса и тут же убрала руки, но успела заметить на его лице понимающую ухмылку.

По пути в «Савой» на Стрэнд-Стрит они проезжали мимо знаменитого магазина «Фортнум энд Мейсон». Окна были залеплены крест-накрест клейкой лентой, а стены – обложены мешками с песком. Светонепроницаемые шторы на окнах по всему городу, наполовину закрашенные фары машин и погашенные уличные фонари – все говорило о том, что население готовится к воздушной атаке. До сих пор все было впустую – если не считать пугающе большого количества пешеходов, задетых или сбитых насмерть автомобилями. Несмотря на то, что Англия уже около четырех месяцев официально находилась в состоянии войны с Германией, на Британские острова не упала еще ни одна бомба.

На прошлой неделе мистер Данек показал Еве карту, отмечая места, где расположились гитлеровские войска, которые скопились у границ, словно стервятники, ждущие, пока кто-нибудь умрет, чтобы полакомиться мертвечиной. В конечном итоге они доберутся до Франции, сказал он, а затем выйдут к морю и Ла-Маншу. Англию от континентальной Европы отделяли какие-то двадцать миль воды. Это был всего лишь вопрос времени.

– Сегодня будет вечер с ужином и танцами – надеюсь, ты получишь удовольствие. – Слова Алекса вывели ее из задумчивости. – Моя спутница этим вечером вызовет у моих друзей сильную зависть.

– Сомневаюсь, что получу удовольствие от чего-либо. Просто скажите мне, в чем заключается моя «работа», чтобы я ее смогла выполнить, а вы – рассказать мне о моих родителях. Я хотела бы как можно скорее вернуться домой.

– Хорошо, – проговорил он. – Сегодня будет несложная работа. Это будет твоя проверка для того, чтобы понять, насколько хорошо ты следуешь инструкциям. – Он сделал вид, что задумался. – Хотя этот тест ты не должна провалить.

Она дрожала в новой шубе, но старалась не выказать своего страха.

– Продолжайте, – проговорила она, изображая скуку.

– Я хочу, чтобы ты вела себя приветливо с джентльменом, которого тебе представят – его зовут лорд Мертон. Если он пригласит тебя потанцевать, ты скажешь «да». А во время танца спросишь его, не покупает ли он сыры в «Пэкстон энд Уайтфилд». После этого он проводит тебя на твое место, где ты достанешь сигарету и попросишь прикурить. Он даст тебе коробок спичек и скажет оставить его себе. Ты выкуришь сигарету и передашь коробок мне, когда мы окажемся в машине, но не раньше.

– Могу я спросить, зачем для этого понадобилась я?

Ева вглядывалась в его лицо, пытаясь понять его настроение или убедиться в том, что он окончательно сошел с ума.

Он коснулся ее подбородка, погладил щеку.

– Моя дорогая, ни к чему тебе это знать. Просто делай то, о чем я прошу.

Он ухмыльнулся. Белое пятно его улыбки словно отделилось от лица и покачивалось в полумраке салона. Она отвернулась от него, всем сердцем желая, чтобы этот вечер поскорее закончился и она смогла вернуться в квартиру и ждать Грэма.

* * *

В «Савое» в начале вечера Еву представили лорду Мертону, пожилому мужчине с густыми бакенбардами и толстыми волосами в ушах и носу. После этого она не видела его, пока не начали исполнять танцевальную музыку.

Ей пришлось вытерпеть долгий вечер и танцы с партнерами, почти не говорившими на английском. Она постоянно присматривала за своей сумочкой на столе, в которой лежало письмо от Грэма, словно так он становился ближе к ней. Она едва притронулась к икре, перепелам а-ля Ришелье и пирогу «Жалюзи парисьен», и не только из-за чувства вины из-за того, что все остальные горожане вынуждены терпеть нормирование продуктов.

Наконец около полуночи к ней подошел лорд Мертон и пригласил потанцевать. Он выглядел пьяным, и Ева испугалась, что его холодные, липкие пальцы оставят следы на ее платье. Он рассуждал о погоде, а она в это время старалась не поднимать взгляда на покрытые волосами пещеры его выдающегося носа. И только когда песня почти закончилась, она между делом спросила:

– Сэр, вы сыры покупаете в «Пэкстон энд Уайтфилд»?

Он оступился, и ей пришлось собрать все свои силы, чтобы удержать их обоих от падения. Несколько капелек пота, появившегося у него на висках, капнули ей на руки. Он вымученно улыбнулся.

– Да, милочка. Именно там.

Когда он проводил Еву к ее столику, она попросила у него огня. Он дал ей коробок спичек и откланялся. Затягиваясь, она мельком заметила одобрительный взгляд Алекса и отвернулась, сделав вид, что не обратила на это внимания. Затем, когда подали кофе и мороженое с пралине, она, сославшись на головную боль, попросила отвезти ее домой.

Когда водитель припарковался напротив дома Евы, она протянула Алексу коробок спичек, который тот взял, не проронив ни слова.

– Я сделала так, как вы просили, – произнесла Ева. – Теперь расскажите мне про моих родителей.

– Позволь мне сначала проводить тебя и убедиться, что ты благополучно добралась до дома.

Скрепя сердце она провела его через фойе с черно-белым полом к лифту. Когда они поднялись на нужный этаж, она вышла в коридор, едва он открыл лифт.

– Спасибо за приятный вечер, – обернулась она. – Дальше я смогу дойти одна. Я устала и была бы признательна, если бы вы рассказали то, что обещали. – Вспомнив про шубу, она скинула ее и передала Алексу. – И благодарю за это – в ней было довольно тепло.

Будто бы не замечая ее желания избавиться от него, Алекс, не обратив внимания на протянутую руку, вышел из лифта и закрыл за собой ворота, а затем и наружную дверь.

– Она на тебе прекрасно смотрится, Ева, и я знаю, что тебе понравилось ходить в ней. Поэтому прошу, оставь ее себе в знак моего расположения.

Не уступая, она продолжала держать шубу, от веса которой у нее уже заныло плечо.

– Ну что вы. Я не могу принять такой подарок. Он слишком дорогой и совершенно неуместный.

– Мне жаль такое слышать. – Он взял шубу, разглядывая ее. На его губах появилась улыбка. – Ты часто получаешь весточки от своей матери?

Выражение его лица и тон лучились искренним интересом. Словно он не знал ответа заранее.

– Я ничего от нее не получаю. – Она подняла подбородок, демонстрируя отсутствие смущения. – Она не умеет ни читать, ни писать.

– А, верно. А от отца?

– Вы прекрасно знаете, что он тоже безграмотен. И я не видела его с самого детства.

– Бедная маленькая Этель, оставшаяся без отца. Тогда это хорошая новость, что он навестил твою мать?

Ева застыла на месте, чувствуя, что ее вот-вот стошнит всем съеденным и выпитым за вечер. Она вспомнила руку своей матери, изогнутую в месте, где кость неправильно срослась после множественного перелома; ее неровный нос, из-за чего у нее были проблемы с дыханием; ее боли в пальцах и руках в холодную погоду из-за изуродованных костей. Еще вспомнила опухшее, с кровоподтеками, лицо матери после того, как она пыталась помешать мужу забрать свою зарплату и спустить ее в местном пабе на выпивку и азартные игры. Припомнила, как не единожды мать защищала ее от кулаков отца, принимая удары на себя.

– Он умер.

– Уверяю тебя, он вполне себе жив. Он так долго просидел в тюрьме, что ты и твоя мать, по всей вероятности, с радостью додумали, что он уже умер, а он не только жив, но и на свободе. Если бы ему удалось убить мужчину, на которого он напал с бутылкой джина, а не просто покалечить его, то до сих пор сидел бы в тюрьме. Увы, оба выжили. Я собирался предложить написать своей матери, когда будешь посылать ей деньги, и сказать ей, чтобы она переезжала туда, где он ее не найдет. Но если она не может читать…

– Откуда вы все это знаете? – вырвалось у Евы. Она с трудом сдерживала тошноту.

Его улыбка исчезла.

– Ева, я очень в тебе разочарован. Это моя работа – все знать. И, как я упоминал ранее, мистер Земан очень полезен, когда нужно найти то, что люди предпочитают не показывать. Ты разве еще не поняла?

Ева в отчаянии размышляла о том, сколько еще денег она может позволить себе отправить матери, о том, как сделать так, чтобы мать в очередной раз переехала.

– Вы лжете, – произнесла она, гордясь тем, что голос ее спокоен.

– Уверяю тебя, что нет. Твоя мать живет недалеко от Макера, да? В Анграме. А твой отец любит эль, но имеет особенную слабость к азартным играм. Он хорошо играет в дартс, так ведь? Когда ты была маленькая, он выиграл много денег на турнире и потратил их на выпивку. И сел в тюрьму из-за спора в том самом пабе по поводу своих нетрадиционных правил игры. И сразу после освобождения прямиком направился в этот самый паб. – Алекс добродушно улыбнулся. – Видишь, Ева, я говорю правду.

У нее участилось дыхание, ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Потому что мне кажется, что у меня есть решение. Мы можем перевезти твою мать сюда, чтобы она жила здесь, с тобой и Прешес. Твой отец, конечно, и не подумает искать ее в Лондоне. И ты сможешь о ней заботиться. Я знаю, что Сейнт-Джон будет рад с ней познакомиться. Возможно, даже пригласить ее на чай к своей матери?

Его притворная серьезность выглядела еще хуже по сравнению с тем, если бы он смеялся ей в лицо. Ева проглотила ком в горле, горький и кислый.

Как могло такое произойти в ее тщательно выстроенном мире? Она словно смотрела на два поезда на одном и том же пути, которые неслись к неминуемому катастрофическому столкновению. Она хотела, чтобы ее мать жила в целости и сохранности. Именно поэтому и посылала ей ежемесячно деньги. Но мать не могла переехать сюда. Не могла. И от чувства вины, вызванного последней мыслью, у Евы подкосились колени.

Алекс схватил ее за плечо, придержав ее прежде, чем она упала. Она дрожала, словно стояла раздетой на холоде. Он накинул шубу ей на плечи, затем притянул к себе и прижал ее голову к лацканам своего пальто. Он похлопал ее по спине и принялся утешать ее, словно маленькую девочку:

– Ну будет, будет, Ева. У меня есть другая идея, возможно, она покажется тебе более подходящей.

Она хотела выпрямиться и вырваться из его объятий, но не была уверена, что у нее достанет на это сил.

– Какая? – прошептала она.

– У меня есть небольшой загородный дом в Дорсете, в приморском городке Борнмут – выиграл его в карты, стыдно признаться. Я никогда его не видел – видимо, там бывший владелец держал свою любовницу, так что он хорошо обставлен, хотя и небольшой. Я бы мог поселить ее там, распустить слух, что она – вдова военнослужащего, и дать ей новую фамилию. Может, Харлоу, раз уж это так хорошо сработало с тобой? Или это слишком очевидная связь? Уверен, ты что-нибудь придумаешь, а твоя мать будет слишком благодарна тебе, чтобы беспокоиться об этом. Она могла бы перестать стирать чужие вещи.

– Зачем вам так поступать? – прошептала Ева, не желая смотреть ему в лицо. – Я никогда не смогу расплатиться с вами.

– О, моя дорогая Ева. Я бы не стал требовать с тебя соразмерной оплаты.

– Чтобы я чувствовала себя обязанной и оставалась полезной для вас.

– Ты очень умна, Ева. Кстати, сегодняшнюю проверку ты прошла. Молодец. – Он отстранил ее от себя, чтобы она могла увидеть его лицо и почувствовать запах его одеколона: резкий и терпкий, не очень приятный. Грэм не пользовался одеколоном, и ей это нравилось – она любила его запах сандалового мыла без всяких примесей.

Алекс притянул ее ближе.

– Ты почти столь же умна, как и красива.

Он поцеловал ее сухими и твердыми губами. Она настолько поразилась, что просто стояла не шевелясь, не понимая, что происходит. Ева выставила руку и оттолкнула Алекса, а затем шагнула назад, хватая ртом воздух.

– Мне нужно доказательство. Доказательство, что мой отец вышел из тюрьмы.

– Оно у меня будет – возможно, что-нибудь за подписью тюремного начальства. Полагаю, доказательств, что он нашел твою мать, тебе не нужно. Ты сама говорила, что он уже не раз подтверждал, что может найти ее где угодно. Полагаю, оттуда же пошла и твоя предприимчивость.

Она снова дрожала, до боли сцепив челюсти, чтобы зубы не стучали.

– А я придумаю для нее фамилию. Хотя бы это.

Алекс улыбнулся.

– Доброй ночи, Ева. Вечер был просто чудесный.

Он галантно коснулся шляпы и стал спускаться по лестнице, бесшумно ступая по ковровым дорожкам и щелкая каблуками, когда доходил до мраморного пола на каждом этаже. Это напомнило Еве о его бесплотной улыбке в автомобиле, словно Алекс был невидимкой, который сам выбирал моменты, когда желает появиться.

Она услышала негромкий звук за спиной и развернулась к закрытой входной двери квартиры. Вставив ключ в замок, она открыла дверь и бросила взгляд на длинный коридор. Раздался тихий щелчок закрываемой двери. Ева долго ждала, когда Прешес снова появится в коридоре, чтобы объяснить своей подруге, что́ именно она увидела через замочную скважину. А может, шорох Ева просто вообразила себе.

Шуба упала с ее плеч на пол бесформенной кучей. Она смотрела на нее, борясь с тошнотой, а затем оставила ее на том же месте и тихо двинулась в свою спальню в дальней части квартиры. Возле двери Прешес она замешкалась, дожидаясь звука движения в комнате, дожидаясь любого повода, чтобы зайти к ней и попытаться все объяснить. Но она слышала лишь скрип деревянных полов этажом выше и журчание воды в старых трубах, спрятанных в стенах.

Добравшись до своей комнаты, она сбросила туфли, села на кровать и открыла сумочку, испытывая потребность вновь увидеть почерк Грэма, прочитать написанные им слова. Но письма не обнаружила.

Глава 26

Лондон

май 2019 года

Я сидела рядом с Арабеллой в битком набитом вагоне метро на линии «Джубили». В ногах у нас расположилась внушительная коллекция сумок, и я всеми силами старалась не походить на туриста. На мне не было поясного кошелька, который выдавал бы меня с головой, и путешествовала я с настоящей британкой, но даже она говорила, что у меня на лице написано «американка». Она думала, что это из-за моего устойчивого загара и прямых белых – благодаря фторированной воде и трем годам в брекетах – зубов.

Арабелла печатала что-то на своем телефоне. Это было следствием ее отсутствия в офисе на протяжении всего дня, но вины я за собой не чувствовала, так как идея пойти по магазинам принадлежала ей.

Она подняла на меня взгляд.

– Когда у тебя обед с историком в Лондонском колледже моды? Я бы хотела пойти с тобой. Попрошу Миа поменять мой график.

– В четверг в одиннадцать тридцать.

Арабелла кивнула и снова принялась печатать. Внезапно заиграла песня из «Унесенных ветром» – настолько пронзительно, что ее можно было расслышать сквозь грохот колес по стальным рельсам. Я оглянулась, понимая, что все пялятся на сумочку у меня на коленях.

– По-моему, это твой.

Я нащупала телефон, выудила его и нажала «отклонить», как только увидела, что это Нокси.

Я в метро. Сейчас не могу говорить.

Обычно я выключала звук, из-за чего и не знала, что мой брат сменил рингтон.

Это тетя Кэсси – мой телефон сел, и я одолжила у твоей сестры. Ты когда приедешь домой? Свидетельнице полагается организовывать девичник.

Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза.

Я не знаю. Выбирайте дату и забронируйте «Дикси Дайнер». Если я не появлюсь, Нокси знает, что делать. Она обожает распоряжаться.

На экране появились две фотографии покрытых глазурью тортов, от вида которых у меня потекли слюнки. Ниже был текст от тети.

Шоколадные или ванильные торты с шармами? Или и те, и другие?

– Что такое торт с шармами?

Я обернулась: Арабелла без тени смущения заглядывала мне через плечо.

– Это свадебная фишка с Юга. Небольшие пирожные со спрятанными внутри шармами, привязанными к ленте. Каждая из подружек невесты тянет одну, чтобы узнать свою судьбу. – Я задумалась на секунду, стараясь вспомнить значения шармов со свадьбы моего отца, где я была свидетельницей Сьюзан. – Дай-ка подумать… Шарм в виде якоря означает стабильную жизнь. Кольцо означает свадьбу, а самолет – путешествие и приключение.

– Это какая-то южная версия печенек с предсказаниями.

– Да, очень похоже, – проговорила я, повернувшись к снова зажужжавшему телефону.

Мне кажется, и те, и другие.

Отлично. Похоже, у тебя все под контролем.

Люсинда хотела организовать девичник в «Люсиндаз Лянжери». Я сказала, что идея мне нравится, если она не против, что пунш и глазурь будут рядом с кружевами и полиэстером.

Меня все устраивает.

Я собралась было положить телефон в сумочку, когда он зажужжал снова.

По-моему, ты несерьезно воспринимаешь свою роль свидетельницы.

Мои пальцы застыли над экраном, пока я размышляла, как напомнить ей, почему не хотела особенно затягивать свой визит в Уолтон. Прежде чем я смогла написать хоть слово, телефон снова загудел.

Как дела с Колином? Скажи ему, что я выделила для него гостевую комнату в своем доме. Она над задним крыльцом, так что туда очень легко забраться по решетке. Насколько я помню, ты хорошо лазаешь.

Я выключила телефон, а затем швырнула его в сумочку.

– А Колин знает, что его пригласили на свадьбу? – бесцеремонно поинтересовалась Арабелла.

– Нет, потому что его не приглашали. Понятия не имею, почему моя тетя считает, что это возможно.

– Может, у нее просто есть интуиция. От вас обоих буквально искры летят, когда вы вместе.

– Или тебе просто хочется так думать.

– Готова спорить, он бы поехал. Он бы, наверное, и в Антарктику поехал, если бы ты попросила, так что Джорджия – вообще не проблема.

Поезд со скрипом остановился, избавив меня от необходимости отвечать. Мы присоединились к толпе выходящих. Стиснув обеими руками сумки «Харродз» и «Харви Николз», я стояла справа на эскалаторе станции «Бейкер-Стрит». Энергичные британцы толкались локтями, взбираясь по ступенькам по левой стороне. Я повернулась к Арабелле, увешанной, как и я, сумками.

– Как тут все цивилизованно. Вот бы перенести всю эту штуку «стоим справа, идем слева» в Штаты. Хотя большинство водителей до сих пор не поняли, что на трассе слева едут быстрее, а справа – медленнее. По крайней мере, моя поездка через Атланту позволила мне отточить все мои ругательства.

– Как мило.

Мы добрались до верха длинного эскалатора, затем, подняв сумки, прошли через турникеты в сторону Мэрилебон-Роуд и выбрались под непрекращающийся моросящий дождь.

– Тут есть «Маркс энд Спенсер» навынос, если хочешь чего-нибудь вкусненького.

Я натянула на голову капюшон плаща.

– Мы же только что обедали, Арабелла. Не пойму, как в тебя такую маленькую влезает так много.

Мы прошли мимо «Маркса» в сторону длинной очереди туристов, ожидающих под дождем возможности попасть в музей восковых фигур Мадам Тюссо и Лондонский планетарий по соседству.

– Есть новости от Колина? – спросила я, изобразив непринужденность. – Вчера вечером он сказал, что утром до работы поднимет из кладовой коробку с сумочками и саквояж с чердака Пенелопы.

– Кстати, да. Он звонил сказать, что коробка и саквояж – в гостевой комнате. Он говорил как-то… расстроенно. Нет, не то слово. Растерянно, наверное. Он очень неуклюже подбирал местоимения вместо твоего имени. Он постоянно говорил «она», «ее» и «эта женщина», так что я поняла, что он чем-то сильно смущен. Что у вас случилось?

Мои щеки зарделись, и я постаралась скрыть это, ускорив шаг. Арабелла тоже заспешила и, догнав меня, с ухмылкой заглянула ко мне под капюшон.

– Ты покраснела! Это означает, что он тебя поцеловал?

Я грозно посмотрела на нее.

– Нет.

Если я решила, что это ее успокоит, то я жестоко ошибалась. Вместо этого она взвизгнула:

– Ты его поцеловала! Это же чудесно, Мэдди!

Я молча шла рядом с ней. Проходя мимо Королевской академии музыки, мы услышали приглушенные звуки соло на трубе, доносящиеся, несмотря на дождь, из полуоткрытого окна. Арабелла практически бежала, стараясь нагнать меня, но я не сбавила шагу, пока мы не добрались до ступенек, ведущих ко входу, и швейцар не открыл нам дверь. Я задержалась на секунду, чтобы поискать взглядом «Ленд Ровер» Колина на парковке. Не найдя машины, я так и не смогла решить, что почувствовала: облегчение или разочарование.

Никогда ничего не упускающая Арабелла проговорила:

– Ее тут нет. Я бы могла написать ему, если ты хочешь, и сказать…

– Нет. – Я проговорила это строже, чем намеревалась, и улыбнулась сконфуженно. – Он нам сейчас не нужен. Мы с тобой две смышленые дамы и вполне сможем сами покопаться в старых сумочках и пыльном саквояже.

Она улыбнулась.

– Согласна.

Мы вышли из лифта, я последовала за Арабеллой в фойе… и чуть было не врезалась в нее. Она застыла в трех шагах от порога, пристально глядя на Лауру, стоящую в дверях гостиной и высматривающую что-то в квартире.

Лаура повернулась к нам, держа палец у губ, а затем снова посмотрела в комнату. Стараясь двигаться бесшумно, мы подошли ближе и заглянули внутрь. Возле окна, перед столом, усыпанным письмами Софии, стояла Прешес. На ней было расшитое блестками темно-синее платье. С бретельки свисал ярлык, который делала я. Арабелла уже решила, что это платье нужно поместить в центр выставки, но мне еще нужно было узнать от Прешес его историю. Платье все еще было впору ее высокому и стройному телу, но открытая спина обнажала мягкую, бледную кожу старой женщины. Оно делало ее беззащитной, словно животное, которое, сдаваясь, показывает живот.

По всему полу и стулу валялись письма, выдвинутые ящики стола походили на вывернутые карманы брюк.

– Я не могу его найти. Не могу его найти, – снова и снова бормотала Прешес, копаясь в растрепанной стопке на столе и разбрасывая письма повсюду.

– Дам ей еще минутку, может быть, успокоится сама, – тихо проговорила Лаура. – Иногда так бывает, но я заметила, что, если ее прервать, она расстраивается еще больше.

– Где оно? – закричала Прешес, захлопнув один из ящиков, а затем снова выдвинув его с удивительной силой.

– Она грезит? – спросила я.

Лаура покачала головой.

– Нет, она в полном сознании. Просто… она в своем мире. Она уже минут пятнадцать что-то ищет. Должно быть, увидела что-то во сне, и это встряхнуло ее память.

Я поставила сумки на пол.

– Мне кажется, я знаю, что она ищет. – Я тихо прошла в комнату, к каминной полке, где оставила фотографию Грэма. Я аккуратно подняла ее, а затем приблизилась к Прешес.

Она долго смотрела на меня, затем взяла фото.

– Благодарю тебя. – Она моргнула, словно только сейчас поняла, кто я. – Она – не моя. Я хранила ее для подруги.

– Для Евы?

Прешес кивнула.

– Да. Когда вы найдете ее, прошу, проследи, чтобы она попала к ней.

– Конечно, – проговорила я.

Она перевернула фотографию, как будто впервые увидев надпись на обратной стороне.

– Позвольте узнать, – сказала я. – Это женский подчерк. Евин?

Она бросила взгляд на фотографию, а затем со слабой улыбкой посмотрела на меня.

– Тебе нравится мое платье?

Я переглянулась с Арабеллой.

– Оно красивое. И на вас смотрится великолепно.

Она улыбнулась.

– Я надевала его в то Рождество. Прежде чем… – Она нахмурилась, подбирая слова. – Прежде чем начались бомбардировки.

– Оно до сих пор вам очень идет, – сказала Лаура, прошмыгнув в комнату. – А теперь пойдемте переоденемся во что-нибудь поудобней, хорошо?

Мы смотрели, как Лаура выводит из комнаты Прешес: она расправила плечи, словно готовилась пройти по подиуму.

Оскар, настороженный, видимо, моим присутствием, ворвался в комнату и принялся на меня рычать. Арабелла подняла его и отнесла на кухню, после чего вернулась и схватила меня за руку.

– Пойдем, покопаемся в тех сумочках. На меня, когда в своих сумках роюсь, тоже накатывает ностальгия. Боюсь представить, каково Прешес.

Оставив в фойе сумки, мы двинулись в первую спальню.

– Мой младший брат Джоуи, – сказала я, – однажды оставил на все лето в своем рюкзаке куриную грудку, которую он вскрывал на уроке естествознания. Отцу понадобилось три месяца, чтобы выяснить, откуда взялся запах.

Арабелла наморщила носик.

– Ты не представляешь, как я сейчас рада, что у меня только сестры.

В гостевой спальне, на кровати, стоял раскрытым старинный кожаный саквояж, выставляя напоказ мешанину из одежды, бумаг, бижутерии и косметики. Все это походило на вещи, которые можно было найти в дальних уголках ящиков, – на остатки чьего-то прошлого. Я с легкостью могла представить, как Колин открыл саквояж, чтобы убедиться, что внутри ничего важного нет, а затем оставил его мне и Арабелле для разбора.

Арабелла вынула из саквояжа пару сандалий на высоком каблуке и, скинув свои туфли, попробовала надеть одну из них.

– Малы… попробуй ты.

Я сняла балетки и надела одну сандалию, застегнув ремешок. Поднявшись на ноги, я поморщилась.

– Некоторые из туфель, которые мы нашли, отлично мне подходят, а другие тесноваты. К сожалению, эти из тесноватых, а жаль. Они почти не ношенные и выглядят действительно модняво.

– Модняво? – с улыбкой переспросила Арабелла, когда я вернула сандалии ей.

– Так моя тетя Люсинда называет вещи, которые считает достаточно модными, чтобы их носить. Обычно там есть оборки и блестки.

– Запомню, – произнесла Арабелла, положив туфли возле двери. – Тут я буду складывать вещи, которые, как мне кажется, следует рассмотреть для выставки. – Она вернулась к кровати и окинула взглядом завалы. – Тетя Пенелопа всегда грозится разобрать чердак. Это займет целую вечность – некоторые вещи там хранятся уже миллиард лет. Там в глубине есть самые настоящие доспехи. Я помню, когда мы в детстве тайком играли там, Колин изображал, будто они разговаривают. Пугал меня до чертиков.

Образ Колина в роли чревовещателя с доспехами заставил меня улыбнуться, и скрыть это от Арабеллы я не успела.

Улыбаясь, она развернула саквояж к себе.

– Похоже, тут когда-то были инициалы, но они стерлись. Ни одной буквы не разберу.

Я посмотрела, на что она показывала, оглядела мягкую кожу саквояжа и грубые царапины, рассекающие золотого цвета монограмму.

– Он выглядит старым, но не изношенным. Похоже, им пользовались не особо часто, так что непонятно, откуда тут такие глубокие царапины.

– Как будто монограмму стирали специально. – Арабелла выпрямилась и вгляделась в вещи более тщательно. – Куча тряпья какая-то. Смотри – еще меню. – Она засунула руку в саквояж и выудила небольшую стопку. Пролистывая их, она изогнула бровь. – Начинаю думать, что хозяин этих вещей мог быть путешественником – или если не путешественником, то как минимум человеком, только начинающим вести образ жизни, при котором приходится часто бывать в таких отелях. Смотри: «Дорчестер», «Кларидж», «Ритц» и несколько штук из «Савоя». Представить себе не могу, чтобы кто-нибудь, кроме ценителя подобных развлечений, мог собирать все это.

– Точно. Что приводит к мысли, что это не София. Она, скорее всего, регулярно бывала в таких ресторанах. Кроме того, у нас есть ее коробка с воспоминаниями с бала дебютанток и сувенирный альбом, так что не думаю, что саквояж ее.

– Владелец этого саквояжа, видимо, тоже сувениры копил. – Один за другим Арабелла выуживала разношерстную коллекцию отрывных талонов из театров и кинотеатров, квитанцию об оплате телефонного разговора из отеля «Савой», два отрывных талона в Кью-Гарденз и старинный кассовый чек из «Селфриджиз» за пару дамских лайковых перчаток.

Я вытащила оставшиеся предметы и разложила на кровати рядом с первой стопкой, пока Арабелла рылась в саквояже, проверяя, все ли мы достали.

– Наверху в подкладку вшита бирка. – Арабелла наклонилась, чтобы получше разглядеть. – Дай мне свой телефон.

Она заглянула внутрь, подсветив сверху фонариком, а затем выпрямилась, качая головой.

– Кто бы это ни вшивал, она была очень хорошей швеей – я никогда не видела таких аккуратных стежков, сделанных вручную. Особенно это трудно, если при этом приходится смотреть вверх тормашками, когда прошиваешь. Боюсь, если я попробую сдернуть ее, вся ткань пойдет по швам. Мне нужны ножницы.

– Я только что купила одни – сейчас принесу.

Когда я вернулась, Арабелла стояла, уперев руки в бедра и, нахмурившись, смотрела на саквояж.

– Что такое? – спросила я, отдавая ей ножницы.

Она нырнула с головой в раскрытый саквояж. Разрезая нити, она сказала немного приглушенно:

– Странно, что бирка с адресом спрятана. Обычно адресник пришивают на более видные места на случай потери багажа.

Некоторое время я ждала. Затем она вскрикнула и выпрямилась, держа что-то в руке. Она посмотрела на прямоугольный отрезок ткани, нахмурив от усердия лоб.

– Не знаю, кто это такой. А ты что скажешь?

Она протянула мне бирку.

К. Нэш,

Кисайд Коттедж,

Борнмут, Дорсет.

– Ну, это явно какой-то адрес – написан задолго до почтовых индексов.

– Мне кажется, они появились в конце пятидесятых – начале шестидесятых, – предположила Арабелла.

Я кивнула, изучая заглавные буквы.

– Трудно сказать наверняка, но, по-моему, писала скорее женщина, чем мужчина.

– Но из-за того, что они печатные, нельзя сказать, совпадают ли они хоть с чьим-нибудь почерком в письмах, которые мы видели.

– Он вообще может не иметь отношения ни к Софии, ни к Прешес. Но все же стоит проверить, как думаешь? Может быть, это недостающее звено в поиске Евы.

– Навряд ли, но никогда не говори «никогда», правда? – расплылась в улыбке Арабелла. – Мне кажется, вам с Колином стоит провести выходные в Борнмуте и посмотреть, что там можно найти. Время года прекрасное, так что сможешь показать Колину, как ты выглядишь в бикини.

– К твоему сведению, бикини у меня нет. Кроме того, я уверена, что мы сможем разузнать о Кисайд Коттедж и К. Нэше онлайн, без всякого путешествия.

– Но это не так интересно, как поездка.

Она снова опустила руку в саквояж.

– Наверное, хорошо, что вы с Колином не разговариваете друг с другом. Ты не сможешь рассказать ему о том, что я случайно сделала дырку в подкладке.

– Я бы не волновалась из-за этого. Не похоже, чтобы он имел хоть какую-нибудь ценность, да и в любом случае, как ты правильно отметила, это место не на виду. Да и скорее всего К. Нэш уже давно на том свете. Он – или она – не будет его искать.

– Это точно.

Она наклонилась и вынула охапку шелковых чулок из очередного пакета.

– Мне кажется, это не «он». Эти чулки из настоящего шелка; представляешь, какое это дорогое удовольствие – носить шелковые чулки?

– Нет, – ответила я. – Но до того, как ты меня сегодня потащила по магазинам, я не представляла, что можно носить что-то, кроме джинсов. – Нахмурившись, я посмотрела на чулки. – А разве шелк не нормировался во время войны? Он же шел на парашюты? А женщины рисовали стрелки прямо на ногах сзади, чтобы выглядело, будто они носят чулки.

– Ну, значит, К. Нэш была запасливым человеком, – произнесла как бы между прочим Арабелла. – А может, она торговала на черном рынке. – Она вскинула брови. – Похоже, их не надевали. Может, она была моделью, как Прешес или Ева? Ведь Прешес же говорила, что мадам Луштак требовала, чтобы они носили шелковые чулки?

– Да, говорила. Давай спросим, знает ли она что-нибудь о коллеге по имени К. Нэш. Непонятно, с чего бы чужому саквояжу лежать на чердаке в Овенден-Холле, но от того, что я спрошу, хуже никому не будет.

Арабелла подняла пустой саквояж, чтобы опустить его на пол, а затем быстро поставила обратно.

– Мы кое-что пропустили – между дном и боковой стенкой застряла бумага. Подожди-ка.

Она залезла внутрь и выудила нечто, похожее на очередной кассовый чек, сложенный пополам, с просочившимися на обратную сторону чернилами. Брови Арабеллы выгнулись дугой.

– У К. Нэша явно денег куры не клевали. Это от торговца мехами с Бонд-Стрит – норковая шуба за вполне умеренную сумму в пятьсот фунтов стерлингов.

Я взяла у нее бумагу и внимательно рассмотрела ее, уделив особое внимание сумме внизу, подчеркнутой двойной линией.

– Серьезно? Да это же куча денег, что тогда, что сейчас. Кто бы ни была эта К. Нэш, она, кажется, купалась в роскоши. Даты нет, но однозначно до появления «PETA» [25].

– Однозначно до. – Арабелла отряхнула руки, словно закончила с разбором вещей. – Давай, Мэдди, пойдем развесим твою новую одежду и выкинем эти джинсы.

– Мы не закончили, помнишь, Арабелла? У нас еще остались сумочки.

– А, точно. Я бы хотела подобрать несколько под наряды, которые мы уже отобрали для выставки. Отличный контраст с противогазами, которые Миа одолжила в военном музее. Некоторые из них в коричневых коробках с тесемками под ремень. Не очень симпатично, но необходимо. Остальные немного качественнее и эстетичнее. Миа нашла даже кожаный вещмешок из Арденн – пришлось потратиться, но он такой симпатичный. Противогазы носили везде, независимо от того, что человек надел. Явно модный образ для того периода.

Мы вернули все вещи в саквояж и поставили его на пол, а затем взяли коробку со старыми дамскими сумочками – со множеством страз, бархатом и бижутерией – и вывалили их на кровать. Их оказалось штук двадцать – в основном маленькие вечерние сумочки. Видимо, помешательство на огромных сумках тогда еще не достигло умов дизайнеров.

Первые три сумочки оказались пустыми, но четвертая и шестая принесли нам два тюбика губной помады, побелевшей от времени. В той же бархатной черной сумочке – в форме шара с хрустальной пряжкой и цепочкой под золото – Арабелла нашла пудреницу и белый кружевной платок.

– Как мило, – проговорила Арабелла, набросив цепочку на запястье и пощеголяв с сумочкой по комнате. – Эта точно подходит для выставки. Буду упрашивать Прешес. Она очень «моднявая».

– Тетя Люсинда одобрила бы. – Я взяла вышитую бисером сумочку, из которой основная часть стекляшек высыпалась, оставив на одном боку красные атласные проплешины. В ней я обнаружила сложенную пополам карточку. – Это коктейльное меню из отеля «Савой», – проговорила я, любуясь старомодным шрифтом и рецептами коктейля с абсентом. – Жаль, что он сложен – теперь посередине сгиб. Он такой симпатичный, я бы его в рамку вставила.

– А что это там на обороте? – спросила Арабелла.

Я перевернула меню. На белом пространстве между коктейлями «Вашингтон» и «Уотербери» кто-то написал чернилами: «Jsi v nebezpečí. Utíkej!».

Нахмурившись, я спросила:

– Что это за язык? Венгерский?

Арабелла покачала головой.

– Я не знаю. Может быть, чешский. – Она посмотрела на меня. – Есть же какое-то приложение для этого.

– Есть, – согласилась я, вынимая телефон. – Не знаю, насколько оно точно переводит, но мне в путешествиях помогает.

Я открыла приложение-переводчик и направила камеру на слова в ожидании, когда чудо современных технологий выполнит свою работу.

А потом долго смотрела на экран, пока Арабелла не подошла и не встала рядом.

Я с трудом проговорила внезапно пересохшим горлом:

– Тут говорится: «Ты в опасности. Беги».

Мы встретились взглядами и вместе обернулись на звук, идущий от двери. Там стояла Прешес в одном из своих персиковых халатов с белым, как стена, лицом. Казалось, она стала таять прямо на месте. Ее ноги подогнулись. Я поймала ее прежде, чем она упала на пол, бормоча одно-единственное имя. Алекс.

Глава 27

Лондон

30 декабря 1939 года

Ева вприпрыжку сбежала по лестнице, направляясь в Дом Луштак. Щеки щипал морозец, но солнце светило ярко, Грэм ехал домой в отпуск, и она не видела Алекса с того вечера в «Савое», когда он сказал ей, что испытание она прошла.

Он прислал ей записку, сообщавшую, что ее мать перевезли, и теперь она использовала фамилию, которую Ева назвала Алексу. В том же конверте лежало письмо, подтверждающее, что ее отца действительно выпустили из тюрьмы.

Ева надеялась, что больше ничего не должна Алексу, что она заплатила услугой за услугу, и они квиты.

Раздался гудок, заставив ее вздрогнуть и обернуться. Когда она узнала остановившийся рядом с ней автомобиль Алекса, а за рулем – Иржи Земана, она вздрогнула от холода в своем шерстяном пальто. Она решила не обращать на машину внимания и бежать дальше, но получилось бы глупо; нет такого места, где она могла бы спрятаться от Алекса.

Дверь открылась.

– Доброе утро, Ева, – окликнул ее с заднего сиденья Алекс. – Холодно, забирайся к нам, мы тебя подбросим до работы. У тебя же в десять показ, да?

Ее встревожила его осведомленность, но она решила, что удивляться этому не стоит. После секундного колебания она забралась в машину, отвернувшись, когда Алекс потянулся через нее, чтобы закрыть дверь.

– Ты выглядишь еще прекраснее, чем обычно, Ева. Ты, должно быть, получила хорошую новость.

Глядя в окно, она старалась сохранять спокойствие. Она не сомневалась, что он вытащил письмо Грэма из ее сумочки и знал, что Грэм скоро приедет.

– У меня тоже есть новость. – Он положил ей на колени утренний «Таймс», проглаженный какой-то неизвестной служанкой, чтобы типографская краска не пачкала пальцы. – Пятая страница, первая колонка слева. Думаю, тебе будет интересно.

Когда она не сдвинулась с места, Алекс сдернул газету с ее колен и начал листать. Он с большой помпой разыскал нужную страницу, затем сложил газету вчетверо, чтобы ей было легче читать.

– Вот. Уверен, джентльмена на фотографии ты узнаешь.

Одолеваемая любопытством, Ева склонила голову… и замерла. Это был мужчина, с которым она танцевала в «Савое», тот, что дал ей спичечный коробок после ее вопроса, где он покупает сыр. Она прочла заголовок.

Лорд Мертон, член парламента,

найден мертвым в номере отеля

в результате предполагаемой неудачной

попытки ограбления.

– Какой ужас! Зачем вы мне это показываете?

– Потому что тебе нужно знать об этом.

Она подняла глаза: в зеркало заднего вида на нее смотрел Иржи с такой знакомой самодовольной улыбкой. В ее горле встал ком.

– Это из-за того спичечного коробка?

– В какой-то степени. Лорд Мертон совершил ошибку, открыв не тому человеку, что ему заплатили большую сумму за передачу правительственной информации. Они его за это и убрали.

Она опустила взгляд на фотографию, вспомнив, как лорд Мертон очень старался не смотреть на ее декольте во время танца. Она почувствовала внезапное раскаяние – сожаление, что она не знала этого джентльмена достаточно хорошо, чтобы горевать о его кончине.

Она тряхнула головой.

– Они?..

Алекс схватил ее за руку, заставив вздрогнуть. Ева попыталась вырваться.

– Отпустите… вы делаете мне больно.

Сжав еще сильнее, он наклонился к ней так близко, что она ощутила на лице жар его дыхания.

– Так происходит с людьми, которые не могут следовать правилам. Такими, которые, например, рассказывают то, чего не следует, людям, которым не следует доверять. – Хватка Алекса стала еще крепче. – Или такими, которые не отдают письма, когда их об этом просили. Это опасная игра, Ева. Не рассчитывай, что сможешь выдумать собственные правила. Просто делай, как тебе сказано.

Он отпустил ее. Она, потирая руку, смотрела на него. Ее легкие словно сковало морозом, не давая ей дышать, думать.

Глядя в сторону, он произнес:

– Просто делай, как тебе сказано, и ни с кем не говори о том, что обсуждаешь со мной, или о том, что я прошу тебя сделать. Не говори никому. И не думай, что сможешь утаивать информацию или письма Сейнт-Джона от меня. Потому что я об этом узнаю. Есть вещи похуже, чем твои раскрытые тайны, Ева. И это будет наименьшим наказанием, поверь мне. Давай не будем забывать, что я знаю, где живет твоя мать. И мне бы не хотелось видеть, что Прешес или Софию постигнет та же участь, что и неудачливого лорда Мертона. Топор качается в обе стороны.

Он повернулся к ней и улыбнулся, как лиса, кружащаяся вокруг курятника.

– Ты все поняла, моя дорогая?

Еве казалось, что ее сейчас стошнит. Или она упадет в обморок. Но этого не будет. Она не собиралась доставлять Алексу удовольствие, показывая, что боится его. Она проглотила ком, образовавшийся в горле.

– Да. Я поняла, – произнесла она, каким-то чудом умудрившись сохранить в голосе спокойствие.

Автомобиль остановился перед Домом Луштак. Иржи вышел, чтобы открыть ей дверь. Ева поспешно подвинулась к краю сиденья, стремясь побыстрее вырваться от Алекса. Но он, схватив ее за руку, потянул обратно.

– Еще одна вещь. Будь аккуратна, Этель. Твой акцент пропадает, когда ты испугана.

Она выдернула руку из его хватки и двинулась по тротуару.

– Я заеду за тобой в девять часов в канун Нового года, – окликнул он ее. – Мы едем на званый вечер.

Ева знала, что не могла отказаться. В ее голове кружились угрозы Алекса и фотография лорда Мертона. Не подавая виду, что услышала, она поспешно пошла по тротуару и чуть не врезалась во Фрею, стараясь побыстрее зайти внутрь и оставить за бортом весь мир.

31 декабря 1939 года

Ева смотрела в зеркало на свои покрасневшие и опухшие глаза; на бледность, которую не могли замаскировать ни пудра, ни румяна. За ее спиной стояла Прешес, заплетая и завивая волосы подруги в причудливую вечернюю прическу.

На туалетном столике лежала газета с военными сводками почти двухнедельной давности, с первой страницы которой при каждом взгляде на нее кричали крупные заголовки.

КОРОЛЕВСКИЕ ВВС НЕСУТ БОЛЬШИЕ ПОТЕРИ, СБИТО 12 ВРАЖЕСКИХ САМОЛЕТОВ

Первый крупный воздушный бой произошел в тот самый день, когда Ева прочитала письмо Грэма, – восемнадцатого, – в Северном море, в устье реки Эльба, в каком-то богом забытом германском порту под названием Гельголандская бухта. Это рассказала ей София. Она ворвалась в квартиру Евы, надев шубу прямо на пижаму. Дэвид, работавший в Министерстве обороны, пришел домой, заверяя жену, что, несмотря на потери, некоторым экипажам бомбардировщиков удалось вернуться в Англию.

Ева села на кушетку рядом с Софией, держа ее за руку. В ее сердце загорелся лучик надежды, когда она вспомнила кое-что, сказанное Грэмом.

– Но ведь Грэм не пилот бомбардировщика. Он летает на «Спитфайрах» и других истребителях. Тут, должно быть, какая-то ошибка.

София покачала головой. Опустив голову, она тихо проговорила:

– Ты пойми, это все под строжайшим секретом. Это мне сказал Дэвид. Оказывается, Грэм вызвался добровольцем на операцию. Это секретная миссия, там в том числе и бомбардировка – что-то, связанное с разведкой. У него могло закончиться горючее прежде, чем он вернулся. – Она нервно сглотнула и крепче сжала руку Евы. – Дэвид говорит, они уверены, что он упал в море. Они обнаружили обломки самолета, но его самого до сих пор еще не нашли. Из-за того, что операция была секретной, информация, мягко выражаясь, скудная, и дальше будет намеренно задерживаться. Даже учитывая то, что Дэвид работает в Министерстве обороны, эта история, так сказать, вне его юрисдикции.

– Значит, надежда еще есть, – сказала Ева, мечтая о том, чтобы ее голова согласилась с ее сердцем, с ее твердой уверенностью в том, что Грэм все еще жив.

Кивнув, София сглотнула, стараясь вернуть себе хладнокровие.

– Пока мы не услышали обратного, мы можем считать, что его подобрал кто-нибудь из наших союзников и что он в безопасности. Как только это подтвердится, Дэвид тут же сообщит нам.

Прижавшись друг к другу, Ева, Прешес и София заплакали, цепляясь за единственную надежду. Они допили водку из графина, а затем перешли на еще не открытый шотландский виски, который Алекс подарил Еве. В этот момент ее не беспокоило, откуда взялся этот алкоголь. Она просто хотела притупить свою боль. Окунуться в бесчувствие до того момента, как в дверь войдет Грэм и обнимет ее.

Но София в конце концов ушла, затем Прешес неохотно вернулась в Дом Луштак, согласившись сказать там, что Ева приболела. А Прешес заставила Еву пообещать, что если она услышит какие-нибудь новости – любые, – то тут же даст знать. Уверенность, что она не одинока в своем горе и тревоге, немного утешила Еву, по крайней мере до того момента, как она закрыла глаза, и от образов плавающих в воде обломков самолета вновь защемило сердце.

Теперь же Прешес выпустила золотой локон волос Евы из щипцов для завивки, чтобы он свободно свисал у шеи.

– Не знаю, зачем ты идешь сегодня в ресторан, Ева. Алекс знает, что Грэм пропал, – он бы безусловно понял, если бы ты сказала, что хочешь побыть дома.

От Евы не ускользнула нотка неодобрения в голосе подруги. Эта нотка появилась с того самого вечера, когда Алекс поцеловал ее и подарил норковую шубу. Еве хотелось притвориться, что ничего этого не было, потому что ничего объяснить она не могла. Как и того, зачем она продолжает видеться с Алексом, встречаться с его друзьями, ходить с ним на танцы. Она превратилась в собственную ложь, и если ее распутать, то внутри осталась бы лишь пустота, а Ева Харлоу исчезла бы, словно и не существовала вовсе.

Поэтому Ева отчаянно старалась улыбаться, но улыбка больше походила на клоунскую гримасу – красные губы на белой коже.

– Мне лучше, когда я окружена счастливыми людьми. И это канун Нового года. Ты бы тоже могла пойти.

Она слышала отчаяние в своем голосе. Она не хотела оставаться наедине с Алексом. Прешес со своей беспрестанной болтовней и протяжной манерой говорить была тем буфером, который так требовался Еве.

Прешес неодобрительно поджала губы.

– Нет, это неправильно. Совсем неправильно. Грэм может быть ранен, а ты ходишь на танцы с другим мужчиной.

Ее акцент всегда становился более явным, когда она раздражалась.

– Перестань!

Ева с трудом узнавала свой голос. Такой резкий голос был у ее отца, когда он орал на нее с матерью, напившись и проигравшись. Но бессонница, кошмары – когда все же удавалось заснуть – и постоянное беспокойство смыли все светские условности, которые она так усердно в себе вырабатывала.

Она встала, выдернув локон, который Прешес накручивала.

– Тебя это вообще не должно волновать. Грэм – мой, и о нем беспокоюсь я, Прешес. Не твой. Мой. – Она ткнула пальцем себя в грудь, царапнув кожу.

Они стояли и негодующе смотрели друг на друга. Казалось, по комнате до сих пор эхом разносились резкие слова Евы. Ее рука упала. От боли, полыхавшей в глазах Прешес, пламя гнева Евы моментально погасло.

– Прости… – начала она, но Прешес закачала головой.

– Нет, ты права. Не стоило мне вмешиваться. Беспокойство по-разному отражается на людях, так что я все понимаю. В самом деле, понимаю. Я лишь хочу…

Раздался звонок в дверь, и Прешес всплеснула руками.

– Он уже пришел, а я тебе еще прическу не доделала. Знаешь, пусть подождет, пока мы не закончим.

На этот раз Ева улыбнулась искренне.

– Спасибо, – проговорила она, закрывая глаза.

Она почувствовала, как Прешес потянула ее за локон и снова принялась накручивать его вокруг пальца. Она аккуратно надела одолженное у Прешес расшитое блестками платье с открытой спиной. Ева решила, что если представить себе, что она наряжается для Грэма, то праздничный вечер она сможет вытерпеть. Это был ее собственный акт возмездия Алексу. По крайней мере до тех пор, пока она не придумает что-нибудь более серьезное.

Поверх платья она накинула меховую накидку из песца; Алекс прислал ее Еве с запиской, сообщающей, что на этот вечер нужно надеть именно это. Помимо накидки ей пришлось принять еще несколько изделий из меха. Чтобы облегчить чувство вины из-за столь дорогих подарков, Ева предлагала Прешес пользоваться ими, но подруга всегда предпочитала собственные шерстяные пальто, словно меха были заразными. Впрочем, Ева знала, что именно такими они и были.

Когда Алекс помог ей забраться в автомобиль, она изобразила на лице скуку.

– И куда мы едем сегодня?

Он обошел машину, сел на свое место и только тогда ответил:

– В «Эмбасси Клаб» на Бонд-Стрит. Хочу там тебя кое с кем познакомить. Это женщина, Джорджина Симмондс, бывшая Седлак. Мы старые друзья – наши дяди по линиям отцов дружили со времен учебы в школе Мюнхена, а наши матери были англичанками, так что у нас много общего. Мы с Джорджиной вместе выросли в Праге. Наши родители всегда хотели, чтобы мы поженились, но она влюбилась в одного субъекта в Хэрроу, а мне оставалось лишь зализать раны и навеки остаться холостяком.

– Джорджина – тоже воровка? Из тех, что копается в сумочках других дам, пока те танцуют, и вытаскивает оттуда ценные вещи?

Он и ухом не повел.

– Возможно, леди не стоило бы оскорбляться, когда именно она нарушила устную договоренность передавать конкретные документы.

Песцовая накидка душила ее горло, а тяжесть меха походила на тяжесть земли, брошенной на гроб.

– Как только пробьет полночь, я хотела бы уйти.

– Вполне справедливо. Ты просто будь любезна с Джорджиной и танцуй с теми, кто тебя попросит, и я отвезу тебя домой, как только раздастся последний удар часов. Но есть несколько джентльменов, с которыми ты должна быть особенно дружелюбной. Понимаешь? Мне нужно, чтобы ты была обходительной, чтобы они считали, что тебе можно доверять. Что тебе можно открыть секрет. На мой взгляд, война создает удивительные пары. Все толкаются локтями, стараясь забраться на самый верх.

Она почувствовала на себе его взгляд и резко отвернулась.

* * *

Новогодняя публика вышла на улицы столицы далеко за полночь, и Ева смогла добраться до квартиры лишь в половине третьего: она была измучена и пьяна, натертые до мозолей ноги болели от танцев с мужчинами, которые держались слишком фамильярно и разговаривали на непонятных ей языках. Она познакомилась с Джорджиной, привлекательной брюнеткой, которая улыбалась, смеялась и общалась, как и все остальные друзья Алекса, за тем лишь исключением, что Ева не могла отделаться от ощущения, что Джорджина изучала ее. Ее бесстрастные темные глаза пристально следили за каждым движением Евы на танцевальной площадке, словно оценивая.

Как обычно, Алекс проводил ее до двери квартиры и поцеловал на прощание руку. Она повернулась, чтобы открыть дверь, а затем снова повернулась к нему. Ей не хотелось самой спрашивать, не хотелось укреплять его в уверенности, что ее это волнует настолько, что она интересуется. Но она должна была знать.

– Вы ничего не сказали по поводу моей матери. Она в безопасности?

– В безопасности. И, стоит добавить, довольно счастлива. Она хочет увидеться с тобой, чтобы поблагодарить за спасение от твоего отца. Ты видела доказательство того, что он вышел из тюрьмы, так что знаешь, мне доверять можно.

– Доверять вам? Вы с ума сошли?

Его лицо вмиг посерьезнело.

– Нет, моя дорогая. Я просто реалист. – Он оценивающе окинул ее взглядом. – И ты забыла прикрыть это. – Он коснулся пальцем маленькой родинки в форме полумесяца на шее.

Она отпрянула, словно обжегшись.

– Я предпочитаю, чтобы все было безупречно.

Он взял ее руку, еще раз поцеловал ее, а затем удалился – в этот раз на лифте.

Ева смогла попасть ключом в замочную скважину лишь с четвертого раза. Дверь распахнулась. Спотыкаясь, она вошла внутрь, скинула туфли и принялась расстегивать пряжку песцовой накидки.

Затем остановилась. По всей квартире горел свет, а из гостиной доносилась музыка граммофона. Она узнала песню – под нее она танцевала с Грэмом на свадьбе Софии в Овенден-Холле. «Begin the Beguine».

Но ее привел в чувство не свет и не музыка. Это был запах. Запах холодной шерсти и сандалового мыла. Запах Грэма. Ева побежала в гостиную, по пути споткнулась и чуть не упала, в последний момент ухватившись за спинку кресла.

Прешес стояла в одиночестве, покачиваясь в такт музыке. Сквозь пьяный туман Ева увидела, что на ней серебристое вечернее платье, облегавшее все ее изгибы, как вторая кожа. На кушетке лежала небрежно брошенная шуба, которую Ева точно вешала в шкаф.

Она захлопала глазами.

– Где Грэм?

Прешес перестала покачиваться и сняла иглу с пластинки.

– Он был тут. У него было всего несколько часов, и он хотел видеть тебя. Хотел сказать тебе, что он в порядке.

– Но…

Ева не могла подобрать слова.

– Грэм хотел отметить Новый год, поэтому попросил меня одеться и налить шампанского. Дэвид и София, оказывается, скопили его целую кучу. – Она одарила Еву слабой улыбкой. – Он сказал, что этот Новый год может стать для него последним, поэтому хотел встретить его со вкусом. Я одолжила твою норковую шубу – надеюсь, ты не против. – Она еще раз попыталась улыбнуться, но улыбка быстро растаяла. – Он хотел тебя, Ева. Он действительно хотел тебя. А я просто случайно была в наличии.

Только сейчас Ева заметила на пристенном столике бутылку шампанского, рядом – два пустых бокала, на одном из которых виднелся след губной помады.

– Он был здесь. – От облегчения ее ноги превратились в вату, и она осела на кушетку. – Он жив.

Прешес села рядом и взяла ее за руки.

– Да, Ева. София узнала об этом только вчера и не хотела портить сюрприз. Но разве это не прекрасная новость? Он опустился на парашюте в воду, а затем его подобрала датская рыбацкая лодка. Дэвид уверен, что операцию рассекретили, что немцы каким-то образом были предупреждены и ждали их. Датчанам пришлось прятать Грэма, пока они не смогли переправить его обратно в Англию. Им запретили называть его имя в радиопереговорах или подтверждать, что он выжил, до тех пор, пока он не доберется до берегов Британии.

Ева кивала. Сердце сжималось в ее груди, мешая дышать.

– Ты сказала ему, где я была?

Гладкий лоб Прешес наморщился.

– Он догадался. Но я сказала ему, что ты не хотела идти.

Еве захотелось рассмеяться от искренности слов подруги, но она была слишком потрясена.

– Он вернется?

Прешес покачала головой.

– Он сказал, что ему могут не давать отпуск какое-то время.

С губ Евы сорвался стон. Прешес положила руку ей на плечо.

– Уходя, он что-то обронил. Мне кажется, это подарок тебе на Рождество.

Ева подумала о золотых запонках, которые она купила Грэму в «Селфриджизе», о том, как она откладывала деньги, чтобы приобрести что-то особенное. Они были выполнены в форме дельфинов, и она знала, что запонки будут смотреться великолепно. Но они, завернутые и украшенные ленточками, все еще лежали в шкафу.

– Правда?

Прешес поднялась.

– Он не был упакован, так что не знаю, был ли это подарок, – но, по мне, он определенно похож на подарок.

В глазах защипало, когда Ева вспомнила тот день в парке, когда Грэм подарил ей дельфина из слоновой кости, а она сказала ему, что не любит сюрпризы.

Прешес мягким движением положила предмет на вытянутую ладонь Евы. Это была маленькая брошь в форме крылатой нашивки ВВС, поблескивающая россыпью бриллиантов и выложенными красными камешками буквами RAF [26] в верхней части. Ева смотрела на брошь, и ей нестерпимо хотелось плакать.

– Она очаровательна. Жаль, он не знает, что она мне понравилась.

– Он…

Прешес прикусила губу.

– Что он?

– Он спросил меня по поводу норковой шубы – откуда она взялась. И догадался, что она от Алекса. Врать было бессмысленно. Он бы мне все равно не поверил.

Еву затрясло.

– И что он сказал?

– Он сказал… – Прешес закрыла глаза, словно хотела убедиться, что все правильно запомнила. – Он просил тебя передать привет Алексу. Сказал, что надеется, что вы вместе будете счастливы.

Ева резко поднялась, в голове все поплыло.

– Я должна пойти к нему. Все объяснить. Куда он ушел?

Прешес покачала головой, в ее глазах стояли слезы.

– Его переправили на новую авиабазу. Он сказал, что сам не знает, куда.

– И потом он ушел? Ничего больше не сказал?

– Только… – Прешес сглотнула, опустив голову, сияние люстры окрасило кончики ее волос в золотой цвет.

– Что только?

– Я не очень поняла. Что-то насчет… – Она нахмурила лоб. – Насчет того, что дом у моря оказался просто глупой мечтой. Я хотела спросить его, что это значит, чтобы потом передать тебе, но он не стал ждать.

Ева почувствовала, как комната принялась качаться и вертеться, точно так же как ее сердце и голова. Она беззвучно упала на кушетку; брошь, крепко сжатая в руке, до крови впилась в кожу.

Глава 28

Лондон

май 1940 года

На протяжении всей зимы и начала весны сорокового года Ева почти не спала, дрейфуя сквозь дни и ночи, словно призрак. Она вспоминала рассказы матери о том, как та ощущала себя мертвой в душе в тот год, который они провели в ночлежке. Ева никогда не могла понять, как человек может продолжать существовать и при этом чувствовать себя мертвым. Теперь она понимала.

Она проводила свои дни, работая в Доме Луштак, доводя до совершенства свое сценическое мастерство, исполняя роль женщины, которую ничто не тревожило. Благодаря работе она всегда была занята; казалось, что перспектива войны и новое нормирование еще не добрались до клиентов мадам Луштак. Они до сих пор покупали наряды к грядущим светским сезонам, в том числе и необходимую охотничью экипировку на осень в Шотландию. Мистер Данек лишь покачивал головой и прятал зарплату в карман. «Кушать нужно всем», – говорил он.

Ева тоже прятала свою зарплату, с каждым разом все больше и больше откладывая для матери. Она отдавала деньги Алексу взамен на его обещание, что деньги окажутся там, куда им надлежало попасть, не раскрывая при этом адреса. Это была еще одна вещь, которую он от нее утаивал, – очередная нить, привязавшая ее к нему. Еще одна вещь, от которой не существовало убежища. Она целиком и полностью была в его власти. И ей приходилась верить, что он говорит правду. Других вариантов у нее не было.

В свои выходные и по вечерам, когда Алексу не требовалась ее компания, она работала бок о бок с Прешес и Софией в Женской добровольной службе, подавая чай ночным уполномоченным и организовывая для солдат и моряков походную кухню на вокзале Паддингтон.

И ожидая. Ожидая, когда посыплются бомбы, когда бомбоубежища начнут использовать не только для учебных тревог.

Она так и не получила ни слова от Грэма: ни письма, ни даже сообщения через Софию. София всегда держала ее в курсе того, где он находился и что делал – насколько мог рассказать, – но не более того. Его назначили командиром эскадрильи, он терпимо относился к питанию и жаловался, что мерзнет, когда поднимается в воздух надолго; не могла бы София прислать ему дополнительные перчатки? Все подавалось бесстрастно, и – Ева была в этом уверена, – тщательно отбиралось Софией, чтобы успокоить и своего брата, и свою подругу.

Она жаждала услышать его голос, услышать, как он рассказывает ей даже самые скучные эпизоды из своей жизни. Она мечтала снова плавать с ним на лодочке в Риджентс-Парке, декламируя стихи, выученные для него. Ева писала по письму в день весь январь и заставляла Софию обещать, что она отошлет их ему. К февралю она прекратила, цепляясь за остатки гордости и не желая, чтобы София видела, насколько жалким стало ее положение. Но она все еще спала, сжимая в прижатом к сердцу кулаке дельфина из слоновой кости. Не потому, что надеялась на прощение за ошибки, о которых он знал и не знал, а для того, чтобы дельфин берег его. Хотя бы это она могла сделать.

Шли недели. Данию, Норвегию, и затем и Бельгию с Нидерландами Гитлер опрокинул как костяшки домино, а в Лондоне обосновались новые правительства в изгнании. Алекс стал требовать от Евы все больше времени, желая, чтобы она сопровождала его на разных мероприятиях по всему городу.

Никаких коробков больше забирать было не нужно. Вместо этого Алекс просил ее копаться в карманах пиджаков, висящих на спинках стульев, или отвлекать какого-нибудь мужчину глубоким декольте во время танца, пока то же самое делал Алекс. Она не знала имен этих мужчин, а отыскивать странные клочки бумаги и другие пустяковые предметы казалось ей бессмыслицей. Она знала, что все эти вещи должны ее волновать, что они не пустячны. Но она была слишком мертва в душе, чтобы ее все это беспокоило.

– У меня для тебя кое-что есть.

Они сидели на заднем сиденье его автомобиля после очередного бесконечного приема в «Сюиви Клаб». Несмотря на то, что из-за нормирования топлива личные автомобили оказались под запретом, для них у Алекса в распоряжении всегда имелся автомобиль с шофером. Он вынул изящную коробочку, обтянутую черным бархатом, и нетерпеливо открыл ее, когда Ева не проявила намерения сделать это. На подушечке из черного бархата лежал бриллиантовый браслет: очаровательные драгоценные камни ловили отблески случайно оказавшегося в этом темном городе света, переливаясь, словно наэлектризованная змея.

– Смотрится дорого. Настоящий?

Она хотела посердить его. Она знала, что ставить под сомнение его щедрость означало ставить под сомнение его мужское достоинство.

Он нахмурился, доставив ей огромное удовлетворение.

– Конечно, настоящий. Небольшой сувенир, чтобы отблагодарить тебя за усердный труд.

– Так вы называете мелкое воровство? Уверена, на площади Пикадилли вы можете найти щипача более умелого, который обойдется вам не дороже шиллинга.

Он сделал вид, что обдумывает это.

– Да, но щипач не будет столь очарователен. И не будет иметь такой слабости к красивым вещичкам.

Она испытывала к себе отвращение. Испытывала отвращение от осознания правды, протягивая ему руку, чтобы он мог надеть браслет на ее запястье и застегнуть замок, близко наклонившись к ней. Она ощущала тяжесть бриллиантов, представляла, как они будут переливаться, словно звезды под хрустальными люстрами заведений, где они ужинали и танцевали. Части ее, которая все еще оставалась Этель Молтби, хотелось поднять руку и показать всем, доказать, что она теперь гораздо выше той, кем была раньше. Но новой Еве хотелось взвыть от разочарования тем, что она ни капельки не изменилась.

Алекс, не отстраняясь, посмотрел ей в глаза.

– Тебе нравится? – прошептал он.

– Да.

В этот раз она позволила ему поцеловать себя. Она не закрывала глаз и не отталкивала его. Но и не целовала в ответ. Он поднял голову, и она прочитала в его взгляде непрозвучавший вопрос.

– Я не шлюха, которую можно купить.

Он откинулся на сиденье, поправил манжеты.

– У всех есть своя цена. Даже у тебя. Это лишь вопрос времени. Просто знай, что я буду ждать. Ждать, когда ты покоришься.

Он повернулся к ней. Выражение его лица скрывала тень.

– Ты ведь на самом деле знаешь, что то, что ты делаешь, вовсе не мелкое воровство. Что все гораздо серьезнее.

От его тона она задрожала, несмотря на шубу. Когда она промолчала, он снова откинулся на своем сиденье.

– Помнишь лорда Мертона?

– Конечно. Его убили при ограблении. – Она закрыла глаза, увидела фотографию в газете. Вспомнила угрозу Алекса, что Прешес и София могут закончить так же, как и лорд Мертон. Вспомнила, как убеждала себя, что не понимает, отказываясь признавать неприятную правду.

– Он был нацистским шпионом. Его убили собственные соотечественники за то, что он передавал секретные данные врагу. Данные, спрятанные в спичечном коробке.

Еву затрясло, превратившиеся в лед кости скрежетали под мехами. Она сделала два глубоких вдоха, сосредоточившись на том, чтобы ее голос звучал ровно.

– Так значит, я ответственна за это?

Она услышала в его голосе улыбку.

– В той или иной степени – да.

Она молчала, пытаясь подобрать правильные слова. Задать правильный вопрос.

Зная ответ еще до того, как произнести его.

– Но этот спичечный коробок я отдала вам.

На этот раз он громко рассмеялся.

– Да, мне. И я использовал его надлежащим образом. И заплатил лорду Мертону за это большие деньги.

Она повернулась к нему, вглядываясь в темноте. Медленно проглотила ком в горле, зная, что он хотел это услышать.

– Я не хочу больше этим заниматься. Я заплатила по счетам. Говорите Грэму, что хотите. Меня это больше не волнует. Просто скажите мне, где моя мать. Мы с ней найдем другое место для жизни, и между мной и вами все закончится. Пожалуйста, отпустите меня. Прошу вас. Я не могу в этом участвовать.

Из темноты раздался негромкий хриплый смешок.

– Боюсь, уже поздно, моя дорогая Ева. Ты уже женщина без родины. А это значит, что ты для всех – враг. Если бы ты ушла, тебя постигла бы та же участь, что и лорда Мертона. И твоих друзей тоже. Даже твой Сейнт-Джон не сможет остаться в безопасности.

У нее закружилась голова, в глазах заплясали искры света, похожие на бриллианты.

– Как вы можете жить с самим собой? – спросила она, не в силах сдерживать дрожь в своем голосе.

Он наклонился ближе, и она почувствовала его гнев.

– Просто я знаю, на какой я стороне, а это всегда лучше, чем стоять между двумя сторонами. Запомни кое-что, Ева: строя невинное личико, ты не становишься невинной.

Она отвернулась к окну, чтобы он не увидел ее слез. Когда пришло время выходить из автомобиля, он снова повернулся к ней.

– Слушай внимательно. У меня для тебя новая работа.

Она бросила на него взгляд, переполняемая ненавистью к нему. И к себе.

– Какая?

Он улыбнулся, зная, что победил.

– Мне нужно, чтобы ты завтра утром, после десяти, пошла в Лондонскую библиотеку на Сейнт-Джеймс-Сквер. Возьми книгу «Алиса в стране чудес». Она будет не на своем стеллаже. Ее местоположение написано на листке, который ты взяла из сумочки женщины, сидевшей сегодня рядом с тобой. Если решишь, что за тобой следят, вернешься позже. Внутри будет конверт. Мне нужно, чтобы ты отнесла этот конверт на Честер-Террас, тридцать семь. Опусти его в почтовое отверстие на двери, делай это ночью, чтобы никто тебя не увидел. Будешь делать это каждый четверг, каждую неделю будет другая книга и разное время дня, и всегда книга будет стоять не на своем стеллаже. Время и расположение для следующей книги будет написано невидимыми чернилами на титульной странице каждой книги. Тебе понадобится источник тепла, чтобы прочитать его – Иржи покажет тебе. Уничтожай страницу, как только заучишь.

Она почувствовала на себе взгляд водителя через зеркало заднего вида, и у нее от неудержимой дрожи заныла челюсть. Она вспомнила письма Грэма, которые возвращались к ней после рук Алекса с опалинами между строчками, и почувствовала, что ее вот-вот стошнит.

– А если я откажусь?

Он улыбнулся. Отблеск его зубов в лунном свете будто насмехался над ней.

– Ох, моя дорогая, мы оба знаем, что не откажешься.

Дверь захлопнулась, автомобиль отъехал. Ева долго стояла, не сходя с места, наблюдая, как он удаляется, до тех пор, пока не перестала слышать звук мотора. Она ощущала на руке непривычную тяжесть. Опустив глаза, она увидела браслет Алекса. Бриллианты отражали приглушенный свет фар, похожие на звезды темной, темной ночью.

* * *

В один из редких выходных Ева пошла прогуляться с Прешес до ресторана «Палм Корт» в отеле «Ритц», чтобы посидеть с Софией за чашкой чая. Как обычно, когда они выходили вместе, на них оборачивались; люди пялились на них, словно никогда не видели двух высоких блондинок. Прешес посмеивалась над этим, но Ева подчеркнуто игнорировала постороннее внимание. Это была еще одна вещь, которой она научилась, глядя на Софию и ее подруг-дебютанток – женщин, которых с колыбели обучали пристойному поведению.

Кроме того, она была порядочно пьяна. Она выяснила, что это единственный способ переживать очередной день и реальность, в которой Грэм может оказаться в центре воздушного боя, и она больше не увидит его. В один из ужинов у Софии какой-то беспардонный гость сообщил, что смертность пилота в бою равнялась пятидесяти процентам. Увидев несчастный взгляд Софии, Дэвид попросил этого джентльмена удалиться.

А еще ей нужно было забыть, зачем она ходила раз в неделю в Лондонскую библиотеку за очередной книгой. Забыть, как она находила пустой конверт между страниц и под покровом ночи опускала его в почтовое отверстие двери дома на Честер-Террас.

Единственным способом прогнать отвращение к себе оставался качественный шотландский виски, которым ее регулярно снабжал Алекс. Она не знала – да и ей было все равно, – откуда брался этот виски. В пьяном состоянии она могла говорить внятно и даже двигаться относительно ровно. Как и ее отец, в некоторой степени. Она решила, что это единственная полезная вещь, которую она от него унаследовала.

Роскошный «Палм Корт», с его стеклянным потолком, гигантскими коринфскими колоннами и высокими пальмами в горшках, шумел и гудел. Официанты носились от столика к столику, словно и не было войны по ту сторону Ла-Манша.

София поднялась и расцеловала Прешес и Еву. Она приветливо улыбалась, притворяясь, что не чувствует запаха виски в дыхании Евы, и продолжала вести беседу за чашкой чая. Но она постоянно задевала чашкой блюдце и подсыпала сахару в уже переслащенный чай.

Ева поймала ее руку, когда София потянулась за сахарницей в третий раз.

– Что случилось? Дэвид?

Несмотря на то, что он не один раз подавал прошение о переводе на действительную военную службу, он дважды не прошел медицинский осмотр по причине небольшого порока сердца, который не влиял на его повседневную жизнь, но не позволял ему поступить в войска. Ему постоянно поручали канцелярскую работу в Министерстве обороны, что он считал личным оскорблением своего мужского достоинства. И для верности он снова подал заявку на очередной медицинский осмотр.

София покачала головой.

– Нет, не Дэвид.

У Евы кровь застыла в жилах. Только сегодня утром она была в «Хорвате» с мистером Данеком. Помимо всего прочего он показал ей карту Европы, оборонительную линию Мажино на франко-германской границе, которую многие называли несокрушимой. Но после германского вторжения в Бельгию десятого мая стало очевидно, что германские войска смогут обойти линию, пройдя через Бельгию. А как только они пройдут через Бельгию, немцев от Англии будет отделять лишь Франция и Ла-Манш.

Несмотря на ранний час, Ева вернулась домой и налила себе солидную порцию виски. Она вспомнила, каково это было, когда Грэм пропадал раньше, но это длилось совсем недолго. Она не могла представить себе его отсутствие длиной в жизнь. Не могла представить, что у нее уже не появится шанса сказать ему, как она его любит. Сказать ему правду. Попросить у него прощения.

Она уснула на кушетке и проснулась через несколько часов, когда Прешес попросила ее приготовиться к чаепитию. Прешес привела в порядок волосы и макияж Евы и помогла ей одеться. В руках ее чувствовалась нежность, а в голосе – утешение. Она ни слова не сказала по поводу пустого бокала на столе и спертого запаха виски в дыхании. Теперь же, глядя поверх стола на сестру Грэма, Ева радовалась алкогольному туману в голове.

– Значит, Грэм…

Появился официант. Поставив чай, он засуетился, расставляя пирожные и сэндвичи, – так что Ева едва не закричала на него, чтобы он остановился.

София, дождавшись его ухода, опустила глаза и тихо проговорила:

– Ты не должна этого знать – я услышала это от Дэвида. ВВС отправляет во Францию пятнадцать эскадрилий. Там полная катастрофа, наши ребята теперь заперты на побережье. Они начали эвакуацию.

– Но там пехотинцы, – тихо проговорила Ева.

Прешес положила ладонь ей на руку.

– Им нужно прикрытие с воздуха. Для защиты эвакуируемых. Грэма к подобному и готовили. Он готов.

Ева повернулась к Прешес.

– Откуда ты это знаешь?

Прешес переглянулась с Софией, после чего взяла Еву за руку.

– Грэм приезжал в отпуск неделю назад.

– Грэм был в Лондоне?

Радость от осознания, что неделю назад с ним все было в порядке, быстро сошла на нет от того, что он был так близко и не сообщил ей.

– Да, – тихо произнесла София. – Он пробыл тут всего два дня. Он остановился у нас с Дэвидом.

– И вы даже не подумали сообщить мне об этом?

– Прости, Ева. Я не знаю, что между вами произошло, но знаю, что ему тоже больно. Я умоляла его позволить мне дать знать тебе, но он не позволил.

– Понятно, – сказала Ева, затем без единого неверного движения отпила чай и поставила чашку, не ударив ее о блюдце. – А он?..

– Я бы сказала, что он хотел спросить о тебе, – сказала Прешес. Она помялась. – Я пришла к Софии, чтобы взять пару старых занавесок для своей спальни, и он был там. Он…

– Он решил, что это ты, – перебила ее София. – Прешес вошла в гостиную, а свет из окна изменил оттенок ее волос, и она выглядела очень похожей на тебя. Он думал, что это ты, пока она не заговорила. Поначалу он казался счастливым. А потом… – Она замолчала и взглянула на Прешес, словно ища у нее моральной поддержки. – Он помрачнел, хоть и не сказал нам из-за чего.

– И вы мне не сказали.

Ева аккуратно поставила чашку на блюдце. От запаха аппетитных пирожных ее подташнивало.

– Он просил нас этого не делать, – произнесла Прешес, и в ее больших голубых глазах появились слезы. – Он сказал, что не может позволить себе отвлекаться.

– Он не хотел… – начала Ева, жалея, что не может не видеть Грэма каждый раз, закрывая глаза. – И он летит над Францией. Прямо сейчас.

София кивнула.

– Как минимум, где-то над Каналом. Многие из Британских экспедиционных войск и их союзники сидят на мели у места под названием Дюнкерк. Грэм там уже два дня защищает наши корабли. – Она уставилась на свою чашку: чай уже остыл, на поверхности плавало свернувшееся молоко. Она осмотрелась, убедилась, что никто не может их подслушать, а потом добавила: – Дэвид сказал, что флот конфисковал частные суда для того, чтобы помочь как можно большему количеству людей. – Все это как-то очень… запутанно.

У Софии заблестели глаза, и Ева отвернулась, не желая поддаваться слабости. Она уставилась на свою пустую чашку, мечтая, чтобы там оказался обезболивающий виски.

– Не надо, Ева. Выпивка не поможет.

Ева посмотрела в широко раскрытые невинные глаза Прешес.

– Это все, что у меня есть.

На последнем слове она всхлипнула.

– Мы справимся с этим вместе. Как и всегда с момента нашего знакомства.

Ева кивнула, но только так можно было заставить Прешес замолчать. Заставить Прешес не смотреть на нее с жалостью. Она ненавидела, когда ее жалели. Она была создана, чтобы ей завидовали.

София приглушенно вскрикнула, и все трое повернулись в сторону входа в «Палм Корт». Там, держа шляпу в руках, стоял мрачный как туча Дэвид. Его глаза осматривали помещение, пока не остановились на их столике. Он угрюмо поприветствовал их, поцеловав жену в щеку, а затем подвинул четвертый стул и присоединился к ним.

– Что случилось, Дэвид? Есть новости от Грэма?

Голос Софии звучал твердо, но совсем не вязался с ее дрожащими пальцами.

Он коротко кивнул.

– Боюсь, новости плохие.

Они все остались на своих местах, словно между ними текла мимолетная беседа. Дэвид положил руку на плечо жены. Прешес потянулась к ладони Евы и крепко сжала ее, а София стоически смотрела на мужа.

– Поймите, это все пока преждевременно, – тихо проговорил Дэвид. – Подтверждения информации до завтра мы не получим, а публично… – Он в замешательстве опустил глаза. – Министерство обороны решит, когда и в каком объеме раскрывать информацию прессе.

– Дэвид, прошу тебя. Что произошло?

София изо всех сил пыталась сохранить мужественное выражение лица, но ее нижняя губа тряслась.

– Вчера вечером Грэм и два других «Спитфайра» из его эскадрильи вступили в ближний бой с «Мессершмиттом» и бомбардировщиком «Хенкель» над Каналом. – Дэвид сделал паузу, собираясь с мыслями. Откашлялся. – Свидетели видели, как подбили Грэма. Его самолет загорелся. Катапультировался он вовремя, видели, как его парашют опустился на воду. Британское судно спасло его из горящих обломков, и затем его переправили в госпиталь. Подтверждения этой информации не было, но сообщают, что травмы довольно тяжелые. Госпиталь Королевы Виктории, куда его направили, при серьезных ожогах самый лучший. Я навел справки, и меня заверили, что лучше места для восстановления не найти.

София сидела на стуле ровно, как штык, и ее напряжение выдавал лишь прижатый ко рту платок.

– Мама знает?

Дэвид покачал головой.

– Хорошо. Давайте дадим ей еще несколько часов спокойствия. – Она сосредоточилась на стоящей перед ней тарелке. – Мне придется ехать на поезде до Суррея, чтобы лично сообщить об этом маме. У меня не хватит карточек на топливо, да и наш шофер ушел в армию, так что только поезд, – сказала она как бы между прочим. – Мама не захочет сообщать об этом папе. Это его убьет.

Она мрачно посмотрела на Дэвида, на лбу образовалась тонкая вертикальная морщинка.

– Я должна ехать к Грэму – ему нужен кто-нибудь рядом. Говорят, что пациенты выздоравливают быстрее в окружении родных людей.

Дэвид одарил свою жену настолько любящей улыбкой, что Еве пришлось отвернуться.

– Милая, я все понимаю, но разумно ли это сейчас в твоем положении?

София премило зарделась, пряча глаза от своих спутниц. У нее уже случилось два выкидыша, и врач строго запретил ей перетруждаться. Она стала значительно меньше времени проводить в «WVS», не объясняя причин, а Ева была слишком рассеянна, чтобы догадаться.

– Я поеду, – не задумываясь, сказала Ева. – Я смогу применить то, чему училась в «WVS»: перевязывать раны и тому подобное. Я могу быть полезной.

На последнем слове она чуть не прикусила себе язык.

И София, и Дэвид с тревогой посмотрели на нее. Дэвид заговорил первым.

– Это очень великодушно с твоей стороны, Ева, но учитывая… Мне кажется, что он, скажем так, не будет рад твоему присутствию. Возможно, это даже помешает его выздоровлению.

София кивнула с напряженным видом.

– Боюсь, Дэвид прав, Ева. Я знаю, тебе тяжело так же, как и нам, но мы должны думать о том, что сейчас лучше для Грэма. Ты ведь это понимаешь?

Ева хотела возразить, сказать им, что любит его, что ее любовь точно исцелит его. Но он был в Лондоне неделю назад и не захотел увидеться с ней. Если она продолжит настаивать, они, несомненно, напомнят ей об этом, и тогда разобьется еще одна частичка ее сердца, и это точно убьет ее.

– Тогда должна поехать я, – сказала Прешес.

– Нет, – сказала Ева, не раздумывая, как это прозвучит, и радуясь тому, что виски многое притупляет. Она затрясла головой, подчеркивая значение единственного произнесенного ею слова, и мир закружился у нее перед глазами. Она поняла, почему они говорили, что ей нельзя ехать, но не могла сказать, почему не хочет поездки Прешес.

Прешес заговорила успокаивающим тоном, словно с ребенком.

– Грэм считает меня другом, и я буду для него знакомым лицом. Я научилась перевязывать раны вместе с тобой и Софией, и я не брезглива. Я могла бы помочь ему выздороветь быстрее, чтобы он мог вернуться к тебе.

Ева перестала трясти головой, поняв, что ни София, ни Дэвид ее не поддержат.

Прешес продолжала:

– Ты сможешь заменить меня в Доме Луштак, так как у нас один и тот же размер. Мадам – патриотка, и сделает все, что мы попросим, если это поможет в войне, так ведь?

Ева медленно кивнула, боясь, что если кивнет сильнее, то голова разобьется вдребезги.

София неуверенно улыбнулась.

– Это очень благородно с твоей стороны, Прешес, но…

– Я знаю, что вариант не лучший – ты или Ева в этом случае подходите больше, чем я. Но сейчас это просто невозможно. Пожалуйста, позволь мне помочь. Ты была так добра ко мне. Прошу тебя, позволь мне сделать это ради тебя. Пожалуйста.

Ее взгляд метался между Софией, Дэвидом и Евой. Словно Ева имела право голоса.

– Нам придется договариваться о транспортировке и жилье, получать разрешения на такое… – начал Дэвид.

– О чем ты и позаботишься. Ты лучше всех это умеешь. – София улыбнулась мужу, смягчая свои слова. – Тогда решено. Пойду прикуплю несколько вещичек, которые он любит.

– А могу я? – спросила Ева. – Могу я сделать хотя бы это, чтобы не чувствовать себя такой беспомощной.

– Конечно, милая. Он любит…

– Сандаловое мыло. – Она чувствовала запах Грэма, мягкость его шеи, когда она прижималась к ней губами. Она не собиралась говорить этого. Но уловила его запах, словно он сидел за соседним столиком.

Дэвид прочистил горло.

– Я пойду встречусь с его знакомым в «Труфит и Хилл» и возьму немного бритвенных приборов, которые он предпочитает. И у них есть сандаловое мыло, которым Грэм пользуется с тех пор, как я его знаю.

Ева сглотнула, изобразив улыбку, скрывающую, насколько далекой от Грэма она себя чувствовала.

– Прекрасная идея. Уверена, что именно знакомые вещи ему и нужны. – Она представила, как он лежит на кровати в госпитале, а Прешес намазывает ему на подбородок крем для бритья. Прешес, а не она. В груди закололо, и ей на миг показалось, что она истекает кровью.

– Ну и хорошо, – проговорила София, вставая. Дэвид помог ей выйти из-за стола и взял ее за руку. – Решено. Мы тебе сообщим, как только все подготовим – вполне возможно, к завтрашнему утру. Ты будешь готова?

Прешес с жаром кивнула.

– Да. Соберу вещи сегодня.

Они попрощались. Прешес и Ева стояли на тротуаре, глядя на покрытый зеленью Грин-Парк, расположенный напротив «Ритца». Люди выгуливали собак и мирно прохаживались, словно все было в порядке. Но в порядке ничего не было. И уже никогда не будет.

Прешес громко всхлипнула, даже не стараясь скрыть этого. Ева вложила всю свою энергию в чувство презрения за показное проявление эмоций подруги, за неподобающее поведение в такой ситуации. Но существовало ли вообще какое-то подобающее поведение в такой ситуации? Она только сейчас поняла, что если сосредоточиться на внешнем мире, то можно быстро уйти отсюда. Она слышала цокот каблуков, несущих ее вперед. Звуки уличного движения. Свисток полицейского. Она была зрителем в кинотеатре: она смотрела на этого человека на экране, смотрела, как тот ведет себя, словно бы все в порядке.

– Ева, прошу тебя, остановись.

Она повернулась и подождала, пока Прешес нагонит ее. Глаза Евы были сухи.

Прешес взяла ее за руку, но Ева стряхнула ее ладонь.

– Нам нужно спешить. Наверняка тебе нужно постирать. Я тебе помогу.

Прешес, всхлипнув, кивнула. Единственный платок в кармане Евы был Грэма – тот самый, с монограммой, который он дал ей в день их встречи. Она не предложила его Прешес. Не могла.

На следующий день, когда за Прешес приехал Дэвид на правительственном автомобиле, Ева спустилась вместе с ней, жизнерадостная и полная оптимизма. Играть, всегда нужно было играть. И она очень хорошо с этим справлялась.

Когда Прешес обернулась обнять ее на прощание, Ева отдала ей книгу стихов Уордсуорта, которую ей подарил Грэм.

– Ему, наверное, будет приятно, если ты почитаешь ему, если он еще не может читать самостоятельно. – Поколебавшись, Ева вынула из кармана дельфина. – Я хочу, чтобы ты берегла его и вернула ему. Понимаешь? Покажи Грэму, что он у тебя, что он останется его талисманом, пока он не поправится. И скажи ему… – Ее покинуло самообладание, но лишь на миг. Она радостно улыбнулась. – Скажи ему, что я буду ждать, когда он вернет его мне лично при возвращении в Лондон.

Прешес вновь расплакалась, и Еве захотелось встряхнуть ее, дать понять, что слезы бесполезны.

– Я позабочусь о нем ради тебя, – произнесла Прешес. – Обещаю. Я приложу все силы, чтобы он вернулся к тебе. Он на самом деле любит тебя, Ева. Я знаю, что любит.

Ева выдавила из себя ободряющую улыбку.

– Постарайся, чтобы ему стало лучше, и привези его мне.

Прешес еще раз кивнула, а затем забралась в машину и села возле Дэвида. Ева повернулась спиной к отъезжающему автомобилю, вспоминая слова Прешес, что нельзя смотреть на уезжающего человека, иначе ты его больше никогда не увидишь. Не оборачиваясь, она поднялась по лестнице, но продолжала стоять в дверях до тех пор, пока звук двигателя не поглотил гул утреннего движения.

Глава 29

Лондон

май 2019 года

Мы с Колином и его родителями сидели в комнате ожидания госпиталя принцессы Грейс в Мэрилебон. В помещении с изящной мебелью и подкупающим отсутствием шутовских рисунков и других видов больничной живописи на сдержанных серебристо-серых стенах царила удивительно успокаивающая атмосфера. В отсутствие треснутых стульев из оранжевого поливинилхлорида и линолеумной плитки было легче представить, что я не в больнице. Если бы не встревоженные лица Колина и его родителей, я бы легко вообразила, что нахожусь в совершенно другом месте.

Когда Прешес упала в обморок, Арабелла тут же вызвала «Скорую помощь». Когда Прешес переносили в реанимобиль, она дышала сама и находилась в сознании, но не ясно понимала, где находится. Я спрашивала каждого попадавшегося нам медработника, все ли с ней в порядке. На меня с неожиданной силой навалилось осознание, что она может умереть. Я знала, что она старая, хоть у меня из памяти не шли ее слова, что старость – это ее наказание. Но все равно слишком рано. Ее история еще была не дописана.

Колин в очередной, третий за последние полчаса, раз посмотрел на часы.

– Вот бы они вышли и сказали бы что-нибудь посущественнее, чем то, что ее стабилизировали и она спокойно спит.

– Они сказали, что сообщат, как только она проснется, – успокоила его Пенелопа. – Хотя уже довольно поздно. Она может проспать и до утра. Вы двое шли бы домой и отдохнули немного.

– Еще немного посидим, – сказал Колин. – На случай, если она проснется и ей потребуется поддержка.

Пенелопа улыбнулась сыну.

– Мы с твоим отцом здесь и обещаем позвонить тебе, как только она проснется. Надо было тебе ехать с Арабеллой. Вам обоим утром на работу, а тут вы ничем помочь пока не можете.

– Я тоже хотела бы подождать, – сказала я.

Пенелопа постучала указательным пальцем по подбородку.

– Вы не заметили у нее спутанности сознания перед обмороком?

Я задумалась ненадолго.

– Чуть раньше она надела старое вечернее платье и в сильном возбуждении искала фотографию Грэма, не очень хорошо понимая, что делает. Как только мы нашли фото, она успокоилась. А накануне вечером она читала стихотворение Уордсуорта по памяти. – Я задумчиво помолчала. – А еще она сказала кое-что странное. Когда я спросила, почему она так долго не возвращалась в Лондон, она сказала, что ждала, пока будет готова встретиться лицом к лицу со своим прошлым.

Пенелопа нахмурилась.

– Интересно, что она имела в виду?

– Даже не представляю. Сразу после этого она пошла спать, поэтому я ничего не спросила.

А затем я бросилась на вашего сына и совершенно забыла про Прешес. Я отвернулась, чувствуя, как по шее поднимается жар.

Отец Колина встал и принялся ходить из стороны в сторону, засунув руки в карманы. Я вспомнила, как в институте Колин делал точно так же. Говорил, что это помогает ему думать.

– Как, еще раз, было имя? Которое называла Прешес? – спросил Джеймс. – Алек?

– Алекс. Думаю, она говорила об Александре Грофе, я видела его имя в подписях на фотографиях в «Татлере». Их несколько раз фотографировали рядом с Прешес на светских мероприятиях. И на свадьбе Софии он тоже присутствовал.

Джеймс, молчаливо размышляя, медленно кивнул. Я изучала его, в очередной раз задаваясь вопросом, что же в нем так знакомо мне.

– Есть какие-нибудь мысли по его поводу?

Я покачала головой.

– У нее был достаточно большой круг общения, так что, наверное, кто-то из ее «свиты», как говорили раньше.

Пенелопа оторвала взгляд от журнала, который перелистывала.

– Не помню, чтобы Ева когда-нибудь упоминала его, так что он мог быть каким-нибудь непрошеным поклонником. По журналам со сплетнями не всегда можно понять, кто на самом деле друг.

– Это правда, – сказала я. – Хотя, если он не такой уж и важный, почему он стал последней связной мыслью Прешес перед обмороком?

– Очень хороший вопрос, – согласилась Пенелопа. – И завтра мы над ним поразмышляем, после того как хорошенько выспимся.

– Думаю, вы правы. У меня такой туман в голове, что ощущаю себя мухой, застрявшей в коровьей лепешке. – Я встала, смутно понимая, что Колин едва сдерживает смех, а его родители во все глаза смотрят на меня. – Только обещайте сразу же позвонить.

Пенелопа тоже поднялась и поцеловала меня в щеку. Затем повернулась к сыну.

– Колин, пожалуйста, позаботься, чтобы Мэдди добралась домой в целости и сохранности.

– Я в полном порядке, – произнесла я. – Если тебе нужно встречаться с друзьями или еще что, я прекрасно доберусь сама.

Я всю ночь избегала взгляда Колина, бесконечно проигрывая в голове события предыдущего вечера. Я даже чуть не позвонила тете Кэсси за советом, несколько раз тянулась к телефону, но отговаривала себя. Потому что она сказала бы мне то, что я уже знаю, – я запуталась, не желаю отпускать свое самопожертвование и твердую уверенность в том, что исход моей жизни известен и мне отведено определенное количество лет. Хотя она бы сформулировала это другими словами. Просто назвала бы меня идиоткой.

Колин уже направлялся к выходу. Не желая спора в обществе Пенелопы и Джеймса, я попрощалась и вышла вслед в прохладный весенний вечер.

– Ты не обязана разговаривать со мной, если не хочешь, – сказал он, двигаясь вперед с засунутыми в карманы руками и высматривая такси.

Я потерла ладонями обнаженные руки. Днем, когда мы торопились поскорее отвезти Прешес в больницу, и я была в блузке без рукавов, было теплее.

– Вот, держи, – сказал Колин, стянув с себя свитер и передав его мне. – Я помню, что ты всегда мерзла и у тебя никогда не было подходящей одежды. Должно быть, это американская черта.

Под свитером у него оказалась рубашка с длинным рукавом, так что я не чувствовала себя виноватой, забирая свитер.

– Скорее, южная черта, – поправила я. Я натянула свитер, чувствуя обнаженной кожей тепло его тела, улавливая его свежий мыльный аромат, впитавшийся в шерсть. Я поборола в себе желание зарыться носом в свитер и сделать глубокий вдох. Рукава были слишком длинными, и я оставила их болтаться. – Может, пешком доберемся? – спросила я. – Я вымоталась, но тут не так далеко. Мне нужно немного проветриться.

– Ну да, а то из коровьей лепешки сложновато выбраться.

Я шутливо ткнула его в ребра, а он театрально застонал от боли.

– Конечно, – произнес он, идя в ногу рядом со мной по направлению к Мэрилебон-Роуд.

Мы шли в тишине, пока я дышала полной грудью, стараясь успокоить свои мысли. Я любила пурпурное лондонское небо в ясные вечера, когда сияние города создавало на горизонте багровый ореол. Но над Риджентс-Парком, где не было искусственного освещения, я могла увидеть звезды.

– Думаешь, с ней все будет в порядке? – спросила я, наконец озвучив мысль, не дававшую мне покоя с того момента, как мы отвезли Прешес в больницу.

– Ей уже почти сто лет, Мэдисон. Не исключено, что просто пришло ее время. И поверь, мне так же тяжело произносить это, как и тебе – слышать.

Я кивнула, проглотив ком в горле.

– Она сказала мне, что уехала во Францию, чтобы убежать от своих призраков. И что долгая жизнь – это наказание ей. Не знаю, как это понимать.

Я почувствовала на себе его взгляд, но не повернула головы.

– И я не понимаю. Никогда не слышал, чтобы она это говорила.

– Не удивлюсь, если все эти воспоминания отразились на ее здоровье.

– Арабелла сказала то же самое.

Мимо проехал автомобиль, из открытого заднего окна донесся звук оркестра, но тут же стих, когда машина понеслась дальше.

– Ты согласен? – спросила я.

– Нет. На самом деле мне кажется, что бабушке стало легче. Это катарсис. Ты, кажется, стала ее новой целью, которую нужно достичь, пока она жива.

На этот раз я все же взглянула на него.

– Как я могла стать ее целью?

– Ну, представь, что ты всю жизнь несешь какое-то бремя, что-то такое, за что тебе необходимо прощение. И собираешься забрать его с собой в могилу. И вдруг, когда ты уже решила, что слишком поздно, ты видишь возможность сбросить с себя это бремя. И, возможно, облегчить принятие смерти.

– Но она могла выбрать кого угодно, тебя или Арабеллу, например.

– Согласен. Но, может, она выбрала тебя, потому что вы с ней кровные родственники. Или она просто увидела возможность помочь кому-то избежать тех же ошибок, которые сделала сама.

Я остановилась и повернулась к нему.

– Давай-ка здесь и остановимся. Думала там что-то Прешес или не думала, предположений делать не нужно. Ты почти ничего обо мне не знаешь.

Прохладный ветерок взъерошил Колину челку, придав ему мальчишеский вид. Беззащитный.

– Я знаю, что ты гораздо больше, чем сама о себе думаешь.

Я отвернулась и продолжила идти, на этот раз быстрее.

– Это мы обсуждать сейчас не будем.

– Ну, тогда попозже?

Я горячо замотала головой.

– Нет.

– Хорошо. А можем мы поговорить о чем-нибудь другом? Нам идти еще восемь кварталов.

– Зависит от того, о чем говорить.

– Я не успел тебе сказать из-за всего, что случилось с бабушкой, про Гиацинт Понсонби. Мама получила известие от нее насчет Грэма. Мы нашли его после сорокового года.

Я сбавила шаг.

– И? Где он был? Чем занимался?

– Тебе нужен его официальный титул или то, что он на самом деле делал?

– А есть разница?

– Есть небольшая. После того как Грэма подбили над Ла-Маншем, ранения не позволили ему вернуться в Королевские ВВС, поэтому он получил должность в Министерстве обороны. Его назначили работать в отдел картографии Военного кабинета сэра Уинстона Черчилля, в подземный бункер.

– Как это? Разве можно без чьей-то помощи перескочить из авиации сразу на такую должность?

– Ну, он из аристократов, но в целом ты права. Никто не может «получить работу» в Министерстве обороны без послужного списка. Или, как ты сказала, «без чьей-то помощи». Видимо, у моего двоюродного деда было и то, и другое. Гиацинт, храни ее Господь, кое-что разузнала о его жизни до войны. Она выяснила, что он читал на персидском и арабском в Церкви Христа в Оксфорде – видимо, был профессионалом в иностранных языках; в его правительственном досье говорится, что он знал как минимум шесть языков, в том числе немецкий. – Произнеся последние слова, он приподнял бровь. – Также он обучался пилотированию в Оксфорде – в качестве хобби, полагаю. После Оксфорда он поступил в Дипломатический корпус, и его направили в Бирму. За границей он тоже летал. Его летный опыт означал, что он мог перешагнуть через некоторые основные требования к обучению в Королевских ВВС. Он вылетел на свою первую операцию – в разведку, а не в воздушный бой – в декабре тридцать девятого, а поступил в ВВС в июле того же года.

– Умный или быстро обучаемый? – спросила я.

– Скорее всего и то, и то. Мы же с ним все-таки родственники.

Я сжала губы, чтобы не рассмеяться, и закатила глаза.

– Это была его официальная должность. Но какова же была его настоящая роль после сорокового?

Он повернулся ко мне и ухмыльнулся.

– То, что мы и подозревали.

Я встала посередине безлюдного тротуара, заставив остановиться Колина.

– Да ну! МИ-6? Как Джеймс Бонд?

– Близко. МИ-5. Грубо говоря, МИ-6 – это шпионы за рубежом, а агенты МИ-5 выискивали шпионов здесь, в Англии. И, так сказать, «прикрытием» Грэма и было Министерство обороны.

– Ух ты, – протянула я. – Не ожидала такого. Хотя… – Я шлепнула себя по лбу, вспомнив коробку с сумочками. – А одним из языков, которые он знал, случайно, не был чешский?

– По-моему, да. А что?

– Мы с Арабеллой нашли написанную на обороте меню «Савоя» записку, застрявшую в одной из старых сумочек. Мы обнаружили ее прямо перед тем, как Прешес упала в обморок, поэтому я совершенно про нее забыла, пока ты не сказал про МИ-5. Она была написана на чешском, что-то вроде: «Ты в опасности – беги». По крайней мере, приложение для перевода так говорит. Может, Ева была родом из Чехословакии?

Он потер подбородок.

– Может быть. Во время войны в Англии было много чешских беженцев, так что это вполне возможно. Но что это за загадочная записка?

– Это мы никак не узнаем. Разве что Прешес расскажет.

Мы посмотрели друг на друга с полным взаимопониманием.

– Значит, мы подождем, когда она полностью восстановится, чтобы мы могли ее спросить. – Колин говорил настолько буднично, что я почти поверила, что все в мире будет происходить так, как предрекает он.

Мы продолжили движение.

– Так когда умер Грэм? – спросила я.

– Это хороший вопрос. Прешес говорила, что видела его время от времени в сороковом и начале сорок первого, а затем и он, и Ева исчезли из ее жизни. Гиацинт не может найти ничего, связанного с Евой Харлоу, как и дату и место смерти Грэма. Она, конечно же, не сдается. Ее сильно увлек поиск информации о том, что с ним произошло. Она уверена, что со стороны правительственного архива было безалаберностью потерять эту информацию и что она обязана и намерена привести все в порядок.

Когда мы добрались до Дома Харли, я сбавила шаг.

– Так, из любопытства, а когда умер Уильям? Я все думаю о том, что родители Софии потеряли старшего сына на войне и не знали, что случилось с младшим. Это ужасно. Наверное, поэтому об этом не говорили при твоем отце.

– Скорее всего, это очень по-британски. Но из того, что я помню, Уильяма убили в начале войны. Он не успел жениться, у него не было детей. Отец говорил, что ему одиноко было расти без родных или двоюродных братьев и сестер.

– А твой отец родился в сорок первом, правильно?

– Да, правильно. А потом ждал чуть ли не до старости, чтобы жениться и завести детей. Моя мама на добрый десяток лет моложе его. Но, по утверждению моих родителей, их поздний старт не означал недостатка тренировок. Естественно, я не собирался выяснять подробности.

– Естественно. – Я положила руку на перила лестницы, ведущей к нашему подъезду, и вошла. Я решила подняться по лестнице вместо лифта, не желая находиться с Колином в закрытом пространстве. Открыв дверь, я вошла в квартиру, едва не споткнувшись о Джорджа, который, видимо, дожидался Колина. Я почесала пса за ухом, радуясь тому, что есть чем занять руки.

– Я бы тебе предложила «скотч», но я помню, что произошло в последний раз.

– А что, вышло так плохо?

Небольшая лампа в коридоре осветила его улыбку, и мне внезапно захотелось поцеловать его. Вместо этого я стянула свитер и вернула ему.

– Да, наверное, вышло бы плохо. – Я сделала паузу, пытаясь вспомнить имя на бирке саквояжа. – Кстати, ты знаешь кого-нибудь по фамилии Нэш?

Он задумался.

– Лично – нет. Только архитектора Риджентс-Парка, Джона Нэша, но он умер около двухсот лет назад. А что?

– Я тебе завтра покажу. Я все больше и больше чувствую себя как та муха.

Он улыбнулся.

– Ну ладно, иди поспи немного. – Он не сдвинулся с места. – Мы когда-нибудь поговорим о прошлой ночи?

– Лучше не надо.

– Как это по-британски с твоей стороны.

– Да, скорее всего, так и есть. Наверное, на меня Лондон повлиял.

Он кивнул.

– Я заберу Джорджа и останусь в доме родителей в Кадоган-Гарденз. Мне нужно привезти оттуда еще нарядов.

Я задалась вопросом, единственная ли это причина, и решив, что, видимо, нет, испытала легкое удовлетворение.

– Ну ладно, – снова проговорил он. – Спокойной ночи, Мэдди.

– Спокойной ночи, Колин.

Я заперла за ним дверь и уже почти дошла до своей комнаты, когда поняла, что он назвал меня «Мэдди».

Глава 30

Лондон

август 1940 года

На протяжении всего лета, пока Ева работала в Доме Луштак вдвое больше, заменяя подругу, Прешес исправно присылала письма и ей, и Софии, подробно описывая состояние Грэма. Ева стала испытывать особенное уважение к своей американской подруге, восхищаясь ее тщательно подобранным словам, которым надлежало донести информацию и при этом не вызвать тревогу. Письма, с удивительно четким и при этом изысканным почерком Прешес на конверте, приходили каждые две недели.

Вначале Прешес уделяла больше внимания обсуждению ранения Грэма и прогнозов врачей на его выздоровление. Он получил ожоги спины и рук, перелом руки, ушиб ребер и сломанный нос. И раздробленную ногу. Только в третьем письме Прешес написала Еве об опасении врачей, что нога повреждена слишком сильно, и это может привести к необратимым последствиям. Грэм мог лишиться возможности ходить.

Ева тут же побежала к Софии, чтобы утешить ее, но Дэвид, стоя в дверях дома, сказал, что врач прописал жене постельный режим на весь период беременности. Дэвид считал, что Софии не стоило сейчас сообщать плохие новости.

В одиночестве Ева вернулась в квартиру и выпила полбутылки виски Алекса. Прежде чем появиться на работе, она прополоскала рот лавандовой водой и щедро надушилась «Вол де Нуи». Не то чтобы она не могла вынести мысли о том, что Грэм никогда не сможет больше ходить или танцевать. Или водить автомобиль, управлять самолетом – все, чем он любил заниматься. Значение имело то, что он жив. И пока он жив, она будет ждать его, хочет он этого или нет.

– Знаешь, тебе никого не удастся обдурить, – произнес мистер Данек, опуская кисточку в баночку с тушью.

– Что вы имеете в виду?

– Я чувствую запах виски, и духи его не маскируют. Не стоит пить в одиночестве, моя дорогая. Это плохо для души.

Приняв его слова близко к сердцу, Ева после работы принесла оставшуюся часть бутылки в «Хорват» и вместе с мистером Данеком допила ее. Она сидела с сухими глазами, а он поил ее кофе и кормил. Казалось, что блюда появляются перед ней ниоткуда.

– Тебе нужно есть, – сказал он, подталкивая к ней очередную тарелку. – Когда Сейнт-Джон вернется, ты должна быть сильной ради него.

– Но я ему не нужна.

– Конечно, нужна. Сердце хранит верность, даже если голова считает иначе. – Он легонько похлопал ее по руке. – Ты пишешь ему?

– Да. – Она опустила глаза, чтобы скрыть слезы. – Только короткие открытки – София сказала, что нам не стоит утомлять его. Но он ни разу не ответил.

Она поперхнулась на последнем слове.

Мистер Данек снова похлопал ее по руке.

– Он ведь ранен, да? Ему, быть может, трудно писать. Ты не думала об этом? Но он точно захочет услышать твои слова. Они помогут ему вылечиться.

В алкогольном тумане блеснул лучик надежды.

– Вы правы. Благодарю вас, мистер Данек. Я буду. Буду. Прямо сейчас ему напишу.

Она встала и обняла старика, а затем поцеловала его в заросшую щеку, заставив покраснеть.

Ева помчалась в пустую квартиру и написала свое первое длинное письмо Грэму. Она потратила много времени, отбрасывая лист за листом драгоценную бумагу, пытаясь довести свой почерк до совершенства, чтобы сделать письмо таким же изящным и женственным, как у Софии. Она практиковалась и в этом, поэтому сейчас почерк выглядел более естественно, более элегантно, чем раньше.

Закончив, она запечатала письмо в конверт и положила его в другой, побольше, где уже лежало письмо Прешес с просьбой передать письмо Грэму, когда он сможет прочитать его самостоятельно. Ее слова предназначались только Грэму; она надеялась, что он почувствует ее любовь в каждой строке, надеялась, что он простит ее. И напишет в ответ.

Каждое утро она ждала хлопка крышки дверного отверстия для почты. Но прошел день, затем неделя, наконец, минуло два месяца, и она начала терять надежду. Даже Алекс отметил ее подавленное состояние, которое она не старалась скрыть от него. Догадывался ли он о причинах или нет, но он ни разу не спросил и не предложил своего объяснения. Чтобы подбодрить ее, он дарил ей все больше и больше дорогих подарков – драгоценности и парфюмерию, и такие нелегально добытые вещи, как французское шампанское и шелковые чулки. Она принимала их, не желая пользоваться, но и не желая отказываться от них. Внутри нее как будто одновременно находились два человека, боровшиеся друг с другом за выживание без единого шанса на победу.

В отчаянии Ева написала Прешес, чтобы та подтвердила, что Грэм получил ее письма. Прешес ответила быстро и четко, доказав лишь то, что письма он получил. Отчаяние Евы смягчила новость, что Грэм восстанавливается быстрее, чем ожидалось, что к величайшему удивлению и удовольствию врачей он уже поднимался на ноги и ходил с костылями. Грэм стал героем для других раненых, примером того, что воля и стойкость помогают добиться многого.

Ева написала еще одно, пятое, письмо, зная, что не сможет больше написать ни одного, не растеряв при этом оставшейся гордости.

«Мой милый Грэм,

Прешес говорит мне, что ты поправляешься самым чудесным образом. Меньшего я от тебя и не ждала, любимый. Мое единственное желание – чтобы именно я ухаживала за тобой, но я не буду тратить время на «что если» и «если бы только», а просто буду благодарна за то, что ты быстро движешься к выздоровлению.

Я так сильно тебя люблю, и все, чего я желаю, – это лишь одно письмо, одно словечко от тебя, чтобы я знала, что ты не забыл меня. Что ты все еще меня любишь. Прошу тебя, любимый. Прости меня за совершенные мной грехи, воображаемые или реальные. Я с чистой совестью могу сказать, что никогда по своей воле не делала ничего, чтобы ранить тебя. Мое сердце принадлежит и всегда будет принадлежать тебе.

Однажды ты обещал мне, что всегда будешь любить меня. Помнишь? В тот день в парке, когда ревели сирены и мы были одни в нашем тайном туннеле. Ты обещал мне, и я знаю, что ты – человек слова.

Я все еще мечтаю о нашем доме у моря. Обещай мне тоже мечтать о нем. И о том, что, когда война закончится, мы вместе построим его. Возвращайся ко мне, любимый. Я всегда буду любить тебя. Для меня всегда будешь только ты один.

Навеки твоя

Ева».

В ответ – единственный – она получила письмо от Прешес, которая сообщила ей, что Грэм продолжает восстанавливаться и ожидает в ближайшее время отправки домой. Храня в душе эту надежду, она помчалась навестить Софию, которая все еще соблюдала постельный режим, но всегда с радостью встречала посетителей.

Обложенная дюжинами подушек София, в ночной кофточке, подбитой песцом, приподнялась в своей необъятной кровати. Она выглядела худенькой и осунувшейся, совершенно не напоминая счастливую будущую мать. Руки, словно клешни схватившие Евину руку, оказались холодными и липкими. Ева поцеловала нарумяненные щеки, стараясь сохранять жизнерадостный вид.

– Прекрасно выглядишь, – сказала Ева, садясь на край кровати.

– Врушка, – проговорила София с мягкой улыбкой. – Но я куплюсь. Ты и Дэвид – вот и все, что нужно для моего самолюбия.

– Все… в порядке? – спросила Ева, как всегда не зная, как обращаться к Софии, говоря о ее беременности. Каждая новая беременность дарила Софии все бо́льшую надежду, но с каждой потерей ее горе становилось глубже и дольше.

София махнула рукой, словно отказывалась от десерта.

– Мой врач все так же оптимистичен, как и Дэвид, – отважно улыбнулась она.

– А ты?

Улыбка увяла.

– Я стараюсь не думать об этом. Мне опять кажется, что я больше не выдержу. А мы ведь так хотим нескольких детей.

Ева улыбнулась.

– И у вас они будут. Кажется, целеустремленность у Сейнт-Джонов в крови.

Она подождала, пока горничная поставит чай на столик-поднос. Софии не терпелось продолжить беседу – она отпустила горничную и попросила Еву наполнить чашки.

– Разве не чудесно, что Грэм скоро возвращается домой? Разве мы могли надеяться на такое чудо?

Улыбка Софии дрогнула.

– Ты разве не слышала?

– Что слышала?

Ева сохраняла спокойный вид, не зная, что может услышать.

– Ох, – начала София, замолчав, пока непривычно долго готовила себе чай и размешивала сахар. Избегая взгляда Евы, она сделала глоток и произнесла: – Грэм вернулся вчера, на военно-транспортном самолете. И Дэвид чудесным образом нашел ему квартиру на Тафтон-Стрит возле Уайтхолла, где он будет работать в Министерстве обороны вместе с Дэвидом.

– Грэм здесь? В Лондоне?

Ева обрадовалась тому, что в висках у нее стучала кровь, мешавшая расслышать тихий голосок, говоривший, что Грэм в Лондоне уже два дня и не сообщил ей об этом.

– Да, я думала, Прешес тебе сказала.

Ева покачала головой.

– Нет. А где Прешес? Она не вернулась.

София нахмурилась.

– Уверена, что она тебе писала. Утренняя почта еще не пришла?

Ева покачала головой со странным чувством облегчения.

– Нет.

– Прешес уехала за несколько дней до Грэма. Она вызвалась волонтером сопровождать ослепленного пилота к его дому возле Бристоля. Совершенно не по пути, но она решила, что лучше заменить санитарку Красного Креста, более профессиональную с точки зрения медицины, раз уж все, что раненому нужно, – это побыть его глазами несколько дней. Она должна вернуться со дня на день.

В горле Евы полыхал огонь, словно она проглотила расплавленный свинец. Но она продолжала улыбаться.

– Как рассудительно – это на нее похоже.

– Похоже, правда? – София нахмурила брови. – Мне очень жаль слышать, что Грэм не дал о себе знать. Если бы я была на ногах, я бы устроила прием по случаю его приезда и пригласила бы тебя, но…

– Нет, конечно. Я все понимаю. Тебе нужно отдыхать и думать только о себе и ребенке.

София улыбнулась, успокоенная.

– Уверена, он передумает. – Аккуратно поставив чашку на блюдце, она проговорила: – Милая Ева, не знаю, что произошло, но я точно знаю, что Грэм все еще любит тебя. Я это знаю, потому что он не говорит о тебе. – Ее губы слегка приподнялись. – Эсма Монкрифф – одна из девушек, с которой нас представляли ко двору, – всегда говорила, что так она определяет, что мужчина действительно влюблен. А ты все еще любишь его?

Ева молча кивнула, боясь, что не сдержит слез, если заговорит.

– Тогда все наладится. Помяни мое слово. Любовь всегда находит дорогу.

Она поморщилась и приложила руку к животу.

– Ты в порядке? – Ева встала на пол. – Кого-нибудь позвать?

София покачала головой.

– Нет-нет. Я в порядке. Наверное, переела, но Кук, как могла, соблазняла меня моими любимыми вкусностями. – Она улыбнулась Еве. – Если бы ты могла позвонить горничной, чтобы она убрала поднос, то я бы немного отдохнула. По-моему, это все, что мне нужно.

Ева, с беспокойством глядя на нее, позвонила в серебряный колокольчик на прикроватном столике Софии.

– Ты уверена, что все хорошо?

– Уверена. Ты такая душка, Ева!

Выдержав небольшую паузу, София продолжила.

– Хочешь, чтобы я передала Грэму, что ты о нем спрашивала?

Ева почти сказала «да». Но у нее все еще оставалась гордость, хорошо это или плохо. Казалось, это единственное, что у нее осталось.

– Нет. Он читал мои письма и знает, где я живу. Если захочет увидеть меня, он знает, где меня найти. – Она наклонилась и поцеловала Софию в щеку. – Но все равно спасибо. Ты очень добра. А теперь я хочу, чтобы ты отдохнула и не думала ни о чем, кроме ребенка, хорошо?

Ева прошла мимо горничной, остановившись лишь для того, чтобы увидеть, как София закрывает глаза.

* * *

Письмо, подробно объясняющее решение поехать через Бристоль, пришло с почтой на следующее утро, следом за которым появилась и сама Прешес. Грэм в письме не упоминался.

Когда Ева вернулась в квартиру после целого дня подгонок и примерок в Доме Луштак, Прешес распаковывала вещи в своей комнате. Ева просунула голову в открытую дверь.

– Ты вернулась.

Она чувствовала себя глупо, констатируя очевидное.

Прешес, повесив платье в шкаф, разогнулась.

– Да. Вернулась.

Она улыбнулась и обняла Еву – это было настолько по-американски и незнакомо, что Ева рассмеялась.

– Я рада, что ты вернулась. Я впустила в свободную спальню одну из новых моделей Луштак на пару месяцев, пока она не нашла себе жилье, так что мне было не слишком одиноко. И все же приятно вернуть все как было.

– Да.

Прешес повернулась к своему саквояжу и вынула очередное платье.

– Хорошо выглядишь, Ева. Спасибо тебе за письма, за то, что держала в курсе всех новостей в Доме Луштак. Не скажу, что сильно расстроилась, узнав об уходе миссис Рэтклифф.

– Все вздохнули с облегчением, кроме мадам Луштак. Она занимает одну из оплачиваемых административных должностей в «WVS». Кто же знал, что миссис Рэтклифф в душе такая патриотка? Помоги Господь женщинам, которые служат под ее началом. Надеюсь, они все толстокожие.

– Это точно, – сказала Прешес, укладывая сложенный джемпер в комод.

Она казалась Еве какой-то другой. Более взрослой. Даже более красивой. И с более чем намеком на загар на лице и обнаженных руках. Прешес увидела, что Ева смотрит на нее, и рассмеялась.

– Я знаю. Выгляжу так, словно вернулась из отпуска, да? В хорошую погоду мы с несколькими санитарками брали ходячих раненых в сад погреться на солнце.

– А Грэм ходил с вами?

Прешес кивнула, сосредоточенно выкладывая щетку для волос и гребешок в правый угол своего туалетного столика.

– Когда был в состоянии. Ему это вроде бы нравилось.

– Он говорил обо мне хоть что-нибудь?

Ева не хотела спрашивать, чтобы не показывать, как ее это волнует.

Прешес покачала головой.

– Не припоминаю. Мне кажется, он сосредоточился только на выздоровлении. Он был в таком плохом состоянии, когда его привезли. Ты не представляешь, через что ему пришлось пройти.

– Он не ответил ни на одно мое письмо. Ни разу. Он не говорил тебе, почему?

Ева чувствовала, что ее голос повышается, понимала, что начинает терять над собой контроль, в котором так преуспела. Она нащупала в кармане портсигар и дрожащей рукой прикурила. Сигареты «Абдулла» курили все друзья Софии, поэтому Ева тоже перешла на них. Она погладила пальцем выгравированную пчелу на серебряной крышке и засунула портсигар обратно в карман юбки.

Прешес, похоже, заволновалась тоже.

– Уверена, у него были причины. Ты же знаешь мужчин. – Она попыталась изобразить улыбку. – Важно помнить, что он жив. Мы должны быть за это благодарны.

– Я благодарна. Конечно, благодарна. – Ева глубоко затянулась и выдохнула, наблюдая, как дым поднимается к потолку. – Я даже не знала, что он снова в Лондоне, пока вчера не навестила Софию.

Она не смогла скрыть обвинительных ноток в голосе.

Прешес сосредоточенно закрыла саквояж и задвинула его на дно шкафа.

– Я полагала, что он увидит тебя до того, как придет письмо, поэтому не написала. Прости. – Она взяла Еву за плечи и слегка сжала их. – Один из моряков, которых я встретила в госпитале, сейчас здесь на побывке. Он хочет сходить со мной потанцевать сегодня вечером. Пойдем с нами, Ева. Может, познакомишься с кем-нибудь еще.

Ева отпрянула.

– С кем-нибудь еще? Никогда не будет никого, кроме Грэма. Он – не старое платье, которое я больше не хочу носить!

– А как же Алекс? – Прешес говорила тихо, ее широко раскрытые глаза изучали подругу. – Ты же, без сомнений, испытываешь к нему чувства.

– Алекс? О, да, я испытываю к нему чувства. – Ева затянулась в последний раз и погасила сигарету. – Но не те, о которых ты могла подумать.

– В каком смысле?

Ева выудила еще одну сигарету, хотя сейчас жаждала выпивки.

– Он нехороший человек. Держись от него подальше. Обещай мне.

Прешес покраснела.

– Конечно, но…

Ева пристально изучала подругу.

– Но что?

– Я кое с кем познакомилась. Моряк, про которого я говорила, – Пол Уоткинс. Он очень… он особенный.

Ева попыталась порадоваться за подругу, но эта новость почему-то сделала груз на ее сердце еще тяжелее.

– Повезло тебе, – наконец смогла выговорить она. – Надеюсь, он тебя достоин. Пока тебя не было, в Доме Луштак о тебе спрашивали множество огорченных джентльменов. Этому Полу Уоткинсу стоит знать, что ты – настоящая находка.

– Спасибо, Ева. – Прешес удивила ее, обняв еще раз. – Ты хорошая подруга.

– И ты тоже, – еле сдерживая слезы, пробормотала Ева.

Она отчаянно ждала момента, когда сможет уйти и выпить виски. У нее оставалось еще два часа до того, как придет Алекс, чтобы забрать ее на очередной предательский прием, два часа, чтобы опьянеть достаточно для исполнения своей роли.

– Ну, избавляйся от дорожной пыли и готовься к танцам. – Она улыбнулась. – Как я уже говорила, я рада, что ты вернулась.

– А я рада вернуться.

Ева уже почти вышла из комнаты, когда Прешес окликнула ее.

– Я кое-что забыла. Это от Грэма. Он просил, чтобы я вернула тебе это.

Ева посмотрела на маленький предмет, который держала Прешес, и в глазах у нее все расплылось.

– Спасибо, – сказала она онемевшим языком, и Прешес положила ей на ладонь дельфина.

Ева сжала его в кулаке, слоновая кость жгла кожу, словно огонь. Она вышла из комнаты в поисках единственного средства, способного притупить ее боль.

Глава 31

Лондон

май 2019 года

Всю ночь я пролежала без сна, воображая, что слышу отзвуки прошлого, жившего в стенах и между досками пола. Что бы ни обитало в этой квартире, оно походило на предчувствие, на ожидание чего-то. Я вспомнила свое первое появление здесь: я стояла в фойе и ощущала дыхание времени, ожидая, что вот-вот кто-то войдет.

Мысли выбивали меня из колеи, и сколько бы я ни крутилась, сон не шел. Мелькающий в голове образ Колина помогал не сильно. Наконец, я сбросила одеяло, выудила ноутбук из рюкзака и прошла по скрипучему коридору в переднюю комнату. Включив настольную лампу, я раскрыла на столе ноутбук. Кто-то – вероятно, Лаура – сложил письма в аккуратные стопки в дальней части стола.

Я сидела и смотрела на них, снова размышляя о том, почему здесь нет ни единого письма от Евы или Прешес до 1946 года, и почему совсем не встречалось никаких упоминаний Грэма. Этому должно было быть логическое объяснение, и я разделяла досаду Колина от нашей неспособности расставить все точки над i. Мне нужно было задать вопросы Прешес. Она должна была знать ответы, так же, как и смысл загадочной записки на меню из «Савоя». Оставалось только надеяться, что мы еще не опоздали.

Я почти закончила со статьей – как минимум с фактической стороной: что носили люди и где, что произошло с домами мод во время войны. Я написала истории к большинству платьев: куда Прешес и ее подруги ходили, под какую музыку танцевали. Но у меня не было остальной части текста – истории Евы. Мне необходимо было выяснить, что же произошло с ней. Для Прешес. И для себя. У каждой истории были начало и конец. Мне же требовалось знать остальное.

Открыв поисковый сайт, я забила: «Борнмут». Я ощущала себя невеждой – даже не знала, где такой город находится. Я быстро выяснила, что он расположен на южном берегу Англии, почти в ста милях на юго-запад от Лондона, и что он отмечен самым большим количеством новых домов престарелых.

Мое внимание привлекла фотография роскошной виллы. Ее построили, как и остальные особняки, в начале девятнадцатого века, когда Борнмут был популярным местом для туберкулезных больных, стремившихся поправить здоровье на курорте. Я гадала, а не в таком ли доме мог жить К. Нэш, и с нетерпением искала среди выделенных синим цветом ссылок с названиями особняков «Кисайд Коттедж». Но, как я уже давно выяснила, ничего не достается легко.

Я отвлеклась, начав искать кого-нибудь по имени К. Нэш или что-нибудь похожее, в Борнмуте. К этому критерию подошли четыре фамилии. Я выписала четыре телефонных номера, чтобы позвонить днем, хотя особо не надеялась на то, что этот К. Нэш, кем бы он ни был, еще жив.

Конечно, Прешес дожила почти до ста лет, так что вероятность оставалась. Я вернулась к изначальному поиску Кисайд Коттедж, расширив поиск, чтобы туда вошло графство Дорсет, а затем сделав акцент на словах «Ки», «Кисайд» и «Коттедж». Мой палец лежал на стрелке «вниз», а экран прокручивался так быстро, что я чуть не упустила слово «Ки». Я подняла палец и начала щелкать по клавише «вверх», прочитывая каждую строчку в поисках слова.

Семьдесят пятая годовщина

германской бомбардировки Пул Ки,

16 декабря 1942 года.

Я пробежала глазами статью, остановившись на черно-белой газетной фотографии улицы с неожиданным названием Барберз-Пайлз. Одна сторона улицы – с прильнувшими друг к другу, словно дети, коттеджами, чьи неровные крыши и дымоходы добавляли им очарования, – выглядела нормальной. Противоположная же сторона была полностью завалена щебнем, кирпичами и обломками, с торчащей из завалов мебелью. Лежащий на переднем плане детский ботинок заставил меня остановиться.

В результате молниеносного налета

германских бомбардировщиков

среди белого дня уничтожен ряд коттеджей

возле Пул Ки.

Обескураженная, я откинулась на стуле, снова и снова возвращаясь глазами к ботинку. Может, я не могла найти Кисайд Коттедж потому, что его больше не существовало?

В статье обнаружился алфавитный список жертв атаки. Там значилось шестьдесят семь имен, и я на всякий случай прочитала весь перечень дважды. Никто с фамилией Нэш в атаке не погибал. Или как минимум не был опознан. Судя по фотографиям, от некоторых погибших не осталось совсем ничего. Их просто стерли с лица земли.

Я вздохнула с досадой, а затем посмотрела на свои записи, на четыре телефонных номера. Я не возлагала особых надежд на то, что они приведут меня куда-нибудь, но это уже было что-то. Может быть, утром придумаю еще что-нибудь.

Я закрыла ноутбук и держала руки на крышке, пока та не остыла под моими пальцами. Тихое шуршание ног по тротуару внизу успокаивало меня постоянным ритмом. Я попыталась представить, как стою возле этого окна восемьдесят лет назад и слушаю по радиоприемнику, как объявляют войну. Слышу вой воздушной тревоги и должна выбегать из здания.

Прешес могла бы это представить. Она жила здесь, видела и слышала все это. Нам еще столько нужно было узнать, столько она могла нам рассказать. И все же чем больше вопросов возникало, тем тревожнее мне становилось.

…Ни один героический поступок не совершается лишь ради самого акта героизма. Это всегда расплата, всегда покаяние. Всегда исправление.

По моим рукам пробежали мурашки, словно Прешес со своими призраками стояла за моей спиной и шептала мне на ухо. Это заставило меня подумать о сумочке, которую я поставила на ее комод. О ее тяжести. Просто воспоминания.

Оставив ноутбук на столе, я выключила лампу и вышла из комнаты, сказав себе, что вернусь в постель, и неважно, как долго буду пытаться уснуть. Теперь я совершенно проснулась и думала о женщине, которая умирала и забирала с собой свои воспоминания.

Я ненамеренно остановилась перед дверью спальни Прешес, подумав, что услышала звук оттуда. Я вспомнила, что прошлым вечером окна были открыты. Представив себе голубя, обгадившего старинную мебель и кружевное постельное белье Прешес, я раскрыла дверь, быстро прошла через гостиную в спальню и ударила по выключателю на стене.

Небольшая люстра наполнила комнату скорее тенями, чем светом, но, по крайней мере, я разглядела, что окна закрыты, а занавески не шевелятся. Кровать была заправлена, аккуратно сложенный персиковый шелковый пеньюар Прешес лежал в изножье, а тапочки дожидались свою хозяйку на полу. Все как обычно. Я замерла, ожидая снова услышать тот же звук, но в конце концов поняла, что он, должно быть, доносился из какой-нибудь соседской квартиры.

Повернувшись, чтобы уйти, я заметила, что сумочка в форме коробки все еще на комоде, где я ее положила прошлым вечером. Я стояла на особенно скрипучей половой доске и переминалась с ноги на ногу, прислушиваясь к тому, как она протестует. Словно она знала, о чем я думала. Словно знала, что мама воспитала меня лучше.

Я сделала шаг в сторону дверного проема, вспомнив, как Прешес тихо стонала, сидя у окна с сумочкой в руках. Как она сказала мне, что чувствует себя так, словно смотрит на остановившиеся часы, но при этом слышит их тиканье. В ее словах звучало отчаяние, тающая надежда. Словно впервые она смогла увидеть тусклый свет избавления впереди.

Я повернулась и посмотрела на сумочку. Прешес могла сейчас умирать. Прямо сейчас она могла умирать и забирать с собой не только свои воспоминания, но и свой последний шанс на избавление. На искупление.

Прежде чем отговорить себя, я схватила сумочку и раскрыла ее. Очень аккуратно я начала вынимать ее содержимое, одну за другой раскладывая вещи на комоде. Первым я достала уже знакомый портсигар. Затем я засунула руку в темные внутренности сумочки, нащупала маленький, твердый предмет и вынула его, чтобы изучить под светом.

Незатейливая белая фигурка состояла из углов там, где должны были быть изгибы, отчего я не сразу поняла, что́ это – пока не посмотрела на нее спереди, не увидела улыбку и не признала в ней дельфина. Он был несомненно вырезан из слоновой кости – еще до того, как она попала под запрет. Он был красив странной красотой, и я некоторое время сжимала его в кулаке, чувствуя его грани и размышляя о его значении.

Положив его рядом с портсигаром, я вынула скомканный льняной носовой платок. Я чуть было не уронила его, так как не ожидала, что там что-то завернуто. На красных и белых камнях броши отразился свет люстры. Над эмблемой, которую я видела на военной форме Грэма на его фотографии, стояли буквы «RAF».

Мой взгляд упал на пожелтевший и помятый платок с темно-синей монограммой. «ГНС». Грэм Нэвилл Сейнт-Джон. Я вспомнила, как Пенелопа называла его полное имя после того, как ей позвонила Гиацинт и сказала, что нашла Грэма в архивах.

Нахмурившись, я разглядывала коллекцию на туалетном столике, переводя взгляд с одного предмета на другой в попытке найти связь между ними. Понять, почему Прешес хваталась именно за эти воспоминания. Особенно за значок и платок. Она отдала сумочку Еве, так, может, это сувениры Евы? Как они оказались у Прешес?

А может, Прешес знала о том, что произошло с Евой, больше, чем говорила нам?

В моей уставшей голове кружилась одна-единственная мысль, идея, слишком невероятная, чтобы выразить ее словами, слишком несуразная, чтобы считать ее правдоподобной. Единственная мысль, маячившая на периферии моего сознания с того самого момента, как я впервые увидела свадебное фото Софии. Я отбросила эту мысль, не желая разбираться с ней, отложила, чтобы изучить ее позже, при свете дня.

Я снова взяла сумочку и раздвинула складное дно как можно шире, а затем поднесла внутреннюю часть к свету, чтобы рассмотреть получше. Я уже было решила, что сумка пуста, когда уловила проблеск чего-то светлого. Это оказался узенький кармашек, почти незаметный на черной подкладке. Я осторожно потянула за застежку-молнию, открывая ее помедленнее, чтобы не порвать старую атласную подкладку. Она двигалась легко, словно ее часто открывали и закрывали.

Внутри ютились пять маленьких одинаковых конвертов. Я аккуратно вынула их, одновременно говоря себе, что не открою их, что бы ни было написано на них. Мне и так уже было за что извиняться.

Я перебрала конверты. Все они были подписаны одним и тем же старательным почерком, и все были адресованы одному человеку и в одно и то же место.

«Грэм Нэвилл Сейнт-Джон, Госпиталь Королевы Виктории, Ист-Гринстед, Уэст Суссекс».

Я изумленно смотрела на имя Грэма, решая, не обманывают ли меня мои уставшие глаза. Мы проделали такую работу, чтобы найти хоть что-нибудь, а эти письма лежали тут. Я прищурилась, стараясь сосредоточиться на написанном чернилами адресе, на красивом почерке. Подумала, что видела его раньше, но с учетом всех писем и почерков, что видела за последние две недели, не могла ни с чем его сопоставить. Придется показать его Колину, вдруг у него получится.

На конвертах не было ни марок, ни обратного адреса. Видимо, письма могли передавать с оказией, класть в посылку или какой-нибудь пакет, чтобы они не проходили через почту. Я перевернула первый конверт и снова изумленно уставилась на него, точнее, на его оборот.

Конверт все еще был запечатан. Я быстро просмотрела остальные четыре и увидела, что те тоже закрыты.

Я проверила края, пытаясь найти разрез от канцелярского ножа, но и его не было. Эти письма никогда не читали. Я осторожно положила их обратно в кармашек, а затем вернула в сумку все остальные вещи. У меня уже не оставалось сил разбираться с ними. Слишком много беспокоящих меня вопросов кружились в водовороте, в который превратился мой мозг, слишком много отдельных деталей, которые не могли найти своего места. Я вспомнила, что у меня уже было такое чувство, когда я увидела шляпную коробку с изрезанными фотографиями; чувство, когда ты не можешь понять, что именно тебя задевает в них. Взяв сумочку, я вернулась в гостиную, где лежали обрезанные фотографии. Мне было необходимо поговорить с кем-то о своих открытиях, обсудить свои предположения. Я посмотрела в окно: на небо цвета жвачки, раскинувшееся над Мэрилебон-Роуд, на восход, дразнящий горизонт, – и подумала позвонить Арабелле. Тут же отбросив эту мысль, я столь же быстро схватила телефон и написала Колину.

Не спишь?

Прошла минута. Я уже собиралась написать ему еще раз, когда пришел ответ:

Уже нет.

Отлично. Мне нужно тебе кое-что показать. Сейчас сможешь? Я подумала, что перехвачу тебя до работы.

Так как у меня до работы еще четыре часа, сейчас вполне подходит.

О’кей. Увидимся где-то через полчаса. От Прешес есть какие-нибудь новости?

Пока никаких. Позвоню отцу через час, когда он проснется, но пока ничего.

По пути в дальнюю часть квартиры меня посетила еще одна мысль.

А метро работает в такую рань?

Возьми такси.

За этим следовал эмодзи с поднятыми кверху глазами. Я рассмеялась. Колин не походил на человека, знающего об эмодзи, и уж точно – на человека, использующего их. С другой стороны, я, видимо, знала его не настолько хорошо, насколько он меня.

Я быстро оделась, опорожнила свой рюкзак, засунула туда сумочку с письмами и схватила под мышку шляпную коробку. В коридоре я остановилась перед фотографией со свадьбы Софии и изображением очаровательной Прешес, выходящей из автомобиля, рядом с которой стоял темноволосый мужчина, готовый подать ей руку. Я долго изучала их, переводя взгляд с одного фото на другое.

Наконец, после короткого раздумья, я сняла их со стены и убрала в рюкзак, а на задворках моего разума беспокоящая меня мысль, наконец-то, начала пускать корни.

Глава 32

Лондон

октябрь 1940 года

В итоге «Люфтваффе» появились седьмого сентября. Словно ребенок, который поставил на землю волчок и удивился, увидев, как тот крутится, Прешес, не веря собственным глазам, смотрела на потемневшее небо. Еве казалось странным, что то, чего они ожидали и к чему готовились, могло шокировать их. С отвагой, найденной на дне бутылки, она прислушалась к вою сирен, после чего вместе с Прешес они спокойно надели униформу «WVS», взяли противогазы и вышли из квартиры, точно так же, как и сотни раз до этого во время учебных тревог.

Прешес направилась к буфету бомбоубежища на станции метро, чтобы раздавать чай людям. Всегда чай. В начале войны британское правительство стремилось скупить все мировые запасы чая, зная, что, если в трудную минуту чай закончится, это подорвет моральный дух жителей.

Ева же выбрала столовую для пожарных бригад, которым предстояло работать всю ночь до утра. Это было гораздо опаснее работы в убежище. Именно поэтому она ее и выбрала. Она находила какое-то удовлетворение в неистовстве, висевшем в воздухе; в земле, звенящей от отрывистых ударов равномерно падающих бомб. Вой сирен и щелчки противовоздушных орудий, разрывающие в клочья ночь, будто бы подпитывали ее, заполняли пустоты внутри. Она делала что-то для обороны страны. То, что почти компенсировало ночи, проведенные в притворном веселье. В выполнении заданий Алекса, которые она уже не могла считать бессмысленными или невинными. Она была птичкой в клетке, неспособной сбежать из заточения, созданного ею самой. Ее дни превратились в бессмысленную рутину, из которой она уже не видела выхода, а бесконечный поток виски от Алекса почти не заглушал голоса ее совести.

Днем она работала в Доме Луштак: демонстрировала платья все убывающим клиентам, улыбалась и притворялась, что все в порядке. Раз в неделю, уходя с работы, она заходила в Лондонскую библиотеку, чтобы взять книгу, лежащую не на своем стеллаже. В соответствии с указаниями она вырывала титульный лист и расшифровывала послание, написанное лимонным соком, с помощью зажженной спички, а затем, заучив информацию наизусть, сжигала страницу. У нее появилась привычка читать каждую принесенную из библиотеки книжку – для развития, как призывал ее делать мистер Данек, хотя сейчас, без Грэма, все это казалось бессмысленным.

Позже, когда на землю опускалась ночь и город накрывала светомаскировка, она бросала пустой конверт в почтовое отверстие дома из белого камня на Честер-Террас, а потом мчалась домой, чтобы переодеться для вечера с Алексом. Если у нее по графику было дежурство с пожарной бригадой, она совсем не пила. Но в обществе Алекса пила до тех пор, пока не приходила в состояние долгожданной бесчувственности.

Ева снова чувствовала себя игроком, а на кону стояла жизнь или смерть. Ночи, наполненные виски и бесконечными бомбардировками, шли одна за одной, и она уже не вздрагивала, заслышав свист приближающейся зажигательной бомбы или взрыв поблизости. Она выживет либо нет. В любом случае, она не могла найти в себе сил волноваться по этому поводу.

Однажды вечером, в конце октября, Прешес сидела на краю кровати Евы, пока та готовилась к очередному вечеру в обществе Алекса. Прешес развлекала ее историями о людях в бомбоубежищах и слухами, услышанными от других моделей, об уменьшающейся клиентуре мадам Луштак. Прешес размышляла, что же в итоге станет со всеми, кто занят в Доме Луштак, когда поток заказчиков иссякнет.

Ева почти не слушала, все ее мысли были заняты Алексом, его необъяснимой властью над ней. Ее отчаянным желанием сбежать. Крася губы красной помадой, она увидела в зеркале бриллиантовый браслет на своей руке. Обычно она не носила его, но сегодня надела, устав любоваться им на туалетном столике. Крупные камни сверкнули, словно глаза, завладев ее вниманием. Как-то она провела одним бриллиантом по зеркалу, чтобы проверить, сможет ли тот оставить след на поверхности. Царапина все еще виднелась в углу. Она сидела, глядя на сверкающие камни. Они, должно быть, стоили целое состояние.

Поняв, что Прешес замолчала, Ева поняла глаза.

– Извини, что?

– Я спросила, счастлива ли ты. Ты просто сидела и улыбалась своим мыслям.

– В самом деле?

Ева положила помаду на туалетный столик, не готовая ответить даже самой себе, о чем задумалась.

– Так что? Счастлива?

Ева поймала взгляд Прешес в зеркале.

– Нет.

– Из-за Грэма?

Ева кивнула, не опуская глаз.

– Ты его так и не видела после возвращения?

– Нет.

Прешес задумчиво грызла ноготь, хоть Ева с мистером Данеком и пытались отучить ее от этой привычки.

– Мне жаль. Действительно жаль. Я просто жалею…

Она внезапно умолкла. Ева повернулась на своем стуле и взглянула на нее.

– О чем жалеешь?

Прешес часто заморгала.

– Что не ты поехала к нему. Жалею, что это была не ты.

– Почему?

– Потому что он хотел только тебя.

Раздался звонок, и Прешес медленно поднялась на ноги.

– Это Пол. У него несколько дней отпуска, и он обещал сегодня вечером сводить меня куда-нибудь. – Она заколебалась, словно хотела добавить что-то. – Может, попозже попьем с тобой какао и поговорим, как раньше – если не будет бомбежки. Я соскучилась по нашим разговорам.

– И я тоже, – искренне проговорила Ева, гадая, как такой короткий период времени смог растянуться на многие годы и оставить столько же шрамов.

* * *

Вывеска в вестибюле «Савоя» напоминала посетителям, что затемнение начнется ровно в пять тридцать. Было уже гораздо позже, но Ева понимала, что хорошо одетые гости, проходя мимо вывески, все равно не обращают на нее никакого внимания. Казалось, они предоставили право закрывать жалюзи и задергивать шторы кому-то еще.

Сдав норковую шубу в гардероб, Алекс повел Еву в «Американ бар».

Хром и закругленные углы бара всегда вызывали у Евы ощущение, что она находится на океанском лайнере. Дизайн, возможно, создали таким намеренно, но ей всегда казалось плохим вкусом смешивать алкоголь с потенциальным напоминанием о морской болезни.

Рассказывали, что у Уинстона Черчилля был персональный вход сюда, как и персональная бутылка престижного виски под барной стойкой. Фортепианная музыка едва слышалась за гулом множества голосов, за вереницей иностранных языков, которые Ева теперь не только прекрасно распознавала, но и имитировала. Алекс называл это ее особенным талантом. Благодаря урокам с Одеттой она неплохо понимала и говорила по-французски; она настолько освоила чешский и датский, что понимала почти все в беседах, которые подслушивала. Она не понимала, почему Алекса так интересовала обычная болтовня пьянчуг, их разговоры о людях, которых они не знали, и о местах, в которых не бывали. И все же Алекс хотел, чтобы она повторяла каждое слово, а сам аккуратно все записывал в маленький блокнот, хранящийся в кармане.

Когда Алекс проводил ее к угловому столику – намеренно расположенному так, чтобы она могла видеть, кто входит и выходит, – Ева мысленно натянула на лицо маску, которую знала, пожалуй, лучше собственного лица, и принялась дарить ослепительные улыбки всем, кому ее представлял Алекс. Она улыбалась, кивала в ответ и оживленно поддерживала беседы. Она позволяла мужчинам вставать чересчур близко к ней и бросать взгляды на ее платье. Она уже не возражала. Ева играла свою роль, и к ней самой это никакого отношения не имело.

Ей показалось, что в другом конце бара она заметила подругу детства Алекса. Они встречались всего единожды, но сейчас Ева была достаточно пьяна для того, чтобы потребовать у Джорджины объяснений, за что же та осуждала ее.

Ева уже начала подниматься со стула, когда сильная рука Алекса легла ей на плечо.

– Нет, – еле слышно сказал он с широкой, словно говорил что-то ласковое, улыбкой. А когда Ева посмотрела туда, где только что была Джорджина, ее там уже не было.

К ним приблизился бармен в белой форме. Алекс никогда не пил, хотя всегда заказывал неразбавленный «скотч». Но в этом баре, известном своими коктейлями, он почувствовал, что нужно заказать что-нибудь из их знаменитой карты напитков.

– «Френч семьдесят пять»? – спросил он Еву.

Она пожала плечами и достала сигарету.

– Конечно. Если у них все еще есть шампанское. Если нет, то что-нибудь покрепче.

Весь вечер за их столиком сидели друзья и знакомые Алекса, многих из которых Ева узнала, хотя и не могла вспомнить их имен. Она делала это нарочно, чтобы позлить Алекса, когда тот спросит.

Некоторое время с ними сидела молодая парочка французов. Они беспрерывно жаловались на де Голля, который был неспособен признать поражение Франции, а вместо этого тратил время, агитируя за поддержку Сопротивления, несмотря на оккупацию своей страны. Они брезгливо отзывались о лидере «Свободной Франции», словно сами не сбежали, чтобы жить в изгнании. Словно просто ждали, когда Германия покинет страну по собственной воле, и они смогут вернуться домой.

Не донеся бокала до рта, Ева замерла. Она ощутила, как затылок кольнуло от чьего-то пристального внимания, как волна жара накрыла ее. Она обернулась. Подняла взгляд. В глазах Грэма не отразилось удивления, словно он ожидал ее здесь увидеть. Или следил за ней некоторое время. У нее перехватило дыхание. Цвета и движение вокруг нее замерли, и в забитом людьми баре остались только они двое. В груди ее горело пламя, распространяя тепло по всему телу, словно Грэм прикасался к ней. Она улыбнулась и начала было подниматься с места, когда Алекс обнял ее за плечи и притянул к себе, прижавшись губами к ее обнаженной шее.

Ева тут же отпрянула, но когда она снова повернулась к Грэму, того уже не было видно. Опершись обеими руками о стол, она с усилием встала, ощущая на себе взгляды французской парочки и видя интерес в глазах проходящих мимо нее посетителей бара. Алекс потянул ее за запястье, заставив снова сесть. Увидев жалостливый взгляд француженки, она стыдливо отвернулась.

– Куда это ты собралась, моя дорогая?

– Не… – умоляюще начала она, но в этот момент раздался жуткий вой воздушной тревоги.

Французская парочка тут же встала и двинулась за колонной людей, направляющихся из бара в сторону роскошного бомбоубежища. Посетители аккуратно несли свои напитки, чтобы не пролить ни капли, словно в момент, когда сверху летят немецкие бомбы, это была самая большая проблема.

Алекс не шевелился, все так же крепко держа запястье Евы. Он прижался ртом к ее уху.

– Как нельзя вовремя. Пока все отвлеклись, мне нужно, чтобы ты прошла в гардероб и обыскала карманы темно-синего мужского пальто – оно третье спереди. Неси мне все, что найдешь. Если попадешься, скажи, что потеряла помаду и ищешь ее в кармане своей шубы.

– Сам все делай, – прошипела она, пытаясь высвободить запястье. Она хотела найти Грэма. Он был тут. Все, что ей требовалось, – это увидеть его снова, сказать ему, что она его любит. Что каждое слово в ее письмах было правдой.

Хватка Алекса стала крепче.

– Уверен, ты не всерьез. Вспомни лорда Мертона. Вот что бывает с людьми, которые перестают быть полезными для нанимателей.

Он отпустил ее запястье. Она стояла, не шевелясь, и наблюдала, как последние посетители покидают помещение с коктейлями в руках, смеясь и переговариваясь, словно все это – игра. Словно не вращался прямо в этот момент перст судьбы, решая, какой дом сейчас рухнет, кому изменит удача. Она обводила взглядом отставших, высматривая песочного цвета волосы, высокую, стройную фигуру мужчины, который уносил с собой ее сердце, заботило ли его это или нет.

– Хорошо, – поразмыслив, проговорила она.

Она быстро пересекла опустевший вестибюль гостиницы и подошла к гардеробу. Администратор стоял к ней спиной, раздавая поспешные указания служащим и гостям бара. Ева вошла в небольшое помещение. Посреди мехов и кашемира звук сирен звучал глуше. Она моментально нашла пальто и натренированными движениями принялась обыскивать карманы на шелковой подкладке.

От мягкого кашемира до нее донесся еле уловимый аромат, знакомый запах, от которого защемило сердце. Она отстранилась, изучая пальто, всем сердцем желая, чтобы оно принадлежало Грэму, надеясь на это. Прижавшись лицом к рукаву, она закрыла глаза и глубоко вдохнула запах сандалового дерева и мыла, знакомый аромат кожи Грэма.

– Полагаю, это мое.

Она опустила руки, но не повернулась, думая, не играет ли с ней сейчас воображение. Но ведь она почти только что видела его в баре! Она медленно обернулась, не в силах скрыть свои чувства. Алекс много раз говорил ей научиться это делать, но сейчас у нее не получалось.

– Ты вернулся, – прошептала она, боясь, что, если заговорит слишком громко, он растворится в воздухе.

Он вошел в небольшое помещение гардероба, и она впервые увидела его трость – с набалдашником слоновой кости и серебряным наконечником.

– Да. Похоже, что да. – На его лице появилась кривая ухмылка, напомнившая ей день на озере с лодками. Он смотрел ей за спину – туда, где висело темно-синее пальто. – Если ты ищешь дельфина, то, боюсь, я потерял его.

Она уставилась на него в нерешительности.

– Но я же…

Она собиралась сказать ему, что дельфин у нее в туалетном столике. Что он вернул ей его.

– Пальто, – сказал он. – Ты что-то там искала?

Он странно смотрел на нее, и на мгновение у нее возникла сумасшедшая мысль, что он не помнит ее.

Она подошла к нему поближе, положила руки ему на плечи, ища в его глазах узнавание. Одну его бровь пересекал небольшой шрам, добавляя лицу своеобразия. Он смотрел настороженно, словно видел уже слишком многое.

– Грэм, это я. Это Ева.

Он не дотронулся до нее, но губы его разошлись. Раздался тихий вздох – неродившееся слово, которое могло стать ее именем. Он не отстранился от нее. Она прижалась к нему теснее, коснулась губами его челюсти.

– Я люблю тебя. И всегда был только ты один. – Закрыв глаза, она вдыхала его, желая раствориться в нем. – Ты обещал мне, помнишь?

– Что я всегда буду любить тебя. – Его плечи обмякли, напряжение под ее пальцами ушло. Что-то упало позади нее, – его трость, подумала она, – и его руки обвились вокруг нее. Его губы нашли ее волосы, потом – висок. – Я не забыл, – проговорил он, целуя ее в губы.

Сирены и весь остальной мир растворились, когда она поцеловала его в ответ, показывая, насколько сильно любила его, то, что они созданы друг для друга. Напоминая им обоим, что он вернулся к ней. Когда, наконец, они смогли оторваться друг от друга, она положила голову ему на грудь, ощущая успокаивающий стук сердца у уха. Она чувствовала утраченное время их разлуки: твердую стену между ними, непостижимую, но реальную, как его сердцебиение.

– Почему ты не писал мне в ответ?

Он замер и отстранился от нее. Она подумала, что это реакция на ее вопрос, но он взял ее руку и коснулся бриллиантового браслета.

– Откуда это?

Она раскрыла рот, чтобы сказать ему правду – ведь она так устала от лжи и притворства. Она хотела взять его за руку и увести отсюда, сбежать куда-нибудь к морю. К дому на утесе.

Прежде чем она смогла вымолвить хоть слово, раздался голос Алекса.

– Это подарок. От меня. Она с ним чудесно смотрится, как считаешь? Но еще лучше она смотрится, когда на ней вообще ничего нет.

Он вошел в гардероб за их спинами и как ни в чем не бывало со скучающим видом оперся о дверной косяк, прикрыв глаза. Но Ева знала, что эти глаза не упускают ничего.

Грэм не убрал рук и не отвел глаз.

– Это правда, Ева?

Она встретилась с ним взглядом, мечтая, чтобы он прочитал правду в ее глазах. Правду, что она любит его, что верна ему и что все неважно, если они любят друг друга.

Она услышала, как Алекс за ее спиной задвигался, а затем раздался звук вешалки, скользящей по металлической рейке.

– Пойдем, Ева. Слышишь, отбой тревоги? Давай я отвезу тебя домой.

Она почувствовала, как на плечи ей опустилась норковая шуба. Грэм все не двигался и не отводил от нее глаз.

– Это правда, Ева? Он купил тебе все эти вещи? И ты приняла их?

Она подумала о дельфине из слоновой кости, который был дороже ей всех остальных подарков, потому что подарен с любовью, и о том, как Грэм вернул его ей.

– Да, – прошептала она в тот момент, когда Алекс поцеловал ее в шею. Словно она принадлежала ему, что, решила она, на самом деле так и было. – У меня не было иного выбора.

Грэм шагнул назад, поднял трость, взял пальто.

– Ну, тогда, пожалуй, я пожелаю вам обоим спокойной ночи.

Не встречаясь с ней взглядом, он отвесил короткий насмешливый поклон и вышел. Его хромоту выдавало лишь постукивание трости.

Она рванулась за ним, но Алекс схватил ее за руку.

– Пожалуйста, Грэм. Прошу тебя! Позволь мне все объяснить!

Но слова повисли в воздухе, а ее протесты были столь же пусты, как и обещания.

Позже, уже в квартире, она схватила бутылку виски и, не потрудившись взять стакан, направилась по длинному коридору в свою спальню. Проходя мимо туалета, она услышала из-за двери, как Прешес тошнит. Но не остановилась. Для одного вечера боли было более чем достаточно.

Она сняла платье и сбросила туфли, оставив их валяться на полу. Достаточно опьянев, Ева положила голову на подушку и закрыла глаза. За закрытыми веками парило лицо Грэма в минуту, когда она спросила, почему он не писал ей, и этот образ преследовал ее до тех пор, пока она не провалилась в забытье.

Глава 33

Лондон

ноябрь 1940 года

Ева стояла во внутреннем дворе отеля «Дорчестер», глядя, как изысканно одетые люди входят и выходят из завешанного зеркалами банкетного зала под треск зенитных орудий в Гайд-парке.

На паркетном полу нервничающие гости продолжали танцевать фокстрот и банни-хаг под звуки энергичной музыки, которая могла показаться неуместной уполномоченным по воздушной обороне, занявшим позиции на крыше отеля, или тем, кто в парке через улицу дежурил у пушек.

Из-за ночных бомбардировок танцы в «Дорчестере» перенесли в «Золотой зал» на цокольном этаже в центре здания под восемью этажами армированного бетона. Новое место, казалось, не омрачило полные решимости лица гуляк, которые жаждали продолжать жить по-прежнему, несмотря на хаос снаружи укрепленных стен.

Ева стояла с Алексом и группой мужчин, обсуждавших неудобства ограничений военного времени – то, о чем Алекс понятия не имел. Она подозревала, что он тесно связан с черным рынком, но покуда он снабжал ее шотландским виски, от которого она все больше зависела, жаловаться она не собиралась.

Присутствие Грэма она почувствовала еще до того, как он заговорил, – в воздухе что-то сместилось, кровь прилила к лицу. Она не разговаривала с ним с того самого дня в гардеробе «Савоя», хотя видела его несколько раз на вечерних приемах с Алексом. Они вращались в одних и тех же светских кругах, – говорила она себе. Она не могла позволить себе роскошь поверить в то, что это намеренно. Но избегала его: выходила из зала, когда Грэм появлялся там; просила отвезти ее домой, как только узнавала о его присутствии. Грэм служил постоянным напоминанием о том, что она имела и утратила, и ей было слишком больно видеть его.

– Добрый вечер, – сказал он и, подойдя, встал возле Евы. Алекс просиял, наслаждаясь разворачивающимся представлением и своей ролью в нем.

– Сейнт-Джон, ты же помнишь мисс Харлоу?

Зеленые глаза, остановившиеся на ней, казались непроницаемыми.

– Привет, Ева. Надеюсь, у тебя все в порядке?

Она заметила шрам на его челюсти – вероятно, след крушения самолета над Ла-Маншем. Она не рассмотрела шрам тогда, в тускло освещенном гардеробе, и теперь хотела коснуться его, поцеловать. Вобрать в себя часть боли, которую испытал Грэм.

Он отпил из своего бокала, не отводя от нее взгляда. Она хотела сказать ему, что умирает внутри, что в ее мире все неправильно. Что для нее всегда был только он. Вместо этого она произнесла:

– Все в порядке, спасибо.

Алекс смотрел на них с хищной улыбкой.

– А как наш добрый друг Дэвид? Боюсь, в последнее время мы с ним редко виделись. Полагаю, в Министерстве обороны теперь много работы.

Ева хотела сказать Грэму, чтобы тот ничего не говорил, что Алексу нельзя доверять никакую информацию, касающуюся близких людей. Взгляд Грэма остался неизменным.

– Да. И он как можно больше времени проводит с Софией. Она ждет ребенка и не очень хорошо себя чувствует.

– Жаль слышать это, – проговорил Алекс с почти искренним сочувствием. – Удивлен, что она осталась в городе.

– Да, врачи говорят, что перевозить ее слишком опасно. Дэвид соорудил роскошное бомбоубежище в подвале их особняка, с водопроводом и электричеством. Он спускает ее вниз каждый вечер перед сном и возвращает в спальню наутро.

– Истинное подтверждение настоящей любви, правда? – проговорил Алекс тоном искушенного в этом вопросе человека.

– Да, правда.

Грэм сделал еще глоток, не отрывая глаз от лица Евы.

Она отвернулась, жалея, что у нее нет выпивки, хотя хорошо знала, что никакой выпивки не хватит, чтобы приглушить ее боль.

– Потанцуешь со мной?

Она повернулась к Грэму, гадая, не показалось ли ей.

– Извини, Сейнт-Джон. Ева уже обещала следующий танец мне. – Алекс обвил рукой ее талию. – Правда ведь, дорогая?

Грэм насмешливо склонил голову, ни на миг не сводя с нее глаз, а затем удалился в банкетный зал. Его волосы блестели в свете люстр и в бликах стеклянных заклепок на зеркальных стенах. Он шел без трости, но его хромота была практически незаметна. Ева представила себе, сколько мучений доставляла ему нога, как она не давала ему уснуть после дня, когда он ходил без трости.

Она увидела, как он остановился перед молодой женщиной в платье из красного шифона: одно ее плечо было обнажено, второе – едва прикрыто розой из шелкового креп-жоржета. Улыбаясь, она вложила свою руку в ладонь Грэма, и они вместе двинулись на танцплощадку. Ева смотрела на его руку, лежащую на спине этой женщины, и вспоминала свое ощущение. Словно чувствовала тепло его руки на собственной коже.

Алекс вертел ее во время танца, а всплеск красного на периферии ее зрения напоминал о том, где ей хотелось бы очутиться. Вдыхая дым дорогих сигарет, она вполуха слушала бурлящие вокруг разговоры и вкрадчивую музыку оркестра, и в то же время представляла, что находится в совершенно другом месте.

На середине песни с улицы послышался звук бомбардировки, грохот которой проникал даже сквозь шумоизоляцию стен. Танцоры остановились, глядя на дирижера в ожидании указаний. После второй волны взрывов оркестр грянул «Хор наковальни» из «Трубадура». Музыканты играли ноты через раз, рассчитывая промежутки так, чтобы взрывы бомб заменяли удары молота.

– Потрясающе, – прошептал Алекс ей на ухо.

Ева заметила, как Грэм улыбнулся своей партнерше, увидела милый румянец, распустившийся на ее щеках.

– Я хочу домой.

– Хорошо. – Алекс придвинулся ближе к ее уху. – Но сначала тебе нужно пойти в бар и попросить официанта с большими усами «Френч семьдесят пять». Когда он скажет тебе, что шампанского нет, попроси меню. Положи его в сумочку, и тогда мы уйдем.

– А почему ты сам не можешь этого сделать? – прошипела она.

– Потому что за мной наблюдают. Ты же им неинтересна. Пока.

– Им?

Он взглянул на нее, а потом, закинув голову назад, рассмеялся так громко, что танцующие рядом обернулись на него. Но когда Ева повернула голову посмотреть, нет ли среди них Грэма, их и дамы уже не было.

* * *

В прозрачном воздухе раннего ноябрьского вечера витали пропитанные дымом запахи взорванного бетона и горящей бумаги. Опустив затянутые в перчатки руки в карманы шерстяного пальто и ощущая там уголки пустого конверта, Ева прогуливалась по Риджентс-Парку в сторону Честер-Террас. До Дома Харли было не так уж далеко, и она уже прекрасно знала этот путь. С собой она несла маленький фонарик с наполовину закрашенным маникюрным лаком стеклом – она время от времени включала его, выхватывая из темноты развалины и воронки на своем пути. Всего неделю назад здесь в огромную воронку упал автобус, полный людей, – водитель не знал, что накануне вечером сюда попала бомба, расколов улицу пополам. Ева держала в руках белый платок, чтобы ее видели автомобилисты, когда она сходила с тротуара. Далекие огни на востоке окрасили горизонт в жуткий оранжевый цвет, ставший вражеской визитной карточкой. Звук шагов Евы эхом разносился по пустой улице; поежившись, она ускорила шаг. Ей всегда казалось, что во время этого задания за ней следят, словно у затемненных окон были глаза, а в трещинах мостовых – уши. Несколько раз ей чудилось, что она видит в сумраке мужчину – крупную фигуру, напоминающую Иржи. Она никогда не приближалась к этой фигуре, не зная, что страшнее: если это окажется он или кто-то другой.

Вдали залаяла собака, заставив ее повернуться. Теперь видеть или слышать в городе домашних питомцев доводилось редко; бо́льшую их часть эвакуировали в более безопасные места. Или усыпили из милосердия, как сказала Фрея, когда Ева совершила ошибку, заметив вслух, как тихо стало в городе.

Она прошла под коринфской аркой с названием улицы; двигаясь вдоль кованой ограды, она положила руку на прутья и принялась считать просветы. Добравшись до третьего, она осторожно взобралась на две ступеньки. Ей показалось почти забавным, что она понятия не имеет, какого цвета дверь, поскольку видела дом только ночью.

Остановившись, она убедилась, что вокруг никого нет, вынула конверт из кармана и просунула его в обитое медью почтовое отверстие посередине двери. Придерживая медную крышку, она дождалась тихого хлопка упавшего на мраморный пол конверта, а затем аккуратно прикрыла ее. Она не шевелилась, пытаясь расслышать звук шагов или еще какой-нибудь признак жизни по ту сторону двери. Как всегда, ей ответила гробовая тишина, которая пугала сильнее крика.

Держась за перила, она вернулась на тротуар с одним-единственным желанием – вернуться в Дом Харли и наполовину опустошить бутылку, ожидавшую ее на прикроватном столике.

– Ева.

Она повернулась, прижав руку к сердцу. Во рту пересохло. Ева протянула руку в темноту, ее пальцы коснулись грубой ткани пальто.

– Грэм?

– Да.

Он ничего больше не произнес, но и не ушел.

Внутри нее боролись радость от того, что она слышит его голос, и испуг вперемешку с удивлением от того, чем вызвано столь внезапное его появление.

– Что ты тут делаешь?

– Я хотел тебя спросить о том же самом.

Чиркнула спичка, и вспыхнувший огонек на мгновение осветил лицо Грэма, пока он прикуривал. Он все еще был в вечернем костюме, галстук – развязан, ворот – расстегнут. Ева на мгновение закрыла глаза и за закрытыми веками увидела его такого, как сейчас.

Она подумала об Алексе и его угрозах, о том, что не могла сказать Грэму правды. Что значила на фоне всей остальной лжи еще одна?

– Я не могла уснуть. Мне нужно было проветриться.

– И мне тоже, – произнес он, и кончик его сигареты засветился оранжевым. – Я любовался архитектурой.

И, может быть, из-за того что она стала столь искушенной во лжи, Ева тут же распознала ее.

– В темноте?

Не выпуская сигареты изо рта, он улыбнулся, словно удивляясь тому, что его подловили.

– Ты знаешь, что Честер-Террас когда-то спроектировал Джон Нэш? К сожалению, Децимус Бертон изменил его планы почти до неузнаваемости. Он натворил такого, что Нэш потребовал снести и заново отстроить всю улицу. К сожалению, все его усилия оказались напрасными.

– Я не знала.

– Ты знаешь, кто здесь живет? – тихо спросил он.

Он стоял рядом, заслоняя ее от холодного ветра, согревая ее.

Она почувствовала облегчение, что ей не придется врать.

– Нет.

– А-а-а, – протянул он, затем затянулся и, бросив окурок на землю, раздавил его ботинком.

– Грэм, – произнесла она, и ее голос звучал чуть громче шепота. – Прошу тебя.

Прошу тебя, вернись ко мне. Прошу тебя, полюби меня снова. Прошу тебя, не уходи от меня. Она ничего из этого не сказала, и лишь одно его имя одиноко повисло в воздухе между ними, прежде чем упасть на землю.

– Тебе нужно домой, – проговорил он нежно, словно знал, насколько безжалостно прозвучат для нее эти слова. – Нас не должны видеть вместе. Я буду держаться в квартале от тебя, чтобы удостовериться, что ты благополучно добралась.

Вместо этого она шагнула к нему, ощутив его дыхание на своем лице. Обвив пальцами его шею, она притянула его к себе. Он не стал сопротивляться, и это простое действие подсказало ей, что он тоже не забыл. Его руки обвились вокруг нее, он прижал ее к себе; его губы, завладевшие ее ртом, были горячи и настойчивы. Она хотела вернуться в их потаенный туннель, в место, где они вверили свою любовь друг другу, но Грэм резко шагнул назад. Еще несколько мгновений он удерживал ее, но затем его руки опустились. Его дыхание участилось, и она представила себе, как над ним поднимаются в холодный воздух облачка пара.

– Тебе нужно идти. Лондон опасен в ночное время. Никогда не знаешь, кто может таиться в темноте.

Уязвленная и смущенная, она повернулась и пошла обратно. Всю дорогу до Дома Харли она слышала за спиной его сбивчивые шаги и постукивание трости.

Даже когда она вошла в квартиру, на ее губах оставался вкус его поцелуя, а на кончиках пальцев – ощущение его тела. Она проигрывала их разговор раз за разом, припомнив, что он спросил ее, кто живет в доме под номером тридцать семь. Она не солгала, сказав, что не знает. Но он совершенно точно знал. Она догадывалась, что ее проверяли и что она – так или иначе – не прошла эту проверку.

В комнате Прешес стояла тишина. Ева на цыпочках прокралась мимо ее двери и аккуратно закрыла за собой дверь. Взяла с прикроватного столика бутылку и открутила пробку, стремясь поскорее погасить свое сознание, сделать так, чтобы не вспоминать поцелуи Грэма и не видеть его лицо. И не гадать, откуда он знал, кто живет в доме тридцать семь по Честер-Террас.

Глава 34

Лондон

май 2019 года

Такси привезло меня в самое сердце Челси, в опрятный жилой квартал Кадоган-Сквер. Высокие особняки из красного кирпича, жавшиеся друг к другу, словно старики, смотрели на закрытый сад в центре; белоснежная лепка на арках верхних окон каждого здания вздымалась, словно вздернутые брови.

Я бывала здесь несколько раз с Арабеллой во время учебы в Оксфорде – на унылых вечеринках, которые устраивал Колин, когда его родители уезжали в Суррей. Их таунхаус не был поделен на квартиры, как у многих соседей, хотя родители Колина сдавали апартаменты в подвале. По словам Арабеллы, Колин выступал в роли управляющего домом, чтобы оправдать отказ родителей брать с него арендную плату.

Мы припарковались у центрального дома на восточной стороне сквера. Солнце ласкало своими первыми лучами кованую ограду, бросая редкие блики на желто-коричневые кирпичи и окрашивая их коралловым. Колин встретил меня у такси, настояв не только на том, чтобы заплатить водителю, но и на том, чтобы нести мои сумки. Я позволила ему это сделать, не понимая, почему. Возможно, это было как-то связано с тем, как его влажные волосы завивались вокруг воротника рубашки, и с тем, как улыбались вместе с губами его голубые глаза. Я не хотела торчать у такси и смотреть на все это, поэтому первой поднялась на парадное крыльцо и открыла дверь.

Джордж приветствовал меня с привычным неуемным энтузиазмом, который тут же был компенсирован последовавшей враждебностью Оскара. Мой телефон завибрировал – на этот раз без звука, так как мне не хотелось показывать всем, какими еще рингтонами одарил меня мой братик, – и я без удивления увидела, что это тетя Кэсси. Остальные обычно предпочитали спать в три часа ночи.

Я ответила на звонок именно в тот момент, когда в дверь вошел Колин, и Джордж принялся, приветствуя его, лаять, словно не видел его целый месяц.

– Доброе утро, тетя Кэсси. Я тут занята немного – могу попозже перезвонить?

– Конечно, – сказала она и отключилась.

Я начала убирать телефон, когда на экране появилось сообщение.

Кто лает?

Это Джордж, пес Колина. Я ему нравлюсь.

Приятно слышать. Все серьезно?

Я ответила эмодзи с поднятыми кверху глазами.

Я говорила про пса.

И все же то, что ты нравишься псу Колина, – хороший знак.

Оскар, который принадлежит сиделке Прешес, ненавидит меня.

Мгновенного ответа не последовало, поэтому я попыталась положить свой телефон в задний карман штанов – прежде чем поняла, что у них нет карманов.

– Тьфу ты, – проговорила я. – Вот поэтому я и ношу джинсы. Я же объясняла Арабелле перед тем, как она заставила меня купить это.

Колин закрыл дверь и бросил суровый взгляд на Джорджа; пес тут же перестал лаять и сел смирно.

– Мне казалось, ты уже поняла, что моя двоюродная сестра не знает слова «нет». Ведь как-то получается, что мы оба помогаем ей с ее проектом, так ведь?

– Довод железный. – Я перестала искать карман, смирившись, что телефон придется держать в руке. – Куда: в столовую или в библиотеку?

– Наверх. У меня там рабочее пространство перед большим панорамным окном, выходящим в сад. Там гораздо больше света.

– Не сомневаюсь.

Я нахмурилась, заметив, что телефон вновь завибрировал.

Странно, что Оскар себя так ведет. Обычно собаки тебя любят. Может быть, он ревнует Колина к тебе.

Что за глупость. Мы просто пытаемся делать свою работу. Кстати, о работе…

Я не успела дописать – тетя Кэсси прислала мне еще одно сообщение.

Поверь мне. Собаки хорошо чувствуют скрытое напряжение или эмоции.

Я отослала ей эмодзи с поднятыми кверху глазами, а затем:

Мне нужно работать. Ты что-то хотела спросить?

Говядина или курица?

Я нахмурилась.

???

На свадебное торжество. У нас будет торжественный ужин в старом боулинг-клубе – там теперь место для проведения праздников. А обслуживает «Дикси Дайнер».

Видимо, это объясняет отсутствие вегетарианских или рыбных блюд. И то и другое устраивает.

А Колина?

– Скажи, что меня тоже устраивает. А что такое «Дикси Дайнер»?

Я обернулась. Колин стоял сзади, заглядывая мне через плечо.

– Серьезно? Как же вы с Арабеллой любите совать нос в чужие дела! Как-то это не по-британски.

Поднимаясь по лестнице, я написала:

Он не приедет, так что это не имеет значения.

Прежде чем я успела погасить экран телефона, выскочил ее мгновенный ответ.

Хорошо. Запишу ему говядину.

Колин крикнул снизу:

– Когда поднимешься, первая комната направо. Там будет большой стол перед окном. А я пока сделаю кофе.

– Принеси кофейник наверх, если нетрудно, – сказала я, вернувшись, чтобы забрать у него рюкзак и положить телефон в один из наружных карманов. – Первая комната направо. Встречаемся там.

И снова двинулась наверх.

– Отлично смотрятся, кстати.

Я остановилась, повернулась.

– Прости?

– Твои новые штаны. Они тебе отлично подходят, хоть и без карманов.

– Спасибо, – пробормотала я, чувствуя, что краснею, и радуясь, что он уже направился в сторону кухни и не видел меня.

Я никогда не бывала наверху в доме Колина, хотя мне всегда было интересно, что же там – над изогнутой лестницей. Я поднималась медленно, стараясь не пялиться с открытым ртом на двенадцатидюймовые потолочные карнизы с ионическим орнаментом или на прекрасные резные фронтоны над дверями. Мне хотелось изучить все поподробнее, но вместо этого я покорно завернула в первую дверь справа. По привычке я коротко постучала, прежде чем войти. В большой семье, где одна ванная на всех, невозможно жить без такого простого правила.

Несмотря на моросящий за окном дождь, комнату с высокими потолками заливал свет из большого окна напротив двери. Паркетный пол, покрытый персидскими коврами, придавал роскоши кремовым стенам и блестящей белой отделке.

Я прошла через всю комнату к окну, аккуратно выложила из шляпной коробки на стол обрезанные фотографии, а затем поставила рюкзак на пол. За окном, в огороженном садике с другой стороны улицы, пожилая женщина выгуливала двух пушистых собачонок, каждой из которых явно было неинтересно идти в том же направлении, что хозяйка или вторая собака.

Я улыбнулась. Собачонки напомнили мне прогулки с родителями, братьями и сестрами, когда мы были маленькими; родители, должно быть, чувствовали себя точно так же с пятью детьми, разбегающимися в разных направлениях. Они, наверное, мечтали о поводках и намордниках – по крайней мере, я бы точно мечтала. Хотя мне вспоминалось, что обычно требовалось всего одно слово или один-единственный взгляд от мамы, и мы начинали вести себя как положено. Папа называл это ее даром; он говорил, что из всех ее талантов главный – быть матерью.

Вернувшись мыслями обратно в комнату, я обратила внимание на книжные полки, на удобный диван, обтянутый неброской черно-белой материей с шахматным рисунком – возможно, чтобы скрыть собачью шерсть, – и уютным покрывалом из красной пряжи с подушками в том же стиле. Обитое кожей кресло с оттоманкой; экземпляр последнего детектива Харлана Кобена на маленьком столике, сделанном как будто из деталей от самолета. Повсюду висели черно-белые фотографии архитектурных шедевров – собора Парижской Богоматери, Парламента, Тадж-Махала – в серебряных рамках. Рядом с игрушечным световым мечом в рамке висел постер «Звездных войн», подписанный Джорджем Лукасом. Я улыбнулась, представив себе маленького Колина, изображающего джедая.

Комнату определенно декорировали профессионалы, но под присмотром Колина. Она была практичной и скромной, но при этом раскрывала некоторые аспекты его характера, для меня совсем неожиданные.

Мое внимание привлекла дверь в дальней стене. Будь она закрыта, это умерило бы мое любопытство – по крайней мере, я так считала. Но она была открыта, словно приглашая зайти. Кроме того, не похоже, что Колин запрещал мне подниматься сюда одной.

Я подошла, дав себе зарок, что не пройду дальше дверного проема, и заглянула в дверь. В центре большой комнаты возвышалась большая двуспальная кровать, по бокам которой стояли две тумбочки. Кровать была не заправлена, сбитая простыня оказалась почти на полу, на ковре лежало скомканное пуховое одеяло, словно проиграв схватку беспокойному хозяину. Большое красное покрывало с черными отпечатками лап на одной из подушек подсказали мне, что Колин спал не один.

Смотреть на его кровать казалось чем-то интимным; теперь я могла нарисовать у себя в воображении, как Колин ворочается во сне. Я-то представляла себе, что он – из тех, кто спит всю ночь, не шевелясь. Но, как он часто напоминал мне, видимо, я недостаточно хорошо его знала.

Я оглядела спальню, залитую светом через точно такое же окно, что и в смежной комнате, и задумалась, не были ли оба помещения когда-то спальнями, которые потом перестроили в общее помещение. Мебель здесь представляла собой модерн середины века: плоские фасады и никаких украшений. Я удивилась, потому что комната по стилю заметно отличалась от убранства остального дома, и все же каким-то образом она подходила Колину. Не столько из-за того, что тут отсутствовали вычурность или антиквариат, сколько из-за того, что комната демонстрировала: Колин позаботился о том, чтобы оставить в ней свой отпечаток. Я услышала звон фарфора и шаги по ступеням. Я поспешила к своему рюкзаку и вынула две фотографии, которые сняла со стены в квартире Прешес. Я положила их на край очень большого стола, на который только сейчас взглянула внимательнее.

В голове возникло слово «простецкий»: дерево – неотесанное, видавшее виды; большая прямоугольная столешница прикручена ржавыми саморезами к ножкам от столика для пикников. Сверху лежало толстое стекло, чтобы на столе можно было работать; края были скошены, чтобы не нарушать стиля комнаты.

Но больше всего меня заинтересовала стопка архитектурных чертежей, аккуратно сложенных в углу возле обитой войлоком коробки с чертежными инструментами. Я наклонилась рассмотреть рисунки получше, когда услышала за спиной шаги вошедшего в комнату Колина.

– Я принес кофе – крепкий и черный, как ты любишь, и в такой большой чашке, что во многих странах она бы считалась супницей.

Я шагнула назад, чтобы он поставил поднос на стол. Чашки негромко звякнули.

– На случай, если твоя работа в качестве…

Я замолчала, не зная, чем заполнить паузу.

– Финансового аналитика, – с кривой усмешкой закончил он за меня.

– Если твоя работа в качестве аналитика не задастся, – продолжила я, – мне кажется, ты достаточно квалифицирован, чтобы управлять небольшой гостиницей. Правда, тебе придется научиться заправлять постель.

– Вообще-то я знаю, как это делается. И свою заправляю. Каждое утро. Привычка с пансиона, от которой я уже, наверное, не избавлюсь. Просто я не привык, чтобы меня будили на рассвете и мне приходилось выискивать время для пробежки и душа до прихода гостей на завтрак. Но приятно знать, что тебя интересуют мои постельные привычки.

Я почувствовала, как заполыхали щеки, но прежде чем смогла произнести хоть слово в свою защиту, он сказал:

– Я, кстати, принес тосты и джем. Подумал, что ты, наверное, голодная.

– Как волк, спасибо.

Я сняла куполообразную крышку и положила кусок крупно нарезанного цельнозернового хлеба себе на тарелку. Некоторое время мы были заняты тем, что густо намазывали джемом из черной смородины наши тосты и ели; затем я снова полезла в рюкзак и вынула сумочку, положив ее рядом с изрезанными фотографиями.

Я встала, глотнула кофе, запивая тосты. Мой взгляд упал на пачку рисунков на углу стола.

– А это что? – спросила я.

Он вытер пальцы салфеткой с подноса и взял стопку, чтобы убрать ее.

– Просто небольшое хобби.

– Хобби? – спросила я, положив руку ему на ладонь, чтобы рассмотреть получше. – Это ты их все нарисовал?

– Я, – признался он.

– Знаешь, у тебя хорошо получается. Выглядят так, как будто их делал профессиональный архитектор.

Он поморщился.

– Сомневаюсь, но все равно спасибо. Кстати, это бабушка убедила меня начать. Именно она купила мне первую готовальню, когда я был еще маленьким. К счастью, у меня, кажется, обнаружилась склонность к этому.

Я взяла из пачки рисунок, изображающий дом, у которого больше окон, чем стен, деревянная терраса по кругу и двускатная крыша, которая позволила бы сделать внутри высокие потолки.

– Похож на пляжный дом, – проговорила я.

– Потому что это он и есть. Кроме того, когда бабушка брала меня любоваться великими шедеврами лондонской архитектуры, она рассказывала мне о доме, который бы я для нее построил, когда стану архитектором. Это то, что я придумал.

– Он чудесный, – сказала я, представляя себе крики чаек и небо, отражающееся в широких окнах. – Это гораздо больше, чем хобби, Колин. Ты никогда не задумывался о карьере архитектора?

– Нет, если честно. Даже в детстве Джереми делал это гораздо лучше. У мамы до сих пор сохранились некоторые дома, которые он нарисовал ребенком, и они очень многообещающие – гораздо лучше того, что я рисовал в том же возрасте. Наверное, уже повзрослев, я всегда считал этот выбор карьеры его, а не моим. А так как я лучше него справлялся с математикой, то пошел другим путем.

Ему, казалось, было неуютно под моим пристальным взглядом, поэтому он повернулся и положил пачку рисунков на небольшой столик возле стула.

– Так что ты мне хотела показать ни свет ни заря?

– Несколько вещей. – Я раскрыла сумочку и выложила на стол фигурку дельфина, брошь и кружевной платок. – На платке – монограмма Грэма, поэтому, полагаю, это его. Но сумочка принадлежала Прешес и Еве, поэтому, не узнав у Прешес, невозможно определить, чье это все.

Колин взял брошь, покрутил ее в длинных пальцах.

– От Грэма?

– Опять же, могу только догадываться. Но раз он служил в ВВС, то это вроде бы логично.

Он принялся изучать дельфина, а затем увидел, как я достаю конверты.

– Их, кажется, не вскрывали. И все они адресованы Грэму. Напрашивается вопрос: то ли их ему так и не довезли, то ли он решил их не открывать.

Он встретился со мной взглядом.

– И ты их не открывала над паром?

– Конечно, нет, – сказала я, стараясь вложить в голос всю обиду, которую почувствовала, словно бы эта мысль не приходила мне на ум, и не раз. – Хватит и того, что я открыла сумочку. Если бы я вскрыла запечатанные письма, я бы хорошенько попала, пытаясь объяснить это Прешес.

– Хорошенько?

– Да, была бы просто беда. Моя мама, наверное, спустилась бы с небес и отвесила мне порцию звездюлей за чтение чужих писем.

– А, «хорошенько» – это в плохом смысле.

– В очень плохом. Маме не сильно бы понравилось, если бы ее вызвали с пушистого облачка, где она, наверное, слушает свои любимые песни из восьмидесятых, так что давай оставим в покое эти письма, пока не спросим о них у Прешес.

Уголок его рта дрогнул, словно он хотел улыбнуться.

– Хорошо. А их ты зачем принесла?

Он показал на фотографии в рамках.

Я взяла одну, а вторую передала ему. Мы вынули их из рамок и положили на стол.

– Меня что-то беспокоит, но я никак не могу понять, что именно. Я решила, что должна посмотреть на эти фотографии, чтобы понять, права ли я.

– Права по поводу чего?

– Смотри, – сказала я, изучая свадебное фото Дэвида и Софии. – Это единственное фото из всех, что мы нашли, где Прешес и Ева вместе – ну, отчасти вместе, раз мы не видим их обеих полностью. Помнишь пустоты в свадебном альбоме? Помнишь, как мы решили, что кто-то нарочно вынул фотографии? И я все гадала, а не те ли это фотографии, где они обе вместе, раз уж эта – единственная, которую мы нашли.

Мы снова встретились взглядами.

– Поэтому я решила взглянуть на них еще раз повнимательнее.

Я повернула фотографию с эффектной женщиной, выходящей из автомобиля, так, чтобы ее видел Колин. Глядя на нее вблизи при ярком утреннем свете, я поняла, что оказалась права. Это не пятнышко на стекле, как я решила вначале. Я повернулась, чтобы взять телефон, но Колин положил мне в руку свой, не задавая вопросов. Словно прочитал мои мысли.

Я включила фонарик и направила его на фотографию.

– Вот, – сказала я, постучав по глянцевому изображению. – Смотри сюда.

Я показывала на пятнышко, ожидая, пока он увидит то, что я уже рассмотрела. Наконец, он отстранился. Окинул меня взглядом.

– У нее на шее какая-то родинка. Ее практически не видно, если специально не искать.

– Все верно. – Я перевернула свадебную фотографию, указав на женщину рядом с Софией. Она стояла, отвернувшись от фотографа. – Прешес говорила, что это она, так ведь? Но ее голова повернута влево, и никакой родинки не видно. И на каждой ее фотографии она повернулась или снята анфас.

– Ты могла бы просто спросить меня, есть ли у бабушки родимое пятно. Она всегда носит высокие воротники или гримирует родинку, но я несколько раз ее видел. Мне кажется, она просто хотела быть совершенной – она же модель, в конце концов. Может, тогда все это и началось.

– В этом, без сомнения, есть смысл. Но ты потерпи. – Я стала копаться среди изрезанных фотографий из шляпной коробки. Я направила на них фонарик телефона, жалея, что старые фото не цифровые – не раздвинешь на экране, чтобы увеличить изображение.

– Конечно, наверняка, без тщательного изучения, сказать нельзя, но из случайной выборки получается, что ей все равно, с какого ракурса ее фотографируют. И там, где видна левая сторона шеи, родинки не видно. Да, она может быть скрыта гримом. Но это довольно странно, разве нет?

Колин задумчиво кивнул.

Я вытянула увеличенные непостановочные фотографии Прешес, которые сделала в ее квартире, и положила их сверху.

– Когда я спонтанно фотографировала ее всего несколько недель назад, она следила за тем, чтобы ее лицо было повернуто влево. Как будто это все еще имело значение. Как будто она до сих пор не хотела, чтобы люди видели родинку.

Когда он, наконец, заговорил, его голос звучал натянуто.

– Я ценю твои наблюдения, но мне кажется, что мы уже согласились, что даже в свои девяносто девять бабушка все еще очень самовлюбленная, так что это вполне в ее характере. А со старыми привычками расставаться тяжело.

– Согласна. Но это не объясняет пропавших фотографий из альбома Софии или шляпной коробки, набитой изрезанными фотографиями.

– И этого тоже, – проговорил Колин, подняв запечатанные письма. Я нахмурилась, уставившись на написанное заглавными буквами имя Грэма. Затем я снова повернулась к письмам Софии, которые разложила в разные стопки, отсортировав их по отправителю. Я нашла послевоенные письма Прешес и положила на стол перед нами.

– Похоже, что это один и тот же почерк?

Мы сравнили оба почерка, поворачивая головы от одного к другому, словно зрители на теннисном матче.

– Не исключено, – сказал Колин. – Правда, на запечатанных письмах получатель написан заглавными. Сложно сказать наверняка.

– Если, конечно, не вскроем письма и не посмотрим на почерк внутри, чего я делать не собираюсь.

– И я тоже – по крайней мере, без разрешения бабушки.

Мы смотрели друг на друга, размышляя о дальнейших действиях.

В голову мне пришла одна мысль, и я выпрямилась.

– А где фото Грэма – то, где на обороте надпись? Там явно женский почерк. И мы можем предположить, что это почерк Евы, так ведь? Они же с Грэмом были…

Я поискала в голове подходящее для середины двадцатого века слово.

– Любовниками, – проговорил Колин с намеком на улыбку.

Это слово в его исполнении очень интересно отразилось на моем дыхании.

– Да, именно. Ты знаешь, где эта фотография? – Я принялась копаться в рюкзаке, стараясь припомнить, где в последний раз ее видела, а вспомнив – выпрямилась. – Забудь. Прешес искала эту фотографию, и я ей ее отдала – прямо перед тем, как она упала в обморок. Но в комнате Прешес ее, по-моему, нет – я бы увидела ее, когда забирала сумочку.

– Значит, фотография должна была быть при ней, когда ее регистрировали в больнице.

– Может, она в ее личных вещах? – спросила я с надеждой. – Или все отдали твоим родителям?

Он взглянул на часы – одна из особенностей, которые мне в нем нравились, заключалась в том, что он их носил.

– Они сказали, что позвонят к восьми и сообщат новости. Спрошу, когда буду с ними разговаривать.

Я рассеянно кивнула, размышляя о саквояже.

– Я искала в интернете человека и адрес на саквояже, который ты принес с чердака родителей. Этого адреса больше не существует – возможно, из-за авианалета во время войны. У меня есть четыре номера людей с фамилией Нэш, которым я могу позвонить, но в остальном, боюсь, тупик.

– Если только бабушка чего-то не знает. Даже Гиацинт Понсонби, похоже, уткнулась в стену. Я начинаю думать, что бабушка – единственная оставшаяся в живых, у кого есть хоть какие-нибудь ответы. А времени у нас все меньше.

Я взяла одну из обрезанных фотографий и посмотрела на ослепительную открытую улыбку женщины, и ощутила все то же мимолетное узнавание, не имевшее ничего общего с тем, как выглядела Прешес сейчас.

Прежде чем я смогла исследовать эту мысль основательнее, зазвонил телефон Колина – обычный звонок, который изначально устанавливался на мобильник. Мне показалось это забавным.

– Это отец, – сказал он и ответил.

Я принялась собирать вещи и засовывать их обратно в рюкзак. Услышав «пока», я спросила:

– Есть новости?

И напомнила себе, что нужно дышать.

– Бабушка проснулась, но еще не совсем ясно соображает. Спрашивает тебя.

– Меня?

– Да. Пошли, я тебя отвезу.

Он взял мой рюкзак, затем, бережно положив руку мне на талию, вывел меня из комнаты к лестнице. Когда мы спустились, я остановилась и посмотрела на него. Он вопросительно вздернул бровь.

– Прешес говорила, что не любит рассказывать про свое пребывание в рядах Французского Сопротивления во время войны, потому что люди начнут спрашивать, зачем.

– Не понимаю.

– Она говорила мне, что ни один героический поступок не делался по-настоящему бескорыстно. Что любой хороший поступок совершается в покаяние. Чтобы расплатиться за совершённое зло.

Некоторое время он пристально смотрел на меня.

– Каждый раз, когда я размышляю над нашими вопросами, все ответы как будто крутятся вокруг одного – что случилось с Евой и Грэмом. Такое ощущение, что все сводится к этому, разве нет?

Я кивнула.

– Не уверена, что нам понравится то, куда все это приведет.

– И я тоже. Но мне кажется, нам нужно выяснить правду. Не для нас. Для нее.

Его телефон снова зазвонил. Коротко переговорив, он дал отбой.

– Отец говорит, фото Грэма у них. А бабушка просит дельфина.

Я сморщила лоб.

– Он в сумочке, я принесу.

Я хотела пройти мимо него, но он мягко удержал меня.

– Есть еще кое-что.

Я посмотрела ему в глаза.

– Фотография Грэма. С надписью «Сладких снов, моя любовь» на обороте, которую якобы сделала Ева. Но в этом нет никакого смысла.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– Ну, если бы я подарил тебе свою фотографию, я бы написал тебе что-нибудь на обороте от себя. А не наоборот.

– Тогда зачем Еве было писать это на фотографии Грэма?

Мы посмотрели друг на друга с полным взаимопониманием. Я сглотнула.

– Потому что она знала, что его уже нет в живых.

Он не отвел взгляда.

– Я рад, что ты здесь.

– Я тоже.

Так прозвучало максимально откровенное признание в чувствах, которое я себе позволила.

Он продолжал пристально рассматривать меня, пытаясь поймать мой взгляд. Я отвернулась и пошла к выходу. Пока он запирал дверь, я стояла на парадном крыльце. Смотрела в сад через дорогу и не видела его, размышляя о том, как далеко человек способен зайти в поисках возможности искупления собственной вины.

Глава 35

Лондон

ноябрь 1940 года

В начале ноября, на следующий день после сильной бомбардировки, Ева и Прешес шли на работу, обходя обломки зданий и дороги, перекрытые из-за неразорвавшихся бомб. Они остановились на пустом месте на Уимпол-Стрит, где еще вчера стоял магазин женской одежды. Женщина сметала с тротуара мусор. На переломанной мебели лежал товар, который она сумела спасти. Грубо сделанная вывеска, прислоненная к временному прилавку с косметикой, гласила: «ПРОДАЖА БОМБ». По соседству, у искореженного овощного ларька, еще одна вывеска сообщала: «ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ, МИСТЕР ГИТЛЕР».

Люди занимались обыденными делами, гордясь тем, что способны показать кукиш нацистам и любой ценой доказать свое нежелание сдаваться. Но Ева продолжала чувствовать вонь огня, дыма и невыразимой гари, сколько бы ни душилась «Вол де Нуи». И сколько бы виски ни выпивала.

– Ты плоховато выглядишь, – сказала Ева, когда они пробирались через груды разбитого стекла. Вокруг глаз Прешес темнели круги, и в тусклом свете пасмурного дня ее кожа казалась болезненно-желтой.

– Конечно. Я всю ночь раздавала чай в бомбоубежище. И слушала, как люди жалуются, что два пенса за чашку – это вдвое дороже, чем на улице. Я сказала одному мужчине, что, если он не перестанет жаловаться, я его оболью кипятком, и тогда у него возникнет повод для жалобы.

Ева улыбнулась.

– Ох, Прешес, ты и вправду так сказала?

Прешес вымученно улыбнулась.

– Так и сказала. Я не горжусь этим, но я просто не выдержала. Остается надеяться, что мистер Данек сотворит волшебство со своей косметикой.

– Я слышала, как тебя опять тошнило с утра. Ты уверена, что все хорошо? Я всегда могу тебя подменить. Да и в любом случае, клиентов у нас не так уж и много.

Прешес покачала головой.

– Нет. Мне нужно работать. Отвлечься… от всего.

– Это Пол?

Ева знала, что кавалер Прешес уехал, что он защищал страну от нападения вражеских подлодок, но, когда получалось, приезжал в Лондон. Ева встречалась с ним всего один раз. Внушительных габаритов, с темными кудрявыми волосам, он был обходителен и при этом совершенно непримечателен. По крайней мере, он, казалось, делал Прешес счастливой. Или если не счастливой, то, по крайней мере, довольной.

– Нет, не Пол.

Она пошла впереди Евы, давая понять, что разговор окончен.

Еву радовала необычайная молчаливость Прешес, ей хотелось разобраться в собственных проблемах. Она не видела Грэма и ничего не слышала о нем с того самого странного вечера на Честер-Террас, а их обмен репликами не давал ей покоя, как вопрос без ответа. Ей нужно было знать, почему он там оказался и почему спросил, знает ли она жильцов. Ей нужно было знать, даже если она боялась ответа.

Дойдя до Ганновер-Сквера, они растерянно остановились. На мгновение Еве показалось, что они свернули не на ту улицу. Одна сторона сквера лежала в руинах, опаленные ветви деревьев в центральном садике были обломаны, а земля кровоточила упавшими листьями. Три здания превратились в груду камня и кирпича, от их развалин вздымался дым, похожий на выпущенных из заточения демонов.

На тротуаре стояла женщина с раскрытым, как у птенца, ртом. Поначалу Ева не узнала мадам Луштак, женщину, одно только присутствие которой наполняло ее подчиненных страхом и благоговением. Казалось, незнакомка уменьшилась и ростом, и статью, словно кто-то вынул из нее кости и сердце, превратив в обычную женщину.

– Вы в порядке? – спросила Ева. – Кто-нибудь пострадал?

Мадам посмотрела на нее пустыми глазами. Она медленно покачала головой, после чего отвернулась и уставилась на обломки своей жизни, опустошенная настолько, что ее чувства нельзя было выразить даже слезами. Ева и сама еле сдерживала рыдания – не только из-за сокрушительной утраты мадам Луштак, но и из-за того, что с лица земли исчезло место, где Этель Молтби превратилась в Еву Харлоу. Теперь Этель по-настоящему, безвозвратно исчезла, погребенная под обломками кирпича и пылью, стерта, уничтожена, словно и не существовала вовсе.

К ним приблизился какой-то мужчина. Ева узнала мистера Данека: в руках – сумка с косметикой, на лице – отпечаток угрюмости.

– Нам повезло, что здание было пустым, – проговорил он, – а не набито клиентами и моделями.

Ева обернулась на звук всхлипывания и обнаружила, что Прешес молча плачет, закрыв лицо ладонями.

– Все пропало, – проговорила она. – Все! Что нам теперь делать? Как нам жить дальше?

Ева неохотно обняла Прешес, смущенная всплеском эмоций подруги. Вот мадам Луштак действительно потеряла все – все свои мечты, которые она привезла из России и воплотила, создав нечто удивительное и новое. Все ушло безвозвратно.

Мистер Данек неожиданно улыбнулся Прешес.

– Оставайся рядом с Евой, моя дорогая, и она поможет тебе пройти через это. Она выживет в любой ситуации. – Его улыбка погасла, когда он перевел взгляд на Еву. – К сожалению, иногда выживание – самая легкая часть жизни.

Прешес вырвалась и успела добежать до садика, прежде чем упала на колени, и ее начало тошнить. Когда все закончилось, Ева помогла ей встать и дала платок, чтобы вытереть рот.

– Пойдем, Прешес. Давай я отведу тебя домой, отдохнешь.

Она с тревогой посмотрела на мадам Луштак.

– Не волнуйся, – сказал мистер Данек. – Я прослежу, чтобы Мадам благополучно добралась до дома.

Ева кивнула, затем приобняла Прешес и повела по тому же пути, по которому они только что пришли, не желая оборачиваться и видеть, как исчезает с глаз долой их прошлое.

* * *

Бомбы продолжали падать на Лондон, огненные взрывы стали столь же предсказуемы, как и весенний дождик. Когда сирены воздушной тревоги начинали завывать каждую ночь, Прешес и Ева послушно надевали свои формы «WVS», накидывали на плечи ремни противогазов и только после этого осмеливались выйти из квартиры.

Но ноябрь шел, и Еве все труднее и труднее было поднимать подругу из постели. Слава Богу, теперь Прешес не приходилось ежедневно работать моделью, хотя почти каждый вечер она умудрялась выполнять свои обязанности в общественной столовой.

Отсутствие работы позволило Еве поискать другие варианты и найти способ заработка. Фрея встречалась с бизнесменом гораздо старше нее; он знал человека, который не задавал вопросов, когда нужно было продать шубу или ювелирное изделие. Ева действовала осмотрительно, выбирая изделия поменьше, исчезновение которых Алекс мог не заметить. Деньги, которые не требовались для повседневных трат, она складывала в коробку, спрятанную в кожаном саквояже, и убирала в глубину шкафа.

Четкого плана у нее не было. Ее страх перед Алексом и его помощниками оставался столь же реальным, как решетки тюремной камеры, и сбежать она не могла. Пока не могла. Растущая пачка купюр стала тонкой нитью, за которую можно было цепляться; надеждой найти мать и сбежать вместе туда, где Алекс их не найдет. Мистер Данек сказал, что она выживет в любой ситуации. Жаль только, что потом он добавил про выживание. «Самую легкую часть жизни…»

Она все надеялась встретить Грэма или, по крайней мере, получить от него весточку. Приглашение закончить их разговор. Но прошло уже две недели, и от него не было ни единого слова. Ее последняя надежда утонула на дне очередной бутылки.

По вечерам Ева продолжала выходить с Алексом в свет. Она стала искусной актрисой. Она беседовала с его друзьями и знакомыми, отвечала с улыбкой и смехом, словно беззаботная женщина, чья самая большая проблема – выбрать, какую шубу надеть. Это разрывало ее изнутри. Каждое слово ей казалось шагом по заледеневшему озеру, когда ты ждешь, что лед под ногами вот-вот треснет, и вода поглотит тебя. Но до тех пор, пока она не позволит трещинам появляться снаружи, она выживет.

В один из вечеров в конце ноября, когда над «Савоем» снова завыли сирены, Ева пошла в гардероб. Твердым шагом она пересекла вестибюль, двигаясь против течения людей, несущегося к подвалу отеля.

Алекс был поглощен беседой с пухлым бородатым мужчиной, со лба которого непрекращающимся потоком стекал пот. Владимир или Леонид, подумала Ева. Что-то русское. Она никак не могла освоить этот язык, но уже достаточно искусно изображала акцент. Мужчины были слишком увлечены разговором, чтобы заметить ее уход, и она, почувствовав мгновенье свободы, пошла к гардеробу.

По рекомендации Алекса управляющему отелем – чтобы помочь земляку, как с мрачным самоуничижением сказал ей Алекс, – мистер Данек стал работать гардеробщиком. И теперь вечера в этом отеле не пугали ее так сильно, как обычно. Да и Алекс больше не просил ее выворачивать карманы гостей. Может, почувствовал ее неоткровенность по поводу найденного, понимал, что она иногда притворялась, будто ее пальцы пропускали какой-нибудь отрывной талон или квитанцию.

Теперь же, когда на улице выли сирены, а ее каблуки цокали по мраморному полу, она надеялась, что сейчас пойдет в укрытие вместе со своим другом, переговариваясь на ходу. Но, подойдя ближе, она обнаружила, что ставни гардероба уже закрыты. Она остановилась и окинула взглядом быстро пустеющий вестибюль в поисках мистера Данека. Пол под ее ногами вибрировал, лампы мигали, разбрасывая людей, бегущих к лестнице, словно муравьев.

Ева встала в центре уже обезлюдевшего вестибюля, не зная, что делать дальше. Пол снова задрожал, люстры над головой закачались, когда с потолка посыпалась штукатурка.

Сильная рука схватила ее за локоть. Она удивленно обернулась, но крик застрял в ее горле, когда она увидела мрачный профиль Грэма.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя убили? – процедил он сквозь сжатые зубы, таща ее к лестнице. Он был без трости, но неровная походка нисколько не мешала ему, когда он тянул Еву за собой.

– Нет, я…

– Ты в курсе, что объявлена воздушная тревога? – Он не смотрел на нее, а просто продолжал тащить ее за собой по ступеням в сторону голосов. Но вместо того чтобы присоединиться к толпе людей, он утянул ее в другой подземный коридор, с кирпичными стенами и цементным полом, после чего завел ее в комнату без окон. Единственная лампочка освещала помещение. Полки, забитые консервными банками и вяленым мясом, занимали три стены, вдоль которых стояли деревянные бочки.

– Грэм…

Он схватил ее за плечи и взглянул на нее глазами, в которых словно полыхал огонь.

– Что ты там делала?

– Я искала мистера Данека. Мой друг из Дома Луштак. Он теперь здесь работает…

– Я знаю, кто он. Но почему ты туда пошла? Ты разве не знаешь, что это опасно?

– Я собиралась идти в бомбоубежище, – начала было она, но замолчала, поняв, что он говорил не об авианалете.

Звук голосов приближался, и Грэм, приложив палец к губам, прижал ее к себе. Они прятались в тени до тех пор, пока голоса не затихли. Но и тогда он не отпустил ее, словно так же, как и она, не хотел разлучаться. Словно он тоже помнил, каково это – быть в объятиях друг друга.

Он снова заговорил, прижимаясь губами к ее волосам.

– Я о том, что не стоит оставлять сумочку в гардеробе. Говорят, у людей из карманов пропадают вещи.

– Я не…

Ева замолчала, слишком ошарашенная, чтобы придумать правдивый ответ.

Он заглянул ей в глаза, и это был все тот же Грэм, которого она полюбила, мужчина, который подарил ей архитектуру Джона Нэша, который жил в чужой стране, чтобы доказать миру, что он – больше, чем то, что от него ожидали. Мужчина, который однажды сказал ей, что станет любить ее вечно.

– Ты маленькая глупышка. Ты прекрасная маленькая глупышка. Ты даже не понимаешь, в насколько опасную игру играешь.

– Это не игра, да?

Он покачал головой.

– Нет. Не игра.

– Что ты делал в ту ночь на Честер-Террас? Ты следил за мной?

Мгновение он колебался.

– Да.

– Зачем?

Она не отводила глаз.

– Чтобы с тобой ничего не случилось. Дом на Честер-Террас опасен.

– Но ты знаешь, кто там живет.

– Джорджина Симмондс. По-моему, она подруга Алекса. А еще она умерла.

Смех в отдалении стал громче, когда в проходе открылась дверь, а затем так же внезапно стих, оставив Еве ощущение, что ее укачивает.

– Умерла?

– Сегодня утром ее тело выловили из Темзы.

Она сглотнула горечь, разливающуюся во рту, жалея, что не может выпить.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому что тебе нужно выбрать, на чьей ты стороне.

Опустив глаза, она уставилась на верхнюю пуговицу его смокинга.

– Алекс кое-что знает про меня. Он угрожает людям, которых я люблю.

Грэм приложил палец к ее губам.

– Я знаю. Я все знаю.

– Ты знаешь о моей матери?

– Да. И знаю, что ты не из Девона.

Она густо покраснела от стыда.

– Я не собиралась тебя обманывать. Я просто хотела быть лучше, чем девушка, которой мне суждено было стать с рождения.

Грэм на мгновенье прикрыл глаза.

– Как бы я хотел, чтобы ты знала, насколько все это не имеет для меня никакого значения. Как бы я хотел, чтобы ты верила в мою любовь, и сама все рассказала.

Он замолчал, услышав приближающиеся шаги, а затем отступил на шаг. Глаза Евы наполнились слезами.

– Тогда бы Алекс не нашел во мне ничего полезного.

Грэм вскинул бровь.

– Не обязательно. Такие, как он, всегда находят способ.

– Он опасен. Он работает на Германию. Лорд Мертон…

– Мы знаем, – сказал Грэм.

– Мы?

Шаги снова приблизились, но прежде чем Грэм успел отодвинуться обратно в тень, в дверном проеме возник Дэвид. Он коротко кивнул, поприветствовав Еву, и тут же повернулся к Грэму.

– Нам нужно идти.

Дэвид бросил на Грэма серьезный взгляд, а затем вернулся в коридор. Звук его быстрых шагов, отражаясь от кирпичей, эхом разносился вокруг. Грэм снова повернулся к Еве.

– Между нами так много недосказанного, Ева. У нас нет времени на это, но оно настанет. Позже, когда с делами Алекса будет покончено. – Он сжал ее руки. – Алекс не знает, что Джорджины нет, и нужно, чтобы так все и оставалось. Мне нужно, чтобы ты продолжала приносить конверты на Честер-Террас. Разве что их сначала будет забирать мой человек, а потом попадать к адресату.

Ее голова раскалывалась от бесконечно роящихся вопросов, которые пытались выбраться наружу.

– Они пустые, ты знал? Конверты. В них ничего нет. Я проверяла.

Уголок рта Грэма приподнялся.

– Вообще-то нет. В них лежат микроснимки, которые почти не видны человеческому глазу. Они спрятаны в сгибах. Когда они попадают в диапозитив, их можно рассмотреть под микроскопом.

– А что там за сведения?

Он покачал головой.

– Просто знай, что эти сведения поменяют, прежде чем передать дальше. – Он нежно обхватил ее лицо ладонями. – Я сообщу тебе, когда можно будет перестать это делать, но тебе никому нельзя об этом говорить. Особенно Алексу. Ты сможешь?

Она кивнула.

– Да.

– Ты гораздо отважнее и сильнее, чем думаешь, Ева. Никогда не забывай этого. И никогда не забывай, как многого ты достигла.

– Я не отважная и не сильная. – Она вцепилась в лацканы его смокинга, почувствовав, что он отстраняется. – Только скажи, что все еще любишь меня, – прошептала она. – Это все, что мне нужно.

Он ответил ей поцелуем – крепким, обжигающим поцелуем, от которого ей захотелось плакать и кричать одновременно. Выпрямившись, он просто смотрел на нее, словно хотел запомнить ее черты.

– Мы оба наделали ошибок, да? – Он не стал дожидаться ответа. – Давай надеяться, что, когда все закончится, мы найдем обратный путь друг к другу и научимся прощать то, что не прощается.

– Прощать…

Он прервал ее.

– Будь осторожна, Ева. Я однажды пообещал позаботиться о тебе, помнишь? И намерен сдержать свое обещание.

Он отвернулся.

– А ты на какой стороне? – спросила она онемевшими губами.

Он остановился и обернулся.

– На хорошей.

А затем исчез, и его неровные шаги растворились в темноте.

Ева дождалась сигнала отбоя тревоги, а затем поднялась наверх к остальным гостям, присоединившись к разговору двух женщин, поднимавшихся по лестнице, чтобы все выглядело так, словно она провела с ними все это время. Алекс стоял в вестибюле с ее шубой и сумочкой в руках; затем он проводил ее к ожидавшей машине. Ева с трудом могла смотреть на него; она все еще ощущала на губах вкус поцелуя Грэма, а в голове снова и снова крутились его слова. На полпути к Мэрилебон она заговорила.

– Почему вы предаете свою страну?

Алекс рассмеялся странным глухим смехом.

– В тебе проснулась совесть, моя дорогая?

Она отвернулась, не в силах смотреть на него – ей было трудно дышать от отвращения.

– А вам разве не все равно, даже если и проснулась?

Он хмыкнул.

– Нет.

Долгое время они молчали. Ева смотрела в окно на зарево тлеющих пожаров, которые уполномоченные мчались тушить; на груды обломков, под которыми были погребены жизни и истории людей лишь из-за того, что они не сдавались. Из-за того что они готовы были страдать, отстаивая свою правоту.

Они припарковались у ее дома. Когда Ева уже решила, что Алекс не ответит, он проговорил:

– Во мне течет слишком много немецкой крови, чтобы я мог отвернуться от своей родины. Англия падет. Кровосмешение ослабило их. А я никогда не ставлю на отстающую лошадь.

Она посмотрела на скрытое темнотой сиденье, чувствуя, как внутри из самой глубины души поднимается пламя, подбираясь ко льду, сковавшему ее сердце.

– Спокойной ночи, – сказала она и вышла из автомобиля.

Алекс не стал настаивать на том, чтобы проводить ее, и она обрадовалось тому, что ей не придется смотреть на него хотя бы секундой дольше.

Когда она вошла в квартиру, часы показывали почти четыре утра. Она заметила, что в коридоре и ванной горит свет, а дверь в комнату Прешес приоткрыта. Она осторожно постучалась и, не дождавшись ответа, толкнула дверь и включила верхний свет.

Прешес лежала на боку в постели, всхлипывая. Ее лицо опухло от слез. В комнате пахло несвежими простынями, грязными волосами и чем-то кислым, напомнившим Еве о матери. Ева всегда отождествляла это с запахом отчаяния, если такой вообще существовал.

Она бросилась к Прешес, приложила ладони ко лбу и щекам, как когда-то делала ее мать. Они были холодными и влажными настолько, что Ева забеспокоилась.

– Я вызову врача.

Она начала подниматься, но Прешес схватила ее за запястье.

– Не нужно. Прошу тебя, не нужно. Я не больна.

– Конечно, больна. Посмотри на себя – ты явно не в порядке.

Прешес слабо улыбнулась.

– Я явно не в порядке, но не больна.

Ева присела на край кровати, смахнув со лба Прешес свалявшиеся, грязные волосы.

– Я не понимаю.

Прешес закрыла глаза и глубоко вдохнула.

– Я не больна, – повторила она. – У меня будет ребенок.

Глава 36

Лондон

май 2019 года

В больничном лифте к нам с Колином присоединилась женщина с прямой, как кочерга, спиной, державшая перед собой, словно таран, большую сумку. Ее профиль напомнил мне наскальные изображения на Стоун-Маунтин, разве что гранит, наверное, помягче.

– Миссис Понсонби? – спросил Колин, когда двери лифта раскрылись на этаже, где находилась Прешес, и они вышли из кабины.

Женщина повернулась к нам, и я с удивлением обнаружила, что она гораздо моложе, чем мне казалось. Я представляла себе человека с именем Гиацинт Понсонби старше – лет около шестидесяти – и ниже ростом. Или даже миниатюрной. Казалось, ее репутация добавляла телу высоты и ширины. На ней была плиссированная клетчатая юбка, застегнутый на все пуговицы кардиган, жемчуг и лоферы – именно так я себе и представляла ее одеяние. Я непроизвольно улыбнулась.

Она посмотрела на Колина ярко-голубыми глазами из-под строгих очков и улыбнулась.

– Это ты, Колин Элиот? Не могу поверить, я не видела тебя с последнего Рождества, а кажется, что еще вчера ты соревновался с моей Джессикой в местном манеже. Ты ведь тогда чуть не свалился с лошади, да? Ты все еще занимаешься верховой ездой?

– К сожалению, нет. Боюсь сломать себе что-нибудь. Гиацинт Понсонби, позвольте представить вам мою подругу, Мэдисон Уорнер. Это она пишет статью про Прешес.

Гиацинт крепко пожала мне руку.

– Очень приятно. Я много о тебе слышала от моей дорогой подруги Пенелопы, – проговорила она с многозначительным видом. Я думала, что она еще и пошевелит бровями, но вместо этого ее лицо приобрело серьезный вид. – Очень жаль, что с мисс Дюбо так произошло. Есть какие-нибудь новости?

Колин покачал головой.

– Она проснулась и разговаривает, но еще не совсем в себе, судя по тому, что говорит моя мама. Вы приехали проведать ее?

– Если честно, я только что из роддома – Джессика родила там моего нового внука, Генри. Я решила принести медсестрам домашних булочек – они были такими отзывчивыми и добрыми. – Она просияла так, словно первой в мире стала бабушкой. – И раз уж я здесь, то хочу сообщить твоей матери кое-какую новую информацию. Только что нарыла.

– Чудесно, – сказал Колин. – По-моему, родители в приемном покое.

– Жду не дождусь, когда расскажу им, что нашла Грэма!

Она быстро зашагала по коридору. Мы с Колином обменялись взглядами и поспешили за ней. Несмотря на ее недлинные ноги, нам пришлось буквально бежать, чтобы поспеть за ней.

Пенелопа поднялась поприветствовать Гиацинт, а Джеймс, который смотрел в окно, повернулся к нам. Я открыла было рот, чтобы поздороваться, но тут же закрыла. Я не слышала, о чем говорили вокруг. Я знала, что откровенно пялюсь на Джеймса, но не могла ничего с собой поделать. Я вспомнила тот день, когда впервые встретила его, как что-то в его лице напомнило мне о ком-то, но не о Колине. Это «что-то» никак не давало покоя, и я все еще не могла понять, что же это. Пока не могла.

– Мэдди?

Я повернулась к Пенелопе, уразумев, что она обращается ко мне.

– Извините, что вы говорили?

– Я сказала, что Прешес снова заснула, но медсестра обещала сообщить, как только она проснется. Ты принесла дельфина?

– Да, принесла.

– Отлично. А у меня фотография Грэма, про которую ты спрашивала. Там, где он в военной форме. Прешес действительно принесла ее в больницу – когда ее привезли, она держала фотографию в руке. – Она взяла свою сумочку и выудила оттуда небольшой пакетик для сэндвичей. – Одна медсестра любезно сохранила ее до нашего приезда.

Я неохотно отвернулась от Джеймса.

– Спасибо. – Я аккуратно вынула фото из пакета, а затем положила на ладонь.

– Что ж, Колин, смею заметить, что он – твоя точная копия. – Гиацинт Понсонби опустила мою руку, чтобы разглядеть фото получше.

– Сходство просто поразительное.

– Я до сих пор его не вижу, – нахмурился Колин. – Он мне приходится…

– Двоюродным дедом, – закончила за него Гиацинт. – Брат твоей родной бабушки по линии отца. Я столько копалась в твоем семейном древе и записях, что уже чувствую себя членом семьи! – Она рассмеялась – точнее сказать, захихикала – и снова перевела взгляд на фотографию. – Меня всегда поражала родовая генетика. Но каков красавец! Еще и в военной форме. Теперь понятно, почему ваша Прешес влюбилась в него. И почему испытывает такую нежность к Колину.

– Ой, нет, Прешес и Грэм… – начала Пенелопа, а затем замолчала, обдумывая услышанное.

Я тоже задумалась, когда перевернула фотографию и перечитала надпись на обороте. Сладких снов, моя любовь. Я встретилась с Колином взглядом и поняла, что он вспомнил, как Прешес произносила: «Сладких снов». Но многие люди так говорят – в том числе и моя мама. А Ева жила с Прешес и, возможно, повторяла многие ее присказки, так что она спокойно могла написать одну из них на обороте фотографии. Когда я жила в одной комнате с Арабеллой, я уже через месяц начала называть туалет «клозетом», подъемник «лифтом» и добавлять молоко в чашку до того, как налить кофе. И все же…

Словно прочитав мои мысли, Колин взял мой рюкзак и вынул оттуда пачку писем Софии. Сверху, отдельно от остальных, лежала небольшая записка, единственное письмо Евы. То, которое она отправила Софии в 1939 году, забыв сумочку на званом ужине. Я вспомнила, как, впервые увидев письмо, подумала, что буквы напоминают почерк ребенка, практикующегося в чистописании.

Колин аккуратно выудил записку из конверта и подошел ко мне. Я сравнила ее текст со словами на обороте фото, посмотрела сначала на один почерк, затем на другой, давая возможность выводам усвоиться, давая им эхом донестись в ту часть мозга, которая превращает облака в клоунов, а тени – в бабаек. В ту часть, где невероятное становилось возможным.

– Это может ничего не значить, – громко проговорила я, – а может и значить.

Я вынула одно из писем, написанных Прешес в Париже и отправленных Софии через несколько десятков лет после войны, и положила его рядом с запиской и фотографией.

Колин нахмурил брови.

– Я, конечно, не эксперт по почеркам, но, по мне, выглядит так, словно все это написано одной рукой. – Он указал на подпись внизу записки о забытой сумочке. – Ева Харлоу. – Он подвинул ближе письмо из Парижа. – Или Прешес Дюбо?

– Похоже, Евы Харлоу никогда и не существовало, судя по архивным материалам, – сказала Гиацинт. – Мы исчерпали все наши ресурсы. В некоторых записях это имя действительно фигурирует, но не в Девоне и не подходящее по возрасту.

Джеймс прочистил горло.

– Но ты все же нашла что-то новенькое, Гиацинт?

Она снова захихикала.

– Да, про вашего Грэма! Я совсем позабыла во всей этой суматохе. Ощущение, что это у меня мозги роженицы, а не у моей дочери. Хотя в сравнении со мной Джессика мыслит гораздо более здраво, чем я теперь. – Она улыбнулась Пенелопе и Джеймсу, а затем перевела взгляд на Колина.

– Ты это поймешь, когда у тебя появится первый внук, уверяю тебя, – проговорила она, снимая сумку с плеча.

– Позволь мне, – сказал Джеймс.

Он поставил ее большую, но достаточно практичную сумку на стол. Внутри она была разделена на секции, наполненные разными документами, офисными принадлежностями вместе с плюшевым голубым жирафом и соской-пустышкой, аккуратно вставленными в кармашек рядом с айпадом.

Я собралась что-то сказать, но внезапно слова вылетели у меня из головы, когда я увидела повернувшегося ко мне в профиль Джеймса и его улыбку. На секунду я перестала дышать и, забыв о манерах, просто уставилась на него.

– Твою ж налево!

Все обернулись ко мне. Дрожащими от возбуждения руками я полезла в рюкзак и вынула оттуда кипу изрезанных фотографий. Я указала на одну, где на скамейке парка сидела женщина со шляпкой на коленях, повернувшись так, что мы могли отчетливо разглядеть ее профиль и идеальную кожу левой стороны шеи.

– Смотрите. – Я указала на нос. – Видите легкое искривление на переносице? Из-за него лицо нельзя назвать идеальным, но оно делает ее интереснее. Она красивая женщина, так что люди этого особенно и не замечают.

– Согласен, – сказал Колин.

– Подожди, – проговорила я. – Я еще не закончила. – Я снова полезла в рюкзак и на этот раз вынула фотографию выходящей из автомобиля женщины, чье лицо так же было обращено к нам в профиль, а затем одну из последних фотографий Прешес, которые я сделала в ее квартире. – Это одна и та же женщина, видите? Но эта… – Я подвинула фотографию женщины на скамейке ближе, чтобы мы могли сравнить. – Тут нос совершенно не как у женщины на скамейке. Совершенно прямой и ровный. И посмотрите. – Я постучала по фото, где была видна полускрытая родинка на шее Прешес. – И еще вот это. Она скрыта, но не до конца. Но на всех обрезанных фотографиях женщин с таким носом родинки не видно.

– Так это не одна и та же женщина? – спросила Гиацинт, как мне показалось, с ликованием в голосе. Словно ей приносили удовольствие головоломки, пусть и затрагивающие кого-то лично.

– Нет. Не одна и та же. – Я повернулась к отцу Колина. – Джеймс, будьте любезны, поверните немного голову, чтобы мы могли посмотреть на вас в профиль.

С озадаченным видом он сделал, как я просила. Я скорее почувствовала, чем услышала, вздох трех человек у меня за спиной. Я повернулась к Колину.

– Что думаешь?

– Даже не знаю… Но одно понятно – кем бы ни была эта женщина на скамейке, она каким-то образом в родстве с моим отцом. И со мной тоже, судя по всему.

– Но кто это? – спросил Джеймс. – Та самая неуловимая Ева?

Я так долго всматривалась в фотографию, что у меня начало расплываться в глазах. В моей голове эхом раздавались слова Прешес. То, что человек пропал, еще не значит, что он хочет, чтобы его нашли. Она говорила это про Еву. Как ей нравилось представлять, что Ева и Грэм сбежали вместе к дому у моря.

Я припомнила мысль, крутившуюся в голове, когда я в первый раз опорожнила сумочку в квартире Прешес. Мысль настолько возмутительная и фантастичная, что я отбросила ее, не желая считать соответствующей правде, хотя она занимала меня гораздо дольше, чем мне хотелось признать. Поразительно, как давно я это знала, но слишком погрузилась в собственную драму, чтобы поднять глаза и признать очевидность. И еще я знала: тайна – не моя.

Но пришло время Прешес объяснить, почему пропавший человек не хочет, чтобы его нашли. Пришло время помочь умирающей женщине найти искупление.

Я подняла глаза и встретилась с Колином взглядом.

– Нет, – сказала я. – Это определенно не Ева Харлоу.

Глава 37

Лондон

февраль 1941 года

В течение нескольких месяцев после признания Прешес Ева ждала. Ждала, когда Прешес начнет хоть что-нибудь планировать насчет будущего ребенка. Ждала, когда закончатся бомбардировки, когда прекратятся пожары, разрушения и смерти. Ждала, когда ее отпустит Алекс и когда потеплеет.

И она ждала Грэма.

Она не видела его с ноября, когда он целовал ее в подвале «Савоя». Когда сказал, что между ними так много недосказанного. Что они оба понаделали ошибок и им придется научиться прощать то, что не прощается. Она хотела спросить его, что это значит, хотела, чтобы он объяснился. Но он оставался неуловимым, призраком за каждым углом, когда она шла на работу или в ресторан с Алексом. Она чувствовала, что за ней присматривают, что́ ее, как ни странно, успокаивало. Она продолжала относить конверты на Честер-Террас, не понимая, кто ей скажет, когда можно прекратить это делать. И она ждала.

А еще она волновалась, по большей части за подругу и ее нерожденного ребенка – малыша, который, по подсчетам Прешес, должен был появиться в апреле. Ева снабдила ее ручкой и бумагой, но Прешес все не писала Полу по поводу ребенка. Немного стыдясь, Прешес призналась, что в последнюю их встречу Пол сказал, что женат. Общаться с ним она больше не хотела. Надежда Евы обратиться к его родителям за помощью растаяла, не оставив ей иного выбора, кроме надежды на то, что Пол сам свяжется с Прешес.

Рождество наступило и прошло – ничего примечательного. Погода оставалась пасмурной, влажной и морозной; и хотя многие уверяли, что зима не такая холодная, как в прошлом году, все же стужа и снег совершенно не добавляли рождественского настроения и не скрывали руин, сгрудившихся, словно испуганные дети, почти на каждой улице.

Единственным светлым пятном стало то, что собор Святого Павла пережил жестокий авианалет двадцать девятого декабря. «WVS» направили Еву готовить чай отряду пожарных, известному как Дозор Святого Павла. Она сидела в похожем на пещеру склепе под сводчатой аркой рядом с могилой лорда Нельсона, среди шинелей и шляп пожарных, с самодельной тележкой для чая, жестяными банками с печеньем и кувшинами с молоком. Она понятия не имела, что Гитлер выбрал именно эту ночь, чтобы Люфтваффе уничтожил знаменитый собор – вместе с тем, что осталось от боевого духа британцев.

Первая волна самолетов прошла, когда готовилась заступать новая смена. Свет замигал, а пол отозвался эхом от ударов снарядов, рвавшихся поблизости. Ричард Кобилт, учитель бесплатной школы Тернера для бедных, крепко держал свою шляпу и смотрел на Еву широко раскрытыми глазами.

– Гитлер зол сегодня, мисс. Кажется, на чай времени у нас будет маловато.

Так и вышло. В церковь за эту ночь попало двадцать восемь зажигательных снарядов, и каждый горящий уголек, каждый падающий огарок залили водой неутомимые пожарные, которые совместными усилиями спасли архитектурный шедевр Кристофера Рена от уничтожения.

На рассвете Ева выбралась из склепа и с ужасом увидела дневной свет, проникавший сквозь восточную стену, но в то же время ее удивило, что сам собор выглядел относительно невредимым. Пробираясь домой по дымящимся улицам возле собора Святого Павла, она оглядывалась на купол, возвышавшийся над розовеющим небом горящего города, словно Феникс. Это казалось настоящим чудом в городе, которому отчаянно не хватало чудес.

По мере того, как один за другим тянулись серые дни, а внутри нее рос ребенок, Прешес становилась все более молчаливой и, казалось, все глубже уходила в себя. Ева заметила, что скучает по нескончаемой болтовне и обычно хорошему настроению подруги. Бегая по своим дневным делам, обходя магазины с зажатыми в руке продовольственными карточками, она боялась возвращаться домой, боялась, что снова увидит, как ее подруга неподвижно сидит у окна, выходящего на улицу, а возле нее стоит нетронутая тарелка с давно остывшей едой.

Ева волновалась из-за Прешес, ее подавленного настроения, отсутствия интереса к чему бы то ни было. Она отчаянно хотела посоветоваться с Софией, но та горевала из-за потери дочери, родившейся без признаков жизни в их небольшом подвальном бомбоубежище в один из авианалетов конца января.

Отчаявшись, Ева не выдержала и призналась во всем Дэвиду. Именно он сказал ей, что корабль Пола отправился к северному побережью Африки и был подбит фашистской подводной лодкой. Все, кто был на борту, погибли. Он не мог сказать ей, где это случилось, так как информация была засекречена, да это и не имело значения. Пол погиб, а вместе с ним – и теплившаяся в Еве надежда помочь Прешес и ее неродившемуся ребенку.

Она боялась рассказать это подруге, но, когда все же поделилась печальной новостью, Прешес просто кивнула, а затем продолжила созерцать мокрый снег, сыплющийся с неба.

В феврале, в особенно мерзкий денек, Ева получила записку от Софии, приглашавшей ее с Алексом в театр. Хотя ни один авианалет и не прервал вечера, Ева чувствовала себя на пределе сил, словно воздух вокруг нее дрожал. Алекс, казалось, пристально наблюдал за ней, оценивая каждое ее слово. Они никогда не говорили ни о Джорджине, ни о еженедельных прогулках Евы на Честер-Террас, ни о чем-то еще, кроме каких-нибудь обыденных банальностей. Ева все так же брала книги в Лондонской библиотеке. И каждый день ждала весточку от Грэма. Ждала, когда освободится от Алекса. Но с каждым днем без новостей от Грэма она чувствовала себя все более и более уязвимой, чувствовала, как балансирует на грани, где с обеих сторон ее поджидает неминуемая катастрофа.

Во время антракта, пока мужчины удалились выкурить по сигаре, София взяла Еву под локоть и медленно двинулась с ней в сторону дамской комнаты. Словно предвидя вопрос, который Ева сама бы не задала, она сказала:

– Грэм в порядке. Он усердно работает, как и Дэвид, и часто ездит в командировки. Мне кажется, они оба сильно не высыпаются, но Грэм в порядке. – Она принялась копаться у себя в сумочке. – У меня для тебя кое-что есть. Я подумала, что она тебе пригодится.

Она протянула Еве фотографию Грэма – служебную, в форме Королевских ВВС. Его мальчишеская улыбка смягчала строгость снимка. Именно таким Ева представляла его в своем воображении: слегка склоненная голова и глаза, наполненные светом и юмором. Это был мужчина, которого она любила. Мужчина, которого она будет ждать вечно.

– Спасибо, – проговорила Ева, прижимая фотографию к сердцу. – Огромное тебе спасибо.

Она открыла сумочку и спрятала в ней фотографию, так, чтобы она не лежала рядом с портсигаром, словно он мог замарать ее.

В горле возникло чувство, похожее на начало лихорадки. Голова закружилась.

– «Прощать то, что не прощается». Это мне сказал Грэм.

София нежно коснулась подбородка Евы.

– Бедняжка.

– Что ты имеешь в виду?

София не опустила глаз.

– Я знаю вещи, которых знать не должна. Лежать прикованной к кровати над кабинетом моего мужа было довольно познавательно. – Она не улыбалась. – Я знаю насчет Прешес.

– Я не хотела говорить тебе. Потому что…

Она не закончила.

– Потому что ты знала, что это причинит мне боль. Вот я, семейная, приличная женщина с чудесным мужем, который мог бы стать отличным отцом, и по какой-то причине нам не разрешается иметь детей. А тут Прешес… Ей скоро рожать?

Ева кивнула.

– Да. Она думает, что в апреле. К врачу она идти не хочет, поэтому решила сама. Она говорит, что мама рожала быстро и легко, и она не боится родов, поэтому ничего и не планирует.

София изучала лицо Евы, что-то выискивая в нем.

– Обычно женщина знает такие вещи. Со всеми моими беременностями я знала без всяких врачей, когда ребенок зачинался. – Ее глаза застыли, словно она вспоминала всех троих деток, умерших до того, как они получили шанс на жизнь. – Дэвид говорит, что отцом ребенка был моряк.

– Убит в бою. И Прешес не хочет связываться с его семьей. Впрочем, как и со своей.

– Она много тебе рассказывала об отце ребенка?

– Я встречала его. Один раз. Он довольно высокий и крупный, и у него темные кудрявые волосы. Это все, что я о нем помню.

София кивнула, не сводя глаз с лица Евы.

– Обещай сказать мне, когда у нее начнутся схватки, хорошо? У меня чудесный врач. Я попрошу его прийти к ней и проследить, чтобы у нее все прошло хорошо. Это меньшее, что я могу для нее сделать.

– Что ты имеешь в виду?

София махнула руками. Она выглядела взволнованной.

– Просто я знаю, как может быть тяжело во время родов. Ей нужен хороший врач.

– Конечно. Это успокаивает, хотя, как я уже сказала, Прешес уверена, что у нее не возникнет никаких трудностей. Но, конечно, я не собираюсь позволять ей проверять это на собственном опыте.

София наклонилась к Еве.

– Ты позаботишься о ней?

– Конечно. Я люблю ее как сестру. И не могу бросить ее сейчас. Как ты могла такое подумать?

Вместо ответа София шагнула назад и улыбнулась приближающимся Дэвиду и Алексу.

– Идем внутрь? – спросил Алекс, подавая Софии руку.

Положив руку на сгиб локтя Дэвида, Ева подняла глаза и увидела, что Алекс наблюдает за ней с непонятным выражением лица.

* * *

Ева вышла из небольшой подвальной мастерской на Оксфорд-Стрит и зажмурилась от последних лучей заходящего солнца. Вместе с Одеттой они устроились швеями; им платили вчетверо меньше того, что они получали в качестве моделей, но зато они были заняты в течение дня, и Ева зарабатывала достаточно, чтобы оплатить питание себе и Прешес и не использовать при этом свой запас на случай непредвиденных обстоятельств.

И работу, где она создавала одежду не только функциональную, но и модную, она находила на удивление приятной. «Вог» диктовал моду, и то, что журналу до сих пор разрешали печататься, несмотря на дефицит бумаги, казалось Еве поразительным. Одетта говорила, это из-за того, что правительство понимает важность доведения до британских женщин информации о бытовой жизни и нормах потребления военного времени.

В одном из последних номеров журнал призывал своих читательниц сменить обычные твидовые юбки на брюки – но только если этим читательницам менее пятидесяти лет и весят они менее ста сорока фунтов. Вскоре после этого Ева и Одетта уже шили женские брюки в своей подвальной мастерской, а затем, приходя домой, шили их уже себе, используя материал, оторванный от нарядов, которые они когда-то демонстрировали.

– Ева.

Перед ней остановился мужчина, и в первое мгновение она его не узнала. Просто не привыкла его видеть в чем-либо кроме вечернего костюма.

– Дэвид, – поприветствовала она его. – Какой приятный сюрприз.

– Пройдешься со мной?

Подпитываемый страхом жар заполонил ее грудь.

– Грэм в порядке?

– В полном. – Предложив ее сопровождать, он подождал, пока она положит руку на сгиб его локтя. – Он просил меня передать тебе сообщение. Он считает, что будет лучше, если вас не будут видеть вместе. Ведь за тобой следят.

Она кивнула. Несколько раз, занимаясь своими повседневными делами, она, казалось, видела неподалеку неуклюжую фигуру Земана в толпе или за углом. Но когда она пыталась догнать Иржи, чтобы выяснить, он это или нет, тот каким-то чудом умудрялся исчезнуть.

– Алекс знает, что Джорджина мертва. Он упоминал при тебе об этом?

– Нет. И не просил меня переставать носить конверты.

Дэвид нахмурился.

– Ясно, хорошо, что мы готовы действовать. Ждать дальше уже небезопасно.

– Небезопасно?

– Для тебя. Боюсь, Алекс уверен, что ты исчерпала свою полезность.

Жар в груди поднялся до горла. Она порывисто сглотнула.

– А что за сообщение от Грэма?

– Он хочет, чтобы ты завтра утром пошла в кафе «Хорват». У нас есть план, как решить нашу общую проблему.

– В «Хорват»?

– Да. Грэм, бывало, ходил туда, чтобы практиковать свой чешский. Он считает, что легче всего изучать язык, слушая его носителя. Он свободно говорит на нескольких языках и, вынужден признать, преуспел в этом плане гораздо лучше меня. Именно поэтому он и выбрал Дипломатический корпус.

– Он рассказывал. Это одна из немногих вещей, которые я про него знаю.

– Ну-ну, у тебя для этого будет еще уйма времени.

Она замедлила шаг, обдумывая просьбу Грэма.

– Что я там должна сделать?

– Тебе ничего не нужно знать заранее. Так безопасней.

Она подняла на него глаза.

– Вы с Грэмом ведь на самом деле не в Министерстве обороны работаете?

Он искоса посмотрел на нее.

– Конечно нет.

– Вы оба, наверное, думаете, что я предательница. И, наверное, так оно и есть. Я лишь хочу… – Она остановилась. – Я лишь хочу, чтобы меня простили. Я готова сделать все, что от меня потребуется, чтобы Грэм простил меня.

Дэвид похлопал ее по руке, которой она держалась за него.

– Здесь нечего прощать. Времена тяжелые, и люди оказываются в тяжелых ситуациях. Мы делаем то, что можем, чтобы выжить. Я понял, что героические поступки не всегда совершаются из бескорыстных побуждений. Порой они совершаются, чтобы загладить свои предыдущие прегрешения. Не всем дается шанс на искупление.

Ева опустила голову, пряча наполнившиеся слезами глаза.

– Грэм сказал еще что-нибудь?

На губах Дэвида появилась легкая улыбка.

– Он хотел, чтобы я передал тебе, что он начал чертить планы дома у моря. Он сказал, что ты поймешь.

* * *

На следующее утро Ева вошла в «Хорват» с отработанной улыбкой актрисы в поисках беседы и чего-нибудь выпить и перекусить без продовольственных карточек. Она надела для уверенности платье, которое когда-то демонстрировала у Луштак, и была совершенно трезва. С той ночи в подвале «Савоя» с Грэмом, в бесконечном ожидании, когда произойдет событие, которому она и сама не могла дать название, она пила меньше. Она совершенно перестала пить в дневное время, желая быть начеку. Быть готовой. К чему – она и сама не знала.

Она с облегчением обнаружила мистера Данека за своим привычным столиком, развернутым к двери. Он работал в вечернюю смену, и она надеялась встретить его. При виде Евы выражение его лица не изменилось, словно он ожидал ее. Он подал знак принести кофе, когда она села напротив него.

– Прекрасно выглядишь, – проговорил он.

– Благодарю вас. – Она окинула помещение взглядом, не понимая, что или кого выискивает. Ей хотелось чего-то большего, чем просто соответствовать своей роли, ей хотелось быть сильной и умной. И отважной.

Но она не была такой. Она только умела делать вид, что она такая. В этом-то она была очень и очень хороша.

Мистер Данек глубоко затянулся сигаретой, затем затушил ее в переполненной пепельнице. Откинувшись на стуле, он внимательно посмотрел на нее.

– Я слышал, на побережье в это время года очень красиво.

Она внимательно посмотрела на него.

– Да? Я никогда об этом не думала.

– Думала. Ты уже давно подумываешь о том, чтобы уехать.

Ева смотрела на него, не отводя взгляда, жалея, что Дэвид не снабдил ее ни малейшим планом.

– Вы правы. Я хочу поехать в Дорсет. Проведать свою мать.

– А почему еще не уехала?

Она посмотрела в его спокойные глаза и почувствовала, как у нее слегка задрожали кончики пальцев.

– Даже если бы я знала, где она, я беспокоюсь за Прешес. Ей нужно ехать со мной, а путешествовать она сейчас не может.

Она вынула портсигар. Ладонь мистера Данека легла на него, прижав к столу.

Он постучал по надписи на латыни.

– «Предай сама, прежде чем предали тебя». Ты никогда не задавалась вопросом, почему он выбрал ее для тебя?

Ева не заметила, что имя Алекса не прозвучало. Она порывисто сглотнула.

– Он сказал мне, что однажды я пойму, что эти слова так же полезны для меня, как я – для него.

Мистер Данек поднял портсигар и предложил сигарету Еве. Он говорил очень тихо, словно бормотал себе под нос, поэтому Еве пришлось наклониться, чтобы расслышать слова.

– И ты поняла это?

Она подумала о новой должности мистера Данека в «Савое», о помощи в этом Алекса, и просьба Грэма прийти в «Хорват» стала обретать смысл.

– Да. – Она снова сглотнула. – А вы, мистер Данек? Вы полезны для него?

Он на мгновение задержал сигаретный дым в легких, а затем медленно выдохнул.

– Нет так полезен, как он думает.

Она накрыла ладонью портсигар, но он остановил ее, обвив крепкими пальцами ее запястье.

– Будь осторожна, Ева. Тигр опаснее всего, когда попадает в западню. – Он поглядел ей за плечо на почти пустой зал. Его взгляд ненадолго остановился на единственных посетителях: женщине и девочке, которые пили чай и делили на двоих кусок сладкого чешского пирога «бубланина» – редкого теперь угощения из-за нормирования сахара.

– Я не… – Она хотела сказать, что не понимает, о чем он говорит, что тут нет никаких тигров. Но она понимала. Хотя он и ошибался. Алекс был опасным всегда. Просто она слишком слаба, чтобы поверить в то, что может дать отпор. До той ночи, когда Грэм заставил ее почти поверить в то, что она достаточно отважная и сильная, чтобы выбирать, на какой она стороне.

Мистер Данек говорил мягким тоном.

– На что бы ты пошла, чтобы освободиться от него?

Она много раз размышляла над ответом на этот вопрос. И ответ никогда не менялся.

– На все, что угодно.

– Все, что угодно, – повторил мистер Данек. Он постучал по пепельнице, а затем взглянул на Еву с незнакомым ей доселе пылом.

– На какой ты стороне?

Она ответила, не задумываясь:

– На хорошей.

По его лицу скользнула тень улыбки.

– Рад это слышать. – Он выпустил несколько колечек дыма, поплывших к потолку. Голосом, таким, словно они обсуждали погоду, он проговорил: – Тебе нужно собрать чемодан для себя и Прешес, чтобы быть готовыми к отъезду в любую минуту. Мы не можем позволить себе роскошь ждать рождения ребенка. Понимаешь? Я выясню, где твоя мать, и когда сообщу тебе, то хочу, чтобы ты записала ее адрес на внутренней части своего саквояжа, где-нибудь в незаметном месте, ясно? И отвези его Софии. Она сохранит его, пока ты не будешь готова уезжать.

София? Она не позволила этому вопросу добраться до ее губ. Конечно, София. Сестра Грэма. Жена Дэвида.

Она подвинула портсигар к себе, не отрывая от него глаз, словно они говорили именно о нем.

– Откуда вы знаете, что добудете эти сведения?

– Потому что я порой бывал полезен нашему другу, и он доверяет мне. Как и Иржи. Однако не знаю, надолго ли. Нам придется действовать быстро.

– Я готова.

Она подалась вперед.

– Слушай внимательно. – Он быстро взглянул ей за спину, после чего снова сосредоточился на Еве. В эту минуту она чувствовала одновременно тревогу и воодушевление. – В следующий четверг здесь пройдет очередной «Вечер затемненных окон». Скажи Алексу, что хочешь пойти. Его машину конфисковали – поймали на том, что он расходовал нормированный бензин, – поэтому вы наймете такси. Это означает, что Иржи не будет, что уже хорошо. Когда Алекс приведет тебя обратно в квартиру, пригласи его наверх. В свою спальню.

Она не выказала отвращения от подтекста его слов.

– А если начнется авианалет?

– Тогда внесем коррективы. Тебе нужно будет быть готовой.

– А Прешес? Она же будет в квартире. Я ничего этого делать не стану, пока не узнаю, что она в безопасности.

– София пригласит ее на ужин, а затем уговорит остаться, если начнется авианалет.

Ева кивнула, готовая слушать дальше.

– А потом что?

– Тебе не стоит волноваться из-за того, что потом. Просто приведи Алекса наверх. Кое-кто его будет там поджидать. Дэвид останется внизу в машине вместе с Прешес. Он отвезет тебя на железнодорожную станцию, и вы сядете на поезд до Дорсета. До дома твоей матери. И ты навсегда освободишься от Алекса.

– У вас так легко все получается на словах.

– Потому что так оно и есть. Но спроси себя, сможешь ли ты это сделать?

Она вспомнила выражение лица Алекса в тусклом свете автомобиля, когда он назвал ее Этель. Когда дарил ей бриллиантовый браслет, зная, что она не откажет. И подумала о Грэме, когда он говорил, что она сильная и отважная. Она посмотрела мистеру Данеку в глаза.

– Да, смогу.

Он взглянул ей за спину, на женщину с девочкой, которые стали собираться, шумно двигая стульями.

– Хорошо. – Снова повернувшись к ней, он сказал: – Есть еще кое-что.

– Да?

– Тебе понадобится оружие. У меня есть для тебя пистолет. Встретимся завтра утром в пятнадцать минут седьмого на развалинах церкви Святого Жиля у ворот Крипплгейт. Не опаздывай. Возможно, придется далековато добираться из-за сильных разрушений в этом районе. Я покажу тебе, как пользоваться пистолетом, и удостоверюсь, что ты стреляешь прямо и не ранишь сама себя. Убедись, что за тобой не следят. Я позабочусь о том, чтобы Иржи оказался в другом месте, но у нашего друга много помощников.

Она кивнула.

– Я понимаю. И не боюсь.

Взгляд мистера Данека помрачнел.

– А стоило бы. Быть отважной – не то же самое, что не бояться. Быть отважной – это чувствовать страх и все же делать то, что нужно сделать.

Секунду поколебавшись, Ева поднялась.

– Когда все закончится, Грэм будет знать, где найти меня?

– Будет. Он же обещал позаботиться о тебе. А он – человек слова.

Ева почувствовала, как защипало глаза от слов, известных только им двоим, которые Грэм все же посчитал возможным – и важным – сообщить кому-то еще. Но решив быть сильной, она сдержала слезы, кивнула и ушла.

Выйдя на улицу, она остановилась на тротуаре и, оглянувшись, посмотрела в окно. Мистер Данек глядел на нее. Она чуть было не вбежала обратно, чтобы сказать ему, что так нельзя, что это означает, что они больше не увидятся. Но вместо этого она повернулась и пошла по тротуару, надеясь, что ее обещание мистеру Данеку и Грэму было правдой.

Глава 38

Лондон

март 1941 года

По пути в «Савой» на «Вечер затемненных окон» Ева улыбалась Алексу, сидя на заднем сиденье такси, мчавшего по затемненным улицам. Улыбалась не слишком сильно; не так, чтобы вызвать у него подозрения, но так, чтобы он не удивился, когда она коснулась его ноги по пути домой. Когда попросила проводить ее наверх. И пригласила его пройти.

Она не думала о том, что произойдет дальше. «Кое-кто будет поджидать его в квартире», – сказал мистер Данек. От нее требовалось только спуститься вниз и сесть в машину с Дэвидом и Прешес. Она уже отдала свой саквояж Софии, пришив внутри бирку с адресом матери. Она набила его в основном свидетельствами своей жизни в Лондоне: отрывными талонами из театра, ресторанными меню и тому подобным, – чтобы показать матери, что она уже больше не Этель Молтби. Что она сумела стать чем-то большим.

Еще Ева вшила в подкладку мешочек из-под драгоценностей, чтобы спрятать деньги, полученные от продажи мехов и ювелирных изделий, которые ей дарил Алекс. Она получала особое удовольствие, думая, что Алекс помогает ей сбежать, но никогда не узнает об этом.

Сегодня же она надела браслет и новые бриллиантовые серьги, хотя выглядело это неуклюже; настоящие леди не носят настолько броских вещей. Но Алекс заметит и будет доволен. Она надеялась, что это сделает его сговорчивее. Надев ставшую привычной маску, она улыбалась, как актриса, играющая самую главную в своей карьере роль.

Но осуществлению плана могло помешать единственное препятствие – Прешес, которая жаловалась, что плохо себя чувствует, и решила, что лучше остаться дома и не идти к Софии. Ева прикусила язык и не стала уговаривать подругу, чтобы не вызывать у нее ненужных подозрений излишней назойливостью. В конце концов она напомнила Прешес, что у их соседки миссис Маккормик был телефон, и попросила позвонить в «Савой», если в течение часа ей не станет лучше.

Беспокойство за это неожиданное осложнение не давало покоя, и Ева решила, что найдет Дэвида в «Савое» и расскажет ему о возможной помехе. София сказала ей, что Дэвид будет находиться поблизости в начале вечера, чтобы удостовериться, что все идет как нужно. Он-то точно будет знать, что предпринять по поводу Прешес. Сегодня никаких осложнений нельзя было допустить. Она прижала руку к животу, опасаясь, что Алекс услышит трепетание в ее груди от мыслей о побеге.

– У тебя сегодня, похоже, хорошее настроение, – сказал Алекс, помогая ей выбраться из такси.

Она послала ему ослепительную улыбку и посмотрела в глаза.

– Да. Мне кажется, война не может длиться вечно. Нам нужно радоваться этому.

Он галантно взял ее под руку.

– Да, нужно, – проговорил он с ответной улыбкой, подводя ее к гардеробу.

Заехав за Евой, он поинтересовался, почему она не надела норку, сказав, что для песцовой накидки слишком холодно, и ей пришлось уверять, что песец лучше смотрится с ее платьем. Она вздохнула с облегчением, когда Алекс уступил; она же не могла сказать ему, что не носила норку, потому что продала ее, а деньги теперь лежали в маленьком мешочке из-под драгоценностей, приколотом к ее подвязке.

В сердце булавкой кольнуло нехорошее предчувствие: на месте мистера Данека стоял незнакомый странный мужчина в униформе отеля. При их приближении он подобострастно кивнул.

– Добрый вечер, мистер Гроф. Мадам. Могу я забрать ваши пальто?

Алекс передал песцовую накидку с сумочкой мужчине.

– А где мистер Данек? – спросила Ева.

Лицо гардеробщика скривилось.

– Прошу прощения?

– Мистер Данек. Мужчина, обслуживающий гардероб по вечерам. Я думала, что сегодня он должен быть здесь.

– Прошу прощения, мадам. Я обычно работаю в зале, но сегодня меня попросили поработать здесь. Причин мне не объяснили.

Он натянуто улыбнулся.

– Ну конечно. Впрочем, неважно.

Она отвернулась и снова положила ладонь на руку Алекса, словно вовсе позабыв о мистере Данеке. Но она не забыла. Спускаясь по лестнице в подземный зал «Авраам Линкольн», где теперь проходили лучшие приемы, она как бы невзначай оглядывалась по сторонам в поисках Дэвида. Казалось, что из-за отсутствия мистера Данека все идет не по плану или даже все внезапно пошли на попятный без каких-либо объяснений.

– Ты кого-то ищешь? – спросил Алекс.

Ей удалось удержать на лице маску беспечности.

– Да просто хоть кого-нибудь знакомого. Гораздо легче ужинать и разговаривать с кем-то уже знакомым, правда?

Он пробормотал что-то неразборчивое. Она продолжала искать глазами Дэвида. Булавочные уколы уже стали смахивать на забиваемые молотком гвозди, и не обращать на них внимания было решительно невозможно.

Добравшись до зала, они окунулись в толпу знакомых лиц. Они сели за столик впереди, возле помоста для оркестра. У Евы на руке красовались часы от Картье – по словам Алекса, такие же сам Картье подарил принцессе Элизабет, – и она тайком поглядывала на них в течение всего нескончаемого ужина, который то и дело прерывался на танцы, болтовню и притворство.

Она заставила себя поесть, хотя каждый кусок вызывал у нее тошноту; она знала, что Алекс заметил бы, если бы она ничего не ела. Она продолжала тщетно рассматривать толпу в поисках Дэвида, или мистера Данека, или даже Грэма, ожидая, когда наступит одиннадцать часов – оговоренное время, когда она должна была начать просить Алекса отвезти ее домой. И потом сказать ему, что она хочет, чтобы он поднялся с ней. Ее желудок сжался от этой мысли, в горле появился горький привкус желчи. И лишь мысль о том, что она освободится от Грофа, что мать и Прешес будут в безопасности, а она снова увидит Грэма, успокоила ее и заставила снова думать о будущем.

Примерно в четверть одиннадцатого Алекс отошел пообщаться с каким-то своим другом, которого заметил в другом конце зала. Ева почувствовала облегчение; в его отсутствие она могла свободнее двигаться в толпе. Но спустя сорок пять минут она все так же не видела ни Дэвида, ни мистера Данека, ни Грэма, и ее охватила паника. Она остановилась возле пальмы в горшке, уверенная, что ее сейчас вырвет, и она опозорится у всех на глазах. И лишь мысль о Грэме, о том, что он показал ей, какой отважной и сильной она может быть, помогла ей собраться с мыслями, взять себя в руки и вернуться в центр толпы.

Когда часы показали одиннадцать, она пошла искать Алекса. И лишь после того, как она безрезультатно обошла весь зал и поинтересовалась у всех знакомых, ее накрыла паника. Колени подогнулись, она пошатнулась и ухватилась за стену. Заставила себя подавить свой страх. Попыталась привести мысли в порядок.

Кто-то похлопал ее по плечу, и она заметно вздрогнула. Сзади подошла темноволосая женщина, держа в руках сумочку, которую Еве подарила Прешес. Через мгновенье Ева поняла, что эта самая женщина в красном платье и танцевала с Грэмом в ту ночь в Дорчестере.

– Вы забыли это в гардеробе. Наш общий друг сказал, что она вам может пригодиться.

– Друг? Грэм здесь?

Женщина сделала вид, что не услышала, и стала удаляться, пока ее не поглотила толпа. Ева посмотрела на сумочку и вспомнила, что сдавала ее в гардероб вместе с меховой накидкой. А еще она вспомнила, как Грэм, стоя с ней вдвоем в том самом гардеробе, сказал, что она должна быть осторожной, что там крадут вещи из карманов и сумок.

Намеренно неспешным шагом она направилась к лестнице, не забывая улыбаться и приветственно кивать знакомым. В вестибюле было практически безлюдно – основная публика все еще веселилась в подземном клубе. Гардеробщик стоял к ней спиной, и Ева быстро нырнула за угол, оставшись незамеченной. Она не знала, зачем так поступила, а знала только, что все идет ужасно неправильно.

Спрятавшись в пустом алькове, она попыталась открыть сумочку. Ее пальцы тряслись так сильно, что ей удалось это лишь с третьего раза. Она заглянула внутрь, уверенная, что сумочка, скорее всего, чужая. И все же она узнала свою помаду. Свою пудреницу. Дельфина из слоновой кости, которого она всегда носила с собой вместе с брошью, аккуратно завернутой в платок Грэма. Маленький ключ от квартиры.

А с краю лежал небольшой пистолет, которым мистер Данек учил ее пользоваться в развалинах церкви. Она хранила его, пообещав не забыть взять оружие с собой в нужный момент. Он был маленьким – легко помещался в ее руке, – и им было легко пользоваться. Но бил он точно, только если цель находилась рядом.

Ева вздрогнула от мысли, что он может ей понадобиться прямо сейчас.

Возле пистолета лежало сложенное вдвое коктейльное меню. Ева достала его и, не глядя на напечатанный текст, стала изучать написанные от руки слова. «Jsi v nebezpečí. Utíkej!» Это был чешский. Общаясь с мистером Данеком и Алексом, она выучила язык достаточно хорошо, чтобы понимать его, хотя читала на чешском лучше, чем говорила. Именно так говорил мистер Данек, и именно поэтому он написал ей по-чешски – чтобы никто не смог прочитать послание, открыв сумочку.

Разумеется, за исключением Алекса. И она подозревала, что он уже был в курсе. Ева сосредоточилась, стараясь держать меню ровно, стараясь постичь смысл написанного, стараясь думать. В висках стучала кровь. Она медленно перевела третье и четвертое слово, а когда произнесла их вслух, задрожала. Опасность. Беги.

Она кое-как засунула меню в сумочку. Понимая, что ей не стоит просить свою накидку и вообще входить в вестибюль, она вышла через боковую дверь. Только пройдя два квартала, она решилась поймать такси. Через десять минут, в течение которых мимо не проехало ни единого такси, она отказалась от этой затеи.

Отчаявшись, она скинула туфли, задрала юбку и побежала в сторону Беркли-Сквер, где она найдет Софию и убежище, где она сможет спросить Дэвида, что делать дальше. Пробежав один квартал, она остановилась.

Прешес. Она должна была убедиться, что Прешес ушла. Им обеим требовалось добраться до Софии, где бы они оказались в безопасности. Она подавила стон разочарования, понимая, что иного выбора у нее нет. Точнее, у нее не было иного выбора, с которым она смогла бы потом жить. Не позволяя сомнениям и сожалениям переубедить себя, Ева побежала в сторону Дома Харли. Ее ноги не чувствовали мостовой, а холод не мог преодолеть страх и отчаяние. Она переходила на шаг, когда уставала, и снова начинала бежать, представив, что кто-то преследует ее. Алекс уверен, что ты исчерпала свою полезность. Слова Дэвида заставляли ее двигаться дальше, заставляли использовать страх, чтобы бежать быстрее, настойчивее.

Ева уверенно двигалась по разрушенным и затемненным улицам, освещенным лишь полумесяцем. Она хорошо знала дорогу, так как не один раз ездила этим путем от дома к «Савою» и обратно. Двигаясь через Ковент-Гарден и Фицровию по направлению к Мэрилебон-Роуд, она почти не смотрела на названия улиц. Расстояние в почти две мили она преодолела меньше чем за сорок минут. Тяжело дыша, она взобралась по ступенькам парадного крыльца и остановилась, чтобы осмотреться – не ждет ли ее на подъездной аллее Алекс или Иржи. Не найдя их, она обрадовалась, не думая, как бы поступила, если бы они добрались сюда.

Ощущая, как горят легкие, Ева взбегала по лестнице; платье рвалось от того, что она шагала через ступеньку; она на ходу рылась в сумке, стараясь нащупать ключ и не касаться холодного металла пистолета.

В фойе не горела ни одна лампа. Светонепроницаемые шторы оказались незадернутыми. Ева закрыла их и тут же заметила на столике раскрытую сумочку Прешес. Понимая, что ей, возможно, придется убеждать подругу, что им нужно уходить, она вытащила меню с написанным на ней предупреждением и засунула его в сумочку Прешес, после чего закрыла ее и оставила там, чтобы схватить на выходе из квартиры.

Она выпрямилась. Настойчивое тиканье часов на каминной полке в гостиной звучало как напоминание. Прислушиваясь к своему учащенному дыханию, она двинулась по пустой квартире, окликая Прешес.

В середине длинного коридора она услышала всхлипывания из-за закрытой двери комнаты Прешес.

Ева распахнула ее, и в этой кромешной тьме страх, гнавшийся за ней от самого «Савоя», наконец, настиг ее.

– Прешес?

Тошнотворно-сладкий запах наполнял воздух. Ева ощутила во рту тяжелый привкус меди. Она вспомнила, как обнаружила мать после ухода отца: запах крови и безысходности перемешался до такой степени, что уже нельзя было отличить один от другого.

– Ева?

Голос прозвучал настолько слабо, что Ева подумала, не показалось ли ей. Она задела лампу на прикроватном столике, чуть не опрокинув ее. Ореол желтого света осветил бледное, потное лицо Прешес – она лежала обнаженная на кровати без простыней и одеял.

– Все произошло так быстро… – начала Прешес. Она говорила прерывисто, лихорадочно дыша.

Взгляд Евы опустился вниз, на середину кровати. Нечто, напоминающее кучу окровавленного тряпья, лежало у Прешес между ног. От тряпок к Прешес тянулась толстая сероватая веревка. Ева смотрела на нее в течение долгого жуткого мгновения, прежде чем поняла, что это такое.

С неестественным спокойствием, которое она помнила по временам, когда ей приходилось возвращать мать к жизни, временам, когда она выдавливала из себя боязнь крови, она подняла ребенка. Мальчик. Кожа, скользкая от крови, медленно синела. Она перевернула его и шлепнула по маленькой попке – она видела, как это делали повитухи, снова и снова, пока она бок о бок со своими подругами сидела у сельской больницы, а их матери в это время рожали.

– Кричи! – заорала она на неподвижный комок. – Кричи, – повторила она, не зная, что делать, если ребенок не заплачет. Она хлопнула малыша посильнее, и на этот раз из маленького тельца раздался слабый, словно писк пойманной в мышеловку мыши, звук.

– Что это? – спросила Прешес.

– Это мальчик.

Ева окинула взглядом комнату, вспомнив, что должно было произойти что-то еще. Она побежала за швейными ножницами, не забыв отрезать полоску от простыни, прежде чем перерезала пуповину. Перевязав каждый конец этой полоской, она обернула оставшуюся часть простыни вокруг ребенка и на мгновение прижала его к себе, чтобы удостовериться, что тот дышит, а затем положила его на грудь Прешес.

Стараясь убрать из голоса панику, она спросила:

– Ты можешь двигаться? Нам нельзя тут оставаться.

– Я попробую.

Голос Прешес звучал не громче хныканья малыша, лежащего у нее на груди.

– Я найду саквояж, чтобы положить туда ребенка – там ему будет тепло, – и одену тебя. Дэвид должен ждать на улице. Я спущусь вниз, а он тебя понесет, хорошо? Пожалуйста, не волнуйся, Прешес. Мы о тебе позаботимся.

Она не имела ни малейшего представления о том, ждал ли внизу Дэвид или что ей делать, если его там не окажется, но об этом она собиралась подумать позже.

Не дожидаясь ответа, Ева повернулась к платяному шкафу и раскрыла его. Она схватила пару штанов с вешалки и сложенный джемпер с полки и положила все это Прешес на прикроватный столик. Она быстро переоделась, совершенно не задумываясь, что надевает.

На дне шкафа стоял маленький саквояж, который Прешес брала с собой, когда поехала ухаживать за Грэмом. Ева вытащила его, собираясь набить его полотенцами, шарфами и всем что попадется под руку подходящего, чтобы укутать и согреть малыша.

– Не надо…

Слабый протест достиг ее ушей в момент, когда она раздвинула крышку саквояжа. Она замерла, ее тело качнулось, словно она на полной скорости врезалась в стену.

На дне валялись пять знакомых конвертов с именем Грэма, написанным ее почерком. Она подняла их. Перед глазами замелькали мушки.

– Ева… – голос Прешес сорвался. – Прости меня.

Ева перевела взгляд с писем на Прешес, а затем назад, стараясь понять. Стараясь сделать вид, что простого «прости» достаточно.

– Я не хотела причинить тебе боль. Я не хотела, чтобы все так произошло.

Ева не могла смотреть на подругу, а молча продолжала вглядываться в конверты. Все они оказались запечатанными.

– Ты не хотела…

Она посмотрела в глаза Прешес.

– Прости меня, Ева. Прошу тебя, прости.

– Простить тебя?..

Прешес что-то бормотала – Ева понимала, что должна расслышать, – но рев в ушах мешал разобрать слова.

– Прости меня. Я тоже его любила. С самого первого дня, как встретила его. Я пыталась не любить. Я честно пыталась. И когда я увидела тебя с Алексом, и как он дарил тебе все эти вещи, я поняла, что ты не можешь любить Грэма так же сильно, как я. Иначе как ты могла быть с Алексом? Но я ничего не говорила, потому что ты моя подруга, и я любила тебя. Ты мне как сестра, и я бы ни за что не захотела причинить тебе боль. Но потом, когда Грэма ранили…

Ева не могла дышать. Она хотела раздвинуть светонепроницаемые шторы, раскрыть окно и дать морозному воздуху пробудить ее от этого ночного кошмара.

В голове всплыло смутное воспоминание о том, как Прешес говорила после возвращения Грэма, что за ним должна была ухаживать Ева. И теперь Ева, наконец, поняла, почему.

Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от лица женщины, говорившей столь омерзительные вещи, но она слышала каждое слово, походившее на падающий нож гильотины.

– Я не собиралась ничего делать. Он хотел не меня – он всегда хотел только тебя. Но ты была так далеко, проводила время с Алексом, и я подумала… – Прешес тряхнула головой. – Это было всего один раз, потому что он так страдал и скучал по тебе.

– Один раз? – повторила Ева, словно Прешес говорила на каком-то другом языке.

– Ему было так стыдно, что он едва мог смотреть на меня. Он никогда не переставал любить тебя – это всегда была ты, а я – лишь дешевой заменой. – Прешес снова всхлипнула, и ей пришлось выдавливать из себя слова. – Он выкрикивал твое имя. Твое!

Последнее слово она прокричала, заставив ребенка вздрогнуть.

Прощать то, что не прощается. Ева добрела до угла комнаты и рухнула в кресло. Ощущение срочности все еще пульсировало в венах, но она не могла двигаться. Ей казалось, что сердце перестало биться, и все же каким-то чудом она продолжала дышать, продолжала слышать тихие звуки новорожденного. Продолжала слышать исповедь Прешес.

Она подняла глаза. Ее взгляд упал на головку малыша. Новая мысль заставила ее грудь сжаться.

– Грэм знает?

Прешес покачала головой.

– Нет. Я никому не говорила. Но мне кажется, София что-то подозревает. Мне очень жаль, Ева.

Прешес безмолвно заплакала – она была слишком истощена, чтобы рыдать в голос. Малыш перестал сосать грудь и закрыл глазки. Вернулся страх, пересилив обиду и злость. Ева вскочила и принялась бросать вещи в саквояж.

– Нам нужно сейчас же уходить, даже если Дэвид нас не ждет.

Она потянулась к ребенку, но замерла, услышав отчетливый звук ключа во входной двери. Она положила ребенка в саквояж, затем подняла с пола одеяло и набросила его на Прешес, чтобы прикрыть ее наготу, после чего повернулась в сторону фойе.

Волосы приближающейся фигуры были растрепаны, смокинг помят, но он все равно улыбался, приближаясь к ним.

– Ночной портье оказался столь любезен, что одолжил мне ключ. – Он выставил перед собой большое медное кольцо с ключами. – Я повсюду искал тебя, Ева. Я волновался.

Алекс остановился возле кровати и, наклонившись, поцеловал Прешес в щеку. Когда он увидел макушку детской головки в саквояже, на его лице мелькнуло отвращение.

– Поздравляю. Если бы я знал, пришел бы с подарком.

– Уходи, – сказала Ева. – Убирайся. Тебе здесь не рады.

Он улыбнулся.

– Я знаю, что ты не всерьез. Я слышал, что ты должна была сегодня позвать меня в свою постель. – Он развел руки в стороны. – Вот я и пришел.

Собственное дыхание почти душило ее.

– Моя дорогая Ева. У стен есть уши, ты это помнишь? Вам с мистером Данеком стоило вести себя более осмотрительно.

Ева вспомнила женщину с маленькой девочкой за столиком позади них в «Хорвате». Просто женщина и ее дочка. Но у стен были уши.

– Где мистер Данек?

– Готов спорить, он уже кормит рыб в Темзе. Я из-за этого и задержался немного. Прошу меня извинить.

Позади них застонала Прешес, но ни Ева, ни Алекс не взглянули на нее.

Заставив себя задать следующий вопрос, Ева постаралась не отводить глаз от его лица.

– А Дэвид и Грэм?

– О, какую запутанную паутину мы с тобой сплели, Ева. Ты нам так все облегчила. Полагаю, я должен поблагодарить тебя. Хотя я очень расстроен тем, что ты планировала убежать в Борнмут, не сказав мне.

– Где Грэм и Дэвид? – снова спросила она.

– Твой друг Дэвид в безопасности – мы же не можем иметь столько трупов за один вечер, правда? Он, скорее всего, до сих пор ищет мистера Данека, ошибочно полагая, что может спасти его. – Алекс посмотрел на часы на запястье. – Что же касается Сейнт-Джона, то прямо сейчас он двигается к лодочному озеру в Риджентс-Парке, разыскивая тебя. Мы понимаем, что вы оба питаете особую любовь к этому месту. – Он улыбнулся, словно они сидели в кафе, болтая о погоде. – Его заставили поверить, что ты в опасности. Он думает, что у него есть шанс спасти тебя, но вместо этого он там встретится с мистером Земаном и еще одним моим помощником. Мы повсюду, Ева. Повсюду. Ты должна была понять это с самого начала.

Она тряхнула головой, пытаясь понять, что он говорил, но разум отказывался принимать смысл услышанного.

– С чего бы Грэму верить в это?

Он взглянул на нее, как на несмышленого ребенка.

– Моя дорогая Ева, он пытался избавиться от меня. Мы просто поменялись ролями. И сегодня вечером не со мной будет покончено, а с твоим Сейнт-Джоном.

Адреналин ударил ей в голову. Она хотела обойти Алекса, но он схватил ее за руку.

– Ты бы стала спасать мужчину, который изменил тебе с другой женщиной?

Ей не требовалось спрашивать, откуда он знал. Он знал все. Его подосланные «уши» все слышали и докладывали ему. Ева не сводила глаз с коридора перед собой, но видела она Грэма, и его голос она слышала. Давай надеяться, что, когда все закончится, мы найдем обратный путь друг к другу и научимся прощать то, что не прощается.

Она повернулась к Алексу.

– Да.

Потому что Грэм однажды обещал, что не позволит, чтобы с ней произошло что-либо плохое. Потому что он любил ее. И потому что она любила его, и если она не была человеком, способным простить, она могла стать таким человеком. В конце концов, она же мастер перевоплощения.

Ева посмотрела мимо Алекса на кровать, где стонала Прешес. Малыш – ребенок Грэма – спал в саквояже. Но сейчас она не могла об этом думать. Она могла думать лишь о том, как спасти Грэма. И молилась, чтобы не было слишком поздно.

Она схватила сумочку и проскочила мимо Алекса в момент, когда в ночном небе завыли сирены воздушной тревоги.

Она успела сделать всего несколько шагов, когда услышала щелчок взведенного пистолета.

– Если ты не остановишься, я буду вынужден пристрелить тебя.

– Алекс, нет!

Вскрик Прешес едва слышался за воем сирен.

Чувствуя, как стучит в висках кровь, Ева положила ладонь на сумочку и медленно повернулась. Алекс опустил пистолет и улыбнулся.

– Я решил, что это прочистит тебе мозги.

Я ни за что не позволю, чтобы с тобой что-нибудь произошло. Слова Грэма придали ей мужества. Она схватила свой пистолет и шагнула к Алексу, встав так близко, что они могли поцеловать друг друга.

– Прочистило, – проговорила она. Сдвинув большим пальцем предохранитель, она подняла пистолет и нажала на спусковой крючок.

Алекс, казалось, удивился не меньше нее, когда опустил глаза и увидел растущее посередине своей белой рубашки красное пятно. Прешес хрипло вскрикнула. Алекс рухнул на пол, словно марионетка, которой обрезали нити.

Ева попятилась в коридор, не в силах смотреть ни на лежащее на полу тело, ни на истерящую на кровати женщину, ни на спящего в саквояже младенца. В ушах стоял гул от пульсирующих завываний сирен. Ее взгляд упал на ребенка. С болью понимая, что она – единственный шанс на выживание для него и Прешес, Ева закрыла глаза. Между сиренами и налетом еще оставалось время. Если она будет действовать быстро, то сможет вернуться вовремя. Если будет действовать быстро. Она посмотрела на свою подругу и заколебалась.

– Иди, – проговорила Прешес. – Ты нужна Грэму.

Она взглянула на Прешес. Боль в ее сердце немного стихла, уступая место жалости. Ева хотя бы знала, каково это, когда тебя любит Грэм. Ева шагнула назад, но Прешес схватила ее за руку.

– Прости меня, Ева. Прошу тебя.

Ева подумала о том, кем она была и кем стала теперь. Она стала женщиной, какой хотела. И сейчас у нее нашелся только один ответ.

– Прощу. Со временем. – Она сжала руку Прешес и отпустила ее. Не зная зачем, она поцеловала подругу в лоб. Она не знала, прощение ли это или прощание. Об этом она подумает позже. – Я вернусь. Обещаю, вернусь.

Прешес снова взяла Еву за руку, сжала ее, а затем отпустила.

– Я знаю. А теперь иди.

С новыми силами, о существовании которых и не подозревала, Ева выбежала из квартиры на ночную улицу, молясь, чтобы не было поздно. Молясь, чтобы бомбы падали сегодня в другой части Лондона.

Она успела добраться только до края парка, когда где-то поблизости начали падать первые бомбы. Ударная волна сбила ее с ног. Ночное небо наполнили частые, резкие выстрелы пушек и скрежет авиационных моторов. Ее тело вибрировало от бесконечных взрывов бомб, рвущих близлежащие здания в клочья. Пожары озарили ночь, подсветили здания, словно показывая, кто пойдет на заклание следующим. Ева услышала крики пожарных, укрощавших огонь, как раз в тот момент, когда над головами пронеслась очередная волна самолетов, исполняя визгливыми моторами свою дьявольскую симфонию.

Она споткнулась, попыталась встать, оглянувшись на дом, из которого только что выбежала, дом, на третьем этаже которого оставалась Прешес с малышом. Пока она смотрела, с ужасающей вспышкой упала зажигательная бомба. Затаив дыхание, Ева пыталась определить поточнее, куда она попала, наблюдая, как вспышка превратилась в ослепительно-белую точку, которая тут же исчезла, уступив место желтому пламени, взметнувшемуся из белого центра, поглощая все на своем пути. Она сделала еще два шага вглубь парка, где ее искал Грэм, не подозревая, что сам находится в опасности. Думая, что это она в беде. Ведь он обещал позаботиться о ней. Но звуки горящих зданий и криков людей, доносящиеся из-за спины, заставили ее остановиться.

Она посмотрела на пламя, взметнувшееся над домами позади Дома Харли. На небо над головой; на розовато-белый дым, огромным облаком вздымающийся вверх, на сверкающие, словно крошечные солнца, огни разрывов зенитных снарядов. Пока она смотрела, в розовой пелене образовалась дыра, а сквозь нее замерцала звезда – настоящая звезда, глядя на которую когда-то в детстве Ева загадала желание.

Она вновь всмотрелась в темноту парка. Ты гораздо отважнее и сильнее, чем думаешь. На миг ей показалось, что это Грэм прошептал ей на ухо эти слова. Только Ева могла спасти Прешес. И сына Грэма, ребенка, которому она должна была стать матерью и которого уже почему-то полюбила.

Все ее тело сотрясало от толчков, вызванных взрывами бомб, нос щипало от едкого воздуха. Она хотела убежать. Спрятаться. Страх заполнил ее легкие подобно угольной пыли, душил ее, не давал дышать. Быть отважной – не то же самое, что не бояться. Быть отважной – это чувствовать страх и все же делать то, что нужно сделать.

Ева закрыла глаза и прошептала в темноте:

– Прощай, любовь моя.

Сдерживая рыдания, Ева развернулась и побежала обратно к горящему зданию, почти ослепшая от дыма, пыли и слез, которые она отказывалась проливать.

Глава 39

Лондон

май 2019 года

– Тогда кто это? – спросил Джеймс, немного отвернувшись, словно не желая всматриваться в лежащее перед ним фотодоказательство.

Не колеблясь ни секунды, я ответила:

– Это настоящая Прешес Дюбо.

Колин сунул руки в карманы. Он замер на месте, словно человек, который только что получил смертельный диагноз. Или только что узнал, что его всю жизнь обманывали.

Пенелопа подошла ближе к Джеймсу, у которого на лице застыло точно такое же выражение, как и у сына, и коснулась его руки. Повернувшись к Гиацинт, она произнесла:

– Все это так трудно принять. Я уже боюсь тебя спрашивать, что ты обнаружила.

Гиацинт вынула из сумки бежевую папку.

– Если хотите подождать, я могу оставить ее, посмотрите позже.

Она прижимала папку к груди, ожидая ответа Пенелопы. Но ответил Джеймс, кивнув ей:

– Нет. Мы все тут. И если нам есть еще что сказать Прешес, то нужно поспешить – боюсь, у нас не так много времени.

Гиацинт подождала, когда утвердительно кивнут Колин и Пенелопа, после чего заговорила:

– Ну, начнем с того, что вашего Грэма Сейнт-Джона было тяжело найти, но я справилась.

– Я в этом и не сомневалась, – сказала Пенелопа.

Гиацинт вынула из папки лист бумаги и передала его Джеймсу, который взял его так, чтобы все могли видеть. Это была копия официального письма с круглой синей печатью в левом верхнем углу и с напечатанным в верхнем поле черными заглавными буквами словом «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО». В правом верхнем углу синими чернилами было написано: «Министерство внутренних дел. Уайтхолл», а ниже дата – «29» апреля 1941 года.

– Национальный архив раскрывает новую информацию о разведслужбах в годы войны примерно каждые полгода или около того, поэтому я и не могла найти его раньше. А потом, уже на этой неделе, я нашла это. Хотя вынуждена предупредить – новости плохие.

Бросив мимолетный взгляд на жену и сына, Джеймс глубоко вдохнул и начал читать письмо вслух.

«Дорогой мистер Элиот,

Благодарю вас за обращение. С прискорбием сообщаем вам, что Грэм Сейнт-Джон погиб. Его останки были найдены в сгоревших развалинах дома на Йорк-Террас-Ист. У нас есть основания полагать, что он был убит в другом месте, а тело было подброшено с целью инсценировки смерти от авиационного налета. Несмотря на серьезное повреждение тела, мы смогли установить, что причиной смерти стала пуля в затылок из германского «люгера».

Прошу вас понять, что щепетильность и далеко идущие последствия последнего задания Сейнт-Джона вынуждают нас действовать так, как если бы он был все еще жив и работал под прикрытием. Его семья не будет уведомлена, и они не смогут провести официальные похороны. На настоящий момент его останки покоятся на городском кладбище под чужим именем. С ними будут обращаться с почетом и уважением. Вы не должны ни при каких обстоятельствах распространять эту информацию. В противном случае это будет расцениваться как измена, караемая смертной казнью. Вам предоставляется доступ к этой информации исключительно из-за вашего статуса в правительстве Ее Величества, но не из-за родственных связей с погибшим.

Прошу, помните, что Сейнт-Джон погиб, служа своему королю и отечеству. Страна в неоплатном долгу перед ним».

Я проигнорировала имя внизу письма, написанное официозно размашистым почерком. Никто не произнес ни слова, когда Джеймс вернул письмо Гиацинт, и она убрала его в папку.

– Вы можете оставить его себе, – сказала она.

Пенелопа кивнула и улыбнулась.

– Огромное тебе спасибо, Гиацинт. Ты ответила на многие вопросы.

– Я так рада. Если еще могу что-то сделать, говори. Если хочешь, я могу начать искать записи о месте захоронения.

– Да, пожалуйста. – Голос Джеймса прервался, и он остановился, чтобы прочистить горло. – Спасибо тебе за помощь.

Гиацинт собрала свои вещи, попрощалась и вышла, пройдя мимо вошедшей в комнату ожидания медсестру.

– Мисс Дюбо проснулась и снова спрашивает Мэдди. – Медсестра доброжелательно посмотрела на меня, когда я поднялась с места. Затем обратилась к Пенелопе и Джеймсу: – Я обязательно предупрежу вас, если будут какие-то изменения.

– Спасибо. – Телефон Пенелопы зазвонил. – Арабелла уже едет.

Она одарила нас озабоченной улыбкой. Я попыталась улыбнуться в ответ, но не смогла. Достав из рюкзака дельфина из слоновой кости, я вышла вслед за медсестрой.

Прешес лежала в оформленной в голубых и кремовых тонах палате. Помещение было обставлено со вкусом: телевизор с плоским экраном напротив единственной кровати, собственная ванная комната. Из большого окна на бело-серый линолеум падал приторно-желтый свет, освещая большую композицию из роз, которые, как мне показалось, доставили из сада Пенелопы.

Я ощутила легкий запах отбеливателя и дезинфицирующего средства, а увидев бледное лицо Прешес и ее тусклые волосы на подушке, подумала, что ее, наверное, по ошибке тоже отбелили вместе с простынями и полом.

Ее высокая фигура казалась крошечной под покрывалом, словно Вселенная уже начала уменьшать ее, подготавливая к следующему шагу. Трубочка капельницы, прикрепленная лейкопластырем, змеилась от запястья. Ее худые руки и тонкая, как пергамент, кожа казались хрупкими, словно воздушный змей, и на мгновение я вспомнила маму. Вспомнила, как она выглядела на медицинской кровати, которую отец поставил в гостиной, чтобы она могла провести Рождественскую ночь рядом со своими детьми. Наверное, поэтому я ненавидела Рождество, а не больницы. Моя ненависть к больницам появилась позже.

Я наклонилась поцеловать ее, уловив знакомые духи. Потом положила дельфина ей на ладонь и сжала ее пальцы вокруг фигурки.

Прешес не нужно было смотреть, чтобы понять, что это. Ее голос оставался сильным, хотя и слабел время от времени, а вот завораживающие глаза совсем не изменились.

– Спасибо, Мэдди. – Она нахмурилась. – А где твой блокнот? Мне так много нужно сказать тебе.

Я чуть было не улыбнулась, но комок в горле помешал мне это сделать.

– Я не взяла его, но у меня есть телефон, на который все можно записать, если вы, конечно, не против. – Я села на кресло возле кровати и включила диктофон, глядя, как на экране телефона пляшут огоньки, словно отмеряя собой остаток жизни. Если бы только такое устройство существовало.

– Хорошо. – Прешес перебирала простыню, видимо, ожидая, когда я заговорю.

– Мы нашли Грэма. И мне кажется, Еву тоже. – Я посмотрела на нее, ища подтверждения. – Но вы и так знали, где она, правда?

Она ответила мягкой улыбкой:

– Да.

Я нахмурилась, все еще пытаясь сложить разрозненные кусочки воедино.

– Так что же случилось с настоящей Прешес Дюбо?

Ее грудь поднималась и опускалась от частого дыхания, словно она была медиумом, вызывающим умершего.

– Она погибла, когда в нашу квартиру попала бомба во время авианалета. Она погибла в ту же ночь, что и Грэм. – Она замолчала. – В ту же ночь, когда родился их сын.

– Джеймс?

Прешес кивнула.

– Дэвид устроил так, чтобы Прешес похоронили анонимно на Лондонском кладбище. Он подумал использовать имя Евы, но не был уверен, что я готова попрощаться навсегда. А Алекс… – Она помолчала. – Дэвид проследил, чтобы его тело никто никогда не нашел.

Лицо Прешес на мгновение осветила мрачная улыбка.

Часть истории, касающаяся Алекса, я не понимала вообще, но надеялась, что у нее будет время рассказать ее мне. И у меня были более срочные вопросы.

– А потом вы отдали Джеймса Софии и Дэвиду, чтобы они растили его, как собственного сына.

– Да. – Она смотрела мимо меня, и мне казалось, что в ее глазах отражались самолеты в ночном небе, пламя, вырывающееся из горящих окон.

– София выходила меня, а потом Дэвид помог мне перебраться во Францию. Мне нужно было уехать из Англии. Нужно было, чтобы люди поверили, что я умерла, на случай, если они вздумают искать меня.

– Они?

Она улыбнулась краешком губ, и улыбка сделала ее моложе.

– Злодеи. Я же работала с ними. Потому что думала, что у меня нет выбора. И это не оправдание. Это просто правда о том, кем я была, до того как узнала, насколько отважной и сильной могу быть.

Я отвернулась, не в силах смотреть на нее, вспоминая, почему она не хотела никому говорить о своих подвигах во Франции. Потому что ни один героический поступок не совершается лишь ради самого акта героизма. Это всегда расплата, всегда покаяние. Всегда исправление.

– И вы поэтому поехали во Францию? Чтобы искупить свои грехи?

– Не только. Еще для того, чтобы умереть. – Ее губы задрожали. – Но знаешь, правду говорят: только хорошие умирают молодыми.

Ее южный акцент всегда оставался неизменным, никогда не отклоняясь от образа, который она изображала на протяжении почти восьмидесяти лет. Я откинулась в кресле.

– А что вы делали во Франции?

– Я нашла кому продать свои драгоценности и меха, а деньги отдала движению Сопротивления, чтобы заслужить их доверие. А потом делала единственное, что умела – работала моделью у нескольких дизайнеров и общалась с Коко Шанель. К тому времени она уже продала все свои магазины, но мы подружились. Меня приглашали на ее званые вечера, где я слушала ее пьяных друзей-нацистов, которые говорили то, что не должны были говорить. Никто и не подозревал, что я из Сопротивления. – Ее щеки дрогнули в улыбке, больше подходившей скелету. – У меня даже был оперативный псевдоним.

– Оперативный псевдоним?

– Лафлер. Они называли меня Лафлер. Я позаимствовала это имя у очень отважной и доблестной женщины, которую знала совсем недолго. Она была для меня источником вдохновения, причиной, по которой я так усердно работала. Кроме того, мне нравилась моя роль, и я довольно хорошо с ней справлялась, видимо, потому, что не боялась смерти. По сути, я приближала ее как могла. Но та работа почти примирила меня с тем, кем я была до этого.

– Потому что жизнь – это перевоплощение. Вы так говорили.

– Потому что это правда. Я решила, что раз уж до сих пор дышу, то мне нужно жить.

– Но когда война закончилась, почему вы не вернулись в Англию?

– Я хотела. Я планировала поселиться со своей матерью в Борнмуте. Когда я уезжала, София и Дэвид обещали присматривать за ней и сообщить ей, что я в безопасности. Что я вернусь, когда смогу.

Я выпрямилась в кресле, ощутив, что еще один кусочек головоломки встал на свое место.

– К. Нэш?

– Это было не ее настоящее имя. Я придумала его, когда она перебралась на побережье, пытаясь скрыться от моего отца. – Она улыбнулась про себя и, раскрыв ладонь, посмотрела на дельфина из слоновой кости. – Грэм любил архитектора Джона Нэша – именно поэтому я и взяла эту фамилию. Я мечтала о том, как после войны он ко мне вернется. Как он построит нам дом у моря.

Я не стала спрашивать ее, что случилось, потому что уже знала. Я видела фотографии полностью разрушенных домов. И Грэм тоже погиб.

– Почему вы так долго не возвращались?

– В Лондоне было слишком много Грэма и моих воспоминаний о нем. Мое прошлое стало призраком, который преследовал меня. Мне кажется, ты знаешь, каково это, да, Мэдди?

Горе – как призрак. Я отвела взгляд, а затем ответила вопросом на вопрос:

– Это София попросила вас вернуться в Англию?

Она кивнула.

– Да. Чтобы быть ближе к сыну Грэма. Она знала, что Джеймс поможет мне исцелиться. И оказалась права.

Я понимающе кивнула.

– Поэтому она вынула все фотографии Прешес из свадебного альбома и отрезала вас на фотографиях, где вы обе стоите вместе. Так никто бы не заподозрил, что вы – ненастоящая Прешес.

– Мы были так похожи, Прешес и я. Конечно, я была натуральной блондинкой, а она – натуральной брюнеткой.

Я чуть не рассмеялась над этим маленьким проблеском тщеславия.

– А София не хотела, чтобы кто-то сравнивал фотографии вас и Прешес.

– Но она их не выбросила. Милая София. Прешес ведь была и ее подругой. Она не хотела окончательно избавляться от них. И не ожидала, что эти фотографии когда-нибудь найдут. Или вообще когда-нибудь будут искать.

– Значит, вы никогда не хотели снова стать Евой? Люди, которые искали вас, наверняка исчезли после войны, или им уже было все равно, живы вы или нет.

Она медленно покачала головой.

– Возможно. Но Ева умерла с Грэмом. И за все эти годы я перевоплотилась в Прешес Дюбо. И эта новая личность меня вполне устраивала.

Я кивнула. Слова и кусочки истории опали, словно развязанный узел.

– Почему вы попросили меня найти Еву? Вы не боялись, что я раскрою ваш секрет?

Ее взгляд прояснился.

– Пришло время. Я в долгу перед Прешес, перед ее сыном и внуком. Они должны знать, кем она была. Должны знать, что в конце концов она оказалась отважной. И я хотела, чтобы именно ты открыла эту правду.

– Почему? Потому что я – родственница?

– Отчасти. Но отчасти и потому, что тебе, милая Мэдди, нужно было научиться отпускать собственных призраков.

Я откинулась в кресле, ощущая, как давит на грудь бремя тайн, все еще способных ранить меня.

– Так чью же историю мне рассказывать? Вашу или Прешес? Моя статья должна говорить о гораздо большем, чем просто о моде во времена кризиса. Я не могу писать историю одежды без описания жизней невероятных женщин, носивших ее.

Она сжала мою руку, дельфин из слоновой кости впился мне в ладонь.

– Мне это неважно, Мэдди. Меня здесь уже не будет. Концовку придется написать тебе. – Она убрала руку, оставив дельфина у меня в ладони. – Я хочу, чтобы ты его взяла. Чтобы он напоминал тебе: даже в самые мрачные дни нашей жизни нас всегда ждут красота и любовь. – Она внимательно посмотрела на меня своими удивительными голубыми глазами. – Твоя история все еще не написана. Мне были даны годы, которых были лишены твои мама и бабушка, поэтому я могу поделиться всей их мудростью с тобой, прежде чем умру.

Я хотела попросить ее не говорить о смерти, сказать, что скоро она поедет домой, но мне не хотелось сейчас лжи. Она выглядела такой же словно вылепленной из воска, как и моя мать в последние дни, когда кожа туго обтягивает кости, превращая лицо в маску скелета.

Я подалась вперед, зная, что не спросила о самом важном.

– Тогда скажите мне. Кто вы на самом деле? Потому что я почти уверена, что Евы Харлоу никогда не существовало.

– О, она существовала, Мэдди. Это была женщина, которая делала ошибки, которая была отважной и сильной. Которая горячо любила. И она была потрясающей женщиной. Как и ты.

Я собралась возразить, но она подняла палец, останавливая меня.

– Я родилась как Этель Молтби в деревне под названием Макер в Йоркшир-Дейлс в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году, в семье алкоголика и швеи. Этель умерла в тот день, когда родилась Ева Харлоу. В день, когда я решила стать чем-то большим, чем была раньше. И мне понадобилось почти сто лет, чтобы понять: для того чтобы перевоплотиться, не нужно менять имя или личность. Нам лишь нужно верить, что мы достойны любви.

Она откинулась на подушку и закрыла глаза, и я решила, что она собирается поспать. Но вместо этого она начала говорить, рассказывая мне историю того, как молодая, красивая девушка из Йоркшира превратилась в неистовую и отважную Прешес Дюбо.

Пока я сидела у нее, приехали Арабелла и Лаура, и все смогли увидеться с нею. Мы не произносили этого вслух, но знали – это было прощание. Мы все были с ней, когда раздался тревожный сигнал и в палату ворвались врачи и медсестры. Прешес испустила последний вздох, не дожив двух недель до своего сотого дня рождения, в окружении любящих людей. Что, учитывая ее возраст, стало свидетельством того, кем она была и каким человеком была, чье бы имя ни носила. Хоть смерть ее и не была неожиданной, нас все равно оглушило этой новостью, когда мы медленно, словно молчаливые зомби, двигались к выходу из больницы.

Несмотря на приглашение Пенелопы остаться с ними и Колином в их особняке, я попросила разрешения вернуться в квартиру Прешес, где я могла прикоснуться к нарядам, служившим иллюстрациями к ее историям, и представить, как Ева и Прешес, Грэм и Алекс сидят вокруг радиоприемника и слушают об объявлении войны. Где добро и зло были не так однозначны, как я когда-то думала.

И мне нужно было хорошенько проплакаться. Я еще не плакала, чувствуя, что не должна этого делать; ведь я не так давно знала Прешес. И все же мне казалось, что всегда ее знала, чувствовала, что ее слова о том, что она забрала утраченную мудрость коротких жизней моей матери и бабушки, сделали ее, в свою очередь, частью моей жизни.

Поэтому я вернулась одна – Лауре пришлось идти за Оскаром – в притихшую квартиру и прошла в комнату Прешес, пахнущую «Вол де Нуи».

Я посмотрела в окно на Риджентс-Парк, стараясь нарисовать в воображении ту адскую ночь, когда она пожертвовала одной любовью ради другой. Это было одновременно страшно и чудесно. Водоворот эмоций опустошал меня, пока я ходила, прислушиваясь к скрипу половиц под ногами.

Потом я заплакала. Не из-за Прешес, а из-за Евы, Грэма и всех тех, кто умер раньше своего срока. Из-за моей матери и бабушки. Плакала из-за того груза, который оставила в моей душе история Прешес, известная полностью лишь мне одной. Я не знала, что мне теперь с этим было делать.

Я долго стояла в гостевой комнате, где на вешалках висели платья ушедшей эпохи, каждое со своей историей. Я включила свет и следующие два часа доделывала ярлыки, вспоминая Прешес с каждой историей, которую отмечала. Лаура вернулась, и Оскар удивил меня, облизав мне руку, словно чувствуя мою грусть. Понимая, что мне нужно побыть одной, Лаура исчезла в своей комнате и закрыла за собой дверь.

Я непроизвольно поглаживала меховой воротник некогда белой кашемировой накидки и расшитое бисером шифоновое вечернее платье, в котором танцевали в Дорчестере во время авианалета, пока дирижер управлял музыкой в такт взрывам бомб.

Я остановилась перед изящным темно-синим шерстяным комбинезоном, из тех, что можно было легко надеть, собираясь в бомбоубежище. Он был искусно выкроен так, что талия на нем подтягивалась, а штаны скользили по бедрам. Я расправила его на вешалке и записала то, что сказала мне Прешес – что комбинезон должен был создавать видимость, словно их хозяин собрался на слегка прохладную коктейльную вечеринку, а не на ночевку в общественное бомбоубежище под землей.

Продолжая ходить взад-вперед, я внезапно обнаружила, что меня охватила ужасная тоска по дому. Мысли о семье и городке, в котором я выросла, словно веревкой тянули мое сердце. Мне казалось, будто я выжила в какой-то внутренней катастрофе, которую не могла назвать, и мне хотелось свернуться калачиком в единственном месте, где царила бы безопасность. Я так давно не была дома и теперь скучала по нему со всей страстью своей мятущейся души, которая в конце концов нашла мягкое место, чтобы положить голову.

Я перестала мерить шагами комнату и принялась упаковывать вещи, стирать простыни и застилать постель. Выбросила старую еду из холодильника, в том числе и кувшин с отвратительным сладким чаем Лауры. Я открыла приложение авиакомпании, поискала подходящие рейсы и в результате купила возмутительно дорогой билет из Хитроу до Атланты.

Затем я написала Арабелле, сообщив ей, что я закончила с ярлыками, собираюсь домой работать над статьей и останусь на связи. На похороны не останусь – я не ходила ни на одни со смерти матери, и до своих собственных не собиралась. Я попросила ее попрощаться за меня с Пенелопой и Джеймсом. И с Колином.

Прощанием, если быть откровенной, это не считалось, но ничего лучше я предложить не могла. Пора было ехать, пока я не наделала бед. Хотя я боялась, что было слишком поздно.

Глава 40

Уолтон, Джорджия

декабрь 2019 года

В Уолтоне время шло медленно, и я иногда спрашивала себя, а идет ли оно вообще. Я жила здесь больше десяти лет назад, и все равно создавалось ощущение, что все здесь застыло, словно светлячок, застрявший в янтаре. Стела при въезде в городок, приветствовавшая приезжающих, все так же горделиво стояла на своем месте: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УОЛТОН. ЗДЕСЬ ЦЕНЯТ КАЖДОГО. Уникальная скульптура статуи Свободы с головой из коряги все так же зазывно смотрела на солдата Конфедерации, сидящего верхом на лошади в противоположной стороне лужайки. «Дикси Дайнер» все так же предлагала свежие завтраки и бизнес-ланчи, хотя они добавили безглютеновые блюда и овощную тарелку в меню. Последняя, правда, сервировалась со свиными шкварками, но жители Уолтона, казалось, не возражали.

Преподобный Бизли все еще упорно старался придумывать новые слоганы для вывески возле Первой Объединенной методистской церкви, и поэтому он нанял моего пятнадцатилетнего брата Гарри. На этой неделе вывеска гласила: «ТВИТЬ ЛЮДЕЙ ТАК, КАК БЫ ТЫ ХОТЕЛ, ЧТОБЫ ТВИТИЛИ ТЕБЯ». За неделю до этого: «УОЛМАРТ – НЕ ЕДИНСТВЕННОЕ МЕСТО, ГДЕ МОЖНО НАЙТИ СПАСЕНИЕ».

Из-за всего этого мне казалось, словно я не была здесь очень давно и в то же время не уезжала вовсе. Я сдала в субаренду свою нью-йоркскую квартиру и поменяла адрес для доставки писем. Целыми днями я занималась свадебными планами Нокси, работала на фрилансе и сочиняла тексты для рекламной фирмы тети Кэсси, от чего, как выяснилось, получала истинное удовольствие.

Я закончила статью и отправила ее Арабелле. Туда вошла не вся история, которую я хотела написать, но в объем статьи вместить все было невозможно. Но я сохранила свои записи, копии фотографий и писем. Я хотела найти способ почтить память Прешес и жизни тех, кто пережил тревожное военное время; хотела перенести на бумагу всю мудрость, которой она поделилась со мной и которой научила меня. Но не знала, смогу ли добиться в ее истории того достоинства и справедливости, которых она заслуживала.

Мою статью опубликовали в июльском номере британского «Вог», одновременно с открытием выставки в Музее дизайна. Арабелла прислала мне приглашение на закрытое официальное мероприятие, назначенное на вечер накануне торжественного открытия, но я его отклонила, сославшись на другие обязательства. Что было правдой лишь отчасти, и Арабелла, уверена, догадалась.

От Колина не приходило никаких известий, если не считать того, что Арабелла написала, как он огорчился из-за того, что я не попрощалась. Я заметила, что размышляю над тем, что же в самом деле означает это «огорчение» – хваленая британская сдержанность могла означать что угодно: от хмурого взгляда до скрежета зубов.

Я говорила себе, что это к лучшему, но в предрассветные часы в доме моего отца я пробиралась в домашнюю студию Сьюзан, где стоял монитор с большим экраном, вставляла карту памяти и смотрела видео, снятые в Лондоне. Больно было видеть Прешес, вспоминать, что ее уже нет, но еще больнее оказалось снова видеть Колина.

Однажды Сьюзан вошла ко мне, когда я, не шевелясь, смотрела на лицо Колина на фотографии. Она тут же пошла на кухню и принесла оттуда полгаллона мороженого «Блю Белл» с пекановым маслом и две ложки. Она сидела напротив меня, пока я рассказывала. О Прешес и Еве. О Колине. Она не спросила, что я собираюсь делать. Как и тетя Кэсси, которая также услышала всю историю, она поняла, что в конце концов я должна разобраться сама. И если мне понадобился бы совет, я знала, к кому обращаться.

После того как я два месяца старательно избегала мест, где могла попасться им на глаза, я, в конце концов, столкнулась на детской площадке с Робом Кэмпбеллом, его беременной женой и маленькой девочкой, названной в честь моей мамы. Вопреки тому, что я себе навоображала, я не разразилась ни гневными тирадами, ни слезами, и земля не разверзлась и не поглотила меня. Роб не намекал, что его, как и меня, мучают воспоминания о его словах, сказанных, когда я вернула ему кольцо. Похоже, он забыл о случившемся и полагал, что я поступила точно так же.

Встреча с ним не принесла мне ни покоя, ни облегчения, ни гнева. Вместо этого я почувствовала раздражение на саму себя, острое желание убежать от своего прошлого. Которое, что бы ни говорила тетя Кэсси, всегда дышало поблизости и постоянно шло по пятам моего настоящего.

Я пробыла в Уолтоне остаток весны и жаркие летние деньки, смотрела, как желтеют и опадают листья в ожидании осени. Я так и не приблизилась ни на шаг к решению по поводу своей жизни с момента, когда появилась на пороге отцовского дома со всеми своими пожитками в одном рюкзаке и одном чемодане.

Я делала бумажные цветы и упаковывала подарочные пакеты вместе с Нокси, общалась с пекарней и «Дикси Дайнер» по поводу свадебного торжества, обсуждала музыку с органистом Брюнеллем Томпкинсом в Первой Объединенной методистской церкви, но не могла решить, что мне делать дальше со своей жизнью и с историей Прешес.

В субботу утром, в день свадьбы, Сьюзан отвезла меня в салон красоты Битси, где мы встретились с тетей Кэсси и остальными участницами торжества, чтобы устроить день красоты – обязательный элемент любой свадьбы на Юге. Моя пятнадцатилетняя племянница Сьюзи как младшая подружка невесты должна была выбирать цвет маникюрного лака. Не то чтобы я не любила лаймово-зеленый, но я не знала, подойдет ли он к пурпурной тафте платьев подружек невесты.

Мы не сводили глаз с тяжелых серых туч, подозрительно напоминающих снежные облака. Я боялась сказать о своей тревоге, чтобы не сеять панику, но могла поклясться, что на свадьбе сестры пойдет снег. За всю мою жизнь снег в Джорджии шел всего два раза, и у меня не было желания наблюдать третий.

Я сидела под сушильным автоматом с кусочками фольги в волосах – Битси настояла, чтобы я сделала мелирование, – и с ватными шариками между выкрашенными в цвет лайма ногтями, когда в салон ворвалась моя двоюродная бабушка Люсинда, принеся с собой ледяной порыв зимнего воздуха. Хотя ей было уже под восемьдесят, благодаря недавней свадьбе с шерифом и пристрастию к зумбе по виду и манере двигаться она выглядела лет на двадцать моложе.

Прижавшись спиной к входной двери, она обвела взглядом всех посетительниц салона и только потом остановилась на мне.

– О, боженьки, народ! – Она закрыла глаза и положила тыльную сторону ладони на лоб. – Там из «Убера» только что вышел какой-то мужчина и прошел в «Дикси Дайнер», как раз, когда я выходила. Он спросил про ближайший отель. У него забавный акцент – говорит, что твой принц Уильям. Я чуть в обморок не хлопнулась, когда он взглянул на меня. Боженьки, не говорите моему муженьку, но этот мужчина – как глоток ледяной «колы» в жаркий денек.

Я замерла на словах по поводу акцента, как у принца Уильяма, почувствовав, как тетя Кэсси вместе с Сьюзан посмотрели на меня.

Тетя Люсинда продолжила:

– И как только дверь за мной закрылась, я услышала, как Хэл Ньюком сказал что-то про «Битси». Какого черта ему тут нужно? – Она повернулась, чтобы выглянуть наружу сквозь стекла в двери, и тут же снова развернулась, прижав руку к сердцу. – Он идет прямо сюда! – Она покопалась у себя в сумочке и выудила оттуда три тюбика с губной помадой. – Кому-нибудь нужно подкраситься?

Кэсси и Сьюзан уже вытягивали вату у меня между пальцев и разворачивали фольгу на моих волосах, когда дверь открылась, впустив еще один порыв холодного воздуха. В широко раскрытых глазах Колина читалось такое же удивление, какое испытывала я; он замер в открытых дверях с небольшим чемоданчиком в руках; его взгляд дважды скользнул по мне, прежде чем он признал меня.

– Мэдисон?

Кэсси помогла мне выбраться из-под сушильного автомата, стараясь прикрыть меня, пока они со Сьюзан убирали оставшуюся фольгу. Мне не требовалось зеркало, чтобы понять, что выгляжу я как пришелец из научно-фантастических фильмов пятидесятых годов. Но я была только рада смущению. Оно отвлекало от бури противоречий в моей голове и сердце.

– Привет, Колин, – сказала я, схватив тетю Кэсси за руки, чтобы она перестала суетиться вокруг меня.

– Ты, должно быть, Колин Элиот, – проговорила Кэсси, протягивая руку. – Я Кэсси Паркер, тетя Мэдди. Мы так много о тебе слышали. Очень рады, что ты смог приехать на свадьбу. И даже не думай искать номер в отеле. Ближайший – в тридцати милях отсюда, а если бы и был ближе, я бы все равно не стала слушать. Ты остановишься у нас в гостевой комнате, и это не обсуждается.

– Да, спасибо вам. Не только за это, но и за приглашение. И за телефонные звонки.

– Ты звонила ему? – спросила я, не сумев сохранить спокойствие тона.

– Кто-то же должен был, – мягко произнес Колин.

Его невозмутимый взгляд остановился на моем лице, после чего переместился вверх, к прическе.

Дарлин Нарпоне, служащая салона, протянула Колину журнал «Пипл».

– Вы не могли бы открыть его на какой-нибудь странице и прочитать страницу вслух? Мне просто хочется послушать ваш акцент.

Я выхватила журнал из ее рук и бросила его обратно на стеллаж.

– Не будет он ничего читать вслух. – Я уставилась на Колина. – Что ты тут делаешь?

– Я приехал на свадьбу твоей сестры. Надеюсь, все в порядке?

Около десяти голосов на разный манер закричали:

– Конечно!

Тетя Кэсси выдвинулась вперед, набирая что-то на телефоне.

– Мой муж сейчас в «Дикси Дайнер». Я ему только что написала, так что Сэм будет ждать тебя. Он отвезет тебя к нам домой и разместит.

Я проводила Колина до двери.

– Обещаю приехать, как только закончу здесь. И мы сможем поговорить наедине.

Я бросила предостерегающий взгляд на дам, внимательно слушавших нас за моей спиной.

Колин смотрел на меня своими потрясающими голубыми глазами, но не улыбался.

– Тогда до скорого. Как только ты, – его взгляд остановился на моих волосах, местами обернутых фольгой, и на лаймово-зеленом маникюре, – закончишь здесь.

Он отвесил вежливый поклон всем остальным женщинам в салоне, которые совершенно бездарно пытались скрыть то, что они его фотографируют на смартфоны.

Полтора часа спустя – Битси настояла не только на том, чтобы сделать мне прическу как можно выше, но еще и наложить макияж, – мы с тетей Кэсси вернулись в старый дом, где она жила с того момента, как унаследовала его от моего дедушки. Именно в нем родились и выросли моя мама и Кэсси, и именно в нем мой папа сделал им обеим предложение. Конечно, он женился только на маме, но до сих пор любил время от времени вытащить ту историю, чтобы посмотреть на реакцию слушателей.

На широких белых колоннах фасада дома поблескивали солнечные лучи, отважно пытавшиеся пронзить нависшие облака. Обманчиво теплый прерывистый свет пробирался на крыльцо и бликовал в цепях качелей. Несмотря на холод, Сэм и Колин, тепло одевшись, сидели на качелях, попивая «Будвайзер» из бутылок и смеясь, как старые друзья. Когда мы подошли, они встали, и Сэм поприветствовал Кэсси поцелуем в губы, пока я делала вид, что ничего не заметила.

– Вот так волосы у тебя, Мэдди, – сказал дядя Сэм, указывая бутылкой на мою новую прическу.

– Чем выше прическа, тем ближе к Богу, – проговорила Кэсси, обняв его за талию и кивая с серьезным видом.

– Я одобряю этого молодого джентльмена, Мэдди. Колин – довольно клевый парень, если забыть про его акцент. – Сэм подмигнул, и мне вдруг стало жаль его дочь Сьюзи и все те годы, которые она слушалась его как отца. – Слушайте, если вам охота поболтать, я могу разжечь камин в гостиной, – предложил Сэм.

– Нет, спасибо. Много времени это не займет. Мне нужно одеться, чтобы помочь Нокси надеть свадебное платье бабушки.

– А, ну ладно. Тогда оставим вас тут двоих наедине.

Они пошли в дом, а вскоре тетя Кэсси вновь появилась с большим клетчатым покрывалом в руках. Она передала его мне, незаметно подмигнув, и снова исчезла.

Я села на качели, а Колин присоединился ко мне. После минутного раздумья я натянула одеяло на нас обоих.

Он посмотрел на хмурое небо.

– Мне кажется, может начаться…

– Не говори этого. Даже не думай. В Джорджии снег не приносит ничего хорошего. Разве что всплеск рождаемости.

Уголок его рта приподнялся.

– У тебя потрясающие тетя и дядя. И мне нравится Уолтон – по крайней мере, та часть, что я видел. Хотя меня очень озадачил памятник на городской лужайке. Я узнал солдата на коне, а другой – нет.

Я начала было объяснять, как нашу статую Свободы добропорядочные жители Уолтона много лет назад собрали из металлолома, но остановилась.

– Это фишки южан. Не заморачивайся.

Он взялся за одну из цепочек на качелях.

– И это мне тоже нравится. Я, наверное, куплю своим родителям такие. Не представляю себе дом летом без такой штуки.

– На Юге крыльцо без качелей преследуется по закону.

Он приподнял бровь, и мне так невыносимо захотелось поцеловать его, что я выхватила из его руки пиво и сделала глоток, лишь бы хоть чем-нибудь занять губы.

– Почему ты приехал, Колин?

Он подтолкнул качели обеими ногами, и они принялись раскачиваться, поскрипывая цепями.

– Потому что ты не попрощалась.

– Я же просила Арабеллу попрощаться за меня. Это считается.

– Нет. Не считается. – Я почувствовала его взгляд, но не смогла поднять глаза.

– Я кое-что тебе привез. От Прешес.

Его слова заставили меня взглянуть на него, и я тут же пожалела об этом. Мне хотелось забыть его, сделать вид, что он был незначительной частью моего прошлого. Что никаких чувств у меня к нему нет. Обманывать саму себя всегда было одним из моих лучших талантов.

– Что это?

– Книга со стихами. Уордсуорт. Она говорила мне, что хочет, чтобы эта книга была у тебя. Я оставил ее у твоего отца в ресторане.

У меня немного сжалось сердце, когда я подумала о том, что Прешес дарит мне книгу, которую Грэм подарил ей.

– Спасибо. Хотя дешевле было послать по почте.

Он одарил меня мимолетной улыбкой – это знакомое выражение его лица преследовало меня в снах гораздо чаще, чем мне хотелось бы, – и мне пришлось отвести взгляд.

– А еще она сказала, что мне нужно напомнить тебе кое о чем после ее смерти. На случай, если ты забыла.

– На случай если я забыла что?

Опустив глаза, он принялся изучать клетки на покрывале.

– Перевоплощение. – Подняв голову, он встретился со мной взглядом. – О том, что жизнь – это перевоплощение. Если тебе не нравится, как написана твоя история, перепиши концовку.

Я кивнула, слыша в голове ее голос. Ее южный акцент обманул даже меня.

– И…

Он замолчал и рассмеялся.

– И что?

– И вспомнить, что ты – потрясающая женщина. Как и она.

Мне захотелось одновременно рассмеяться и заплакать при воспоминании обо всех перевоплощениях Прешес. Она, бесспорно, была потрясающей женщиной. Она даже почти что убедила меня, что и меня считает такой.

Его лицо снова приняло серьезный вид.

– Мы нашли могилу Грэма. Имя на надгробии – Джон Нэш. Мне кажется, вполне подходит.

– Подходит, – согласилась я, гадая, не Дэвида ли это рук дело.

– Мы переместили и бабушку, и Грэма в семейный склеп на местном кладбище и похоронили их рядом. На ее камне написали Прешес Дюбо, а Грэма похоронили с неоткрытыми письмами. Мне кажется, что ты будешь рада узнать это.

Я кивнула, пытаясь сдержать слезы. Меня успокаивала мысль о том, что они наконец нашли путь друг к другу. И что я в этом сыграла роль, пусть и небольшую.

– Я рада. Это твоему отцу пришла мысль похоронить их вместе?

Он покачал головой.

– Нет, мне. И теперь моя мать и Арабелла считают меня настоящим романтиком.

Я заметила, что пристально изучаю бутылку с пивом, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Как будто полет через океан, чтобы передать сборник стихотворений, никого не убедил в этом.

Он снова мимолетно улыбнулся мне, и мне захотелось сказать ему, чтобы он прекратил; что каждый раз, когда он так делал, мое сердце трепетало, колотилось и поднималось до самого горла, так мне становилось трудно дышать.

– Наверное, мне стоит сказать нашему родственнику в Мемфисе, что Прешес умерла в сороковом и похоронена в Англии. Полагаю, это делает и нас родственниками. – Идея была столь абсурдна, что мне захотелось рассмеяться. – Так почему ты здесь? – спросила я.

– Потому что хотел дать тебе еще один шанс попрощаться как следует. – Он замолчал. – И потому что я люблю тебя.

Мое сердце снова сделало то же самое – застряло в горле, не давая дышать. Мы качались в тишине; я смотрела, как пар от нашего дыхания поднимается к бледно-синему потолку крыльца.

– Мне нужно идти помогать сестре.

Я соскользнула с качелей.

Колин взял меня за руку.

– Что мы будем делать, Мэдди?

Он снова сказал: «Мэдди». Мне было интересно, понимал ли он это. Я не повернулась к нему.

– Мы ничего не можем тут поделать, Колин. Вообще ничего.

Я сбросила одеяло и торопливо спустилась по ступенькам. Большую часть пути до дома я бежала; грозно нависшее над нами небо сулило непогоду.

* * *

Из Нокси получилась прекрасная невеста. Она надела то же свадебное платье, что и наша бабушка, и тетя Кэсси. Мама его не надевала – она вышла замуж тайно. Это платье из атласа цвета слоновой кости с бельгийскими кружевами составляло часть семейной истории, и, глядя на сияющих жениха и невесту, я воспринимала его как предзнаменование долгого и плодотворного брака.

Я стояла рядом с сестрой, когда она произносила свои клятвы, и ощущала взгляд Колина, направленный на все это великолепие из «пурпурной тафты и лаймово-зеленого лака». Мне было интересно, любит ли он все еще меня такой, какой увидел вчера и, несомненно, запомнил навечно.

На торжественный прием свадебная процессия отправилась в старый боулинг-клуб на лимузине похоронного бюро – единственном, который можно было взять напрокат в Уолтоне. Тетя Кэсси объявила, что там слишком тесно для всех, особенно с учетом девушек в кринолинах и тяжелых пальто, и пригласила нас с Колином сесть на заднее сиденье двойной кабины пикапа Сэма.

Казалось, Кэсси и Сэм намеренно устроили Колину небольшую проверку, и когда он сумел забраться в грузовик, не ворча и не спрашивая, куда поставить ноги, я представила, как они мысленно бьют друг друга по ладони.

Тетя Кэсси сидела посередине переднего нераздельного сиденья, поэтому Сэм, руля одной левой рукой, мог правой обнимать ее за плечи, и казалось вполне естественным, что Колин сделает то же самое. В течение этой короткой поездки я старалась не замечать его руки, ладони и бока, но к тому времени, как мы добрались до парковки, моя голова оказалась на его плече, и мой нос прижался к его шее. По радио Хэнк Уильямс-младший вполголоса напевал о слезе в своем пиве, а Колин отбивал пальцами ритм по моей руке.

Тетя Кэсси без предупреждения повернулась и посмотрела на заднее сиденье.

– Не забудь, у тебя запись к доктору Грей на следующей неделе. Хотя ты дома уже несколько месяцев и могла бы уже сходить.

Я подскочила и села прямо.

– Серьезно? Нам прямо сейчас нужно поговорить об этом?

– Я просто не хотела, чтобы ты забыла. А еще я собиралась сказать, что мы с моим бизнес-партнером поговорили о расширении нашего агентства и о выходе на зарубежный рынок. У нас уже есть клиенты в Ирландии и Англии, и мы подумываем открыть офис в Лондоне. Атланта, Нью-Йорк, Лондон будут хорошо смотреться на визитках, как думаешь?

– Я не…

– Таким образом, если ты там осядешь, то сможешь работать на фрилансе, когда захочется, или в нормальные рабочие часы. Было бы чудесно, да? И тогда ты и Колин…

Я ударила по кнопке, открывающей окно, – в салон ворвался холодный воздух, заглушив ее слова.

Когда Колин помог мне выбраться из грузовика – а это была нелегкая задача в объемной тафте и туфлях на каблуке, – Сэм поднял глаза на небо. – Мне кажется, может…

– Не говори этого, – сказали мы с тетей Кэсси хором.

Во время приема мы с Колином, казалось, кружили вокруг друг друга, как боксеры на ринге, не зная, когда атаковать. Он казался расслабленным и счастливым, болтая со всеми, в том числе и со своими поклонницами, которые следовали за ним по пятам, как за какой-нибудь рок-звездой. Я даже видела, как он ставил автографы некоторым молоденьким девушкам на салфетках для коктейля. Мне приходилось отворачиваться – я боялась, что если мое сердце продолжит в том же духе, то меня придется везти в больницу по снегу. Который в любом случае не собирался выпадать, так что нужно было прекращать волноваться.

Я занялась своими обязанностями свидетельницы, которые состояли в основном в том, чтобы убедиться, что Нокси ничего не требуется и что она не поставит ножку стула на подол свадебного платья, усаживаясь. Когда она попросила меня не суетиться, я пригрозила, что покажу всем лучшие фотографии из ее подросткового периода, если она хоть одну нитку вытянет из свадебного платья бабушки.

Меня огорчило, что тут не было многих знакомых с детства лиц: директора школы Парди, чье крыльцо я столько лет назад выкрасила в розовый, сенатора Томпкинса, который всегда забавлял детишек на общинных собраниях фокусом с вывернутым наизнанку глазным яблоком. И прелестной мисс Лины, обожавшей читать вслух самые сочные фрагменты любимых любовных романов всем, кто хотел слушать. Или не хотел. В ее доме теперь жила директриса Уолтонской старшей школы со своей семьей, но мне не хватало мисс Лины, машущей мне с крыльца, когда я проходила мимо.

Близняшки Седжвик, Сельма и Тельма, пришли в своих эксцентричных шляпах, правда сейчас с ходунками и в сопровождении молодого, красивого опекуна, который очень сильно напоминал Райана Рейнольдса. Я была уверена, что это не совпадение. Их спины, может, и сгорбились, но со зрением у них все оставалось в порядке.

Диджей был неплохой, музыка, по большей части, танцевальная, а вращающийся диско-шар над переоборудованным танцполом добавлял праздничного духа, но я все продолжала избегать взгляда Колина, у которого, казалось, отбоя в партнерах по танцу не возникало, и поэтому виноватой чувствовать себя не собиралась. После разрезания ванильного торта, как только я начала раздавать огромные куски, тетя Кэсси взяла тарелку, которую я держала, отдала ее моей старой учительнице математики, миссис Крэндалл, затем взяла меня за руку и отвела в сторону. Она шла, пока не открыла дверь и не втащила меня в помещение, которое когда-то служило обувной комнатой боулинг-клуба. От пола до потолка тянулись ряды стеллажей, между пустыми ячейками которых до сих пор были отмечены размеры обуви.

– Ты что делаешь, Мэдди?

– Я раздавала свадебный торт, пока ты не остановила меня.

Кэсси подняла глаза к плиточному потолку, словно моля о божественном вмешательстве.

– Я хочу встряхнуть тебя и выбить из тебя хоть немного здравого смысла, с которым ты, я уверена, родилась. Но я знаю, какая ты упрямая, потому что сама такая. Так что мне придется вразумлять тебя.

Я повернулась, чтобы выйти, но она опередила меня, перегородив выход.

– Нет, мисси. Нам нужно поговорить с тобой по душам, и я не отпущу тебя, пока не выскажусь.

Я скрестила руки, как обидчивый подросток.

– Раз уж у меня нет выбора, валяй. Я слушаю.

– Боже, Мэдди. Мы так похожи, что мне кажется, будто я разговариваю сама с собой. Ты думаешь, я не была в твоем положении после смерти твоей мамы? Я чуть с ума не сошла от горя. Я уже не знала, чего хочу, и чуть не совершила худшую ошибку в своей жизни, отпустив Сэма.

Она сделала глубокий вдох, словно готовясь к длинной речи.

– Если бы Господь отпустил тебе всего один день или сотню лет на этой земле, от тебя зависит, как ты сумеешь их прожить. Это твоя ответственность, и ты обязана перед своей мамой отнестись к этому серьезно. Один год счастья стоит целой жизни обычного существования. В жизни нет никаких гарантий, и тебе приходится принимать это и любить все прекрасное и неприятное, которое жизнь подбрасывает тебе.

Я попыталась удержать слезы, зная, что они сделают с тушью на ресницах.

– Прешес говорила мне то же самое.

– Ну, судя по тому, что ты рассказала, она была очень умной женщиной. Я хочу, чтобы ты прямо сейчас представила ее здесь, рядом со мной, слышишь? Ты знаешь, что Колин рассказал Сэму о своем умершем брате? И все же он здесь, с тобой, и, судя по всему, не собирается принимать твою веру в то, что у тебя есть предопределенный срок годности, как у коробки молока. Потому что для него это неважно. Этот красивый молодой человек прошел бы ради тебя по раскаленным углям. Он прилетел из Лондона, чтобы быть с тобой на свадьбе твоей сестры в Уолтоне, штат Джорджия, Мэдди. Если это не любовь, тогда что?

– Ты же знаешь, что это еще не все.

Я громко шмыгнула носом, и Кэсси протянула мне сложенную салфетку, чтобы вытереть глаза. У матерей, казалось, всегда есть под рукой все необходимое. И у моей мамы так было тоже.

– Нет, не все. Но готова спорить на свои зубы мудрости, что, когда ты расскажешь этому молодому человеку остальную часть своей истории, это для него ничего не изменит.

– Ты закончила?

– Очень на это надеюсь. Остальное зависит от тебя. – Она обняла меня, крепко прижав к себе, словно наверстывая долгое время моего отсутствия. – И никогда не забывай, что ты достойна любви.

Я отстранилась и посмотрела ей в глаза.

– И это Прешес тоже говорила.

– Ну хорошо. И я уверена, что если я приведу сюда Сьюзан, она скажет тебе то же самое. Может, тебе стоит прислушаться к умнейшим женщинам из всех, что ты когда-либо знала, и что-то уже сделать?

Я вышла из комнаты и направилась в гардероб. По пути мне встретился только мой брат Джоуи, которого я попросила передать отцу и Колину, что собираюсь домой. Невеста и жених отбыли сразу после разрезания торта, чтобы попробовать добраться до аэропорта раньше погоды, так что мои официальные обязанности исчерпались.

Я вышла в холодный ночной воздух, в котором определенно пахло снегом. Закутавшись в шерстяное пальто, я прошла несколько небольших кварталов и вошла в папин дом.

Включив свет в спальне, я обнаружила на комоде потрепанный обтянутый кожей томик стихов Уордсуорта, который Грэм однажды подарил Еве. Подняв его, я пробежалась по страницам сонным взглядом, как вдруг из книги что-то выпало.

Наклонившись, я подняла фотографию Грэма – ту, на которой он был так похож на Колина. Я долго смотрела на нее, на молодые, полные надежды глаза и улыбку, на лицо человека, который не знал, что его ждет. Как и на любой фотографии, наверное. Я задалась вопросом, изменил бы он что-нибудь, если бы знал, чем все закончится. Каким-то образом я поняла, что он все равно бы выбрал любить. И быть отважным.

Я убрала фотографию и положила книгу на комод, возле дельфина из слоновой кости, который Прешес дала мне, талисман ее и Грэма любви. Я держала дельфина, твердого и настоящего, в руке, вспоминая, что она мне сказала о красоте и любви.

Приготовившись ко сну и выключив свет, я лежала в темноте с дельфином в руке, прислушиваясь к безмолвию ночи, а потом – к шуму возвращающейся со свадьбы семьи. Я слушала, как в трубах шумит вода и хлопают двери, как дом готовится ко сну. И в конце концов я послушала стук собственного сердца – впервые за многие годы, – и поняла, что должна делать.

Глава 41

Уолтон, Джорджия

декабрь 2019 года

Кутаясь в пальто и поеживаясь от холода, я шла к дому тети сквозь россыпи чего-то пугающе похожего на снежинки, падающие на спящие лужайки и дома Уолтона. Я миновала мемориальное кладбище «Харриет Мэдисон Уорнер» и кладбище, где моя мама лежала под горшками с пластиковыми пуансетиями. Шла мимо надувных снеговиков и Санта-Клаусов с оленями и санями, которые выросли во дворах, как деревья-мутанты, с подходящим фоном в виде сверкающих экспозиций из мигающих огоньков на каждом крыльце, каждой крыше, каждой лестнице. Несколько творческих личностей даже поместили своих Сант на крыши с мигающими огоньками, добавив немного необычного общей праздничной атмосфере. Фонарные столбы украсились красными бархатными бантами, а несколько припаркованных на подъездных дорожках микроавтобусов щеголяли красными носами и рогами Рудольфа, как и, по крайней мере, один почтовый ящик. Хоть я и не была поклонницей Рождества, но весь этот антураж в ночной тиши вызывал у меня ностальгию по рождественским праздникам детства.

Кэсси, как и обещала, разместила Колина в гостевой комнате дальней части дома. Шпалеры очень удобно подходили к окну, как я уже не раз убеждалась в детстве. Я сняла перчатки, чтобы ухватиться получше, и, проверив их на прочность, начала карабкаться. Окна никогда не запирались, поэтому я не удивилась, когда створка поддалась. Пробравшись в окно, я закрыла его за собой.

Повернувшись к постели, я сняла пальто и туфли, чтобы выиграть несколько секунд и собраться с духом. Зловещий свет надвигающегося снегопада освещал четыре столба кровати и приподнятое одеяло, под которым спал Колин. Только вот когда мои глаза привыкли к свету, я поняла, что он не лежит, а сидит. Возможно, его разбудил шум, с которым я карабкалась в окно. Я подумала, что тетя Кэсси не смазывала оконную раму средством «WD-40» именно по этой причине.

– Колин, ты спишь?

– Уже нет.

– Хорошо. Потому что я приняла решение насчет Прешес. Я собираюсь рассказать всю историю – начиная с Этель Молтби и используя наряды как фон к невероятно яркой жизни. Я хочу показать, как Прешес прожила каждую минуту, все хорошее и плохое – это все равно чудесная жизнь со всеми оттенками и красками, украшенная великолепными нарядами и аксессуарами. Она хотела, чтобы я рассказывала именно так. Может, получится статья, а может, я захочу сделать нечто большее. Биографию, например, – я еще не решила. Но я уже придумала название: «Перевоплощение: история дружбы, любви и отваги».

– Мне нравится. – Он помолчал. – Ты из-за этого карабкалась к моему окну посреди ночи?

– Нет. Мне нужно кое-что спросить.

– Давай.

– Помнишь, как мы в Лондоне смотрели фотографии Прешес и ты заставил меня выпить виски?..

– Я не заставлял тебя, Мэдди. Насколько я помню, ты пила его по собственной воле.

– Да, хорошо, той ночью ты мне кое-что сказал, и прежде чем принимать какие-либо решения, я хотела удостовериться, что все правильно расслышала.

Он не произнес ни звука, и я порадовалась, что не вижу выражения его лица.

– Продолжай.

Я сглотнула, стараясь сдержать дрожь.

– Ты всерьез сказал, что я должна позволить тем, кто меня любит, решать, что они смогут выдержать, а что нет?

– Да, всерьез.

– Но как много сможешь выдержать ты?

– Все, Мэдди. Все, что мне припасла жизнь. И это не безрассудство. Я разговаривал со своим другом. Он врач. Я знаю, что у тебя восьмидесятисемипроцентный риск развития рака груди. Мне хватило пяти секунд, чтобы понять, что для меня это неважно. Пока мы вместе, мы можем противостоять чему угодно.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как меня бросает в жар, несмотря на прохладу комнаты.

– Не торопись. Это еще не все. – Я набрала побольше воздуха в легкие. – В восемнадцать лет мне удалили обе груди. У тети Кэсси тот же ген, поэтому нам делали операции в одно и то же время. Ни у кого из моих братьев и сестер его нет – только у меня. Мне сделали пластическую операцию, но если приглядеться, то можно заметить шрамы. На самом деле это довольно парадоксально. Именно из-за генетического тестирования Нокси решила составить нашу родословную. Именно так мы и обнаружили Прешес.

Он сел и подвинулся ближе к краю кровати, то ли чтобы сбежать, то ли чтобы приблизиться ко мне. В любом случае, меня это напугало. Я ненавидела неопределенность. Именно поэтому я привыкла не обращать на нее внимания.

Когда он заговорил, я почувствовала в темноте его взгляд, устремленный на меня.

– А еще я узнал, что удаление груди уменьшает риски, но не устраняет их окончательно. Но и это не заставит меня передумать.

Я наклонилась к нему. Чувствуя, как его слова подрывают мою решимость, я шагнула назад и еще раз глубоко вдохнула, желая поскорее покончить с этим, чтобы больше не гадать, что сделает Колин. У меня уже был плохой опыт в таких признаниях.

– Из-за генетических мутаций у меня также повышен риск рака яичников. Мой врач заставляет регулярно сдавать кровь. Последний тест показал небольшое повышение маркеров воспаления. Она хочет, чтобы я еще раз прошла тест. Если и он покажет завышенные маркеры, то она назначит дальнейшее исследование и будет искать признаки опухоли. Запись на следующей неделе. Если результаты тестов окажутся плохими, то она будет рекомендовать мне удаление яичников. – Я сглотнула, а затем продолжила: – Есть вероятность, что я не смогу иметь детей. – Я замолчала, дав словам дойти до сознания Колина. – Именно поэтому мой жених разорвал помолвку. Не только из-за того, что он хотел детей, а еще и из-за того, что он видел меня сквозь призму болезни моей матери. Он решил, что недостаточно силен, чтобы смотреть, как это произойдет со мной. Потому что никакая хирургия не защитит меня от рака.

Я не дыша ждала, что он скажет.

– Есть много способов завести детей, Мэдди. Ты же не станешь любить их меньше, если они будут не биологическими детьми. И я не в твою грудь влюбился. Если ты пытаешься меня напугать, зря стараешься.

– Это ты сейчас так говоришь. Но ты можешь поменять свое мнение лет через пять. Или того меньше. Вдруг ты передумаешь по поводу того, сколько сможешь выдержать.

Он спокойно вдохнул. Выдохнул.

– Такое бывает. Но не со мной. Я не такой. Я уважаю то, что твои жизненные убеждения не меняются в один момент и что я не могу заслужить твоего доверия с помощью нескольких слов. Но я люблю тебя и хочу отправиться в это путешествие с тобой, веришь ты в это или нет. Я буду доволен уже тому, что ты есть в моей жизни, и буду надеяться, что со временем ты поймешь, что я не собираюсь оставлять тебя, что бы ни произошло.

Я проглотила внезапно появившийся ком в горле. Он был прав. Я не была готова. Но я хотела переписать концовку своей истории, и Колин предлагал мне помочь найти смелость для этого. Я подошла ближе к кровати, чувствуя, как невидимые руки подталкивают меня.

– Мне может понадобиться много времени, чтобы поверить тебе.

– Я понимаю.

– А что, если я заболею?

– А что, если нет? А что, если я заболею? Мы не знаем, что нам готовит будущее. Единственное, что я точно знаю, – я никогда тебя не оставлю. Как и твоя семья. Или моя. Мы будем переживать это вместе. И сколько бы у нас времени ни оставалось, я не хочу тратить ни минуты.

Колин встал и притянул меня к себе. Он был обнажен по пояс, и, прижав ладонь к его коже, я почувствовала под пальцами рябь мурашек.

– Мэдди?

Я взглянула на него в бледно-голубом свете.

– Да?

– Снег идет.

Я посмотрела вслед его взгляду в сторону окна. Крупные белые хлопья падали за окном – настолько густые, что за ними с трудом можно было разглядеть темное небо. Я вздохнула.

– Снег в Уолтоне. Наверное, чудеса и вправду случаются.

Колин развернул меня к себе.

– Да, Мэдди. Наверное, случаются.

Он поцеловал меня теплым и серьезным, словно скреплял свое обещание, поцелуем. Я поцеловала его в ответ, подталкивая его к кровати и умудряясь при этом избавляться от одежды.

Я стянула через голову толстовку, и, упав вместе на смятые простыни, еще теплые от его тела, мы уже касались друг друга. Его пальцы легли на талисман в форме золотого сердечка, которое я не снимала со дня окончания школы.

Держа его между пальцами, он спросил:

– Что это?

– Мне его подарила Сьюзан. Он говорит: «Жизнь без дождя подобна солнцу без тени».

Он помолчал немного, глядя мне в лицо.

– Совершенно верно, – тихо проговорил он, и мне стало интересно, думал ли он о своем брате и обо всем том, что произошло потом, обо всем хорошем и плохом, что вместе называлось жизнью.

– Мне понадобилось некоторое время, но, кажется, я начинаю понимать, что это значит на самом деле. Прешес научила.

Он склонился ко мне и поцеловал ложбинку между грудями, где лежал талисман, словно бы скрепляя еще одно обещание.

Я посмотрела на него в сумраке комнаты, жалея, что он не видит моих глаз и всю безмолвную правду, что в них таилась. Но это не имело значения. У меня будет время рассказать ему. Показать ему. Я обняла его за шею и притянула к себе.

– Я тебя люблю, ты ведь знаешь это?

– Знаю.

Я закусила нижнюю губу.

– Но я действительно ненавижу снег.

– Ну тогда давай создадим новые воспоминания, чтобы ты снова научилась любить его.

Он прижался своими губами к моим и приступил к этому.

* * *

В какой-то момент мы, должно быть, заснули. Яркий свет из окна разбудил меня на рассвете. Тело Колина прижималось к моему, а головы лежали на одной подушке. Я лежала, не шевелясь, прислушиваясь к его дыханию, мечтая о том, чтобы закатать этот момент в банку и сохранить его навсегда. И все же я была совершенно уверена, что Колин позаботится о том, чтобы таких банок хватило на целый подвал.

От звука где-то в глубине дома я резко выпрямилась. Колин тоже сел, глядя на меня осоловелыми глазами. Судя по ощущениям, мои глаза выглядели так же.

– Что случилось? – спросил он.

– Мои тетя и дядя не должны найти меня здесь. – Я выглянула в окно на высокую сосну, которая теперь казалась гораздо выше, чем в последний раз, когда я была в этой комнате. Ветви покрывали большие комья снега, словно кто-то вывалил на них взбитые сливки. Я выкарабкалась из кровати. – Сьюзи и Сэм-младший встанут рано и захотят поиграть со снегом. Мне нужно идти – или, по крайней мере, обойти дом и воспользоваться входной дверью.

Я принялась торопливо собирать одежду, стараясь надеть ее не наизнанку.

Колин сел на кровати, глядя на меня с довольной ухмылкой.

– Чего тут такого смешного? – спросила я, прыгая на одной ноге в попытке натянуть спортивные штаны.

– Судя по тому, что я узнал о твоей тете Кэсси, она знает, что ты здесь, и уже подготовила тебе место за столом и готовит завтрак.

– Я беспокоюсь не из-за нее, а из-за дяди Сэма.

Он тут же пришел в чувство.

– У него есть ружье?

– А вода мокрая?

Он моргнул.

– Прости?

– Извини. Я имела в виду, что конечно же есть, как и у моего папы, – проговорила я, запрыгнув во вторую штанину. – Они же из Джорджии.

Он вылез из кровати и присоединился ко мне в моей причудливой борьбе с одеждой, успев поцеловать меня.

– Они же не возьмутся за ружья в такой ситуации? Ты уже совершеннолетняя. Да и они оба выглядят довольно здравомыслящими.

– Конечно, нет, но дело не в этом. Мама воспитала меня по-другому, что стоит учитывать.

– Понятное дело, – произнес он, натягивая штаны.

Застегивая пальто, я выглянула в окно.

– Нет, Мэдди, – сказал Колин, беря меня за руку и подводя к двери спальни. – Ты не полезешь через окно и по заснеженным шпалерам. Я не готов седеть раньше времени.

– Хорошо. Тогда ставь ногу точно туда, куда ставлю я, чтобы ступеньки не скрипели.

– Ты говоришь, как специалист по побегам из дома.

– Потому что я он и есть.

Я улыбнулась, вспомнив все проделки, которые еще подростком устраивала, когда должна была лежать в кровати.

Каким-то чудом мы добрались до входной двери, не слишком сильно нашумев, хотя я готова была биться об заклад, что Кэсси и Сэм стояли за дверью своей спальни, дожидаясь, когда мы пройдем и они уже смогут спуститься позавтракать.

Снаружи мир вокруг нас стал холодным и белым, а на большой магнолии на переднем дворе теперь красовалась блестящая снежная корона. Ни единый след не портил первозданную белизну, похожую на чистую страницу, дожидавшуюся, когда на ней напишут что-то. Границы между тротуаром, подъездной дорожкой и лужайкой больше не существовало, и укрытые снегом тропинки ждали, когда их откроют.

– Пойдем, – сказала я, хватая его за руку. – Давай я покажу тебе беседку. А потом мы сможем войти во входную дверь и сделать вид, что ты встретил меня на улице.

Несмотря на то, что у нас была не самая подходящая для снега одежда, мы пробирались к заднему двору, едва ощущая холод. Беседка дремала под снежным покрывалом, которое стерло ступеньки, но внутри на скамейках лежала лишь пыль. Колин удивил меня, когда подхватил на руки и перенес через ступеньки, а затем присоединился ко мне.

– У тебя нос красный, – проговорил Колин, целуя его.

– И у тебя тоже, – смеясь, ответила я. – Я начинаю понимать твои слова о том, что нужно создать новые воспоминания о снеге. Я уже не так сильно его ненавижу.

– Значит, нам просто нужно больше практиковаться.

Я развернулась в его объятьях, глядя мимо заснеженных перил и земли, укрытой снегом, на лес, граничащий с задней частью поместья.

– Около десяти лет назад кто-то захотел вырубить лес и построить там жилой район, но мой папа спас его. Я рада. Это часть Уолтона и этого дома, и я не могу представить себе одно без другого.

– Я понимаю, почему. Помнишь, что ты мне однажды сказала про дом? Твоя тетя говорила.

Я улыбнулась, удивленная, что он помнил.

– Дом – это место, которое живет в нашем сердце, ожидая с распростертыми объятьями, когда мы заново откроем его для себя. – Я пожала плечами. – Я не могла дождаться, когда уеду отсюда, и не могу представить, что стану жить здесь, но приятно знать, что могу вернуться сюда. Ты однажды сказал это, когда мы были в Овенден-Холле. Ты сказал, что там живут все твои детские воспоминания, хорошие и плохие.

Солнце попыталось заглянуть сквозь облака. Поднялся ветер, сдувая клубы снега с крыши беседки. Колин поцеловал меня в затылок.

– Тебе нравятся пляжи?

– Обожаю пляжи. Пока мама не заболела, мы каждое лето проводили семейные отпуска во Флорида Панхандл. Это мое счастливое место.

– Хорошо, – проговорил он и развернул меня к себе лицом. – Потому что я купил недвижимость в Борнмуте. Он недалеко от Лондона, поэтому это отличное место, куда можно время от времени сбегать из города. Мне бы хотелось построить дом, о котором мечтали Ева и Грэм.

Моих глаз коснулся жар невыплаканных слез.

– Это было бы… невероятно.

Я почти что слышала, как Прешес соглашается, что подобная вещь стала бы подходящим памятником потрясающей женщине.

– Ей бы это понравилось. И Грэму тоже.

Я подумала о Прешес, которая так многому меня научила. Горе – как призрак. Она была права насчет этого. Но она научилась жить со своими призраками, забирая их с собой в каждое новое перевоплощение, как трофеи, демонстрирующие, где она побывала. Что она преодолела. Что любила и потеряла. Но также и то, что смогла пережить.

В глазах Колина появился странный блеск, и мне стало интересно: виной тому зимнее небо и отражение снега или что-то иное.

– Я подумал, что бабушке понравилось бы, что ее история закончится там.

Мы снова поцеловались, и очередной порыв ветра разметал по лужайке снежные крупинки, сверкающие в слабом солнце, словно светлячки. Затем он взял меня за руку и повел обратно к дому, где Сьюзи и Сэм-младший прыгали с крыльца и кричали так, как могут только дети, играющие с редко выпадающим в их краях снегом.

– Мы вернемся сюда летом, и ты сможешь половить светлячков. Я поговорю с тетей Кэсси, чтобы она выдала тебе банку с твоим именем на ней.

– Жду не дождусь, – сказал он таким тоном, словно говорил всерьез.

Открылась входная дверь, и на крыльце появилась Кэсси с двумя кружками в руках.

– Поторапливайтесь и снимайте поскорее промокшие вещи. Завтрак стынет. Я приготовила горячее какао, чтобы вы согрелись.

Мы с Колином переглянулись и улыбнулись своей тайной шутке.

Мы оставили сырые туфли и насквозь промокшие пальто на крыльце и прошли вслед за Кэсси в то место, которое всегда будет навевать мне мысли о доме, как бы далеко я ни уехала.

Дом – это место, которое живет в сердце человека, ожидая с распростертыми объятиями, когда тот заново откроет его для себя.

Я поспешила вслед за тетей, желая поделиться с ней тем, что хотела к этому добавить.

А иногда дом – там, где ты находишь его, – в сердце другого человека, который всегда будет верить в то, что ты достойна любви.

Я обернулась и увидела серьезный взгляд Колина, словно он услышал, как я произношу эти слова вслух. Словно он тоже вспоминал потрясающую женщину, которая показала нам, как отвага и перевоплощение могут открыть дверь в новую жизнь и наполнить эту жизнь возможностями.

Он улыбнулся и последовал за мной в фойе, закрыв за собой дверь старого дома.

Примечание автора

В детстве, в течение семи лет, я жила в Лондоне, в прекрасном здании эпохи Эдуардов возле Риджентс-Парка. Я помню, как поразилась, когда наш консьерж рассказал, что некоторые окна в нашем здании были разбиты во время Блица. Впервые в жизни я почувствовала присутствие прошлого: близкого и существующего, а не вынутого из пыльных учебников истории. Я никогда не забывала этого, и наша квартира превратилась из места для проживания в кусочек истории, до которого я могла дотронуться и который могла ощутить на собственном опыте.

Уже став писательницей, я знала, что когда-нибудь вернусь в Лондон и использую его и здание, где жила, для будущего романа. Эта книга – плод почти десяти лет выстраивания плана, применения своих знаний и добавления исследований неспокойных лет Второй мировой войны и лондонского Блица.

Дом Харли реален, хотя существенно отличается от того места, где я жила. Я использовала как можно больше фактов, чтобы он получился как можно более настоящим, но все же пришлось обратиться к художественным допущениям, чтобы он вписался в мою историю.

Исторические факты того периода почерпнуты из свидетельств очевидцев, архивных источников и хорошо изученных исторических записей. Любые ошибки при воссоздании фактов в книге целиком и полностью на моей совести.

Благодарности

Спасибо моему издателю Синди Хван и моему агенту Эми Берковер за то, что они так долго и так терпеливо слушали мои идеи для этой истории, а потом еще ждали, когда я, наконец, допишу книгу. Я надеюсь, мы все согласны, что она стоила стресса и ожидания. Спасибо вам обеим за ваше издательское чутье, которое не дало мне спрятать рукопись под кровать и забыть о ней.

Спасибо бесподобной и талантливой писательнице и подруге Стефани Скотт, которая любезно согласилась прочитать мою книгу на предмет ошибок в англицизмах, несмотря на то, что сама пылала в лихорадке последних месяцев перед публикацией своего дебютного романа. Даже не знаю, как отблагодарить тебя.

И спасибо Джулии Забродска за то, что великодушно согласилась просмотреть и подкорректировать фразы и отсылки на чешском для точности и достоверности.

Огромное спасибо за поддержку и невероятно острый редакторский глаз удивительной Женевьевы Ганье-Хэйес. Она увидела в первых набросках красоту, которую не находила даже я, и помогла мне отыскать ценности среди развалин. Эта книга без тебя не выжила бы – так что спасибо.

Как всегда, спасибо моим подельникам, моим партнерам по критике Уэнди Уокс и Сьюзан Крэндолл, которые остаются со мной с самого начала – когда двадцать лет назад была опубликована моя первая книга, – и которые прочитали каждое написанное мной слово. Спасибо за то, что вы всегда рядом, и за то, что оттаскивали меня от края, когда это было необходимо.

Примечания

1

«Блиц» (англ. The Blitz) – бомбардировка Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940-го по 10 мая 1941 года.

2

Перевод В. Рогова.

3

Ба́нши – в ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии феи, предсказывающие смерть.

4

Precious (англ.) – прелестная.

5

Отсылка к английской пословице When in Rome, do as the Romans do («Когда ты в Риме, действуй как римляне»).

6

Рабочий район Лондона.

7

Ты устала? (пер. с фр.)

8

Генерал Шерман печально известен применением тактики «выжженной земли».

9

Блюдо французской кухни, вид открытого пирога.

10

Строки стихотворения Дж. Байрона «Она идет во всей красе…» (1814).

11

Королевские ботанические сады Кью (англ. Royal Botanic Gardens, Kew) – комплекс ботанических садов и оранжерей площадью 132 гектара в юго-западной части Лондона.

12

Дебютантка (от фр. deb: дебютантка, «начинающая женщина») – молодая женщина аристократического происхождения, которая достигла возраста 18 лет и может быть представлена обществу. Участие в бале дебютанток означало возможность продемонстрировать молодую женщину потенциальным женихам и их семьям с целью заключения брака в избранном кругу.

13

Ла-Манш.

14

WI – Women Institute (англ.).

15

С 1937 года супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII. Желание короля жениться на дважды разведенной Уоллис Симпсон стало причиной его отречения от престола в декабре 1936 года.

16

Один из самых фешенебельных районов Лондона.

17

Рабочий район Лондона.

18

Взбитые сливки.

19

Амброзия – вид десерта из нарезанных фруктов (свежих или консервированных), приправленных соусом из взбитых сливок с сиропом или ликером.

20

Авиационное сражение Второй мировой войны, продолжавшееся с 10 июля по 30 октября 1940 года.

21

Пристрастие (фр.).

22

Напротив (фр.).

23

Бункеры размером 2×1,8×1,4 метра легко помещались на заднем дворике любого дома. Эти бомбоубежища сохранили жизни достаточно большому числу людей.

24

Женская волонтерская организация.

25

«Люди за этичное отношение к животным» (англ. People for the Ethical Treatment of Animals) – организация, позиционирующая свою деятельность как ведение борьбы за права животных.

26

Royal Air Force (англ.) – Королевские ВВС.

Content

Карен Уайт
Последний вечер в Лондоне

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Примечание автора

Благодарности

Примечания